Шесть дней Яд-Мордехая

Когда Ишая добрался до фабрики, он увидел Тувию, бегущего вместе с командой пулемета "браунинг". Ишая попытался изложить ему свои новости, однако Тувия уже знал об отходе от дота.

"Сейчас они снова начнут атаковать пост 1, - крикнул он. - Они сосредотачивают свои силы на Белой Горке".

Белая Горка - невысокий холм, расположенный вправо от банановой рощи и в сотне ярдов от постов 1 и 2. Он получил такое название из-за своей песчаной почвы, которая издалека казалась белой.

Тувия и Шимон установили пулемет около фабрики и открыли огонь по Белой Горке.

"Ишая, иди на пост 1, - приказал Тувия. - Скажи Севеку, чтобы он принял там командование - Гершель ранен. Опусти голову пониже, окопы недостаточно глубокие".

"Не беспокойся, со мной ничего не случится", - ответил Ишая с мальчишеской самоуверенностью. Когда он добрался до позиций, он увидел Мотке - тот протягивал измученным, томимым жаждой товарищам бутылку вина. "Но не пейте, смочите только губы", - настаивал он. В горлышке бутылки была аккуратная круглая дырка, и он опасался, что осколки стекла попали в вино. Ишая слишком долго страдал от жажды, чтобы обращать на это внимание. Он глотнул, как следует.

Теперь пост был хорошо укомплектован людьми. В начале первого наступления египтян здесь было всего лишь три защитника - двое с винтовками и один с гранатами. Подкрепление, в виде отделения Пальмаха под руководством капрала Зиги, пришло в тот момент, когда египтяне уже подходили к проволочным заграждениям. Огонь пальмахников принудил египтян повернуть - они побежали назад, под прикрытие Белой Горки. Теперь еще четверо из дота присоединились к небольшому отряду. А до того позиция была подкреплена двухдюймовыми минометами, установленными позади постов 1 и 2, обслуживаемыми уцелевшей половиной команды. Все было готово к отражению следующей атаки.

Египтяне начали наступление от Белой Горки, укрываясь в небольших извилистых вади, словно рубцами покрывших всю землю до самого подножья небольшого обрыва. Снова их было около шестидесяти атакующих, среди них много темнокожих суданцев, позади - офицеры с револьверами в руках. Сильный прикрывающий артиллерийский огонь обрушился на посты 1 и 2. Пока люди в окопах ждали, когда наступит их черед открыть огонь, минометы обстреливали наступающих. Грохот боя все нарастал. С горки Тувия поливал атакующих огнем из "браунинга". Залман и другие, расположившись у цистерны с водой, повернули свои винтовки на наступающего врага. Заходящее солнце слепило их, однако каски египтян на этом фоне выделялись отчетливо.

"Цельтесь ниже касок!" - закричал Залман. У защитников Яд-Мордехая не было касок, у их врагов - были, и именно это преимущество подвело египтян. Солнце помогло защитникам Яд-Мордехая.

Когда египтяне приблизились к заграждениям из колючей проволоки перед постом 1, стали взрываться пехотные мины; многие погибли. Прикрывающий огонь египтян вдруг прекратился. Вскочив на ноги, защитники открыли огонь и стали бросать гранаты.

"Я попал в одного!- закричал Ишая. -Я попал в этого суданца!" И снова закричал, торжествуя: "Это у меня третий!" И в этот момент он откинул винтовку и упал на спину. Кто-то позвал санитара, и Поля приползла в окоп. Она пробиралась мимо ног сражающихся мужчин, которые продолжали кидать ручные гранаты вниз, в гущу египтян. "Такая маленькая дырка, - бормотала она про себя. - Как может человек умереть от такой маленькой дырки - вот так, сразу?" Однако пульса не было, сердце молчало, жизнь ушла. . .Она накрыла лицо Ишаи курткой. Когда она ползла обратно, слышны были торжествующие крики защитников:

"Они отступают! Они бегут! Они бегут!"

Командиры Яд-Мордехая никак не ждали атаки египтян на пост 1. Наиболее уязвимой они считали восточную часть кибуца, обращенную к дороге. Не было времени, чтобы заминировать этот участок, где расположились посты 7, 8, 9 и 10; вместо мин были установлены предупреждающие знаки с надписями "Осторожно мины!" До сих пор они гадают, почему египтяне направили острия своих атак на посты 1 и 2. Оба они были сооружены на вершинах небольших холмов. Хотя они возвышались всего лишь на тридцать футов над заграждениями из колючей проволоки, это все же давало защитникам определенное преимущество. Более того, чтобы перерезать проволоку и взять штурмом посты, атакующие должны были приблизиться настолько, что оказывались в пределе досягаемости ручной гранаты. Яд-Мордехай начал сражение, имея 400 штук этого эффективного оружия.

После того, как египтяне были отбиты, люди сели в тень окопа, изнуренные яростным боем. Они почти не разговаривали. Они чистили и заряжали свои винтовки.

Прошло полчаса, и наблюдатель крикнул: "Новая атака!" Люди реагировали медленно. Они впали в такую апатию, что с трудом могли заставить себя подняться. Но затем ярость сражения захватила их.

"Гранаты! Гранаты! Бросайте в них гранаты!" - кричал Севек.

И опять усталые люди лихорадочно начали действовать; они стреляли, кидали гранаты, увертывались от снарядов, опять стреляли. Несколько египтян добрались до колючей проволоки и начали перерезать ее, прокладывая себе дорогу. Из окопа выскочили несколько человек, бросились на землю и стали тщательно прицеливаться. Один за другим египтяне повисали на проволоке. Те, которые шли за ними, бросили винтовки и побежали обратно к спасительным вади.

Солнце садилось. Были отбиты три атаки на дот и три - на пост 1. Наблюдатель доложил, что на египетской стороне видны признаки отступления. Орудия отводятся назад, войска отходят с позиций.

"На сегодня им хватит, - сказал хорошо осведомленный Зиги. - Если они такие же вояки, как арабы, с которыми мы воевали в Пальмахе, они не будут атаковать ночью. Пошлют несколько снарядов, - но атаковать не будут".

Напряжение начало спадать. "Мне кажется, я бы чего-нибудь поел, - сказал Мотке. - Давайте откроем банку гуавы".

"Эй! - позвал Зиги из угла окопа. - Здесь человек ранен!" Это был Аба Глинский, санитар Пальмаха. Никто не видел, как его ранило, и не слышал его вскрика. Сейчас он был без сознания.

"Отнесите его к доктору Геллеру, - приказал Севек. - Не ждите носилок - он чуть живой!" Двое завернули его в одеяло и понесли в убежище, где находился доктор, но он умер по дороге.

В штабе Алекс продиктовал и затем подписал последнее донесение этого дня.

"18.50. Врагу удалось перерезать проволоку, произошла рукопашная схватка. Враги были разбиты. Египтяне вступили в зону дота. Наши потери - шестеро убитых и много раненых. У египтян большое количество убитых. Заметны подкрепления, прибывающие в Дир-Санид".

Командиры собрались, чтобы обсудить ночные задачи. Было очень мало надежды на то, что люди смогут отдохнуть после всего этого дня, проведенного в окопах; убежища были переполнены женщинами и ранеными. Самое большее, что можно было сделать - позволить половине людей улечься тут же, в окопах, пока другая половина несет вахту. Еду и питье решили разделить между постами - этим должны были заняться женщины. Возникла острая необходимость исправить разрушенные обстрелом траншеи и углубить некоторые из них.

Были посланы связные с указаниями для саперных групп. Затем командиры занялись обсуждением наиболее важной проблемы - вопросом оружия. Они пригласили Натека для отчета. Он пришел со списком оружия и боеприпасов, выданных защитникам. Сейчас он уже не помнит точно, сколько боеприпасов осталось к концу того первого дня сражения, но тогда он был способен доложить командирам о наличии запаса до последнего патрона. Положение было неважным. Боеприпасов осталось совсем мало на все виды оружия. Он также доложил о нехватке винтовок. Несколько чешских снайперских винтовок вышли из строя в первый же день сражения. Он был в восторге, когда получил эти ружья, изготовленные на знаменитых шкодовских заводах, однако они оказались ненадежными - не были приспособлены к жаре пустыни. Теперь они вместе с плохонькими итальянскими ружьями, составляли треть всех имеющихся винтовок. Впредь ими можно было пользоваться только на относительно спокойных позициях.

"Это значит, что у нас осталось всего лишь сорок хороших винтовок, включая и те, что у Пальмаха", - подытожил Алекс упавшим голосом.

