Шесть дней Яд-Мордехая

Через несколько лет после сражения, когда Яд-Мордехай опять расцвел, офицер американской армии посетил кибуц. Алекс и Тувия показали ему поле битвы и рассказали историю сопротивления. "Я не могу понять этого, - сказал офицер. - Я бы взял это место за час".

Героизм защитников нисколько не умаляется от желания выяснить, почему египтяне, располагая превосходящими силами и мощными средствами огня, за два дня ожесточенных боев не сумели захватить Яд-Мордехай. Насколько я могу судить, для этого имелись три причины, и все они были результатом определенных условий египетского общества. Первой была неподготовленность армии к войне; второй - плохое физическое состояние войск; третьей - низкий боевой дух.

Не кто иной, как египетский министр обороны предупредил свое правительство, что армия не готова к войне. Когда на границах были сконцентрированы войска для вторжения, солдатам дали понять, что они должны войти в Палестину, чтобы помешать королю Трансиордании Абдале захватить больше, чем ему полагается. Они не ожидали серьезного сопротивления. Те офицеры, которые яснее представляли себе обстановку, ужаснулись, когда им было приказано наступать на Иерусалим и Тель-Авив. Некоторые из них стали протестовать; среди них был и полковник Мохаммед Негиб, командовавший силами, наступавшими на Яд-Мордехай, и возглавивший позже восстание против короля Фарука.

Совершенно очевидно, что неопытность офицеров явилась важным фактором в поражении. В своей офицерской школе они изучали стратегию по классическим британским учебникам, но никогда до этого не оказывались в реальной боевой обстановке. Они допускали ошибки. Солдаты, находившиеся среди защитников Яд-Мордехая, знали, что кибуц может быть побежден в том случае, если враг будет наступать с нескольких сторон одновременно. Египтяне не сделали этого; наоборот, офицеры направили восемь пехотных атак против одного и того же поста 1, который был хорошо защищен заграждением из колючей проволоки и имел преимущество в том, что располагался на тридцатифутовой высоте. На второй день они изменили свою тактику в том, что стянули к этому месту еще больше артиллерии; они не искали другого подступа для пехоты. У них были танки, однако в первые два дня они пользовались ими лишь как платформами для орудий.

В дневнике египетского офицера, который был позже захвачен в плен в той же войне, есть целый ряд объяснений поражениям при Яд-Мордехае, отражающих замешательство и неуверенность командования.

1) Офицер на передовой линии получал приказы из тыла, и это мешало ему выполнять свои функции.

2) Офицер, командующий пехотой, вмешивался в выборе целей для артиллерии, хотя этим должен заниматься только офицер артиллерии.

3) Запаздывание пехотной атаки в первый день было обусловлено специальными причинами. Артиллерия была вынуждена продолжать стрельбу и зря потратила неисчислимое количество боеприпасов.

4) Надо было уделить больше времени для подготовки орудий, прежде чем открывать огонь.

В ходе боя египтяне совершили много других ошибок. Однако эти ошибки были компенсированы значительным превосходством сил, вооружения и еще одним фактором. Они могли довести защитников до полного изнеможения непрерывным обстрелом и жаждой. Какими бы плохими ни были планирование и руководство военными действиями захватчиков, преимущество было полностью на их стороне.

Второй причиной первоначального поражения египтян явилось плохое физическое состояние рядовых солдат. Война является наивысшим испытанием общества; способность солдата большей частью определяется его прежней гражданской жизнью. В 1948 году Египет был страной, в которой большая часть населения жила в условиях невероятной нищеты. 75% деревенских жителей были поражены билгарцией, определенным видом глистов, попадающих в организм из загрязненных вод оросительных каналов. Такой больной отличается вялостью и отсутствием энергии; в конечном счете, он погибает в молодом возрасте, когда паразиты проникают в печень или другие органы. По имеющимся данным, до второй мировой войны предполагалось, что продолжительность жизни десятилетнего египетского мальчика не превысит 38 лет; в 1948 году положение оставалось почти таким же.

Трахома получила такое распространение, что в Египте было больше ослепших людей, чем в Индии - почти в четыре раза больше. Туберкулез, малярия, венерические болезни . . . Раньше феллах (Египетский крестьянин.) широко пользовался гашишем, чтобы поднять свою работоспособность, а когда распространение этого наркотика было взято под контроль, он стал прибегать к черному чаю, который заваривал в такой концентрации, чтобы добиться наркотического эффекта, действующего на нервную систему и систему пищеварения. Из числа населения, подверженного всем этим болезням, армия набирала рядовых. В 1943 году, выступая в египетском сенате, генерал Алува Паша заявил, основываясь на своем опыте, что девяносто процентов всех призванных в армию являются физически негодными.

Солдат, которому приказывали наступать, идя навстречу взрывам гранат и точному огню винтовок и пулеметов Яд-Мордехая, имел и другие недостатки. Как правило, он был неграмотным. Он был суеверным; из-за страха перед злыми духами нельзя было посылать его в ночной патруль и еще менее - в ночные атаки.

Но самым важным фактором, видимо, был низкий боевой дух армии. Это зависело, в основном, от самой структуры армии, точно отражавшей взаимоотношения в гражданской жизни. В то время, как рядовые солдаты в большинстве своем набирались из деревень, унтер-офицеры приходили из городов; они вербовались не по способности к руководству, а по той простой причине, что умели читать и писать. Несмотря на то, что и они влачили жалкое существование в трущобах Александрии или Каира - их отсталость не была столь вопиющей, как темнота феллахов. И "горожане" презирали "деревенщину".

Кроме того, они их безжалостно эксплуатировали. Молодой египетский еврей учитель из Яд-Мордехая, а до этого пленный в египетском концентрационном лагере - рассказал мне историю такой мелкой тирании: египетские солдаты, охранявшие лагерь, были вынуждены отдавать половину выдаваемых им сигарет сержанту; вероятно, он их продавал. Несколько пленных заинтересовались этим и предложили солдатам помочь написать письмо с жалобой вышестоящему офицеру. Солдаты отказались. Они были счастливы тем, что не оставались вообще без сигарет. Им приходилось терпеть много унижений со стороны младшего командного состава, но они чувствовали, что не в силах изменить это положение, и боялись любых попыток.

Еще больший разрыв был между офицерским составом и рядовыми. Египетский офицер происходил из хорошей семьи, богатой и влиятельной. Он, по меньшей мере, имел среднее образование и вдобавок трехгодичную офицерскую школу. Он обладал утонченным вкусом. Он не имел никакой связи с деревней и не любил ее. Как аристократ он презирал необразованного, отсталого, суеверного феллаха и относился к своим подчиненным свысока. Любое его действие в казармах или на поле боя подчеркивало его превосходство. Он командовал войсками, а не руководил ими. Когда он приказывал им наступать, он следовал за ними, целясь им в спину из револьвера. И как бы он ни был пропитан национальной гордостью и воинственным духом, он не в состоянии был передать эти чувства своим подчиненным.

Завоевание Израиля им не сулило ничего - ни сейчас, ни в будущем. Даже если все новое государство, до последнего дюйма, попало бы в арабские руки это не принесло бы им никакой пользы. И ничего удивительного, что полковник Негиб счел необходимым запросить подкрепление к концу второго дня. Он не мог посылать этих деморализованных людей в атаку второй раз.

В противоположность этому, моральное состояние защитников Яд-Мордехая было исключительно высоким. Своих командиров они избрали сами, и те были готовы разделить с ними все опасности на передовых позициях. Они боролись за землю, возрожденную их руками, за дома, которые они построили с таким трудом. Они были переполнены чувством патриотизма и любовью к своей новой стране. Они чувствовали друг перед другом необыкновенно высокую ответственность, которая возникла за годы строительства и лишений. Не все они были героями. Предел выносливости не у каждого одинаков, и было несколько членов кибуца, которые не полностью проявили себя в бою. И все-таки все вместе держались стойко, несмотря на превосходство противника. "Внутренняя борьба каждого из нас была ужасной, - писал один из ветеранов после сражения. - Безобидным является желание держать в объятиях женщину, взять в руки ребенка, который родился во время осады и лица которого ты еще не видел. Тут и самая обычная тоска по жене и детям, которых, возможно, ты уже никогда не увидишь; и самое простое и сильное желание жить. Да, были и страхи, и сомнения в наших сердцах. Однако мы знали, как избавиться от своих слабостей, и в конечном счете борьба закалила нас. Она сделала мужчину чистым, сильным, готовым к самопожертвованию. Она закалила женщину и придала ей силы для того, чтобы, несмотря на ее горе после гибели мужа, быть источником утешения и храбрости для всех нас. Борьба настолько сблизила нас, что в тот момент, когда мы чувствовали себя на краю гибели, мы, мужчины, прощались, обнимая и целуя друг друга".

Таким был дух, который отчасти уравновесил борьбу между двумя тысячами египтян и 144 мужчинами и мальчиками Израиля.

8

23 МАЯ 1948 ГОДА

Наступило "воскресенье, прекрасный весенний день. Прекратился хамсин, подул ветер с моря. И хотя небо было синим-синим, и беззаботно порхали птицы, на земле царила разруха, и трупный смрад становился все невыносимее. Он был куда хуже любого, даже самого отвратительного запаха. Он проникал в рот и в ноздри, и людям казалось, что они насквозь пропитаны запахом разложения. Мужчины в окопах были благодарны за полчашки воды - утреннюю дозу - но почти никто не мог заставить себя съесть что-нибудь.

Стрельба стихла. Алекс и Тувия назначили на полдень собрание командиров постов. Тем временем Комитет обороны обсуждал создавшуюся обстановку. Несмотря на возражения Тувия, Комитет все-таки принял вчерашнее предложение послать делегацию с просьбой о помощи. С наступлением ночи три ветерана кибуца должны были прокрасться через египетские позиции и добраться до штаба Пальмаха в Нир-Аме. Моше Калман был вызван с поста 1, чтобы сформулировать требования осажденных.

Когда это решение было объявлено на собрании командиров постов, каждый почувствовал прилив оптимизма. Они верили, что сам факт отправки делегации является гарантией получения подкрепления. Усталым защитникам необходимо было в это поверить. Их отчаяние выражалось верой в желаемое. Когда Натек сообщил, что осталось достаточно боеприпасов для защиты поселения в следующие сутки, даже в случае сильной пехотной атаки противника, все решили, что теперь уж они продержатся до тех пор, пока прибудет оружие и подкрепление. Был предложен план эффективного использования убежищ, как только женщин и раненых эвакуируют. Командирам постов было обещано, что их люди будут меняться каждые двадцать четыре часа и что им будет разрешено отдыхать в убежищах.

Около двух часов, к самому концу собрания, огневой вал обрушился на поселение. Все, что было здесь до сих пор, не шло ни в какое сравнение с этой яростной бомбардировкой. Казалось, что египтяне привели в действие все оружие, имеющееся в их распоряжении. Бойцы, не успевшие покинуть убежище и вернуться на свои посты, разделяли мнение командиров о значении этой внезапной бомбардировки. Они считали, что повторяется вчерашний трюк; египтяне, видимо, опять намеревались перебросить часть войск на север. Возможно, они собирались оставить небольшие силы, чтобы держать поселение в осаде, как они поступили в Нирим и Кфар-Даром, несколько южнее, с тем, чтобы основные силы прошли мимо кибуца. Эта теория противоречила убеждению, что расположение кибуца на главной дороге принуждает египтян захватить его. Однако, вчерашний маневр подтверждал эту идею. Никто не думал, что артиллерийский обстрел может быть подготовкой к новой пехотной атаке; такие атаки египтяне обычно начинали утром, а не перед вечером, когда сумерки могут захватить их врасплох.

Примерно через час в штаб ворвались двое вестовых. Один из них был с поста 2, расположенного на юге, другой - с поста 10, расположенного на юго-востоке, однако оба принесли одну и ту же весть: "Со стороны дота идут танки".

Тувия и Алекс провели срочное совещание. Они решили, что египтяне, видимо, собираются, наконец, атаковать восточную сторону. Они договорились, что Тувия пойдет на пост 2, чтобы убедиться в его безопасности, а тем временем все возможное подкрепление будет направлено на пост 10. Алекс послал вестовых на северные посты, чтобы собрать оттуда дополнительные силы. Дина, единственная женщина в Комитете обороны, добровольно вызвалась пойти с ними. "Все на пост 10!"-закричал Тувия. Они бросились к выходу. В тот момент обстрел усилился. Мужчины, вышедшие первыми, бросились назад в убежище. "Там настоящий ад!" крикнули они. Расталкивая мужчин, Дина пробралась к выходу. Она лишь оглянулась и исчезла в дверях. Воодушевленные ее примером, мужчины последовали за ней в железный ураган, бушующий за дверями убежища.

Тувия побежал по траншеям к посту 2. Вместе с ним пошел капрал Пальмаха Иошке и два пальмахника, которые обслуживали противотанковое орудие "пиат". Снаряды градом сыпались на траншеи. Когда один снаряд взорвался совсем рядом, оба мальчика с "пиатом" бросились на землю и отказались идти дальше.

"Вы можете и здесь умереть!" - заорал Иошке, угрожая винтовкой. Они вскочили и побежали дальше. Наконец, они добрались до рощицы эвкалиптовых деревьев и стали взбираться по зигзагообразной траншее, ведущей к посту 2. Между тем, защитники поста, которым временно командовал Залман, спасались от обстрела на дне окопов. Небо почернело от дыма; земля дрожала. Загорелось несколько домиков у подножья холма. Там хранилась взрывчатка и мины Пальмаха; они начали взрываться, и казалось, что враг уже находится на территории поселения. Люди в окопах едва решались поднять головы. Опытный Залман вдруг обнаружил новую ноту в этой ужасной какофонии: казалось, что совсем близко стреляют из пулемета.

Во время предыдущих обстрелов люди по очереди дежурили в наблюдательном пункте, но сейчас никто не решался пойти туда. Залман решил, что кто-нибудь должен выяснить, что случилось. Он позвал человека, чья очередь была идти; им оказался новый иммигрант, который прибыл во вторую ночь сражения.

"Иди на пункт и посмотри, что происходит".