Тогда заговорил Салек Бельский, "галилейский воин". "Пусть египтяне снабдят нас оружием, - предложил он. - Вокруг поста 1 валяется много оружия. Почему не послать людей, чтобы собрать его? Я первым пойду".

"Прекрасная идея, - согласился Тувия. - Кто еще пойдет?"

"Попросим ребят из Пальмаха взять на себя это дело", - сказал Алекс.

"Согласны".

В кибуце осталось несколько противопехотных мин, которые отряду Пальмаха не удалось уложить в ту неистовую ночь перед нападением. Командиры обсуждали вопрос, в каком месте лучше всего их уложить теперь. Их было слишком мало, чтобы обезопасить участок, примыкающий к дороге. Приходилось надеяться, что предупредительные знаки и слухи, распространяющиеся среди местных арабов, убедят египетское командование в том, что неразумно приближаться к западной стороне. Они предполагали, что сейчас пост 3 под угрозой атаки пехоты, так как покинутый арабский дом, расположенный напротив, мог быть использован в качестве трамплина. Было решено сконцентрировать мины перед этим постом. Дани, спавший мертвым сном на полу штаба, должен был со своими пальмахниками выйти на это задание, как только скроется луна.

Все дело взял под свою ответственность Алекс, а Тувия отправился к фабрике, чтобы приготовить своих людей к предстоящей ночи. Он был очень озабочен покинутым дотом. Минометы и огонь из поста 10 удержали египтян на определенном расстоянии от дота до самого вечера; если же наступающим удастся забраться в дот ночью, они могут натворить много бед. Оттуда они могли открыть огонь непосредственно по центру поселения. Они также могли использовать его в качестве огневого прикрытия для войск, ведущих наступление на пост 1. Они могут вывести из строя пост 10 ... Тувия решил предотвратить это при помощи "браунинга". Он нашел Шимона Розена, залегшего с этим пулеметом около противотанковых рвов, у ворот кибуца. Он приказал людям принести лопаты и вырыть канаву для лучшего укрытия. Залмана он назначил вторым номером; тот должен был подавать ленту в пулемет и советовать Шимону, когда и куда вести огонь.

Шимон был хрупким мужчиной с громадным носом, а на его узком лице застыло выражение вечного смущения. Он не был членом раннего кибуца в Польше, и принял решение во время войны, при необычных обстоятельствах. Он служил рядовым в польской армии, когда нацисты захватили Польшу. После капитуляции он был взят в плен. По дороге в лагерь военнопленных над ним стал издеваться нацистский офицер - вероятно, его "еврейский нос" был тому причиной. То ли по наивности, то ли из-за злости, он решил, что может отплатить своему мучителю оскорблением. "Ты, гитлеровская свинья!" - закричал он, и в ответ офицер схватил штык и проколол ему бедро. Почти неделю Шимон шел с колонной пленных по двадцать миль в день и более. Некоторые падали, и на глазах у всех их пристреливали; ему оставалось только держаться или умереть. Товарищи по плену отрывали куски от своей одежды, чтобы перевязать его рану. Крестьянин бросил ему две палки, которые послужили костылями. Кое-как он добрался до лагеря. К концу восьмого месяца его отправили в рабочий батальон; он бежал из поезда. Его единственной мыслью было идти на восток и добраться до советской зоны Польши, где жила его семья. Пробираясь ночами, прячась от немцев, умирая с голода, он наконец дошел до русской зоны, где его арестовали по подозрению в шпионаже. Он был приговорен к трем годам принудительных работ.

Все-таки гораздо лучше было в русской тюрьме, чем в нацистском концентрационном лагере. Он получал больше еды, а охранники не издевались над заключенными. Его послали в Мурманск, в Сибирь, в никелевые копи. После того, как Советский Союз подвергся нападению, жизнь в трудовом лагере значительно ухудшилась. Шимона направили на строительство железной дороги в горах Урала. Еды становилось все меньше и меньше, теплая одежда не выдавалась, морозы крепчали. Заключенные гибли от холода и лишений. Шимон не верил, что ему удастся выжить; несмотря на это, он, как мог, честно трудился и выполнял все, что ему приказывали. В то время в лагере распространились слухи, что поляки будут освобождены, если они вступят в польскую армию, которая тогда формировалась генералом Андерсом. Однажды Шимона вызвали к начальству и спросили, согласен ли он завербоваться; он согласился. Армия проходила обучение в Иране, Ираке и Сирии. Но здесь были другие недостатки. Эта армия была гораздо более антисемитской, чем та польская армия, в которой он служил когда-то. Евреи подвергались бесконечным унижениям. Но, несмотря на все предрассудки, Шимон стал пулеметчиком и получил чин капрала. По пути на итальянский фронт войска генерала Андерса остановились в Палестине. Для Шимона и многих других еврейских солдат это было возможностью, ниспосланной самим небом. Они годами стремились избавиться от антисемитизма в Польше; и вот они прибыли на Землю Обетованную. Множество еврейских солдат дезертировало. Многие вступили в Еврейские Соединения британской армии, однако Шимон был сыт войной по горло. Некоторые его друзья в Польше принадлежали к Гашомер Гацаир. Ему удалось связаться с этой организацией, и его послали в кибуц Яд-Мордехай. Здесь он занялся утками.

Сейчас Шимон вновь стал солдатом. То ли из-за своего мягкого и деликатного характера, то ли из-за армейской выучки он всегда ждал приказа, прежде чем предпринять что-либо. Даже если враг обнаруживал его позицию, приходилось подсказывать ему, чтобы он переместился влево или вправо. Но он был хорошим пулеметчиком, обладал необыкновенной выносливостью и не расставался со своим "браунингом" три дня и три ночи.

После того, как пулемет, к удовольствию Тувия, был установлен, он обошел все посты. Минометный огонь все еще продолжался, но артиллерийский обстрел был не таким сильным, как днем. Люди все еще занимались углублением окопов. Несколько человек дремало. Некоторые пробовали есть, но кусок застревал в горле; напряжение дня и тяжелые переживания отбили у большинства людей аппетит. Истекавшие потом под горячими лучами солнца, они просили только воды. Разогретое утреннее кофе было принято с восторгом.

На посту 9 бойцы под командованием Мирьям, лежали не в траншеях, а около ограды. "Мы услышали какие-то звуки, исходящие из виноградников, - объяснила Мирьям. - Патруль ничего там не обнаружил, но следует быть начеку. Египтяне могут попытаться ночью пробраться в кибуц".

Зная, с какой неохотой египтяне воюют ночью, Тувия подумал, что такая предосторожность может оказаться излишней. Однако он ценил в Мирьям чувство ответственности и осторожность - качества, делавшие ее хорошим командиром, и он не отменил ее приказа.

Оба миномета остались на том же месте, позади передовых постов, и Тувия нашел обе команды, укрывшиеся вместе в тесной ложбинке между двумя холмами. Дина была с ними; она только что принесла им ужин - несколько бутербродов, апельсины, сметану и тепловатое кофе. "Что слышно дома? - спрашивали люди. Как обстоят дела с ранеными? Как женщины все это выдерживают?" Хотя они были всего в нескольких стах ярдах от убежища, где находился штаб, они чувствовали себя полностью изолированными. Тувия выложил им все о событиях, происшедших на других постах, успокоил относительно женщин и раненых, рассказал о тяжелых потерях египтян. "Завтра они снова возьмутся за нас, но мы им опять покажем, где раки зимуют, - сказал он воинственно. - Не так-то им легко будет взять Яд-Мордехай". Куда бы он ни пришел этой ночью, всюду приносил он с собой чувство уверенности и боевой дух. Это подбодрило отрезанных от центра минометчиков и воодушевило смертельно усталых людей, копающих окопы.

В одиннадцать часов все в штабе бросили работу, чтобы послушать последние известия по радио. То, что они услышали, привело их в уныние. Во многих местах вдоль всей границы в Израиль вторглись арабские армии, а некоторые районы были под угрозой вторжения. За исключением узкой полоски побережья, почти повсюду шли бои. Положение Иерусалима было критическим. Два дня еврейские кварталы находились под обстрелом арабского легиона, а теперь положение усугубилось: захват предместья Шейх-Джерах открыл ворота к сердцу города. В Северной Галилее велись тяжелые бои. Иорданская долина почти перешла в руки сирийцев: занятый евреями полицейский форт в Цемахе, находящийся на пути к долине, после жестоких боев был захвачен арабами. В новостях говорилось лишь о победах врага; не было ни одного сообщения об успехах евреев.

Когда Шапта выключил радио, никто не произнес ни слова. О чем можно было говорить перед лицом такого безнадежного положения? Другие поселенцы и другие солдаты встретят врага на других фронтах. Яд-Мордехай занимал свое место в этой большой войне, должен был выстоять, вынести все, что выпадет на его долю. Люди молча вышли из штаба и отправились выполнять возложенные на них задачи.