Наблюдательный пункт - турецкая позиция - был всего лишь в пяти ярдах, но он не соединялся с траншеей. Чтобы добраться до места, надо было поставить себя под град пуль.

Человек, на которого пал выбор, медленно покачал головой.

"Я тебе приказываю", - заорал Залман.

Но мужчина, как будто разговаривая с врагом, в ответ бросил:

"Иди ты первым".

Залман подавил свое негодование. Он вспомнил, что по правилам Пальмаха офицер не должен посылать своих людей туда, куда не пойдет сам. Возможно, он был неправ, приказывая другому человеку идти на наблюдательный пункт. Он выскочил из окопа, пробежал по открытой местности и прыгнул в турецкую позицию.

То, что он увидел, привело его в ужас. В то время, как защитники прятались в окопах, пережидая бомбардировку, враг приблизился к ним. Танки и броневики стояли на расстоянии в 30 ярдов между постами 1 и 2. Позади машин он рассмотрел группы солдат; свежие войска подбрасывали в большом зеленом автобусе. Но это было не все. Пока танки обстреливали пост, сковывая его действия, полдюжины солдат с пулеметами "брен" выдвинулись вперед около Белой Горки. Эта группа, стреляя на ходу, направлялась к промежутку между постами 2 и 3. По-видимому, они намеревались проникнуть в кибуц по ложбине между холмами, на которых были расположены посты. Чтобы осуществить этот маневр, египтяне ввели в действие не менее роты (120 человек), и Залман решил, что атаки ведутся одновременно и на другие посты. За те несколько секунд, которые потребовались, чтобы все это осмыслить, танки продвинулись ближе, и огонь стал еще сильнее.

Он побежал обратно в траншею, чтобы собрать людей.

"Танки совсем рядом, - закричал он. - Поднимайтесь все! Приготовить гранаты! Пулеметы!"

Он послал двух стрелков в турецкую позицию, остальных четырех распределил таким образом, чтобы они могли стрелять и бросать гранаты в солдат, идущих за танками. Оба пулемета также были направлены на танки.

И в тот момент появился Тувия. "Что здесь происходит? Все в порядке? Никто не ранен?" - спросил он.

Залман рассказал ему, что он увидел.

"Мы притащили с собой "пиат", - сказал Тувия. - Покажи ребятам, где его установить, а я пошлю за минометом".

"Пиат" обслуживал молодой боец Пальмаха, которого звали Овадия Коэн. Он установил орудие на указанное место, а сам улегся позади него. "Стреляй спокойно, - сказал Залман. - У тебя всего лишь три снаряда".

Первый снаряд не попал в цель. Второй тоже. Третий снаряд подбил танк, но не взорвал его. Овадия опрокинул "пиат" на бок, в отчаянии от своей неудачи.

Несмотря на собственный испуг, Залман, как это было характерно для него, начал утешать парня. "Не беда, - сказал он. - Они теперь знают, что у нас есть "пиат". Может, это их напугает".

Вдруг перестал стрелять пулемет. Один из мужчин наклонился над ним на дне окопа. "Не нервничай, не нервничай, - успокаивал он пулеметчика. - Я знаю, как отремонтировать его. Я сейчас это сделаю". И он принялся за работу. Он делал свое дело спокойно, методически, как будто бы находился в мастерской в Тель-Авиве, а не на передней линии фронта, под артиллерийским огнем; и вскоре пулемет опять заработал. Это было единственным вкладом "механика" в сражение. Все дни битвы он был слишком напуган и не решался высунуться из траншеи настолько, чтобы стрелять.

Вернулся Мориц, командир поста. "Где миномет? - воскликнул Залман. - Уже полчаса, как мы послали за ним".

"Я видел Моте, он бежал по траншее с винтовкой в руках, - ответил Мориц. Может быть, миномет разбит?"

"Тебе нужен здесь миномет, - сказал Тувия, отбрасывая предположение, что миномет вышел из строя. - Найди кого-нибудь и пошли за ним еще раз. Может быть, тот связной убит по дороге. Поддерживай огонь всеми имеющимися средствами, а я пойду посмотрю, что делается на других постах".

Он пошел вниз по траншее по направлению к эвкалиптовой роще. Когда он приблизился к подножью холма, где была расположена огневая точка, он увидел Шимона, мечущегося в отчаянии. "Браунинг" пропал, - орал Шимон. - Все пропало. Целый ящик с боеприпасами пропал. От "браунинга" не осталось ни следа, он исчез".

Тувия бросился к позиции. Это была правда. Единственный тяжелый пулемет, имевшийся на вооружении Яд-Мордехая, был разбит прямым попаданием . . . Позже Тувия писал, что в тот момент почувствовал себя так, "будто нож вонзился в сердце", когда он увидел, что потерян "браунинг".

"Пошли со мной, - сказал он Шимону. - Здесь тебе нечего делать. Пойдем на пост 10".

Они вбежали в рощу. И тут они увидели, что новое бедствие обрушилось на них. Египетский танк стоял посреди поселения, между курятниками и фабрикой, примерно в семидесяти ярдах от рощи. Тувия застыл на месте, глядя неверящими глазами на ту сцену, что открылась перед ним: столбы пламени над горящими постройками, облака черного дыма над головой, вой орудий вокруг, а в середине всего этого - стальное чудовище, плюющееся огнем. Он увидел трех египетских солдат, выбежавших из-за танка и устремившихся к траншее, ведущей к посту 1. Он схватил винтовку, оброненную кем-то, и стал стрелять. Египтяне спрятались в траншее.

"Пиат", "пиат"! - закричал он. - Нам нужен "пиат!"

В этот момент откуда-то появился Макс, и он послал его обратно на пост 2, за командой с противотанковым орудием.

Ожидая, пока прибудет команда с "пиатом", Тувия пытался разобраться в обстановке. Какова судьба поста 1, обойденного танком с фланга? Не видны были египтяне, прорвавшиеся в траншею. Из курятников велась стрельба по танку. Он услышал характерный звук немецкого "шпандау" - значит, там был Герцл. Кто-то выбежал из-за сарая и бросил "усиленную" гранату, сделанную по совету Пальмаха - две гранаты со связкой тола. Она взорвалась, но не причинила никакого вреда стальной обшивке танка. За разрушенной оградой стоял другой танк и несколько солдат с пулеметами "брен". Тувия никак не мог понять, почему египтяне не послали оба танка вместе и почему передний танк стоит, не двигаясь, представляя собой мишень для гранат. Это все из-за нерешительной тактики, предположил он. Однако, их намерение было совершенно ясным - овладеть юго-западным углом поселения двусторонним охватом. Имея в своих руках оба поста, расположенные на вершинах холмов, египтяне могли беспрепятственно обстреливать самое сердце поселения. Это был бы конец. Дальнейшее сопротивление стало бы невозможным. Вниз по траншее бежал Макс с "пиатом". Он был один. Без команды орудия и без снарядов. Все снаряды уже были израсходованы.

В этом критическом положении Тувия решил послать за Алексом. Он не знал, как обращаться с "пиатом", да и поблизости не было никого, кто умел бы обращаться с этим орудием. Он послал Шимона в штаб сообщить Алексу, что тот крайне необходим на передовой, и принести снаряды из неприкосновенного запаса. Через пять минут он послал Макса с тем же заданием. Каждый шаг связного грозил ему смертельной опасностью. Египетские пулеметчики и артиллеристы добились большой точности при обстреле поселения. Обрушив огневой вал на пост 2, чтобы танки могли продвигаться вперед, они одновременно подвергали интенсивному обстрелу все поселение. Если Шимон погибнет по дороге, может быть, Макс дойдет.

Только тогда Тувия осознал, что штаб, нервный центр сражения, не может остаться без командира. Он должен был заменить Алекса. И он неохотно последовал вслед за связными.

Медленно, несмотря на яростный обстрел, новость о танковой и пехотной атаке на посты 2 и 10 распространилась по всем остальным постам. По приказу Алекса Лейка выскочила из убежища и ворвалась на пост 7; она еле переводила дыханье, ее худенькое тело дрожало от напряжения, а брови, как всегда, были беспокойно нахмурены. Она передала все новости без преувеличения и драматизма. Согласно приказу, двое мужчин оставались на посту; все остальные должны были перейти на пост 10. Четверо или пятеро мужчин отправились туда один за другим, выжидая, пробегая по траншеям, где это было возможно, ползком перебираясь по открытым участкам, где траншеи были разрушены. Среди них были Габриель Рамати и Пинек. Прежде, чем они добрались до поста 10, другой связной перехватил их; он сообщил, что танк ворвался в кибуц. "Он прошел под прикрытием дымовой завесы. Он у самого поста 1. Все на танк!"

Люди побежали к курятникам, где все еще стоял танк. Около пятнадцати бойцов, среди которых находилась и Мирьям, бросились на землю у первого попавшегося укрытия и открыли огонь. Герцл направил огонь своего пулемета на отверстие в ограде, чтобы предотвратить прорыв пехоты. Несколько ребят из Пальмаха выскочили из-за курятников, чтобы швырнуть "усиленные" гранаты под гусеницы танка.

В семидесяти ярдах от эвкалиптовой рощи находился Алекс с "пиатом". Из танка открыли по нему пулеметный огонь; несмотря на это, он целился тщательно, не торопясь, выстрелил один раз, второй. Бойцы, следившие за ним, видели, что снаряды не достигают цели. С тяжелым ружьем в руках он побежал к холму. Может быть, он хотел открыть огонь сбоку? Но он исчез в овраге между постами 1 и 2.

"Где коктейли Молотова?" - закричал кто-то. Это оружие, которое с такой заботливостью подготовила команда Севека "Охотники за танками", могло стать сейчас решающим. Но его не оказалось под рукой. Никто не готовился к такому бою, не было согласованности в действиях отчаявшихся бойцов и некому было командовать ими. В замешательстве и суматохе, после прорыва, каждому казалось, что он воюет с танком один на один.

Севек, маскируясь за небольшим холмиком у курятника, был обеспокоен тем, как он теперь доберется на свой пост 1. Когда совет в убежище закончился, он задержался, чтобы поговорить с Тувией, и здесь его застала бомбардировка. Вместе со всеми бежал он к посту 10, когда пришло известие о новой атаке. Вскоре стало ясно, что обстрел поста 10 был отвлекающим маневром; основной удар, видимо, был намечен в другом месте. Когда ворвался танк, Севек пробрался сюда.

Севек не допускал мысли, что пост 1 пал. Тем не менее этот слух не был лишен оснований. Вполне возможно, что египтяне, не сумев захватить пост лобовой атакой, попытались взять его с тыла. Он пришел сюда слишком поздно и не видел, как три вражеских солдата ворвались в траншею, ведущую в этот пост. Но он знал, как бы он поступил, будь он на месте египетского командира. Он послал бы людей в траншею, чтобы застать защитников врасплох. И тут он увидел нечто такое, что сразу разрешило его сомнения. По холму по направлению к посту 2 полз человек. Он был без униформы - значит, был из кибуца. Его поспешное отступление могло означать только одно - пост уже захвачен. Севеку хотелось верить, что эта маленькая ползущая фигура - не единственная из оставшихся в живых. Человек исчез в маленькой ложбине, пролегающей между постами.

Севек поделился своими опасениями с двумя бойцами, лежащими около него. "Пост 1 не должен остаться в их руках, мы можем взять его с тыла, точно так, как сделали они. Нам осталось только одно - пробежать мимо танка и так близко к нему, чтобы пули его пулемета пролетали над нами. Затем мы поднимемся по траншее и забросаем их гранатами". Этот отчаянный план казался Севеку вполне логичным. Он ни на миг не задумывался над тем, что их всего лишь трое и что они могут встретить сопротивление на своем пути. Ему в голову не пришло и то, что добравшись до поста 1, они могут столкнуться с превосходящими силами противника. Не думал он также и об опасности. Перед лицом этой страшной катастрофы он действовал так, как обычно в такие моменты действуют люди, движимые судорожным порывом сделать то, что нужно, не считаясь с ценой, которую придется заплатить. Товарищи согласились с ним. Предупредив людей, лежащих поблизости, о том, что они собираются делать, эти трое выскочили наружу и, согнувшись, пробежали мимо танка. Еще несколько прыжков - и они очутились в траншее. Севек увидел убитого, лежащего ничком, но не было времени выяснить, кто это.

"Смотрите! Египтяне!" - крикнул кто-то.

По эту сторону танка четыре суданца скрывались от огня, который велся из курятника. Их разделяло всего лишь десять ярдов. Севек поднял винтовку и выстрелил. Красное пятно расплылось по униформе цвета хаки одного из суданцев, он вскрикнул и упал. Севек еще раз нажал на курок. Выстрела не последовало. Он судорожно, раз за разом нажимал на курок. Ружье заклинило. "Руки вверх!" закричал он по-арабски, грозя оставшимся трем суданцам своей мертвой винтовкой. Они не шевелились и не отвечали на огонь. Казалось, страх сковал их. Не найдя другого выхода, вопреки здравому смыслу, Севек схватил винтовку за ствол, бросился к суданцам и стал их бить прикладом. В этот момент что-то взорвалось над ним в воздухе и бросило его на землю. Он упал на спину, а винтовка вылетела из рук. Его оглушило, и в этот миг предстало перед ним странное видение: он увидел своего престарелого деда в молитвенном одеянии, читающего молитву по усопшим - по своему внуку, который погиб, защищая родину. Он знал, что должен предпринять что-то, встать и побежать или хотя бы откатиться в сторону от врагов. Но в этот страшный момент ноги у него отнялись и не подчинялись его воле. Он лежал беспомощный, ожидая выстрела, который убьет его. Но суданские солдаты не стреляли. Наоборот, под действием смещенной психики, столь характерной для новичков на войне, они также взяли свои винтовки за стволы и двинулись на Севека с поднятыми прикладами. Человек, распростертый на земле, сразу пришел в себя. Он вдруг почувствовал себя сильным, ловким и хладнокровным. Когда египтяне замахнулись прикладами, намереваясь забить его до смерти, он неожиданно брыкнул кого-то из них ногами в лицо. Произошла свалка, и каким-то образом ему удалось вырваться. Когда он бежал в поисках убежища, он услышал лязг гусениц. Танк отходил. Боясь отстать, суданцы не стали преследовать Севека и побежали обратно, под защиту танка.