Когда луна зашла, две группы Пальмаха пробрались за проволочные заграждения: одна - заложить мины; другая - собрать оружие. Салек Бельский и капрал Пальмаха Зиги руководили второй группой. Защитники поста 2 были готовы прикрыть группу, если она будет обнаружена египтянами. Зиги взял пятерых людей, но для пары требовался еще один человек, и Салек попросил Юрека, пчеловода, присоединиться к ним.

Еще раньше, при свете луны, пальмахники заметили жерло трехдюймового миномета, выглядывающее из банановой рощи. Они бы многое отдали, чтобы иметь такое тяжелое орудие! Пальмах имел только три таких орудия во всем Негеве. Им очень хотелось захватить его, но Зиги запретил поднимать шум. Он приказал своим людям искать винтовки и амуницию, не заниматься рискованными авантюрами и не реагировать на крики о помощи. Они вышли за пределы заграждения между постами 1 и 2 и подкрались к вади. Около сорока убитых и раненных египтян лежали в вади и еще больше - на Белой Горке. Группа начала собирать оружие и амуницию. Юрек нашел столько патронов, что ему пришлось снять рубашку и нести в ней добычу. Через некоторое время после их выхода за заграждение египтяне, должно быть, обнаружили их; они открыли огонь трассирующими пулями. Пост 2 ответил огнем. Люди побежали обратно, но одного нехватало. "Дов! Дов! - звал Зиги. - Куда он пропал? Что он делает?" Все волновались, все очень любили этого красивого, живого парня. Они знали, что ему всего лишь шестнадцать лет; он уверял, что ему больше, чтобы вступить в Пальмах. Несмотря на молодость, он был хорошим пулеметчиком и одним из лучших бойцов взвода. Неужели раненный египтянин застрелил его? Они не могли ждать - стрельба египтян становилась с каждой минутой все сильнее. Кто-то стал насвистывать "Хатикву", служившую им сигналом, и они стали пробираться через проволочное заграждение. В последний момент появился Дов. Его объяснения по поводу опоздания были поспешными и туманными. Но когда они благополучно вернулись в окоп, он взволнованно сказал Юреку: "Я нашел то, что искал", - и показал находку - револьвер, который он взял у убитого офицера. К этому револьверу не было подходящих патронов, кроме тех нескольких, которые в нем оставались; Дов хотел его оставить себе как сувенир.

"Давай с тобой договоримся, Юрек, - сказал он. - Если я останусь в живых, револьвер будет моим, если я погибну, ты возьмешь его".

Меньше всего на свете Юреку нужен был револьвер, но Дов рисковал жизнью, чтобы добыть его, и Юрек не стал его бранить. Они договорились о потайном месте для этого сокровища, и в честь сделки торжественно пожали друг другу руку. Если бы Дов был старше, Юрек прижал бы его к себе, но он побоялся обидеть солдатское достоинство этого парнишки такой лаской.

Этой и следующей ночью группа Зиги обогатила запас оружия в кибуце 12 британскими винтовками и большим количеством боеприпасов, противотанковым орудием "пиат" с двенадцатью снарядами и двумя пулеметами "брен" с 24 магазинами, полными патронов.[LDN1]

Весь этот ужасный день Батия, жена Шимека, была ответственной за одно из убежищ. Легко раненых приводили сюда, чтобы по очереди укладывать их на двух скамейках. Она старалась занять женщин заботой о раненых - смачивать им губы, подавать пить, пытаться кормить их. Она ввела свои правила в убежище столько-то женщин могли сидеть, столько-то должны были стоять. Однако, самым важным правилом из всех было - не напоминать о детях.

С наступлением ночи, не получив никакой весточки о своем муже, Батия постаралась подавить все растущую тревогу. Другие мужчины пришли в убежище после сражения, но Шимека все не было. И никто не видел его. Наконец, она сама пошла искать его - не лежит ли он где-нибудь раненый. При каждом выстреле она вжималась в окоп. Она слышала стоны раненных животных. Она шла и думала о своих двух детях: о малыше и шестилетнем сыне Аврааме. Какая нежная любовь была между мужем и Авраамом! Как будто он старался дать сыну все то, чего он сам был лишен в той суровой семье, где он вырос. Перед глазами у нее стояло его веселое, смеющееся лицо - таким оно было всегда, когда он возился с мальчиком.

Шимек поздно пришел в кибуц; война настигла его в Польше. Как и Шимон, он проделал тот же путь в советскую зону. Он тоже был арестован, но по менее тяжелому обвинению - за нелегальный переход границы. После недолгого пребывания в тюрьме его отправили на завод. О трудностях и лишениях тех дней Шимек всегда рассказывал с улыбкой. "В военное время Советы вправе были не доверять любому, - говорил он. - Когда меня отправили на военный завод, ко мне приставили конвоира. Меня это, однако, мало трогало. Я сваривал пушки, чтобы бить Гитлера. Чем мне мешал этот старый человек с винтовкой?" И тут он заливался заразительным смехом. Он тоже пришел в Палестину с армией генерала Андерса, из которой дезертировал вместе с Шимоном и таким образом попал в Яд-Мордехай.

Среди тех, у кого Батия во время этой ночной одинокой прогулки спрашивала о своем муже, были люди, знавшие, что случилось с ним, когда его извлекли из-под толстого слоя песка; но ни у одного из них не хватало смелости рассказать ей об этом. Наконец, она вернулась в свое убежище и легла, не решаясь больше кого-либо распрашивать. В убежище пришло несколько ребят из отряда "Охотников за танками", и один сказал другому: "Помнишь того товарища, который так хорошо пел и всегда смеялся? Он погиб сегодня утром, и взрывом засыпало его".

Теперь, наконец, она узнала. Она даже не вскрикнула. Только сжалась в комочек и затосковала по мужу, по его сильному и живому телу, которое больше не приласкает ее, по его неунывающей улыбке, с которой он встречал любую невзгоду. На следующее утро она упрекнула Алекса: "Ты бы мог мне сказать. Не пришлось бы полночи бродить по окопам". В ее голосе было больше печали, чем горечи. Она знала, какая огромная тяжесть взвалена на Алекса, и понимала, как трудно ему было сообщить ей, первой вдове в кибуце, о ее потере.

В атаках на кибуц участвовали первый и второй батальоны Седьмой дивизии египетской армии. Другими словами, две тысячи людей было сконцентрировано в Дир-Саниде и его окрестностях с единственной целью - захватить Яд-Мордехай. Войска были обучены и вооружены англичанами. Их вооружение составляли 24 тяжелых и 8 среднекалиберных орудий, батарея 4,2 дюймовых минометов, 18 трехдюймовых минометов и 12 среднекалиберных пулеметов. В любой момент они могли рассчитывать на поддержку самолетов "спитфайер".

К началу боя защитники кибуца насчитывали 113 мужчин и ребят и одну женщину, из числа которых лишь 66 человек имели оружие. К концу дня число сражавшихся уменьшилось на 15 человек, но так как людей было больше, чем оружия, другие были готовы занять их места. Египтяне потеряли около ста человек убитыми и ранеными.

Люди кибуца все еще верили в свои силы. Они надеялись, что смогут держаться до тех пор, пока подоспеет помощь. Они не сомневались, что Хагана, понимающая стратегическое значение этого места, пришлет подкрепление и оружие или ударит по египтянам с фланга. Шамай принял сообщение о том, что предвидится бомбардировка вражеских позиций. Все только говорили об "ударе извне", который снизит давление на кибуц. И в то же время каждого мучил один и тот же вопрос - кто из товарищей, мужей, добрых друзей погибнет с наступлением нового дня?

6

20 МАЯ 1948 ГОДА

Перед рассветом к посту 7 прибрела, жалобно мыча, корова. Среди защитников этого поста находился Габриель Рамати, всего за день до этого работавший в коровнике.

"Это Таня! - воскликнул он, когда корова подошла ближе. - Бедное создание, смотрите, как разбухло ее вымя!" И заговорил с ней ласковым голосом: "Коровушка моя, коровушка, ты хочешь, чтобы тебя подоили, правда? Не так уж сильно стреляют сейчас, - добавил он, обращаясь к товарищам. - Пойду-ка и подою ее".

Он вылез из траншеи. Как только он приблизился к корове, она вскинула голову и стала пятиться назад. И тут он увидел страшную рану, зиявшую в ее боку.

Еле сдерживая тошноту, вернулся он в окоп. Корова медленно удалялась, так же жалобно мыча от боли и страха. Габриель упал на землю и накрыл голову курткой. И долго никто не решался заговорить с ним.

Как только начало светать, Алекс и Тувия стали получать донесения с постов. Пост 10 сообщал, что за ночь египтяне доставили части сборного моста Бейли, чтобы заменить им полуразрушенный мост на шоссе. Однако, из-за упорного огня из кибуца, им так и не удалось установить его на место.

Таким образом, дорога на север, к Тель-Авиву, все еще оставалась для них закрытой.

С нескольких постов одновременно прибыли связные; они сообщили, что из Дир-Санида двинулись броневики и танки. Вскоре стала ясна новая тактика египтян. Они расположили танки и орудия на восточных холмах, у железной дороги, на расстоянии в 750 ярдов. Они угрожали огнем постам 7, 8, 9 и 10. Другие танки встали у дороги, против поста 10. Броневики выдвинулись к доту. Другие спустились по песчаной дороге по направлению к морю и заняли позицию около арабского дома. Отсюда они имели возможность бить по постам 1, 2, 3 и 4. Кибуц теперь был окружен с трех сторон. В действительности он был окружен полностью, но командирам об этом не было известно: нужно было экономить аккумуляторы радиопередатчика (Устройство для зарядки аккумуляторов, которое было отправлено в Тель-Авив на ремонт, не успели привезти обратно до начала сражения.), и Шамай не слушал новостей, в которых сообщалось о высадке египетских войск в Мичдале, расположенном в семи милях к северу от кибуца.

Алекс и Тувия произвели новую расстановку сил в соответствии с создавшейся ситуацией. Люди были отозваны с северных постов для укрепления восточных и южных позиций. Пулеметы "брен" рассредоточили на большом расстоянии друг от друга. Минометы стояли наготове около штаба; их можно было перебросить туда, где возникнет необходимость. За ночь была подготовлена новая позиция для "браунинга"; ею послужила насыпь перед эвкалиптовой рощей рядом с траншеей, спускавшейся вниз по холму, к посту 2. Отсюда, с этой позиции, удобней было обстреливать дот, занятый египтянами. Залман с противотанковым орудием "пиат" был направлен на пост 9, которым командовала Мирьям.

Тувия обходил все убежища и давал новые указания людям, отдыхавшим или подкреплявшимся перед боем. В одном из убежищ женщины указали ему на человека, прятавшегося под скамейкой.

"Вылезай оттуда! Что ты там делаешь? Нам нужны люди на постах", - закричал Тувия.

"Мне плохо, я ранен", - ответил человек.

"Ты не ранен, ты - трус, - яростно заорал Тувия. - Идиот! Ты хочешь погибнуть? Выходи и бей египтян - только так останешься в живых", и вытащил перепуганного человека из его укрытия.

Дезертир обхватил колени Тувия и стал целовать его грязные ботинки. "Пожалуйста, не посылай меня в окопы, - всхлипывал он. - Я был в концентрационном лагере. Я в Палестине всего лишь три недели. Мне хочется пожить немножко. Я хочу увидеть свою сестру".

Тувия оттолкнул его, потом подхватил и поставил на ноги. Мужчина еле стоял, дрожа и плача, он был высокого роста, намного выше Тувия - этого небольшого, энергичного человека, облеченного правом послать его на гибель.

"Я не могу! Я не могу!" - рыдал он.

Тувия отпустил его. Сначала он хотел было вытолкать дезертира из убежища и застрелить. Но затем он решил, что, на худой конец, его можно использовать для рытья окопов. Как только Тувия оттолкнул его, мужчина опять полез под скамейку.

Тувия мне не рассказывал этого; не знаю, принял ли он тогда свое решение сознательно, но нельзя отрицать тот факт, что не все оставшиеся в живых узники концентрационных лагерей вышли из них более сильные духом, чем вошли туда. Подверженные унижениям и лишениям, сломленные духовно и физически, некоторые остались в живых только потому, что сами бесчеловечно обращались с тем, кто оказался слабее их. У этих людей так и не зажили раны, которые они нанесли своему чувству собственного достоинства. Были и такие, которые мужественно выдержали все страдания, выпавшие на их долю, но и им хватало сил только до определенного предела; новые испытания были для них уже невыносимы. Кто знает, какие муки сделали трусом этого человека, нелегально прибывшего на свою Родину, добровольно вставшего на ее защиту и тем самым желавшего, конечно, поступать, как лучше?

Доктор Геллер знал, что Гершель умирает. Не имея необходимых условий для операции, доктор не мог сказать наверняка, насколько серьезно Гершель ранен в живот; вероятнее всего, ему было суждено умереть от такой раны. Но было также совершенно очевидно, что Гершель истекает кровью из-за разбитых ног. Каждый раз, когда доктор пытался снять жгут, кровь била фонтаном. Шамай передал по радио сообщение с просьбой прислать кровь для переливания, необходимые препараты для свертывания крови, хирургические инструменты, - но ответа не было. По своему опыту в немецком военном госпитале доктор знал, какие чудеса приносит немедленное хирургическое вмешательство и правильный уход. Он испытывал горечь и негодование от того, что командиры не смогли доставить все необходимое.

Доктор Геллер был не из тех людей, которые легко привязываются к кому-нибудь, но Гершеля он любил. Может быть потому, что он лучше других понимал, какие трудности приходилось Гершелю преодолевать, чтобы жить и трудиться. Гершель родился с деформированной ногой. До тринадцати лет он самостоятельно не ступал ни шагу. После операции, которая дала ему возможность ходить, он остался хромым. Следовало ожидать, что, имея такой недостаток, он будет готовить себя для сидячей работы. Вместо этого Гершель, в детстве страстно желавший бегать и прыгать, был намерен научиться делать все, что способны делать другие люди. Он настоял на том, чтобы его приняли в кибуц. В Яд-Мордехае он вместе с Фаней работал в садах и выполнял все тяжелые работы, которые были непосильны ее хрупкому телу. Какая ирония судьбы, что его ранило именно в ноги! Он всю жизнь страдал из-за своих ног, но борьба и преодоление этого недуга сделали его на редкость приятным и милым человеком. Сейчас его жизнь пресекалась из-за несчастья с ногами.

Гершель не жаловался на муку, как он не жаловался все эти годы, когда тяжелая работа отдавалась болью в ногах. Он медленно угасал. Лицо его было пепельным, руки ледяными, пульс еле прощупывался. А потом наступил момент, когда доктор попросил Лейба Дорфмана вынести тело из убежища. Когда это было сделано, он опустил голову, прикрыл лицо руками и заплакал.

В ту ночь защитники сделали все, чтобы хоть немного улучшить свое положение. Кроме того, что они углубили и починили траншеи, они еще прорыли в них боковые защитные углубления и закрепили их досками. Они обложили эти бункеры одеялами и подушками, принесенными из дома. В одном из них стояла даже ваза для цветов, которую взрывной волной выбросило из чьей-то комнаты; ее нашли на мешке с песком, где она весело сверкала в лучах солнца. На посту 7 Рафаэль Рудер брился. Чтобы взять свой бритвенный прибор, ему пришлось влезть через окно, так как дверь его комнаты была завалена изнутри. Когда товарищи стали подшучивать над ним, он ответил: "Я слышал, что у египтян есть женщины!" Такими грубоватыми шутками и маленькими человеческими удобствами люди пытались в этих условиях кошмарного существования создать себе подобие нормального состояния.

Днем стало душно. Солнце безжалостно палило. Людей мучили стаи черных, больно жалящих мух, - как будто они вторглись вместе с египтянами. Горячий ветер заносил песок повсюду - в пищу и воду, в ружья, в рот, в уши и глаза. Этот изнуряющий ветер принес с собой что-то незнакомое - новый запах; пока он был еле ощутим, но позже стал сильней: то был запах гниющих трупов животных и людей. Этот тошнотворный смрад окутал холмы вокруг кибуца; люди втягивали его с каждым вдохом.