Все это произошло в течение нескольких минут или даже секунд. Укрывшись в разрушенном здании и стараясь отдышаться, Севек не мог понять, что случилось с теми двумя бойцами, которые были с ним вместе. Они же тем временем преследовали убегающих суданцев почти до самой ограды. Теперь, когда фантастическая схватка закончилась, Севек почувствовал страх - он просто ослабел от страха. Он был чувствительным человеком, и разыгравшаяся фантазия напрягла его нервы до предела. Он представил себя замученным до смерти этими тремя огромными вражескими солдатами. Ему становилось все страшней и страшней. Надо было скорей возвращаться к товарищам, заменить ружье, еще раз попытаться добраться до поста 1. Но сейчас он должен был немного отдохнуть и прийти в себя.

В такой битве время измеряется не по стрелкам часов. Время стоит на месте, когда перед взором открываются страшные зрелища и когда невыносимый грохот затмевает разум человека. Оно и вовсе перестает существовать, когда люди ставят на карту свою жизнь, чтобы удержать пядь земли. Сознание, что ты был на волосок от смерти и избежал вражеской пули, отсчитывает долю времени. Время также отмечается подвигом, превосходящим обычное мужество, когда человек добровольно жертвует жизнью во имя спасения своих товарищей.

Когда время прошло - две минуты? пять минут? - танк, отступивший на несколько ярдов, опять двинулся вперед, стреляя из орудия. Никто не понимал, почему он так долго стоял на месте, но его движение мгновенно подействовало на Ариэля Меллера.

"Мы должны остановить его!" - крикнул он. Всего лишь прошлой ночью отчаяние этого человека чуть не сделало его дезертиром; теперь, когда враг был по эту сторону ворот, даже рана не смогла удержать его в убежище. Он схватил по связке гранат в каждую руку. "Я остановлю его!" - закричал он.

Он побежал прямо на танк. И тут же ствол пулемета пришел в движение, пулеметчик наводил его на цель. В этот момент все произошло сразу. Ариэль подбежал к танку и бросил гранаты. Они взорвались прямо перед амбразурой. В тот же миг он упал с простроченным животом. Танк остановился, трое египтян выскочили из него и побежали. Ариэль лежал на земле и пронзительно кричал.

Уже тринадцать человек погибло в кибуце с начала сражения, большинство из них давние товарищи и друзья. Те, которым пришлось увидеть их предсмертную агонию, горевали по ним. Особенно они горевали по Гершелю, жизнь которого ушла вместе с ампутированными ногами. Но наблюдать за муками Ариэля, к которому они питали особую привязанность, было свыше их сил.

Египетский танк прорвался в Яд-Мордехай

"Мы не можем допустить, чтобы он так мучился! - крикнул Герцл. - Он все равно уже мертв. Может, дать очередь и помочь ему уйти! . . ."

"Смотрите, смотрите, кто идет!" - воскликнул Габриель Рамати.

Египетские солдаты проникли сквозь брешь в ограде. Герцл направил на них "шпандау". Двое упали, другие отступили.

"Мы удерживаем их! Мы удерживаем их!" - орал Пинек в промежутках между пулеметными очередями.

"Пинек, еще одна такая атака, и с нами будет кончено", -сказал Герцл.

Это были его последние слова. Пуля пробила ему лоб, и он умер.

С противоположной стороны танка появился Шимон. У него не было оружия, так как он лишился своего "браунинга", и сейчас он шел за Алексом со снарядами для "пиата". Он подошел к Ариэлю и увидел его раны.

"Убей меня! Убей меня!" - умолял Ариэль.

Но Шимон отвернулся и пошел своей дорогой. Даже если бы у него и была винтовка, у него б рука не поднялась, чтобы убить друга.

Рассказывая о героическом подвиге Ариэля, несколько участников сражения с болью говорили мне, что они не могли превозмочь себя и пресечь муки любимого товарища. И все-таки, видимо, кто-то положил конец его агонии.

Жертвуя собой, Ариэль остановил танк и остановил дальнейшее продвижение врага с юга. Люди Яд-Мордехая чтят его как главного героя своей битвы.

Миномет так и не прибыл на пост 2. Вернулся третий связной и сообщил, что никак не может найти его. Алекс ушел из штаба к "пиату", и никто не знал, где находится миномет, не переброшен ли он на какой-либо пост. Связной сообщил также, что пост 1 пал.

"Заткнись! - взорвался Мориц. - И не приноси нам таких новостей, мы уже сами дошли до предела. Вернись в штаб. И у каждого спрашивай, где миномет. Принеси нам другой "брен" - этот сломался. И придержи язык со своими слухами!"

Не успел вестовой уйти, как в траншее появился Моте с винтовкой в руках.

"Где миномет?"- крикнул Мориц.

"Там", - выдохнул Моте.

"Что значит "там"?- закричал Мориц. - Он нам нужен, он нам просто необходим. Зачем ты сюда явился без него?"

Моте не мог дать вразумительного ответа. "Египтяне! Они уже в кибуце! Все - все бегут!" - невнятно бормотал он. Он не мог потом объяснить даже самому себе, какие сильные и сложные эмоции заставили его бросить миномет, схватить винтовку и помчаться навстречу египтянам, как только он услышал эту ужасную новость. Он должен был знать, что за ним пришлют, когда он понадобится, но приказов не было, и инстинкт повел его вперед, чтобы броситься в рукопашный бой, который, как ему казалось, уже начался.

Мориц послал его за минометом. По дороге он встретил Янека, единственного из его команды, кто остался в живых. Янек шагал по траншеям в полный рост. Он страдал от жестокого артрита, приобретенного в сырых, холодных трудовых лагерях Польши. Даже если от этого зависела жизнь, он не мог бежать согнувшись.

"Пригнись! - крикнул ему Моте. - Я иду за минометом. Он нужен на посту 2. Жди меня здесь".

"Ты не сможешь один тащить миномет со снарядами", - запротестовал Янек.

"Не беспокойся, я найду кого-нибудь. Какая польза от того, что тебя убьют по дороге?"

Наконец, миномет был установлен за маленьким холмом. Залман взял на себя обязанности наблюдателя и направлял огонь по египетским пулеметчикам. "Ближе! Ближе! Пятьдесят ярдов правее!" Моте боялся стрелять на такую короткую дистанцию, как требовал Залман, опасаясь, что снаряды могут попасть в турецкую позицию или другие передние огневые точки. Однако его снаряды падали достаточно близко, чтобы отбить охоту у египтян продвигаться дальше, и они остановили пулеметчиков, прежде чем им удалось подтянуться к ложбине между холмами.

Когда Севек немного отдохнул в разрушенном доме, он почувствовал, что должен во что бы то ни стало вернуться к своим товарищам. Отсутствие оружия очень беспокоило его, но он надеялся, что кто-нибудь даст ему гранаты. Он встал и осторожно обошел груды хранившегося здесь картофеля.

Вдруг он лицом к лицу столкнулся с суданцем. Он увидел белки его глаз; на темном лице они казались огромными. Он заметил винтовку, направленную на него, и инстинктивно отшатнулся в сторону. Прогремел выстрел, Севек упал на землю. Несколько мгновений он лежал не двигаясь. Затем ощупал свой бок, и пальцы стали мокрыми от крови. Почти теряя сознание от шока, он все же понимал, что должен попытаться уползти в более безопасное место, но тело его будто налилось свинцом. Ему хотелось спать. Собрав последние силы, он приподнялся и оглянулся. Египтянина нигде не было видно. Он не решался позвать на помощь, опасаясь, что противник прячется где-то поблизости. Затем он медленно пополз, то и дело останавливаясь и пристально вглядываясь в наступающую темноту.

"Что, ты еще жив?" - спросил кто-то спокойным голосом. Два санитара видели, как он упал, и прибежали на помощь. Они принесли его к доктору Геллеру, который обработал рану и наложил повязку. С горьким юмором еврея, от которого отвернулись все его коллеги в родном городе в нацистской Германии, доктор толкнул Севека в грудь и сказал: "Тебе здорово повезло. Пуля только оторвала тебе кусок сала и не прошла в живот".

Севек лежал в убежище, испытывая необыкновенное блаженство от чувства безопасности и покоя. Он был благодарен за глоток абрикосового сока, он был просто счастлив, когда Фаня подошла и ласково провела рукой по его лицу и волосам. Он чувствовал себя, словно ребенок, которого целуют и укрывают в кроватке, укладывая на ночь.

Всего лишь четыре человека защищали пост 1, когда бой начался. Хотя Моше Калман вернулся сразу же после совещания и привел с собой молодого парня из Пальмаха, Севек и другие все не возвращались. Командование постом принял на себя Зиги. А так как именно на их пост обрушивались главные удары в предыдущих атаках, Зиги постоянно держал кого-нибудь на наблюдательном пункте. Пчеловод Юрек и Калман менялись там по очереди. Они видели, как танки приближались к ним со стороны дота, как они прошли мимо их поста и направили огонь на пост 2. Пальмахник стрелял из пулемета по египетским солдатам, идущим вслед за танком. Прицел был взят верно, и он видел, как солдаты падают один за другим. Вдруг пулемет заглох. Зиги стал лихорадочно исправлять его, но это ему никак не удавалось.

"Калман ранен!" - закричал Юрек. Он побежал, чтобы вытащить его из наблюдательного пункта, но Калман был уже мертв.

Минутой позже в траншее взорвалась граната, убив на месте мальчика из Пальмаха. Она была брошена с тыла именно теми египтянами, которых Тувия видел, когда они спрыгнули в траншею. Остались в живых только Юрек и Зиги, защищенные зигзагообразным изгибом окопа.

"Бежим! - крикнул Зиги. - Бежим к посту 2!" - Они покинули позицию и побежали, пригнувшись. Пули засвистели сзади; они бросились на землю и поползли. В небольшой ложбине между постами они встретили Алекса и сказали ему, что пост 1 пал.

"Мы его вернем позже, - уверенно сказал Алекс. - Сейчас мы расправимся с египтянами, которые находятся под нами. Они хотят прорваться на позицию 2. Ступай, Юрек, к ним со своими гранатами. А ты, Зиги, пристреляйся по тому холмику".

"Пулемет не действует".

"Займись им. Он нам очень нужен".

Зиги уселся в ложбинке с пулеметом на коленях и стал копаться в нем. Алекс нашел удобное место на холме, откуда он мог стрелять из своего "пиата". Вскоре и пулемет был починен.

Между этим "отрядом особого назначения" и постом 2 появилось подкрепление, собранное Тувией по "тихим" постам. Эти семеро мужчин были вооружены только винтовками. Чтобы уверить врага, что здесь появилось еще одно тяжелое оружие, они все стреляли одновременно, разом. Они были просто в восторге от своей выдумки. Кто знает, обманули ли они египтян? Но эти люди, вынужденные сидеть на северных постах и наблюдать за боями издалека, испытывали сейчас особое удовлетворение. Они воевали с яростным восторгом.

После полудня Алекс решил, что пришло время возвратить пост 1. Что там происходило, он не знал, но предполагал, что силы сосредоточены немалые. Контратака, конечно, была связана с большим риском, однако, даже осознав всю опасность, он отказался принимать ее в расчет. Египтян необходимо было выбить из кибуца, следовательно, ему надо было сосредоточить людей для удара. Пока танк не подавал никаких признаков жизни, можно было послать кого-нибудь к курятникам за людьми и оружием. Вызвался идти Зиги. Наконец, в ложбинке между постами собралось шестеро или семеро мужчин. Они были вооружены пулеметом "брен", ручным пулеметом "томми", "шмайсером", винтовками и гранатами. У Алекса остался один снаряд для "пиата". И они двинулись вперед. Когда они подошли совсем близко, Алекс выстрелил в окоп.

Он знал, что "пиат" является эффективным оружием лишь тогда, когда необходимо пробивать броню, однако он надеялся, что грохот подействует на египтян устрашающе. Как он и ожидал, снаряд зарылся в песок и не взорвался. Люди бросились вперед, стреляя и кидая гранаты. Когда они достигли окопа, Пинек заметил египтянина, целившегося из винтовки в Алекса, глядевшего в другую сторону. "Ложись!" - крикнул он, схватил товарища за ногу и повалил его на землю. Кто-то другой застрелил египтянина. Он был единственным вражеским солдатом, оказавшимся на виду - остальные, по-видимому, притаились в зигзагообразном изгибе траншеи. Бросая гранаты, люди осторожно стали спускаться вниз по траншее. Ответного огня не было. Продвигаясь вперед, они увидели трупы еще двух египетских солдат. Огонь, который велся из курятника, был точным и уничтожающим, он не позволил врагу подбросить подкрепление в этот крайне важный пункт. Девять или десять египтян погибло у подножья траншей.

Теперь, когда пост опять оказался в руках защитников, Алекс вернулся в штаб. Однако люди, которых он оставил на посту, не ликовали по поводу своей победы. Им и в голову не приходило, что энергия и отвага, проявленные в этой контратаке, являли собою наивысшую точку сражения. Они считали, что достигнутый успех является временным. Вражеские танки стояли совсем рядом, за проволочной оградой. Не было сомнения, что египтяне продолжат наступление, выдвинув вперед танки, перед которыми кибуцу не устоять. Защитники подсчитали свои боеприпасы. Почти все было израсходовано при контратаке. Горсть патронов и несколько ручных гранат - все, что у них осталось для защиты поста.

Трое мужчин стояли, сгрудившись в углу траншеи, у самой вершины холма. Они настолько отчаялись и пали духом, что пренебрегли постоянно повторяемым приказом о необходимости рассредоточиться в окопах. Вдруг они услышали скрежет двинувшегося танка и увидели облако дыма над взорванным проволочным заграждением. За день до этого или даже час тому назад они, вероятно, среагировали бы по-другому.

"Они прорвались! Они прорвались!" - закричал Рафаэль.

"Что будет с женщинами?"

Жестокость арабов по отношению к еврейским женщинам была горьким общеизвестным фактом. Один из мужчин истерически зарыдал.

"Они не будут обращаться с нами как с военнопленными, особенно после этого сражения, - сказал Менахем. - Все кончится такой же резней, как в Кфар Этционе".

"Лучше покончить с этим самим", - воскликнул Пинек и вырвал предохранитель из гранаты, которую крепко держал в руке.

Трое мужчин бросились друг к другу, крепко обнялись и поцеловались. Скорбью были переполнены их сердца. Это был конец - всем юношеским мечтам, всему тяжелому труду, тому пути, который они прошли вместе.

"Подожди! Подожди! - крикнул Менахем. - Они не атакуют. Они вытаскивают другой танк. Еще нет, Пинек! Где предохранитель, где же предохранитель?"

Пинек мог отбросить гранату подальше, но раз им суждено было жить, граната становилась драгоценностью. Менахем стал лихорадочно рыться в песке и нашел предохранитель.

"Поставь обратно! Поставь обратно! Мы еще не можем умирать!"

Пинек вставил предохранитель в гранату. Смеясь и плача, эти трое мужчин снова обняли друг друга, но сейчас это было объятие возвратившихся к жизни.

Наконец, поднявшаяся вдруг пыль осела на землю. Стрельба затихла. Сквозь рассеявшийся дым они увидели, что египтяне соединили оба танка цепью и выводят их через прореху в ограде.

Египетские пулеметчики, наступавшие на пост 2, повернули и ушли за Белую Горку. Танки, угрожавшие посту, также отступили. Залман и Мориц выбрались из турецкой позиции, откуда они вели пулеметный огонь. Как только они переползли открытую местность и свалились в траншею, снаряд разорвался прямо в позиции. "Жаль, конечно, но ты немного опоздал! - воскликнул Мориц. - Все могло быть кончено, но ты немного опоздал". И он растянулся во весь свой рост на дне окопа. "Я так устал, что почти жалею, что он не пришел вовремя", - пробормотал он.

"Мы были на волоске, - сказал Залман, потрясенный этим случайным спасением. - Нам просто посчастливилось". Все эти долгие напряженные часы после полудня он удивлялся, что на посту было так мало жертв - несмотря на яростный обстрел. Мужчина, отказавшийся идти на турецкую позицию, получил поверхностное ранение, прячась в "безопасной" траншее. Другой сломал ногу; в соседнем окопе им занималась Хавива. Другие ранения были незначительны. А у Залмана не было даже царапины.

Никто не знал, сколько жизней было потеряно в этой дикой, хаотической битве. Люди разбрелись в поисках убитых. Надо было вырыть еще одну могилу. Место для нее подобрали рядом с разрушенным убежищем, где были погребены все, что погибли в первые два дня. Измученные люди принялись за работу, по очереди копая могилу.

С поста 1 сюда принесли Моше Калмана. Моше не верил, что он выйдет живым из этой битвы. Еще с той ночи, когда он с Яэль собирали детей в дорогу, он старался подготовить ее к своей смерти. В наследство он оставил ей свое доверие. "Ты сумеешь вынести это бремя".

Принесли молодого пальмахника, который был убит на посту 1. Несколько лет он считался "неизвестным" среди погибших в Яд-Мордехае. Но позже его имя было установлено по спискам Пальмаха. Его звали Перец Рабинов. Больше ничего не известно о нем, лишь то, что он прибыл в страну за несколько недель до своей гибели.

Ничего не было известно и о Марке Шнайдере, другом парне из Пальмаха, никто не знал даже, как он погиб. Сейчас в кибуце имеется его фотография, она любовно выставлена вместе с другими. Возможно, она была сделана по случаю окончания школы. Это единственная фотография в коллекции с изображением юноши в галстуке и с застегнутым воротничком.

Никто не помнит, когда Овадия Коэн покинул пост 2 после неудачи с "пиатом". Его тело было найдено возле курятников. Прибыв с отрядом Пальмаха, он заявил, торжествуя: "Я не сказал матери, что еду в Негев. Она думает, что я в Тель-Авиве. Она бы не пустила меня, если бы знала".

Когда Шимон пришел в штаб звать Алекса к "пиату", молодой Дов спрыгнул с нар: "Я пойду, я умею стрелять из "пиата!"

"Нет, нет! - воскликнула медсестра. - Ты ранен. Ты не можешь идти".

Но Дов, несмотря на ранение в голову, все-таки выскочил из убежища. До передовой он не дошел; он был убит по дороге к эвкалиптовой роще. Через два дня после его смерти Пальмах получил приказ о его демобилизации. Так как ему было всего шестнадцать лет, мать добилась, чтобы его уволили. Никто не претендовал на револьвер, который он нашел среди убитых египтян и который доставил ему столько радости.

Принесли Герцла. Его брови были сдвинуты вместе, и сейчас, как и при жизни, его впечатлительное лицо казалось слегка нахмуренным. У него было множество проблем, надежд и крушений. Он был одним из главных руководителей Гашомер Гацаир, и его эмиграция все время откладывалась. Потом началась война. Он бежал в Вильну и продолжал там свою деятельность. Он уже собирался вместе с Мирьям и Хаськой эмигрировать, когда у него украли документы. Он отступил вместе с Красной Армией, работал в колхозе в России, а после войны организовал нелегальную иммиграцию из Италии. У него осталось мало времени, чтобы отдать всю свою энергию и любовь кибуцу.

Последним принесли Ариэля Меллера. Командир санитарной команды Лейб Дорфман не мог заставить себя подойти к его телу. Они родились в одном маленьком польском местечке; были друзьями с самого детства. Лейб не мог примириться с тем, что Ариэль мертв. Но наконец, когда санитары подобрали всех убитых с поля боя, он послал их за растерзанным телом Ариэля.

Залман, стоявший в братской могиле, принял тело. Сначала он не узнал Ариэля, настолько смерть изменила его лицо. Предсмертные муки исказили его. Затем Залман увидел знакомые ручные часы, такие же, как у него самого. Оба они носили эти часы еще с итальянской кампании. Воспоминания об Ариэле нахлынули на него: стремление Ариэля стать шофером в Еврейской Бригаде, чтобы не застрять в Африке; веселость Ариэля во время солдатских отпусков, которые они проводили вместе; тоска по кибуцу, по женам и по общим друзьям, которую они делили вместе. Они вернулись из армии всего лишь два года назад. Все говорили, что Ариэль спас кибуц своей героической смертью, но Залман, который помогал забрасывать землей могилу, думал только о том, что он потерял лучшего друга. Он заплакал.

Кибуц уже потерял двадцать три защитника. Сорок человек было ранено. Более трети всей имеющейся мужской силы была выведена из строя, а часть оставшихся пала духом от изнеможения и страха. Как быть дальше? Алекс продиктовал последнее отчаянное сообщение. Фаня и Рая передали его при помощи своего игрушечного фонаря.

"Наши силы иссякли. Боеприпасы кончились. Дайте разрешение отпустить оставшихся в живых".

9

ОТСТУПЛЕНИЕ

Около десяти часов вечера в штаб ворвался посыльный с известием, что из Нир-Ама передают световые сигналы. Фаня и Рахель побежали на холм за убежищем, чтобы принять эти сигналы. Все в штабе обрадовались, когда сообщение было расшифровано. Пальмах посылал людей и бронированные грузовики для эвакуации раненых. Машины должны были прибыть в течение часа.

Уже заранее существовала договоренность о том, каким образом в кибуц проникнет помощь извне. Входить следовало через пост 7, расположенный на северо-восточном углу поселения. Отряд Пальмаха, пришедший на помощь Яд-Мордехаю на вторую ночь сражения, добрался до этого поста по боковой дороге, которая вела к заброшенному британскому военному лагерю. В то время этот путь был свободен от противника. Однако в последние дни египтяне расположили минометы и пулеметы на нескольких низких холмах и контролировали дорогу.

Габриель Рамати и Беня были высланы за ограду, чтобы встретить прибывающий отряд. Условным сигналом был свет фонаря, спрятанного в рукав, чтобы не привлекать внимание египтян. Мужчины ползком выбрались из поселения и добрались до того места, откуда они могли следить за пересечением боковой дороги и главного шоссе. Здесь они ждали, время от времени посылая условный сигнал. Оба они участвовали в бою с танком; оба были измотаны, однако нервное напряжение держало их начеку. То и дело египтяне посылали вверх осветительные ракеты. Мужчины прятались в ложбинке, чтобы остаться незамеченными.

Так прошел час без всякого ответного сигнала, как вдруг минометы и пулеметы, расположенные на холмах у дороги, открыли огонь. "Им придется пробивать себе дорогу", - сказал Беня. Несмотря на риск, мужчины выбрались из укрытия, перебежали к валунам, затем в другую ложбину, напряженно всматриваясь в темноту, чтобы не пропустить ответного сигнала. Наконец, они увидели еле заметное световое пятно. К ним подползли два бойца Пальмаха. Одним из них был Гершон, командир, руководивший эвакуацией детей.

"Мы уже давно вас ищем! - воскликнул Гершон. - Мы думали, что вы не приняли наших сигналов или все погибли".

Он сказал им, что три бронированных грузовика ждут в вади по другую сторону железнодорожной линии в четырехстах ярдах от ограды. Пять грузовиков с людьми и боеприпасами так и не смогли прорваться.

Все четверо пробрались через проволочные заграждения, миновали пост 7 и направились в штаб. Командиры собрали Комитет обороны, и все вместе вышли наружу. Они оправдывались тем, что в убежище слишком жарко и тесно, но на самом деле они хотели поговорить с Гершоном наедине. Решения должны были быть приняты, исходя из военных соображений и не оставалось времени для того, чтобы выслушать мнения членов кибуца. Когда они уселись в траншее около разрушенного детского дома, Дина увидела два темных силуэта на крыше. "Смотрите! удивилась она.-Наши павлины! Где они были все это время? Что они ели? Где они прятались?" Это был один из тех странных случаев, которые случаются на войне из всех животных и птиц кибуца выжили именно павлины.

Гершон задавал вопросы, и Тувия первым делом рассказал о бое с танком. Затем он обрисовал общую обстановку. С оружием положение было критическим. "Браунинг" и один миномет были разбиты прямым попаданием. Английские боеприпасы иссякли. Большая часть пулеметов "брен" и много винтовок вышли из строя.

"Как долго вы сможете продержаться, если начнется еще одна пехотная атака?" - спросил Гершон.

"Натек сказал, что не более двух часов - пока не кончатся патроны".

Докладывая о живой силе, Тувия перечислил потери и подчеркнул, что некоторые новые иммигранты, прибывшие на вторую ночь, деморализованы и не могут действовать на передовой. Дюжина студентов-подростков годится только в качестве посыльных и для рытья траншей. Осталось примерно шестьдесят настоящих бойцов, которых можно распределить по всем десяти постам, однако люди в полном изнеможении. Все же он надеялся, что кибуц сможет еще держаться, если получит соответствующее подкрепление и вооружение.

"Со мной прибыл один отряд, если только он сможет прорваться", - сказал Гершон.

"Тридцати человек недостаточно, - заметил Тувия. - Нам необходимы, по крайней мере, два отряда. Нам нужен трехдюймовый пулемет. Кроме того, должны быть предприняты атаки с тыла".

- Он стал перечислять все остальные нужды - побольше оружия и боеприпасов, лопаты, медикаменты.

"Нам нужны и другие вещи, - сказала Дина. - Сломались примусы, и нам не на чем кипятить хирургические инструменты. Без примусов нам не обойтись. В конце концов, ведь и бойцам надо давать попить хоть что-нибудь горячее. Продовольствия у нас достаточно. А как быть с врачом? Наш совсем обессилел. Нам нужен другой доктор".

"Кроме того, мы требуем, чтобы вы эвакуировали женщин, - сказал Тувия. Они занимают в убежищах место, необходимое для раненых и для отдыха людей".

"Мне приказано эвакуировать только раненых", - ответил Гершон.

"Да, однако вы сейчас здесь, на месте, видите, в каких условиях мы находимся, - настаивал Тувия. - Мы представляем собой точку передовой линии, и нам приказано держать ее. И мы удержим ее, если вы предоставите нам необходимую помощь. Египтяне понесли большие потери, чем мы, и после сегодняшнего боя они полностью деморализованы".

Алекс не согласился с оценкой положения, которую дал Тувия.

"Верно, что у египтян большие потери, чем у нас, но они могут восполнить их, - сказал он. - Надо реально оценить обстановку. Сегодня во время обстрела в нескольких местах разрушено проволочное заграждение. Наши бойцы очень устали, но не могут отдохнуть. Они и сейчас работают, восстанавливают траншеи. У нас нет воды. Даже если Пальмах пришлет два отряда, в чем я сомневаюсь, может ли он прислать воду? Исправить насос невозможно - его обстреливают из дота днем и ночью. По-моему, мы должны отступить, пока еще есть время".

"Это будет предательством по отношению к нашему имени, к Мордехаю Анилевичу, к борцам варшавского гетто - если мы не сделаем все возможное, чтобы остаться и удержать это место", - с пафосом воскликнул Тувия.

"Но как быть, если Пальмах не может послать нам помощь?-отстаивал свое мнение Алекс.-Мы все эти дни просили, и все безуспешно . . ."

"Я так думаю, - задумчиво сказал Рубен. - Наш кибуц словно дот, стоящий далеко впереди линии фронта Страны. Такой дот может держаться только определенное время, и если не придет помощь, он будет захвачен. Мы должны подумать о том, что будет означать для всей Страны наше уничтожение. Неужели другие посты передовой линии решат, что сопротивление бесполезно? Мне кажется, что долг борцов такого дота - вовремя спастись, как это сделали люди нашего дота. Мы поразили врага и разрушили его планы. Мы выполнили свой долг".

Пока они спорили, приводя доводы "за" и "против", росло ощущение, что их положение действительно безнадежно, что Пальмах не в состоянии обеспечить все их нужды, что перед ними только два выбора - смерть или отступление. Залман подвел итоги.

"Я не верю, что в те несколько часов, что еще остались, к нам может поспеть помощь, - сказал он. - Мы должны поступить так, как было в Дюнкерке. Мы должны уйти отсюда, чтобы воевать где-нибудь в другом месте".