Около девяти часов начался шквальный обстрел поста 1. Наблюдатель сообщил, что египтяне, овладевшие дотом, закапывают что-то вокруг, вероятно - мины. Мотке выбрался из окопа, чтобы лучше разглядеть окрестность. С ним пошел Ефраим, гафир Яд-Мордехая во времена основания поселения. Он пришел сюда с поста 6 всего лишь несколько минут тому назад, чтобы помочь товарищам. Мотке и Ефраим были друзьями с семилетнего возраста. Они вместе ходили в школу, вместе перенесли все тяжести подготовительного лагеря в Польше, вместе делили лишения и радости строительства своего кибуца на Родине. И чувство товарищества было особенно сильным теперь, когда они лежали рядом на небольшой насыпи и стреляли по суданцам, укладывающим мины. Из щелей дота раздался ответный огонь. Севек, лежащий рядом с ними, почувствовал, как пуля ударила по ружью. "Давайте уберемся отсюда, - воскликнул он. - Нас накрыли". Он сполз обратно в траншею. Мотке свалился за ним, только Ефраим не сдвинулся с места. "Ефраим, спускайся вниз! Ты что, ранен?"- закричал Мотке и стал тащить своего друга в траншею. "Он ранен. Конечно, он ранен, но куда?" Не было ни следа крови, не видно было и раны. Только ноги его вздрагивали. "Хавива, Хавива, скорей сюда! - позвал Мотке медсестру. - он еще жив. Пошлите кого-нибудь за носилками". Хавива нашла рану. Пуля вошла в левое ухо и ушла куда-то вниз. "Возьми его амуницию, сказала она Мотке. - Надежды почти никакой". Но Мотке не смог этого сделать он не в силах был признать смерть самого близкого друга. Он отвернулся, весь в слезах, и кто-то другой взял патроны.

Когда санитары принесли первую жертву этого дня, доктор Геллер закричал: "Почему нет касок?! В каждой войне солдатам выдаются каски! Если Хагана их не имеет, надо было изготовить в своей мастерской! Мы теряем людей из-за отсутствия такой простой вещи, как каска!" Этим взрывом ярости он оплакивал смерть кроткого Ефраима.

Ровно в десять часов над Яд-Мордехаем появился разведывательный самолет, и одновременно начался яростный артиллерийский обстрел. Всюду падали снаряды снаряды из двухдюймовых минометов, из шестифунтовых орудий. И каждую пару минут вражеские пушки, расположенные за Дир-Санидом, посылали двадцатипятифунтовый снаряд. Он приближался с особым воем, ужасающим, пронзительным. Защитники быстро научились узнавать его; когда раздавался взрыв, они съеживались. Есть новые жертвы или нет? Не попал ли еще один снаряд в детский дом? Или в их собственные комнаты? Или он всего лишь оставил новую воронку где-нибудь в поле? Клубы дыма и пыли сгущались над кибуцем. Солнца почти не стало видно, но жарко было по-прежнему. Люди лежали в окопах, задыхаясь, обливаясь потом от жары, от страха и от удручающего чувства тошноты.

Как бы то ни было, обстрел велся более интенсивно, чем в минувший день. Египетские артиллеристы уже не тратили снарядов попусту на водонапорную башню и другие подобные объекты. Они пытались нащупать траншеи и поэтому поливали огнем весь кибуц, стремясь прекратить в нем всякое движение. Жертвы были неизбежны. В посту 9 Мирьям ожидала атаки пехоты. Она считала, что именно поэтому ведется такой шквальный огонь из орудий, расположенных против ее позиции. Залман, находящийся рядом с ней, пытался ободрить товарищей. "Мы же видели вчера, что собой представляют египетские солдаты, - говорил он. - Стоит только убить офицера или несколько человек в переднем ряду, и они поворачивают и бегут. Мы их отобьем, вот увидите".

Только успел он произнести эти успокоительные слова, как в траншее разорвался минометный снаряд. Когда дым рассеялся, Залман увидел трех товарищей, лежащих на земле. Он с первого же взгляда понял, что Гилелю Гликману ничем уже нельзя помочь. Он был одним из первых халуцим, товарищи его очень ценили за умение ввернуть к месту удачное словцо, которое зачастую приносило облегчение в их трудной жизни, полной неудобств. "Желудок держит нас в бедности", - это была его шутка в те времена, когда молодой кибуц страдал от недоедания; ее с любовью повторяют до сегодняшнего дня. Возле него лежал Барух. Осколок врезался ему в бедро; из ноги лилась кровь. Залман бросился за бинтом; в то же время кто-то брызгал водой в лицо Мирьям. Ее ударило взрывной волной, и она лежала без сознания.

Когда Мирьям очнулась, она первым делом увидела, что нужны санитары с носилками. Залман возился с Барухом. Она позвала связного, но никто не откликнулся. Тогда она поползла по траншее, в надежде найти кого-нибудь, чтобы послать за санитарами. Но не успела она проползти и нескольких ярдов, как в конце траншеи взорвался второй снаряд, и ее засыпало песком. Она опять чуть было не потеряла сознание, однако нехватка воздуха и груз песка на груди заставили ее из последних сил карабкаться наружу. Когда она выбралась на воздух, голова у нее кружилась, и в ушах звенело от воя снаряда, зарывшего ее. Она вспомнила, что должна была что-то сделать - найти санитаров с носилками. Совсем забыв о связном, она побежала к убежищу 1, расположенному в 150 ярдах. Она бежала, падала, опять бежала и, наконец, добралась до него. Доктор Геллер сразу понял, что она в шоковом состоянии и заставил ее лечь.

По какой-то причине, которой он теперь и сам не помнит, Лейб Дорфман, старший санитар, пошел один на помощь людям из поста 9. Лейб был ответственным за оказание первой помощи еще со дней Натании, он был санитаром во второй мировой войне. Когда стали прибывать "нелегальные", он находился на берегу, оказывая медицинскую помощь любому, кто в ней нуждался. Это он встретил своего брата с нелегального судна и, вместо того, чтобы радушно принять его, отослал в ночную тьму, шепотом приказав молчать. Когда Лейб добрался до траншеи, он увидел, что бинт на ноге у Баруха весь пропитан кровью. Он сделал более плотную повязку и стал прикидывать, каким образом доставить раненого в убежище. Наконец, он придумал, - закрепил ногу проволокой, чтобы она не болталась, и потащил Баруха к убежищу доктора. Обстрел был очень сильный. Барух испытывал невыносимую боль.

"Пожалуйста, Лейб, оставь меня здесь. У тебя семья больше моей... ты не дотащишь меня до укрытия... нас обоих убьют".

Они оба лежали, распростершись на земле, потом Лейб попытался тащить его дальше.

Барух стал терять сознание. "Дай мне свой револьвер, - бормотал он. - Я это сделаю сам. Прошу тебя, Лейб, я больше не могу", - и голос его замер.

Тогда Лейб оставил его и побежал к убежищу за носилками. Только один мужчина в состоянии был помочь ему. Они побежали обратно к раненому; но когда Барух уже был на носилках, оказалось, что бежать они не могут: боль была слишком сильной. И в самый разгар обстрела они медленно прошли последние пятьдесят ярдов, отделявшие их от убежища.

Доктор Геллер покачал головой, увидев глубокую рану, почерневшую, обожженную по краям. Искусно и осторожно удалил он омертвевшие ткани, перевязал рану, сделал инъекцию пенициллина и морфия. Барух потерял очень много крови, и невозможно было сделать вливание - но он выжил.

До того, как начался обстрел в этот второй день сражения, трое мужчин сидели в углу траншеи 2 и завтракали. Они ели бутерброды, приготовленные женщинами за ночь до этого, и вместо кофе пили кислое молоко. Одним из них был Мейлах, красивый молодой человек с вьющимися рыжими волосами, спадающими на высокий лоб. Мейлах был одним из первых пионеров кибуца. Совсем еще парнишкой оставил он свою бедную, религиозную семью и приехал в Палестину до того, как было основано Мицпе-Хайам. В кибуце он выполнял самые разные работы. В Натании он был пекарем. Однако его настоящим призванием оказалась интеллектуальная деятельность. Несколько раз его приглашали в Тель-Авив сотрудничать в ежедневной газете "Аль-Гамишмар", органе кибуцного движения. Когда в кибуце требовалось изысканное слово по случаю какого-нибудь торжества, всегда обращались к Мейлаху. Это он сочинил текст свитка, который был заложен в фундамент первого бетонного здания в Яд-Мордехае.

Довик, второй из этой тройки, был высокий, сердечный человек, мастер пошутить и посмеяться. Вместе с Бизеком они несли ответственность за склад нелегального оружия в кибуце. Во время войны ему удалось увеличить этот запас, благодаря "свиданиям" с еврейскими девушками, служившими в британских частях Вспомогательной Территориальной Службы; вместо романтических знаков внимания он получал от них ворованные гранаты и боеприпасы. По этому поводу Довик любил поддразнивать свою жену: "Ты только овощи выращиваешь на своем огороде, говорил он ей, - а вот эти солдатки умеют выращивать патроны". Сейчас, доедая свой скудный завтрак, он все шутил с Мейлахом и молодым пальмахником, которого назначили на их пост.

"Я славно отдохнул прошлой ночью, - рассказывал он им. - После того, как Тувия сменил меня, я пошел в свою комнату, чтобы захватить какую-нибудь подстилку. Первое, что мне попалось под руку - вот это покрывало. Что война делает с человеком! В мирное время мне не разрешалось даже ноги положить на него, не подстелив газеты; прошлой же ночью я спал на земле, завернувшись в него".