Гершон был потрясен увиденным: множество потерь, состояние оставшихся в живых, разруха. Однако он был военным человеком и руководствовался приказами. "Я не могу разрешить вам отступать, - сказал он Комитету. - По приказу вы должны оставаться здесь.

Я возьму с собой столько женщин, сколько смогу. Я доложу обо всем, что я здесь видел. Мы дадим вам знать при помощи световых сигналов или через связного, какая помощь вам может быть оказана.

"Мы будем готовиться к тому, чтобы остаться, - сказал Алекс. - Но мы также будем готовиться и к отступлению. Если ответ не придет до трех часов, мы начнем отступать".

Так как Гершон согласился эвакуировать часть женщин, Комитет обороны должен был решить, кого из них отпустить и кого оставить для дальнейшей обороны. Они решили, что девять женщин здесь необходимы: Мирьям, Дина, три связные, две медсестры. Лея, ответственная за питание, и Рахель, радистка Пальмаха. Но грузовики не могли вместить всех остальных женщин вместе с ранеными. Как сделать выбор, когда в сознании каждого возник беспощадный вопрос: "Уцелеет ли хоть кто-нибудь из тех, кто здесь останется?" Наконец, Комитет решил, что восемь девушек из молодежной группы, обучавшейся в Яд-Мордехае, должны остаться. Женщины кибуца, в большинстве своем матери, должны уйти.

В то время, пока длилось совещание, Лейб Дорфман занимался эвакуацией раненых. Следовало перенести шестнадцать человек, однако было лишь семь носилок. Санитарам предстояло пройти туда и обратно три раза. Мужчины и женщины были сняты с других заданий, чтобы транспортировать раненых к грузовикам. В небе все еще светила луна - необходимо было пробираться с особой осторожностью по лабиринту траншей.

Когда санитары пришли за одним из раненых, он стал их умолять, чтобы они его оставили. Это был Леон Блау; он очень страдал из-за раны в легком. Его ранило при первом же обстреле, и целых два дня он провел в убежище стоя, так как боль становилась невыносимой, когда он пробовал лечь. Наконец, ему удалось обмануть бдительного доктора Геллера и выйти наружу. Он хотел умереть; он надеялся, что египетская пуля прервет его страдания. Один из друзей нашел его и заставил вернуться в убежище.

"Оставьте меня, - просил он санитаров. - Это ни к чему. Я не вынесу тряски, так что нет никакого смысла. Оставьте меня - все равно со мной все кончено".

"Нет, ты должен идти, - настаивал доктор Геллер. - Тебе сделают операцию (Через шесть месяцев после сражения пуля была извлечена в результате умело проведенной операции. Она сломала ребро, расщепленные края которого прокололи легкое. Когда я спросила Леона, как он себя чувствует теперь, он ответил: "Стараюсь быть здоровым."), и все будет в порядке".

Многие раненые со страхом отправлялись в дорогу. Когда они миновали пост 7, Рафаель Рудер почувствовал, как один из них, протянув руку, вытаскивает ручную гранату из-за его пояса. "Что ты собираешься делать с ней? - спросил он. - Отдай гранату, она нам еще очень понадобится".

"Если нас схватят по дороге, я уж лучше воспользуюсь гранатой, чем попадусь в руки египтян", - ответил раненый.

"Перестань волноваться, - сказал Рафаель другу. - Брось такие мысли. Ты еще нужен своей семье и Яд-Мордехаю. Я провожу тебя до самых грузовиков, а дальше Гершон будет заботиться о вас".

Раненый заплакал, но гранату вернул.

Когда стало известно, кто из женщин покидает кибуц, начались поспешные прощания. Жены, чьи мужья не могли оставить своих постов, послали им записки через друзей. Некоторые женщины побежали к своим разрушенным домам, чтобы спасти семейные альбомы, но большинство пришло к грузовикам, не взяв с собой ничего.

Хотя луна светила вовсю, египтяне не заметили движения в поселении. Но когда санитары стали грузить раненых в грузовики, что-то встревожило египтян. Минометы и пулеметы, установленные на холмах, открыли огонь. Двое раненых были задеты осколками; к счастью, эти раны были незначительными. Два грузовика тронулись с места. Стрельба усилилась.

Лейб Дорфман и его помощники принесли четырнадцатого человека, Севека, к последнему грузовику в тот момент, когда водитель завел мотор.

"Подожди! Подожди! - кричал Лейб. - Остались еще трое".

"Не могу ждать, слишком опасно, - ответил водитель. - Должна прийти еще одна машина". "Ведь он уже здесь. Ты не посмеешь оставить его!"

Севека втиснули в переполненный грузовик, и машина тронулась. Весь промежуток пути до Гвар-Ама сплошь обстреливался. Египтяне обстреливали грузовики с ранеными, и бронированные машины Пальмаха, которым не удалось добраться до Яд-Мордехая, открыли ответный огонь. Все грузовики прорвались благополучно, лишь самый последний прибыл в Гвар-Ам с загоревшимся колесом.

Тем временем санитары принесли двух последних раненых - бойцов Пальмаха к назначенному месту, но обнаружили, что грузовика уже нет. Они успели только услышать шум его мотора.

"Его надо вернуть!" - крикнул один из санитаров и побежал вслед за грузовиком. Совсем забыв об опасности, он свистел и кричал. Грузовика он не остановил, но вызвал на себя огонь египтян. Он прыгнул в придорожный кювет и преследовал машину до самого Гвар-Ама.

Лейб и санитары пытались найти какой-нибудь выход. "Он сказал, что придет еще одна машина, - успокоил Лейб остальных. - Подождем". Они укрылись в вади и стали ждать.

В то время, как Тувия наблюдал за эвакуацией раненых и женщин, находясь на посту 7, Алекс вернулся в штаб для организации ночной работы. Все мужчины, отдыхавшие в убежищах, были высланы на посты, чтобы восстановить разрушенные траншеи. Натеку было приказано заняться распределением оставшегося оружия и боеприпасов. Если будет принято решение остаться и вести бой дальше, им понадобится каждый патрон; если же придется отступать, вооружение не должно попасть в руки врага.

Когда закончилось совещание Комитета обороны, Залман не пошел на свой пост, а повернул к деревянной постройке в эвкалиптовой роще, где в прежние мирные дни находилась контора секретаря кибуца. Хотя стены покосились и дверь была сорвана, здание все еще стояло. Он зажег свой фонарь. И вчерашний мир вдруг ожил. Все было на месте. На его конторке лежал флаг кибуца, за которым он сюда пришел. Папка с бумагами, которыми он занимался в то время, когда начался первый воздушный налет, все еще лежала открытой. С острой болью в сердце он вспомнил, как Ариэль пришел к нему в тот день, чтобы обсудить некоторые проблемы столярной мастерской. Он услышал какой-то звук и, обернувшись, увидел в дверях Рубена. "Я подумал о флаге, - сказал Рубен. - Мы ведь не можем оставить его египтянам". Залман уже снимал флаг с древка. "Да, я тоже подумал об этом", - ответил он.

Он обмотал флаг вокруг пояса, чтобы было удобнее его нести, и продолжал с оттенком эмоциональности: "Когда римляне угоняли евреев в плен, они брали с собой Менору. Я видел такую Менору в Риме на Арке Титуса. Мы возьмем свой флаг".

Они уже собирались выходить, когда в проеме дверей появилась Лейка. "Я пришла за печатью кибуца, - сказала она. - Нельзя ее оставить. Египтяне еще могут использовать ее для чего-нибудь, а, кроме того, ведь она нужна будет нам. А в кассе тут есть еще двадцать фунтов. Я возьму эти деньги с собой; если мы уйдем отсюда, они нам очень пригодятся".

Так они готовились к уходу, собирая не свое личное имущество, а спасая средства и символы их коллективной жизни.

Время подходило к трем часам. За несколько минут до назначенного срока Тувия вернулся в штаб с известием, что прибыл связной Пальмаха. Не было никакой возможности оказать помощь кибуцу. Командиры дали приказ отступать.

Многих людей, несмотря на все пережитое здесь, приказ этот привел в уныние. На посту 4 Дина нашла Натана, яростно роющего окоп. Он был ветераном Второй мировой войны, во время которой потерял ногу. Алекс отправил его на относительно спокойный пост, но этой ночью Натан превзошел всех при восстановлении траншей. Так как он был одним из немногих, у кого еще была лопата, он впрягся в работу с такой силой, словно сражался с врагом.

"Уйти? Уйти отсюда? - вскричал он, когда Дина сообщила ему новость. Уйти, когда мы бьем их? Я не пойду. Я не могу идти. Как мне пройти весь путь до Гвар-Ама?"

"Ты не можешь здесь оставаться, - ответила ему Дина. - Иди вместе со мной, я помогу тебе".

"Такого пути мне не одолеть, - сказал он в отчаянии, но все же бросил лопату и заковылял по траншеям".

Пост Мирьям должен был отступить одним из последних. Когда связной пришел сюда, он увидел Мирьям, помогающую укладывать на место мешок с песком. Она была поражена приказом. На ее посту все было готово к атаке - траншеи перекопаны, наблюдательный пункт восстановлен, боеприпасы пересчитаны. Она была хорошим солдатом и знала, что готовится к последнему бою; все сомнения, все страхи, все мысли о муже и маленьком сыне она отбросила. "Мы должны бороться, как те евреи, которые защищали разрушенные стены Храма, - говорила она себе. - Яд-Мордехай должен стать второй Масадой". (Масада была почти неприступной крепостью, высеченная в горе, которая находится около Мертвого моря. После того, как римляне завоевали Иерусалим, они три года держали ее под осадой. Когда им, наконец, удалось прорваться в крепость, они обнаружили, что все защитники предпочли лучше покончить собой, чем попасть в руки врага. В живых остались только три старые женщины и несколько детей.).

Сейчас оказалось, что этому не быть. Она не почувствовала никакого облегчения, хотя сознавала, что этот приказ дает возможность выжить. Она чувствовала лишь горечь поражения. Столько пережить, потерять стольких товарищей, а потом оставить египтянам кибуц! Она тихо отдавала команды своим людям. "Взять все оружие и боеприпасы. Взять оставшуюся воду. Выходить по одному". Через двенадцать лет она не могла говорить об этом без слез.

Когда люди собрались около поста 7, все обернулись, чтобы бросить последний взгляд на то, что осталось от их очага. Луна низко висела в небе, и ее ровный свет бросал причудливые тени на эту странную, нереальную картину. Знакомые здания, в которых они жили и работали, стали чужими; снесенные крыши, разбитые окна и двери, криво висящие на петлях. Груды развалин вместо деревянных построек. Заботливо выращенные деревья - разбиты, без крон, с отломанными ветвями, валяющимися на земле. Спаслось лишь одно дерево китайская бохиния. Притаившись за холмом, она мерцала белыми цветами в лунном свете. Над всем этим опустошением возвышалась водонапорная башня, которая для этих пионеров являлась символом их борьбы за озеленение пустыни. Она стояла на трех ногах, и пробоины в ней зияли словно большие, черные раны. Как горько было оставлять это место даже теперь, когда оно казалось кошмаром! Людей охватила щемящая тоска.

Рискованное отступление усталых бойцов, женщин и раненых, которые могли передвигаться сами, было тщательно продумано. Алекс и Тувия посоветовались с двумя командирами из Пальмаха, Салеком Бельским и другими, хорошо знающими местность. Были только два пути, по которому можно было идти, и каждый по-своему был опасен. Они могли двинуться по дороге, ведущей к заброшенному британскому лагерю и дальше через поля к холмам, за которыми лежал Гвар-Ам. Именно этой дорогой Иошке привел в кибуц отряд Пальмаха на вторую ночь сражения. Опасность здесь была в том, что египтяне могли открыть огонь с придорожных холмов. Согласно второму маршруту, людей надо было вести через поля и виноградники на север. В этом случае они должны были миновать две апельсиновые рощи и пройти мимо покинутого арабского дома. Командиры Пальмаха считали, что роща и дом могут быть заняты египтянами. Тщательно обсудив оба варианта, Алекс и Тувия решили все же рискнуть и отправиться по дороге. Этот путь был намного короче, а каждый лишний ярд многое значил для измученных людей.

Отступление

Порядок отступления был организован следующим образом: Тувия и Салек ушли вперед в качестве разведчиков. За ними последовал Зиги с десятью лучшими бойцами, позади шли мужчины и женщины группами по десять человек, каждая во главе со старшим; отряд Пальмаха прикрывал тыл под командованием Алекса и Иошки. Всего их было 110 человек. Из них двадцать пять - раненых, семнадцать женщин и дюжина совсем молодых ребят.

Отступавшие не взяли с собой никакого личного имущества из разрушенного кибуца; они несли на себе все уцелевшее вооружение: 35 винтовок, "шмайсер", "шпандау", пулеметы "стен" и "брен", пятьдесят ручных гранат и 100 патронов для винтовок. Большинство боеприпасов не соответствовало их винтовкам; то была итальянская амуниция для старых ружей, от которых они уже давно отказались. Несмотря на тяжесть, они также взяли с собой двухдюймовый миномет, хотя боеприпасы к нему уже иссякли. Шамай и Рахель несли радиоприемник и передатчик. Старый передатчик они разбили, а код разорвали на мелкие кусочки и пустили по ветру.

Как только разведчики пересекли шоссе, они натолкнулись на двух санитаров. Лейб Дорфман объяснил, что они ждут машину, которая должна приехать за ними.

"Присоединяйтесь к первому отряду, - приказал Тувия. - Никакой помощи больше не будет. Нам придется их нести с собой. Когда нужна будет замена, зовите тех, кто идет позади".

Тувия и Салек ожидали у вади, чтобы перебросить людей через импровизированную переправу, сооруженную здесь после того, как арабы взорвали мост в дни осады.

"Нам придется сойти с дороги, - сказал Салек. - Слишком уж мы шумим здесь, на асфальте . . ."

Колонна свернула с дороги и направилась дальше по придорожному кювету. Люди старались двигаться бесшумно, держась друг за другом. Луна зашла, и все кругом исчезло в кромешной тьме. Лейб Дорфман споткнулся и упал, и боец Пальмаха, которого они несли, чуть не соскользнул с носилок. Лейка бросилась вперед, чтобы занять место Лейба.

"Не оставляйте меня! Пожалуйста, не оставляйте меня!" - просил раненый.

Подошла Рая и взяла его за руку. "Не волнуйся, мы донесем тебя, успокаивала она его. - Тебя сразу положат в госпиталь, вылечат ногу, и ты скоро вернешься домой, в свой собственный кибуц. Не беспокойся, все идет к лучшему".

"Мы скоро будем в безопасности, Нафтали, - бодро сказала Лейка. - Мы уже думали, что все здесь погибнем, а теперь, видишь, мы спасены". "Не радуйся слишком рано", - прошептала сзади Дора.

"Мы ведь знаем египтян, - самоуверенно ответила Лейка. - Они не решатся напасть в темноте. Не успеем оглянуться, и мы уже в Гвар-Аме".

Тувия и Салек (По грустной иронии судьбы Салек, оставшийся в живых после службы в Галилее под командованием Орда Вингейта, выживший во время сражения и отступления, пал жертвой от снайперской пули. В 1955 году он руководил защитой Яд-Мордехая. Однажды ночью он вышел, чтобы проверить распространившийся слух о проникновении арабов, и был убит из засады Через полчаса после его смерти по этой дороге проехал грузовик с детьми из соседнего кибуца Возможно, что его своевременное вмешательство спасло многие жизни.), шедшие во главе колонны, осторожно пробирались вперед, разведывая дорогу, затем ждали, пока подойдет группа Зиги, чтобы не терять с ней связь. Они рассчитывали примерно через полчаса добраться до холмов, которые находились между ними и Гвар-Амом. Когда колонна, растянувшаяся на пятьсот ярдов, прошла треть этого пути, египтяне обнаружили ее и открыли огонь. Минометные снаряды с воем проносились над головой и взрывались с глухим звуком, вселяющим ужас. Застрочили пулеметы; трассирующие пули посыпались с холмов. Фактически египтяне стреляли через дорогу, но люди не понимали этого. Каждый человек чувствовал себя незащищенным, беспомощным, одиноким. Не было никакой возможности ответить на удар, и это вызвало панику. Каждый думал, что уже есть жертвы впереди или сзади, и что он будет следующим. Так хорошо подготовленное отступление превратилось в беспорядочное бегство. Некоторые бросились за груды камней, оставшиеся от разоренного английского лагеря; они припали к земле и боялись подняться. Другие пробивались через пески, падали, поднимались и бежали опять. Более опытные ждали, пока снаряд взорвется, и затем бежали, время от времени укрываясь в воронках, оставленных снарядами. Некоторые побежали через виноградники на север, чтобы укрыться в апельсиновой роще.

Маленькие группки держались вместе, но большинство людей побежало сломя голову в темноту, стремясь оставить весь этот ужас позади и не зная, какие опасности ждут их впереди.

И только один человек не в состоянии был бежать. Это был Натан, одноногий ветеран. Он ковылял из последних сил; затем он опустился на землю и начал ползти, таща за собой свой деревянный протез. "Лучше оставьте меня, - хрипло кричал он Дине и Лее, - я все равно не дойду".

"Нет, дойдешь, - сказала Лея. - Опирайся на нас!"

Натан был крупным мужчиной, а женщины - маленькими и хрупкими. Он использовал эту диспропорцию и положил свои большие руки на их плечи. Опираясь на них, он продвигался немного быстрее. В темноте они вдруг споткнулись и упали. Но женщины подняли его и благополучно привели в Гвар-Ам.

Во время обстрела Рахель потеряла свои туфли. Она пробежала вместе с Шамаем несколько сот ярдов, потом вдруг уселась на землю. Кругом рвались снаряды, а она вытаскивала занозу из голой пятки.

"Идем! - орал Шамай. - Нельзя здесь оставаться!"

"Мне очень больно", - спокойно ответила Рахель и занялась второй ногой.

"Нас убъют! Я ухожу один!" - грозился Шамай. Рахель встала и побежала дальше, но то и дело она садилась на землю - ноги очень досаждали ей. Когда они были вне опасности, Рахель отказалась идти дальше и не пошла, пока не обмотала ноги кусками разорванной одежды.

Когда люди пробежали три четверти мили, они оказались за пределами досягаемости огня. Тувия и Салек направляли людей, указывая дорогу к пункту сбора за холмами. Когда люди проходили, они каждого спрашивали: "Что случилось с теми двумя ранеными? Где вы в последний раз видели санитаров ?"

"Я немного помогал нести, а потом меня заменили.

"Я не видел носилок с самого начала обстрела" - отвечал тот или иной.

Почти рассвело. Наконец, показалась группа людей с носилками. Когда они, спотыкаясь, подошли к Тувии, он увидел, что они еле держатся на ногах. Он заменил двух человек, а в ногах стал боец Пальмаха. "Где вторые носилки?"-допытывался он. Санитары не знали; в общей суматохе они потеряли друг друга. "Должно быть, с Алексом и его группой", - ответили они. Оставив здесь Салека, Тувия с носилками направился к бронированным грузовикам, ожидавшим за холмами. В один из этих грузовиков они положили раненого - это был боец Пальмаха, имя которого осталось неизвестным.

Немного позже появился Алекс со своей группой, шагающей строем. Они с севера обошли апельсиновые рощи. Вторых носилок с ними не было.

"Что случилось? Почему вы пришли южной стороной?" - спросил Алекс.

"Разве мы не так договорились?-ответил Тувия.- Зиги сказал, что это самый безопасный путь".

Так уж случилось, что оба командира не поняли друг друга; во время этого беспорядочного бегства они повели свои группы разными путями, а многие люди бежали в том направлении, которое им казалось более безопасным.

"Нехватает одних носилок, - волновался Тувия. - Я думал, что они с тобой. Ты не видел их?"

"Нет, их не было с нами, - ответил Алекс. - Может быть, санитары пошли другим путем, и сейчас они уже в Гвар-Аме. Будем надеяться, что это так".

Уже полностью рассвело, и опасно было оставаться на открытой местности. Командиры поспешили в Гвар-Ам. Когда они прибыли туда, горе и отчаяние царило в Гвар-Аме. Люди, собравшись в маленькие группы, жестикулировали и кричали. Несколько женщин и даже мужчин лежали на земле и рыдали. Командиры еще не успели спросить ни о чем, как новость обрушилась на них из множества ртов: вторые носилки с раненым и люди, которые их несли, были захвачены египтянами.

Салек Бельский рассказал, как это произошло. Когда Тувия оставил его, а сам ушел к грузовикам, появились пропавшие носилки. Их несли лишь двое - Яаков и связная Лейка. Они шли, шатаясь от усталости. Салек побежал навстречу, чтобы помочь им. Он пробежал только часть пути, когда послышались крики на английском и арабском: "Кто здесь? Руки вверх!" Прогремели выстрелы. Он ужаснулся - он понял, что с наступлением дня египтяне выслали патруль. Отрезанный от группы с носилками, он бросился к грузовикам; несколько бойцов Пальмаха присоединились к нему, и все вместе побежали назад, чтобы отбить товарищей. Когда они добежали до этого места, носилок уже не было. Чуть позже, вдали, перед взором Салека предстала печальная картина - силуэты девушки и мужчины, все еще несущих раненого бойца. Их окружал египетский патруль.

"Мы виноваты, что потеряли их! Мы виноваты!" - кричал Тувия, почти рыдая от горя и ярости.

И других объяло чувство вины, прозвучавшее в этом крике. "Почему мы не держались все вместе? - плакали они. - Почему они были оставлены одни? Почему они только вдвоем несли носилки?" "Может они заблудились?" "Может у них уже не было сил, чтобы идти быстрее?"

Были потеряны трое - Яаков Яхалом и Лейка Шапир из кибуца, Нафтали Гольцман из Пальмаха. Но их только взяли в плен; они не были убиты. Друзья начали успокаивать Шифру, жену Яакова.

"Он военнопленный, и только. Когда человек несет носилки, как он - это то же самое, как если б он представлял Красный Крест. Увидишь, через несколько месяцев его обменяют".

"Он подошел и простился со мной, когда я поднялась в грузовик, и сказал "шалом", - говорила Шифра. - Он сказал: "Береги нашу дочь", как будто он уже тогда предчувствовал, что с ним должно что-то случиться. О, если б я осталась вместе с ним! Я бы помогла ему нести носилки и никогда не бросила бы его".

Шифра и Яаков были женаты немногим более четырех лет. Они встретились в те дни, когда Яаков был послан из другого кибуца в полицейский отряд, охранявший берега Натании. Из любви к ней он оставил свой кибуц и стал членом Яд-Мордехая.

Как многие кибуцники, он был образованным человеком. Он владел четырьмя языками и изучал пятый. Он работал на огородах; в трудные дни осады орошал их ночью, когда можно было пользоваться электричеством для подачи воды. Так как он был политическим руководителем кибуца, он, естественно, имел полное право попросить разрешения использовать еще немного электроэнергии, чтобы слушать по радио последние известия. Каждой ночью после работы он сидел еще час или два, чтобы выпустить к утру стенгазету. Когда люди приходили к завтраку, она уже висела на доске объявлений.

Нафтали Гольцман был большим, грузным человеком; нести его было очень тяжело. Будучи членом кибуца Далия, он был призван на действительную службу в Пальмах и послан на защиту осажденного Яд-Мордехая.

Лейка, на время ставшая санитаром, тащила носилки почти всю дорогу. Лейка была борцом всю свою жизнь и отличалась исключительным чувством долга. Она осталась сиротой, когда ей было всего лишь несколько месяцев, ее воспитывал строгий дед и три незамужние тетки. Они не одобряли ее стремление стать халуцой, уйти в трудовой лагерь, а потом эмигрировать в Палестину. Однако она боролась, не подчинялась и настаивала на своем, пока, наконец, тетки не отправились к раввину за советом. "Пустите ее - если бы она хотела перейти в другую религию, было бы хуже", - таков был его совет. Таким образом она добилась разрешения эмигрировать, но могла это осуществить только своими собственными силами. Она стала бухгалтером и работала годами, чтобы накопить деньги для отъезда на родину. Но ей это давалось очень нелегко - ничего в жизни не доставалось ей легко. Арестовали ее единственную сестру, которая была членом нелегальной коммунистической партии. Лейка должна была выбрать осуществить свою мечту или отдать деньги на защиту сестры. Она отсрочила эмиграцию. Через несколько лет, когда тяжело заболела одна из ее теток, она должна была сделать такой же выбор. Наконец, ее час настал, и она прибыла в Палестину в тот день, когда началась Вторая мировая война.

Месяцами люди Яд-Мордехая надеялись на возвращение этих троих. О них запрашивали через Красный Крест и Объединенные Нации. Хотя известие об их пленении было передано по каирскому радио, египтяне не давали никаких сведений о них. Конечно же, их убили, но как и где - останется тайной навсегда. Их смерть увеличила список погибших в этом сражении до двадцати шести - восемь человек из Пальмаха и восемнадцать из кибуца.

10

ЖИЗНЬ В ИЗГНАНИИ И ВОЗВРАЩЕНИЕ

Беженцы только полдня провели в Гвар-Аме. Некоторые помылись и позавтракали прежде, чем улечься спать, остальные же были слишком измучены и свалились сразу. Один мужчина заснул прямо в поле, не доев луковицу, которую только что вырвал из грядки. Их отдых был дважды прерван египетскими самолетами, они вынуждены были подняться и бежать в убежища. Самолеты сбросили свою утреннюю порцию бомб на Гвар-Ам, но основной их целью все еще оставался Яд-Мордехай. Даже после эвакуации людей из кибуца, яростный обстрел и бомбардировка Яд-Мордехая все еще продолжались. Видимо, враг не был уверен, что люди покинули поселение - трое бойцов, взятых в плен, не выдали тайны. И только через двадцать четыре часа египтяне, наконец, отважились войти в незащищаемое никем поселение.

Из Гвар-Ама беженцев перевезли в кибуц Брор-Хаил, находившийся возле покинутой арабской деревни Бреир. Хотя оставленный кибуц был виден отсюда, они все же ушли в глубь страны на несколько миль. Поселенцы Брор-Хаила очень гостеприимно приняли своих соседей из Яд-Мордехая: все эти дни они были очевидцами тяжелого испытания, выпавшего на долю товарищей. Они накормили их первым горячим обедом. Он был приготовлен и съеден на открытом воздухе, так как этот новый кибуц еще не успел построить столовую. Раненые проследовали через Брор-Хаил ранним утром по направлению к Нир-Аму, где имелось глубокое убежище и где их ждал врач. Беженцы очень обрадовались, когда узнали, что они благополучно прибыли и что этой ночью их отправят дальше, в Тель-Авив.

После обеда все расположились, кто сидя, а кто лежа, позади насыпи и стали обсуждать свое положение. Поражение было страшным ударом для каждого из них. Душой они все еще были в кибуце. Нервное напряжение росло вместе с непрекращающейся бомбардировкой поселения, за которой они наблюдали и которую слышали. Им казалось невероятным, что они изгнаны из собственного дома, построенного с таким старанием и трудом. Некоторые предлагали вернуться обратно. Они были уверены, что при соответствующем подкреплении можно отвоевать кибуц. Хотя у многих были большие сомнения в целесообразности этой идеи, они не высказывали их вслух. Пыл тех, кто стремился вернуться, приглушил эти сомнения. Однако никакого решения не было принято: все зависело от позиции Пальмаха.

Алекс и Тувия отправились в штаб Пальмаха, который переместился обратно в Дорот во время бомбардировки предыдущего дня. В штабе они нашли полковника Сарига, беседующего с американским полковником Давидом Маркусом, который позже стал командующим иерусалимским фронтом и там погиб.

"Рад вас видеть, - сказал полковник Сариг. - Мы уже не надеялись, что кто-нибудь вырвется живым после вчерашнего обстрела".