Мимо проходил Тувия, проверявший посты, и тоже посмеялся шутке. Он сказал, что опасно сидеть всем вместе, и пошел взглянуть, в каком положении находится дот. Из нижней части траншеи, углом огибавшей холм с постом 1, дот был виден, как на ладони. Вокруг него застыли три броневика с пулеметами наготове. Тувия понял, что их присутствие намного осложнит защиту поста.

В то время, пока он наблюдал, начался обстрел, пулеметы броневиков открыли огонь по посту 1. Тувия быстро нырнул в окоп. Примерно через полчаса к нему подполз связной - бледный, дрожащий от того страшного известия, которое он принес. Снаряд разорвался в траншее поста 2; Мейлах, Довик и молодой парень из Пальмаха были убиты наповал.

Под ураганным огнем, ведущимся с трех позиций, Тувия побежал обратно к посту 2. Положение здесь было безнадежным. Мало того, что трое погибли - весь пост оказался, в сущности, разрушенным. Наблюдательный пункт был разнесен вдребезги, и большая часть траншеи осела.

"Куда нам теперь идти?" - спросил один из защитников.

"Может, к турецкой позиции? - стараясь перекричать грохот, предложил Салек Бельский. - Я пойду взгляну".

Местами ползком, местами вприпрыжку Салек добрался до глубокой ямы, вырытой еще во время первой мировой войны, когда турки обороняли этот небольшой холм от англичан. Под тонким слоем песка земля здесь была плотной, утрамбованной; стены держались прочно. Места здесь хватало на двоих. Тувия послал на пост 3 за подкреплением, а прибывших людей разместил в неповрежденной части разрушенной траншеи; Салек же и еще один ветеран заняли турецкую позицию.

Египтяне решили испытать новое оружие - дымовую завесу. Усилился обстрел постов 1 и 2, и одновременно дымовые шашки стали взрываться в воздухе, скрывая из виду Белую Горку, неглубокие вади и подступы к доту. Тувия знал, что под прикрытием дымовой завесы начнется атака пехоты, и поспешил к посту 1, прихватив с собой расчет "браунинга".

На вершине небольшого холма защитники стреляли наугад, ничего не видя перед собой. И вдруг случилось то, чего египтяне не сумели предвидеть. Во время хамсина ветер иногда резко меняет направление с востока на запад, и в Яд-Мордехае такое часто случается около одиннадцати часов утра. В этот день египтяне начали первую пехотную атаку именно в одиннадцать часов. И тут ветер вдруг изменил направление. Дым стал рассеиваться, затем исчез окончательно. Защитники увидели египетских солдат, перерезающих проволоку. Покрикивая от возбуждения, евреи открыли яростный огонь, стали забрасывать врага гранатами. Дани, молодой командир Пальмаха, который почти всю ночь занимался укладкой мин, выскочил из окопа, чтобы помочь минометному расчету. Не обращая внимания на страшную опасность, он стоял в полный рост, выкрикивая команды, направляя огонь в самую гущу атакующих, которые были теперь в зоне прицельного огня. Египтяне, захваченные врасплох, кинулись обратно к банановой плантации.

У Брахи, в убежище 2, были свои проблемы. До начала обстрела она разрешала девушкам по очереди выходить в проходы, соединяющие оба конца убежища с окопами. Воздух здесь был свежее, и голубел кусочек неба. Во время же обстрела находиться в проходах стало опасно; сюда могли угодить осколки снарядов и обломки. В десять часов, когда начался обстрел, Браха созвала девушек в центральный отсек. Но одна из них отказалась подчиниться. Она лежала у самой стены, обхватив голову руками. "Умоляю тебя, Браха, не заставляй меня возвращаться туда,- просила она. - Я там не выдержу".

"Девочка моя, здесь опасно оставаться. Надо немедленно отсюда уйти".

"Нет, нет, я не могу, - рыдала девушка. - Я не смогу опять, лежать там целый день. Я лучше здесь умру. Мы все равно все умрем".

"Перестань говорить глупости, - сказала Браха, стараясь поднять ее на ноги. - Можешь стоять там в уголке, если не хочешь лежать. Я отвечаю за тебя. У меня и так достаточно забот".

Молодая девушка - ей едва исполнилось пятнадцать - вынуждена была подчиниться. Но скоро она опять выскользнула в опасный проход. Сильное, необъяснимое чувство овладело ею. Она не в состоянии была вновь испытать унижения концентрационного лагеря; она не могла снова валяться целый день на вонючих нарах; она не могла вновь пережить унижение, подобное тому, когда, потеряв над собой власть от животного страха, не в состоянии была сдержать физиологических потребностей. Она не могла бы вновь пережить то, что испытала в Берген-Бельзене. Браха привела ее обратно еще раз, но потом увидела, что это просто не имеет смысла. Девочка предпочитала чувство свободы, которое она испытывала под осколками. Она лежала здесь весь день, закрыв голову руками, и только чудом ни один осколок не тронул ее.

С наступлением дня женщин и девушек, прятавшихся в убежище, охватила апатия. Было забыто то чувство облегчения, которое они испытали прошлым вечером, - их тогда вызвали из укрытия, чтобы помочь разносить еду по траншеям, и они, наконец-то, почувствовали себя участниками общего дела. Теперь казалось, что такой вечер больше никогда не повторится. Они стояли в углу, прижавшись друг к другу, или лежали в тесноте на узких нарах. Воздух был удушливый. К невыносимой жаре, которую принес хамсин, добавилось еще тепло от тридцати разгоряченных человеческих тел. Пот лился с них градом, вся одежда промокла. Они пытались спать или просто лежали в полубессознательном состоянии. Они старались ни о чем не думать и ничего не чувствовать. Они забыли, что надо есть. Даже стрельба не могла вывести их из этого состояния депрессии. Им больше ничего не оставалось - только терпеть свои страдания.

И вдруг все это кончилось. Кто-то запел. Другие присоединились. Сначала они пели песни той страны, из которой приехали - все они были из Польши. Потом спели несколько песен на иврите. Одну из них они все повторяли и повторяли:

"Мы пришли в страну свою, Мы пришли в страну свою, Мы пришли в страну свою, Пахали мы и сеяли, Пахали мы и сеяли, Но жать еще не начали, Нет, жать еще не начали."

Одной из загадок сражения при Яд-Мордехае является тот факт, что, несмотря на интенсивный артиллерийский огонь, египтянам так и не удалось разрушить заграждения из колючей проволоки перед постами. В рапорте, попавшем в руки евреев, египетский офицер отмечал, что причиной этой неудачи была нехватка бангалорских торпед (Длинная труба, наполненная взрывчаткой. Выстреливает от запала или электрической искры; используется для разрушения укреплений и проволочных заграждений.). Как бы там ни было, египтяне прилагали большие усилия, чтобы справиться с проволокой вручную.

Пока защитники были заняты отражением первой атаки этого дня, группа из пятнадцати египтян обошла подножье небольшого холма. Под прикрытием дымовой завесы египетские солдаты начали перерезать проволоку у главных ворот. Если бы им удалось проложить себе путь с этой стороны, они, возможно, добрались бы до траншей и напали на пост 1 с тыла. Но их обнаружили, как только дым рассеялся. Тувия направил несколько человек, в том числе пулеметный расчет, в нижнюю часть траншеи, откуда можно было открыть прямой огонь по египтянам. Однако, как только началась стрельба, броневики, стоящие у дота, открыли ответный огонь из пулеметов. Защитники оказались в очень опасном положении; да и траншея была недостаточно глубокой в этом месте. Дот, который вчера был для них главным опорным пунктом, сегодня угрожал их жизни. Дани стоял на самой высокой точке в траншее, ближе всех к посту 1. То был красивый юноша с большими карими глазами на овальном лице, густыми черными волосами и пухлыми губами. В свои двадцать лет он уже был ветераном Пальмаха. Он свободно владел арабским, так как родился в Дамаске, и поэтому его часто засылали с опаснейшими разведывательными заданиями на арабскую территорию. Под ним, здесь, в траншее стоял Менахем - один из защитников дота, который так и не нашел в себе сил пристрелить приползшего к ним пса. Еще ниже расположились Тувия и Шимон с "браунингом". Под ними заняли позиции Наум и Беня, одни из первых кибуцников, оба вооруженные пулеметами системы "стен". "Внимание! Ложись!" - кричал Тувия. Но не могли же они заботиться теперь о своей безопасности, когда надо было во что бы то ни стало помешать египтянам перерезать колючую проволоку! И они поднимались во весь рост, стреляли, ложились опять. Пулеметная очередь из дота накрыла траншею.

"Меня ранило, не могу шевельнуть рукой!" - крикнул Дани. "Есть у кого-нибудь бинт?" - спросил Тувия. Беня повернул голову в сторону дота, чтобы достать бинт из кармана рубашки. В этот миг пуля разбила ему лоб, и он упал на спину. В то же мгновение коротко вскрикнул Наум. Они упали одновременно. У Бени был задет череп. Наума убило на месте. Шимон подхватил его, когда он падал, и успел услышать его предсмертный вздох. Он осторожно положил его на землю и вернулся к пулемету.

Беня с трудом поднялся на ноги; кровь залила его лицо. Локтем он вытер ее и попытался стрелять из своего "стена".

Тувия потянул его вниз, в траншею, и перевязал лоб.

Однако египетские солдаты уже уползали обратно; они отступили в томатное поле и скрылись из виду в картофельной ботве, которая в этом году выросла необычно высокой. Половина этой группы погибла и осталась лежать у проволочного ограждения. Опасность прорыва была предотвращена благодаря последним залпам защитников.

Дани ранило в локоть; из-за этой раны была парализована вся рука. Когда Тувия бинтовал ее. Дани сказал: "Ты веди Беню к доктору. Я могу идти сам. Я пойду за тобой". Но когда он так и не явился в убежище, Тувия послал Хавиву искать его. Хавива встретилась с ним всего лишь пару часов тому назад. Пробегая мимо по траншее, он нечаянно обдал ее песком. "Что же я наделал! воскликнул он. - Ну и осел же я!" Она засмеялась и сказала: "Нагнись хоть немного, Дани. Ты такой высокий, что египтяне могут увидеть тебя за милю". Теперь, когда она бежала по траншеям, ей вспомнилась эта встреча.

Она нашла его лежащим на открытом месте. Пока он добирался до убежища, его снова ранило. Он не мог подняться - у него было прострелено легкое.

"Помоги мне, Хавива, я хочу жить!"

Они находились под огнем, но Хавива перевязала его и попыталась тащить к траншее. Он понемногу терял сознание. Подоспевшие санитары унесли его на носилках к доктору Геллеру. Хавива вернулась грустная к своему посту в эвкалиптовой роще; она вынула из полевой сумки кусок марли и вытерла кровь Дани со своих рук. Воды для мытья не было.

Примерно через час после того, как отбили первую атаку, ветер был все еще переменчив, и египтяне не могли снова применить дымовую завесу. При второй атаке на пост 1 перед пехотой шли броневики; они вели непрерывный огонь из пулеметов.

На наблюдательном пункте в это время находились двое - Севек и Сема, прибывший в кибуц всего лишь два года назад. Тем не менее, многие члены кибуца его хорошо знали. Вместе с ними он принимал участие в халуцианском движении в Польше, а одно время занимал в трудовом лагере важный пост руководителя работ. Почти все годы войны он провел в гетто в Ченстохове, где помогал организовать подпольные группы для борьбы с нацистами. Когда гетто уже было почти опустошено в результате "акций", во время которых людей отправляли в их последний путь к газовым камерам Аушвица, ему удалось бежать и присоединиться к группе еврейских партизан, действовавших в окрестных лесах.

Один из броневиков направил весь свой огонь на наблюдательный пункт. Пули грохотали по гофрированным стальным листам крыши; они ложились все ближе и ближе к амбразурам.

"Ложись!" - крикнул Севек и бросился на пол. Сема упал вместе с ним - он был мертв.

"Его смерть совсем на меня не подействовала, - говорил мне Севек через двенадцать лет. - Казалось совершенно ясным, что так и должно было случиться. Это произошло бы и со мной, если бы я вовремя не упал. Я тогда хладнокровно подумал, что теперь моя очередь. Не странно ли это? - ведь я любил Сему. Но мои чувства притупились. Я почувствовал себя равнодушным, онемевшим, мертвым".

Обстрел немного утих, и Севек выполз из наблюдательного пункта. Пост 2 вел минометный огонь по броневикам, заставляя их поворачивать назад. Вслед за ними и египетская пехота также обратилась в бегство. Вторая волна наступления была отбита.

В послеобеденное время Менахема послали с раненным товарищем к доктору Геллеру. Здесь он узнал, что Дани умер. С тех пор, как Дани ранили и он покинул траншею, о нем не было никаких известий. Менахема потрясла смерть этого отважного молодого воина; он не думал, что его рана столь опасна. Печальный и потерянный зашел он в одно из женских убежищ и вытянулся на нарах во весь свой рост, впервые за два дня позволив телу по-настоящему отдохнуть. К нему подошла одна из женщин. Не то, чтобы они были особенно дружны, нет просто одна из женщин кибуца. Она принесла намоченную водой тряпку и, не сказав ни слова, начала стирать копоть с его лица. Она провела прохладной тряпкой по лбу, стерла остатки грязи с лица и вычистила большие отопыренные уши. Менахем был благодарен ей за эту заботу.

"Не можешь ли ты мне и рот почистить? - спросил он. - У меня такое чувство, будто его закупорило грязью".

Она засунула ему пальцы в рот и ногтями стала выскребать песок из зубов. Затем дала немного воды прополоскать рот. После этих процедур она опять уложила его.

"Ну как, теперь лучше?" - спросила она. И, не дожидаясь ответа, наклонилась, чтобы поцеловать его.

И грубые нары показались Менахему роскошным ложем. Здесь, в стенах убежища, он чувствовал себя в безопасности; даже вонючий воздух казался вполне сносным. Удивление, вызванное неожиданным поцелуем женщины, сменилось приятным чувством уюта и тепла. "Как бы мы выдержали все это без женской помощи?" сказал он про себя. Его измученное тело расслабилось, и он погрузился в глубокий сон.

В штабе радист Шамай внимательно прислушивался к сообщениям, передаваемым с разведывательного самолета египетскому командованию. Он хорошо знал арабский.

"Они говорят, что на постах 1 и 2 до начала атак было не более пятнадцати человек, - докладывал он командирам, проводившим короткое совещание в убежище. - Они говорят, что спустятся ниже, чтобы еще раз сделать подсчет".

"И при каждой атаке мы уничтожали по половине роты", - ликовал Тувия.

"Но мы потеряли почти треть наших людей, - угрюмо заметил Алекс. - Не первые атаки решат нашу судьбу, а последние".

"Их солдаты деморализованы. Они не смогут послать тех же людей в следующую атаку. Я уверен в этом, - сказал Тувия. - А если они сунутся, мы уничтожим весь полк. Они долго так не выдержат".

"Нам необходимо подкрепление и оружие", - сказал Алекс. С этим Тувия согласился, и они продиктовали Шамаю донесение:

13.55. Отбиты две атаки пехоты. У нас есть потери. Посты разрушены. Мы нуждаемся в подкреплении, оружии и боеприпасах.

Тут какое-то изменение произошло в звучании "оркестра", рев которого все время служил фоном для их беседы. Обстрел продолжался, но стал тише.

"Они опять наступают!" - закричал Тувия и бросился из убежища.

"Еще одна атака пехоты", - добавил Шамай к донесению.

Было позднее послеобеденное время. Над полем сражения стоял туман из пыли и дыма. Когда на секунду стихал гул канонады, слышны были стоны и крики раненных египтян. В траншее поста 1 Севек говорил громко и возбужденно:

"... целился прямо в меня . . . минометный снаряд . . . я это знал... я бросился на землю. Он пролетел мимо... да, я чувствовал, как он пролетел над моей головой, и воздушная волна придавила меня к земле. Понимаешь? Я слышал этот ужасный вой и, когда открыл глаза, я не знал - жив я или мертв . . . жив или мертв. В голове стоит звон. Что ты сказал? Я ничего не слышу . . . только звон в голове. Вы еще можете поглядеть на снаряд, застрявший в стенке окопа. Всего лишь в пяти дюймах над тем местом, где я лежал. Ох, моя голова!.." - и он зажал ее руками.

"Замолчи, Севек, - пытались успокоить его другие. - Египтяне еще услышат тебя и возьмут нас на прицел. Молчи!"

Севек заплакал. Слезы катились по его лицу, а он все звал по имени товарищей, находившихся рядом, в траншее, и тех, кого настиг вражеский снаряд. "Я хочу услышать свой голос, свой человеческий голос, - всхлипывал он. - У меня голова разрывается, а я все не могу услышать своего голоса".