Алекс и Тувия рассказали о том, что произошло за эти пять дней сражения, о своей стратегии и повседневной тактике. Это был не тот рапорт, который обычно отдают командирам регулярной армии. Пальмах не был военной силой в общепринятом понятии; его офицеры не носили никаких отличительных знаков; его мораль была основана на духе равноправия. Таким образом Алекс и Тувия считали себя вправе свободно выражать свои чувства. Тувия, который все время находился на передовой линии, рассказывал об атаках египтян со страстным возбуждением. Алексу, который обычно сдерживал свои эмоции, приходилось прерывать Тувию, чтобы описать разрушение поселения, смерть раненых, которые могли бы выжить, если бы их вовремя эвакуировали, отчаяние бойцов при виде того, что оружия и боеприпасов становится все меньше и меньше, постепенное снижение боевого духа. И оба они, не стесняясь, критиковали свое руководство.

"Мы выстояли бы, если бы вы выполнили обещания, данные нам, - жестко сказал Алекс. - Нам было сказано, что колонна идет с юга, чтобы заменить нас. Нам было сказано, что Газа подвергнется бомбардировке и что вы атакуете египтян с тыла. Что произошло? Почему нам не предоставили большей помощи?"

"Я передавал вам заверения, которые сам получал от Высшего Командования, терпеливо отвечал полковник Сариг. - Вы были не единственным изолированным пунктом в Израиле, на который напали. Ситуация менялась от часа к часу. Вы не получили помощи, потому что мы не в состоянии были оказать ее".

Однако Алекс и Тувия не были удовлетворены ответом.

Полковник Сариг продолжал свои объяснения:

"Была колонна, которая шла на юг - Гивати-бригада. Она готовит линию обороны в пятнадцати милях к северу от вас. И, как мне известно, у нее самой масса проблем- бригада в бою без передышки с декабря. Они не могли дать людей для подкрепления".

"А где были вы? - спросил Тувия. - Вы не могли послать нам более одного взвода, потому что вы собирались "ударить с тыла". Так в чем было дело?"

"У меня не было даже дивизии, - ответил полковник Сариг, - а я должен был защищать весь северный Негев.

Мы делали все возможное, чтобы не давать покоя противнику".

"Если разрешите, я расскажу вам, что творится по всей стране, - сказал полковник Маркус и стал описывать отчаянное положение Иерусалима, бои в Иорданской долине, ситуацию в Галилее. - Мы осаждены со всех сторон, - говорил он им, - и на каждом фронте недостает оружия и людей".

"Но ведь Яд-Мордехай является стратегическим пунктом, - не унимался Тувия. - Египтянам никогда не прорваться дальше на север, если мы их остановим здесь. Мы можем вернуть кибуц этой ночью, если вы дадите нам необходимую помощь. Люди уже все обсудили, и они к этому готовы. Египтяне тоже измотаны, а кроме того, они не любят ночных боев. Сейчас самое время ударить по ним, пока они еще не укрепили своих позиций".

"Нет, - возражал ему Алекс. - Наши люди слишком измучены. Они не могут идти обратно, во всяком случае, не сейчас. Это было бы самоубийством".

"Они сказали, что готовы вернуться!" - повысил голос Тувия.

"Я знаю, что они сказали и что бы они хотели делать, - ответил Алекс. Однако вся ответственность за решение этого вопроса ложится на нас. Я считаю, что возвращаться сейчас нельзя".

Так они спорили, приводя "за" и "против". Тувия настаивал на том, что следует немедленно отобрать кибуц, а Алекс по-прежнему возражал, считая это авантюрой. Наконец, он выдвинул новое предложение.

Хотя люди Яд-Мордехая, несмотря на свое теперешнее состояние, и настаивают на возвращении, они не могут быть использованы как основная боевая сила. Пальмах должен ввести в действие хотя бы роту в 120 человек. Безрассудно рассчитывать на то, что с меньшим количеством людей удастся отбить поселение у целой бригады египтян.

"Я считаю, что с такими двумя командирами, как вы, можно взять этот пункт с одним только взводом", - с искренним восхищением отметил полковник Маркус.

"Нет, - тут же ответил Алекс, ничуть не боясь возразить полковнику, который являлся одним из штабных офицеров генерала Эйзенхауэра. - Египтяне обладают очень большой огневой силой. По меньшей мере нужна рота. А полторы роты было бы еще лучше".

Полковник Сариг принял решение. Он изложит все обстоятельства Высшему Командованию. Он доложит, что бойцы Яд-Мордехая хотят попытаться отбить поселение, если их условия могут быть приняты. Необходимое оружие и подкрепление должно быть обеспечено Главным Штабом.

"Если ответ будет отрицательным и ваши люди будут посланы на север, вы сможете оставить свое оружие в Гвар-Аме", - добавил он.

"Сдать свое оружие?!" - воскликнул Тувия.

"Каждая винтовка нам нужна здесь, на юге, - ответил полковник Сариг. Если вы опять будете введены в действие, мы обеспечим вас оружием".

Это требование поразило Алекса и Тувию. Яд-Мордехай накапливал свое вооружение годами. Сколько риска, сколько средств было вложено в это дело! Мысль о сдаче оружия привела их в полное уныние; этим усугублялось их поражение.

"Оружие принадлежит кибуцу, - сказал Алекс. - Мы одни не можем дать согласия на его сдачу. Этот вопрос должен быть поставлен на голосование кибуца".

Полковник Сариг согласился с этим. Ему были известны демократические порядки кибуцов.

"Один из вас должен сегодня же ночью отправиться в Тель-Авив для доклада Высшему Командованию, - сказал он. - Вы сможете объяснить вашу точку зрения о контратаке кибуца". - Он предложил послать Алекса.

Когда Тувия заговорил с полковником Саригом о чем-то на иврите, полковник Маркус по-английски спросил у Алекса: "Где вы прошли военную подготовку?"

"Я служил в британской армии во время войны", - сказал Алекс.

"Да? Могу ли я спросить, в каком чине?"

"Я был сержантом", - ответил Алекс.

Полковник Маркус расхохотался.

"Если бы у нас, в Союзных войсках, было бы побольше таких сержантов, как вы, нам бы не понадобилось так много полковников", - воскликнул он.

Алекс покраснел. Он чувствовал себя глубоко несчастным, и похвала американского полковника не могла его утешить. Всю дорогу до Тель-Авива его мучили сомнения. Был ли он прав, настаивая на эвакуацию? Может, слишком рано мужество покинуло его? Даже в том последнем споре он был против плана Тувии об освобождении поселения. Может быть, ему не хватало смелости и решительности? И как честный человек, он вновь перебирал в мыслях свои аргументы.

В Тель-Авиве он беседовал с главнокомандующим Хаганы Исраэлем Галили, который позже занимал пост заместителя министра обороны. Алекс давно был знаком с Галили - оба они участвовали в операции по похищению чертежей минометов и пулеметов "брен" во время войны. Алекс рассказал о ходе сражения и об отступлении. Затем он выложил этому старому товарищу все свои сомнения.

"Ты поступил правильно, - заверял его Галили. - Я просто не знаю, как ваши люди нашли в себе столько силы, чтобы выдержать так долго. Мы, конечно, не хотим отдавать врагу ни одного нашего пункта. Но ты не должен переживать. Яд-Мордехай выполнил свой долг, и отступление было единственным выходом".

Впервые за два дня Алекс почувствовал себя умиротворенным. Немного позже его пригласили на совещание Высшего Командования. Здесь ему представилась возможность дать полезную информацию о силе, тактике, боевой способности и вооружении египтян. Кроме того, он упорно доказывал, что необходимо освободить стратегически важный Яд-Мордехай силами, соответствующими данному заданию. Его отпустили с благодарностями и обещанием, что кибуц будет сразу же уведомлен о том, что может быть для него сделано.

Во вторник утром кибуц Яд-Мордехай проводил общее собрание. Тувия рассказал о разговоре с Нахумом Саригом и о предложении отобрать их родной очаг у египтян. Собрание проходило бурно. Те, которые вчера воздержались от обсуждения этого плана, теперь заявили о своих сомнениях. Они отметили тот бесспорный факт, что после полутора суток отдыха люди почувствовали себя еще более усталыми, чем во время отступления. Стало сказываться напряжение последней недели. Помогут ли преимущества внезапной ночной атаки одолеть египтян, имеющих превосходство в оружии и в живой силе? А если это и удастся, смогут ли вконец измотанные люди выдержать новую осаду? Наконец, они решили, что в том случае, если Пальмах предпримет атаку, кибуц выделит десять человек в качестве разведчиков и проводников. Хотя этим решением они фактически согласились с тем, что большинство членов кибуца не будет участвовать в бою, тем не менее они яростно сопротивлялись требованию полковника Сарига сдать оружие. Только в последний момент перед эвакуацией они согласились "одолжить" свое оружие Пальмаху, потребовав и получив расписку в этом.

Между тем, Тувия с делегацией из трех человек были посланы в Дорот. Видимо, они все еще надеялись убедить полковника Сарига в важности освобождения своего поселения. Они были разочарованы, узнав, что Высшее Командование приняло другое решение. Решительные меры для приостановления египтян должны были быть предприняты дальше к северу. Полковник Сариг, занятый своими картами, бросил на них короткий взгляд, сообщая эту новость, и добавил: "Идите и отдохните. Вы заслужили это".

С наступлением ночи беженцы отправились в Дорот; там они присоединились к колонне грузовиков, эвакуирующих детей из других поселений Негева. С восходом солнца они прибыли в Реховот; здесь грузовики остановились для заправки. На другой стороне улицы, напротив заправочной станции, находилась пекарня. Воздух был наполнен дразнящим запахом свежего хлеба. Но ни у кого не было денег. Они пришли из безденежного общества; та небольшая сумма денег, что была найдена в кассе кибуца и которая сейчас так пригодилась бы, пропала вместе с Лейкой. Наконец, один из мужчин нашел выход; он вытащил из кармана свои золотые часы. "Смотрите! - воскликнул он. - За это мы купим хлеб для всех нас".

"Кто эти люди?"-спросили пекари, когда им предложили заплатить за хлеб часами. Один из шоферов объяснил, что это оставшиеся в живых после сражения в Яд-Мордехае. После этого не могло быть никакой речи о плате. Все беженцы вдоволь наелись хлебом, а Гиора Бибер сунул обратно в карман подарок своего тестя. В кибуце все еще вспоминают этот случай. Если кто-нибудь жалуется, что он не может позволить себе купить какую-нибудь вещицу из получаемых карманных денег, его обязательно подкопят:

"Что, разве у тебя нет золотых часов?"

В семь часов они прибыли в Тель-Авив. Их встречал Нафтали, казначей кибуца, уехавший вместе с детьми. Он распределил их туда, где находились их дети. Прежде, чем уехать к детям, большинство из них отправилось в коммунальный магазин, принадлежащий движению "Гашомер Гацаир", чтобы обменять одежду. Группа молодежи, обучавшаяся в Яд-Мордехае, должна была получить чистую одежду из другого источника - из Алии Молодежи, организовавшей их эмиграцию. За материальные нужды этой группы была ответственна Рая. Несмотря на страшную усталость после пяти дней, проведенных в качестве связной штаба, она все же отправилась на склад одежды и сделала заказ. "Вам выдали одежду всего шесть месяцев тому назад, - резко сказала заведующая складом. - И вы уже опять здесь! Вы что, не знаете, сколько тысяч детей мы должны обеспечить?"

Чтобы вызвать сочувствие и получить помощь. Рае надо было только сказать: "Это для тех, кто остался в живых после сражения в Яд-Мордехае". Но она не могла заставить себя выговорить это. Она чувствовала, что тут же разрыдается, если скажет хоть одно слово. Разбитая, она повернулась и ушла. Она вышла на улицу и уселась на скамейку, чтобы взять себя в руки и решить, что делать дальше. Она очнулась, почувствовав, что кто-то грубо трясет ее за плечо. Над ней стояла хорошо одетая женщина. "Ты в городе, - сказала она. - Разве не можешь надеть платье? В таком виде не появляются на улице - ты же не на ферме". На Рае были все те же запятнанные брюки и грязная белая блузка, которую она не снимала все дни сражения. Она посмотрела на себя и только сейчас поняла, какой грязной и неопрятной она была.

"Да, да, я постараюсь, - смутившись, ответила она, - Видите ли, у меня не было времени ..."

"Не надо много времени, чтобы, по крайней мере, помыть лицо", - недобро сказала надоедливая женщина и ушла.

После этой второй неудачи Рая чувствовала, что не в состоянии еще раз встретиться с женщиной из склада. Она села в автобус и вернулась в штаб "Гашомер Гацаир". На следующий день представитель этой организации получил необходимую одежду.

Когда Габриель Рамати ждал своей очереди в коммунальном "магазине", к нему подошел Нафтали.

"Чего ты здесь околачиваешься? - воскликнул Нафтали. - Разве тебе еще никто не сказал, что у тебя родился сын? Иди побрейся и умойся. Купи цветы и беги к своей жене".

Габриель ничего этого не сделал и помчался в больницу. Как был, в запятнанной кровью рубашке, так он и зашел в палату к Мати. Она залилась слезами.

"Чего же ты теперь плачешь?"- увещевала ее няня.

"Она плачет все время, с тех самых пор, как родила ребенка, и не говорит нам, почему", - сказала няня Габриелю.

"Я была уверена, что ты погиб, - всхлипывала Мати. - Моя сестра слышала по радио, что в Яд-Мордехае погибло шестнадцать человек, и потом она сказала мне: "Будь мужественной, иди и рожай ребенка". Я думала, она знает, что ты погиб, но не хочет мне сказать".

"Я здесь, я жив, хотя и сам не знаю, почему, - сказал ей Габриель. - Хочу видеть своего сына".

Маленькие дети никак не могли понять, почему их родители плачут, когда они опять все вместе. Не могли они также понять, почему некоторые отцы вообще не вернулись. В кибуце было двенадцать вдов; двадцать два ребенка стали сиротами. Весь кибуц был занят проблемой, как сообщить об этом детям. Они пригласили психолога из "Гашомер Гацаир", и он посоветовал подготовить детей к этому постепенно. Поэтому матери сказали сиротам, что их отцы ранены и лежат в госпитале. Они намеревались сказать им позже, что раненым стало хуже и, возможно, они не выживут. Между тем, отсутствующие отцы стали героями сражения в глазах своих детей. Но слишком много людей знали правду, и вскоре она всплыла наружу. Шестилетний сын Моше Калмана однажды подошел к матери и сказал тихим будничным голосом: "Сегодня мы с Якобом и Адой сидели и плакали, потому что наши отцы умерли".

Дети реагировали на свою потерю по-разному. Целых полгода один мальчик без конца имитировал умирающего человека. Его голова падала на грудь или опрокидывалась назад, как будто бы его тело было поражено пулей. Он это делал в классе, в столовой, всюду - очевидно, пытаясь бессознательно понять, как это произошло с его отцом.

Возникли проблемы с поведением некоторых детей. Несколько матерей заметили, что старшие дети требуют, чтобы им оказывали большее внимание, чем младшим, в чем они раньше не нуждались. Один пятилетний ребенок, который стал особенно агрессивным по отношению к своей младшей сестренке, был "вызван" для беседы с матерью. (В Яд-Мордехае не признавали более строгих мер воспитания детей). "Знаешь, если ты и дальше будешь таким надоедливым, нас могут выслать из кибуца".

"Нет, нет, они не могут этого сделать! - воскликнул ребенок. - Моего отца убили в кибуце, поэтому мы к нему принадлежим. Если нам велят уйти, мы будем спать под забором, пока нас не пустят обратно".

После сражения дети никогда больше не играли в войну. Оружие потеряло свое очарование. Вместо этого они теперь были заняты убежищами. Месяцами они строили убежища в песке, где они прятали свои куклы и любимые игрушки. Но они все еще рисовали картинки о войне, на которых большей частью были изображены пикирующие самолеты.

Осиротевшие дети особенно остро чувствовали тоску по своим отцам в послеобеденное время - время игр. "Я хочу, чтобы и в моей комнате был папа, как и у других", - плакал ребенок. Чтобы как-то восполнить эту потерю, некоторые мужчины кибуца посвящали свои вечера играм с тем или другим осиротевшим ребенком.

Когда подросли те дети, которые были совсем малышами во время сражения, они тоже горевали по своим погибшим отцам. "Я даже не видел его никогда, расплакался маленький мальчик, глядя на обрамленный портрет в комнате матери. - А сестра видела, они даже сфотографированы вместе. Но он и мой папа тоже, хотя я никогда не знал его и никогда с ним не играл". Мать взяла плачущего ребенка на руки и стала рассказывать, как его папа всю ночь расхаживал с ним на руках, когда у него болел животик, как он любил играть со своим маленьким сынишкой - подбрасывать в воздух и ловить опять. Но никакие рассказы о любви отца не могли утешить этого ребенка, который в отличие от старших детей, был лишен даже воспоминаний.

Матери, учителя и няни рассказывали мне, что детям все же было легче привыкнуть к своей потере, так как многие из них оказались в одном положении, и горе стало общим. И все-таки одна женщина сказала мне печально: "Впервые мы убедились, что такое горе не может быть распределено поровну на весь кибуц. Мы поняли, что каждой вдове, каждому сироте суждено пережить свое несчастье в одиночку".

В Натании было трудно разместить и детей, и родителей. Поэтому взрослые были приняты кибуцем Ган-Шмуэль, который оказывал отеческую заботу Яд-Мордехаю, так как многие члены южного кибуца по прибытии в Палестину жили в Ган-Шмуэле. Часть людей осталась в кибуце Маабарот. Однако в обоих местах они испытывали определенные трудности. Вырванные из своих домов, они нервничали и чувствовали себя сбитыми с толку. Хотя организм и требовал отдыха, безделье угнетало их. Через несколько дней они попросили, чтобы им дали работу. Теоретически каждый член кибуца готов выполнять любое задание, порученное ему, но на самом деле среди людей Яд-Мордехая было много специалистов, которые привыкли к определенной работе - на ферме, в птичниках, в садах, на тракторах.

Естественно, что в кибуце, приютившем их, все эти посты были заняты, и новоприбывшие были назначены в группы, занимающиеся общими работами - копать канавы, работать в прачечной - там, где они были нужны. В другое время они легче приспособились бы к этому. Но сейчас им это не удавалось, так как наступила естественная реакция после всего пережитого. Нервы этих людей были взвинчены до предела. Любые мелочи раздражали их. Взрывы злости вспыхивали без всякой причины. Несмотря на все старания сдерживать себя, они то и дело вступали в ненужные споры с хозяевами кибуца.

Временные жилищные условия были особенно тяжелыми. Ни один из кибуцов не имел лишней жилой площади; беженцы были размещены у членов кибуца в их маленьких комнатах, где они чувствовали себя незваными гостями. Семейные пары были разделены, хотя именно сейчас они больше всего нуждались в утешительной физической близости. Некоторые предпочли спать в поле.

Но хуже всего обстояло дело с детьми. Младшие вместе с нянями находились в Маабароте, а старшие - в Натании, в десяти милях. У многих родителей дети были и тут, и там. Не было никакой возможности объединить семейства. Согласно кибуцной системе, дети с самого рождения должны были находиться под присмотром своих нянь. Многие с младенчества воспитывались теми же нянями; они были очень сильно привязаны к ним, и немыслимо было разлучить их в это время общей неустроенности. Дети нуждались в своих родителях и скучали по ним, но еще больше они нуждались в своих маленьких группах и в том привычном порядке, который был там заведен. Родители прекрасно понимали это и даже не пытались что-либо изменить. Большую часть своего свободного времени они тратили на разъезды от одного места к другому, чтобы навестить своих разбросанных детей.

Вдобавок ко всем невзгодам этого времени люди очень глубоко переживали и стыдились своего поражения. Хотя они выполняли все приказы и стояли до последнего, им было трудно примириться с тем фактом, что пришлось покинуть кибуц. Вместо того, чтобы осознать свою смелость и мужество своего отступления, многие считали, что они позорно сбежали, спасая свою жизнь. Когда соседний кибуц Нитцаним, расположенный севернее, был захвачен, а оставшиеся в живых взяты в плен, люди Яд-Мордехая говорили: "Мы могли спасти Нитцаним. Если бы мы только получили подкрепления, египтяне никогда не прошли бы дальше". Чувство потери и поражения долго не покидало их. В то время они не были в состоянии по достоинству оценить значение своего стойкого сопротивления. Значило же это для обороны Израиля гораздо больше, чем они могли себе представить.

В своих военных планах египетское командование допустило основную ошибку ошибку, характерную для военных умов, когда они сталкиваются лицом к лицу с гражданской армией, сражающейся за свой дом и за свободу. Предположив, что "еврейский сброд" не окажет большого сопротивления, командиры надеялись захватить Яд-Модехай в течение нескольких часов. Вместо этого сопротивление длилось шесть дней. Они понесли тяжелые потери - около 300 человек убитыми и ранеными. Кроме того, нарушился их график; они упустили тот момент, когда должны были двинуться на Тель-Авив. Не могло уже быть никакой речи о молниеносном и победоносном марше на север, который они планировали, если каждое еврейское поселение, встречающееся на этом пути, станет оказывать такое же упорное сопротивление, с каким они встретились в Яд-Мордехае. Такие победы, как эта, были слишком большой роскошью для них. Вскоре стало очевидным, что это сражение заставило египтян пересмотреть создавшееся положение и изменить свою стратегию.

25-го мая, заняв покинутый кибуц, египетская армия двинулась на север. Но теперь они уже не шли единой колонной по асфальтированному шоссе. Чтобы выиграть пространство для маневров и защищаться от нападений Пальмаха, они развернулись веером. Несколько частей направились по прибрежной дороге, другие продвигались вперед по внутренней дороге, а между этими двумя была проложена третья, военная дорога.

Вспомним, что египтяне высадили войска недалеко от арабского порта Мичдал, примерно в шести милях севернее Яд-Мордехая; они присоединились к той колонне, которая прошла мимо кибуца на третий день сражения. 21-го мая эти объединенные силы вместе с частями "Мусульманских братьев" атаковали кибуц Негба, расположенный на очень важной дороге, ведущей с востока на запад. Эта дорога давала египтянам возможность объединиться с бригадами, вошедшими в Беер-Шеву и двинувшимся на север по направлению к Иерусалиму. Если бы им удалось овладеть этой дорогой, они смогли бы отрезать северный Негев от всей страны. С этой целью необходимо было захватить кибуц Негба (Кибуц Негба, который благодаря своему расположению мог получать подкрепление и снабжение, не был захвачен врагом, однако находился под осадой всю войну.). В то время, как основные силы египтян, разбившиеся на три ударные колонны, двигались на север, несколько частей осталось в тылу, чтобы укрепить осаду кибуца.

За те драгоценные шесть дней отсрочки, которые Яд-Мордехай дал стране, Гивати-бригада дошла до нужного района и стала готовиться к встрече с врагом. Она построила укрепления и противотанковые рвы, взорвала важные мосты на главном шоссе. Были заняты несколько враждебно настроенных арабских деревень, от которых можно было ожидать помощи египтянам.

Целых четыре дня добирались египтяне до Исдуда, который находился всего лишь в пятнадцати милях севернее Яд-Мордехая. Здесь им пришлось остановиться не было моста. Прежде чем они успели навести временный мост Бейли, чтобы переправить свои механизированные части, они подверглись нападению с воздуха.

В этот самый день зарождающиеся военно-воздушные силы Израиля собрали на ближайшем летном поле четыре "мессершмита" - первые самолеты, которые они получили. Хотя они срочно нужны были на других фронтах, командир Гивати-бригады Шимон Авидан спешно отправился на аэродром с требованием, чтобы самолеты были использованы для остановки египтян. Неожиданный воздушный налет нанес гораздо меньше вреда, чем ожидалось, а один "мессершмит" был сбит противовоздушным огнем, однако психологический эффект был большим. Египтяне начали окапываться, рассчитывая на более длительную остановку. Этим был положен конец хвастливым заявлениям египтян о том, что их армия вступит в Тель-Авив через неделю после начала вторжения. Командирам египетской армии пришлось утешаться тем, что они господствуют на одной из второстепенных дорог и что им удалось отрезать Негев. Они так и не продвинулись дальше Исдуда.

Некоторое время беженцы из Яд-Мордехая надеялись, что их родной дом будет отбит и они смогут вернуться туда, чтобы начать все сначала - строить и сажать. Однако 11-го июня, после двадцати восьми дней сражения. Объединенными Нациями было принято решение о первом перемирии. Оно должно было длиться ровно столько же дней, сколько длилось сражение. Согласно условиям перемирия, каждая сторона оставалась на той территории, которую она заняла за эти дни.

В начале июля граф Фолке Бернадот, посредник ООН, внес предложение об окончательном установлении границ. Согласно этому плану весь Негев должен был отойти к арабам. Приняв во внимание и тот факт, что по решению ООН первоначальные границы исключали Яд-Мордехай из Еврейского государства, мечты тех, кто стремился вернуться обратно, казались настоящей утопией.

Как бы подчеркивая всю безнадежность положения, каирское радио заявило, что король Фарук посетил "линию Мажино евреев" - Яд-Мордехай. Его Величество своими глазами увидел, по сообщению радио, "одну из самых сильных и неприступных крепостей из всех сионистских поселений, построенную согласно новейшей технике военной обороны. В каждом из ее четырех углов имелся наблюдательный пункт в два этажа, один из которых предназначался для тяжелой артиллерии, а другой для пулеметов и наблюдателей. Крепость была окружена траншеей глубиной в три фута, в десяти шагах от нее была вторая траншея глубиной в пять футов и дальше еще одна - глубиной в шесть футов. Последней линией обороны являлась колючая проволока, через которую был пропущен электрический ток".

Вспоминая, как они по ночам боролись с песком, пытаясь восстановить засыпанные траншеи, защитники Яд-Мордехая грустно улыбались друг другу. Они знали, что король Фарук нуждается в победах, чтобы удержать свой шаткий трон, поэтому им были ясны все преувеличения этого сообщения. Очень больно ранило их и привело в ярость заявление о том, что египетский флаг "горделиво развевается" над разрушенной водонапорной башней.

Наконец, с тяжелым сердцем беженцы пришли к ужасному выводу. Им придется начать все сначала на новом месте. Были изучены участки, предлагаемые Еврейским Агентством. Они решили временно поселиться на сельскохозяйственной ферме, расположенной между Тель-Авивом и Натанией, которая была покинута ее владельцем, арабским шейхом. Ферма лежала на склоне холма; каменный дом шейха находился у его подножья. Беженцы оставили дом нетронутым, так как они взяли эту землю в аренду и знали, что ее придется вернуть, если Али Кассем вернется. Они снова поселились в палатках и деревянных бараках, как в первые дни своего халуцианства. В их распоряжении имелась апельсиновая роща, пшеничное поле и большой огород. Поселенцы построили хлев и купили тридцать коров. Они приобрели два трактора и оборудование для столярной мастерской. Чтобы пополнить порядком поредевшие ряды мужчин, центральная организация прислала группу из пятидесяти молодых румынских евреев, которые прибыли на родину из британских лагерей для интернированных лиц на Кипре. Все они были призывного возраста - восемнадцатилетние. Со временем эти девушки и парни должны были уйти и основать свой собственный кибуц; пока же они помогали построить это поселение.

Беженцы поселились на покинутой ферме в конце июля. В сентябре они встречали еврейский Новый год в импровизированной столовой. То был мрачный праздник. Ни у кого не поворачивался язык, чтобы сказать: "Счастливого Нового года". И хотя работники кухни старались сделать все, что было в их силах, обед получился скудным - в результате войны был введен строго ограниченный паек. Не было и того чувства единого большого семейства, которым обычно отличались все праздники кибуца. Присутствие чужих людей, не знавших Яд-Мордехая и не переживших его потерь, вызывало еще большее чувство угнетения и тоски у членов кибуца, оставшихся в живых. И в этот праздник - их первый праздник после того, как они покинули свой дом - они чувствовали себя изгнанниками. И сердца их кричали словами псалма: "У рек вавилонских - там сидели мы и рыдали, вспоминая Сион".