Люди были слишком измучены, чтобы обращать внимание на истерику Севека. Они сидели или лежали в траншеях, оглушенные взрывами, кашляя от острого порохового дыма, ощущая боль во всем теле от нечеловеческого напряжения этого дня. Сколько атак они отразили? Одни считали, что их было три, другие были уверены, что не менее пяти или шести. Начался бесцельный спор, сражу же прекратившийся, как только наблюдатель объявил, что начинается новая атака. Люди медленно поднялись на ноги, и двое споривших стояли, молча обнявшись.

На этот раз их пост обстреливался настолько интенсивно, что им пришлось покинуть его. Они укрылись в небольшой ложбинке; оттуда, прижавшись всем телом к земле, они опять стреляли из винтовок и бросали гранаты. Упорство защитников и преимущество их позиции содействовало тому, что и в пятый раз за этот день они взяли верх над врагом. Это была последняя атака.

Но один человек все оставался в окопе - Вольф Кригер. Накануне сражения он вернулся в кибуц со своей женой, русской еврейкой, которая родила мертвого ребенка всего лишь за несколько дней до этого.

"Вольф, иди вниз, - звали остальные. - Уходи оттуда! Окоп слишком мелкий, тебя могут увидеть".

"Еще минутку, - кричал он в ответ. - Я хочу убедиться, что они действительно отступают".

Не снайперская пуля убила его, когда он стоял так, на виду; по воле слепого случая шестифунтовый орудийный снаряд попал прямо в него. С ужасом увидели товарищи, как его разнесло в клочья. На месте, где только что стоял живой человек, не осталось даже туловища. Лежала только жалкая кучка остатков, плавающих в крови.

В первый день сражения Веред, жена Кригера, почти все утро настаивала на том, чтобы ее оставили в окопе вместе с мужем, и только Тувия с его решительностью смог заставить ее пойти в убежище. Потом Вольф с каждым связным, приходившим на пост 1, посылал ей маленькие записки. Все знали горестную историю этой пары; никто не подшучивал над Вольфом из-за этих любовных писем. Вольф служил солдатом в побежденной польской армии. Отступая, его взвод дошел до советской зоны; их взяли в Красную Армию. Вольф участвовал в Сталинградской битве и остался в живых. Потом, как это случилось и с другими поляками, его отправили в рабочий батальон. В далекой Туркмении, работая механиком, он встретил Веред и женился на ней. Эта еврейская женщина эвакуировалась сюда из оккупированных немцами районов России. Веред вспоминает, как он засыпал ее историями о своем кибуце; так она познакомилась со всеми людьми кибуца еще до встречи с ними. После войны Вольф репатриировался в Польшу, и Веред стала польской подданной. Решив любым способом добраться до Палестины, они отправились в Германию, оттуда-во Францию. После многих месяцев скитаний они получили сертификаты и эмигрировали. Ровно за год до дня его гибели, Вольф и Веред были приняты в Яд-Мордехай.

За весь долгий день в душном убежище Веред просто обезумела от волнения. С того момента, как начался обстрел, она не получила ни одной весточки от Вольфа. От таких переживаний она даже забыла почти все слова на иврите и польском и не в состоянии была вымолвить ни слова. Она почувствовала себя чужой, оторванной от других женщин, выросших вместе, основавших кибуц, деливших горе и радость за столькие годы. Ею овладело предчувствие несчастья. Когда известие, наконец, пришло, оно не удивило ее; казалось, она все время знала, что так и должно случиться.

Теперь она потеряла все - свою страну, семью, ребенка, мужа. Она была одинокой в чужой стране среди чужих. Она закричала. То был истерический крик горя и крушения всех надежд. Женщины, сгрудившиеся в этом тесном, жарком убежище, не могли вынести этих криков. Они бросились успокаивать ее, но никому не удалось утешить Веред, жизнь которой была полностью разбита. Наконец, Доре пришлось сделать ей инъекцию снотворного.

Из Нир-Ама, где был расположен штаб Пальмаха, Гершон с беспокойством наблюдал за ходом сражения. Кибуц, который он так хорошо знал, чьих детей он спасал, был охвачен огнем. По тому, как ослабевал артиллерийский огонь, он знал, что вновь начинается пехотная атака. Ответный огонь защитников немного успокаивал: казалось, он не стихал, несмотря на атаки, следующие одна за другой.

Когда артиллерийский обстрел начался в пятый раз, Гершона вызвали в штаб на совещание. Под непрерывное дребезжание стекол, офицеры пытались решить, чем можно помочь осажденному кибуцу. Гершону предложили дать оценку обстановки.

"Я хорошо знаю расположение их укреплений и знаю людей Яд-Мордехая, сказал он. - На них можно положиться, они будут бороться до конца. Они лучше других кибуцов, лежащих на главном шоссе, подготовлены к тому, чтобы удержать египтян. Им надо отдать все, что у нас есть".

Полковник Наум Сариг, командующий войсками Хаганы в Негеве, признал стратегическое значение Яд-Мордехая; сейчас кибуц сдерживал основную силу египтян, не давая возможности двинуться на Тель-Авив. Но полковник не располагал ни лишним оружием, ни людьми. Половина его отряда из 800 человек находилась в нижнем Негеве. Вторая половина была распределена в этом районе между пятнадцатью поселениями; солдаты занимались эвакуацией детей и охраной коммуникаций. В своем распоряжении он имел всего лишь два взвода - шестьдесят человек, - предназначенных для подкрепления.

В то время, когда они обсуждали этот вопрос, радист принес еще одно донесение из Яд-Мордехая.

18.30. Пятая атака под прикрытием пулеметов, минометов и тяжелой артиллерии отбита. Шестнадцать убитых и двадцать раненых. Нет места, чтобы их уложить. Доктор выбился из сил. Нам необходима помощь и немедленно.

"Мы это сделаем, - решил полковник Сариг. - Мы пошлем один взвод. Это все, что в наших силах; было бы ошибкой послать всех людей в осажденное место".

"А как насчет раненых?" - спросил Гершон.

"Ты знаешь не хуже меня, что все грузовики теперь заняты эвакуацией детей, - ответил полковник. - Половина детей Яд-Мордехая все еще находится в Рухаме; если бы они могли выбрать, они бы предпочли, чтобы мы, прежде всего, вывезли детей. Египтяне могут начать бомбардировку Рухамы в любой момент".

Гершону пришлось согласиться с этим.

Взвод, предназначенный для поддержки кибуца, в большинстве своем состоял из иммигрантов, недавно прибывших в страну. Они были слабо обучены и не имели никакого опыта в войне. Они не прошли закалки в дорожных схватках, как те молодые ветераны, которыми командовал Гершон. Вооружение их составляли винтовки, пулеметы "стен" и автоматы. Они должны были захватить с собой столько боеприпасов, сколько каждый был в состоянии унести. Гершон велел Иошке, хорошо знакомому с местностью, полями провести их к кибуцу, как только зайдет луна.

К началу сражения не было никаких планов относительно захоронения убитых. Никто не подумал и о том месте, где можно было бы временно поместить павших до тех пор, пока появится возможность их похоронить. Когда Егуди Розен, один из членов расчета "шпандау", был убит в первые же минуты боя, санитары принесли его в убежище к доктору. После того, как был установлен факт его смерти, тело вынесли наружу, где оно снова было поражено осколками бомбы. Лейб Дорфман и Алекс решили тогда укрыть убитых в прачечной, которая кое-как была защищена от обстрела небольшим холмиком.

На второй день вечером, как только начало темнеть, Алекс и Тувия пригласили к себе Лейба, чтобы решить вопрос о погребении. Они решили использовать для этой цели небольшое убежище, предназначенное для штаба и разрушенное в первое же утро артиллерийским огнем. Надо было только снять поврежденную железную крышу и использовать уже готовую яму для братской могилы.

Залмана и еще одного мужчину попросили помочь Лейбу и другим санитарам. Двадцати мужчинам и женщинам, ближайшим друзьям погибших, было разрешено присутствовать на похоронах, несмотря на случайные минометные выстрелы. Были здесь и обе вдовы - Батия, которая обошла все окопы в поисках мужа, и Ализа, чей муж, Мейлах, был убит в это утро на посту 2. Женщины уговорили Веред не ходить на похороны. Они хотели скрыть от нее, что от тела ее мужа остались для погребения всего лишь часть руки и одна нога.

Ализа рано утром получила известие, что Мейлах ранен и засыпан песком. Бой разгорался все ожесточеннее, и в течение нескольких часов не было больше никаких сообщений. Все эти часы она удивляла остальных женщин своей выдержкой. Ее беспокойство, а позже - горе, как это случается очень редко, обратились в нечто положительное. Раньше ее товарищи и не подозревали, что она способна проявлять такую нежность, - однако сейчас она вся лучилась заботливостью и материнством. Она ухаживала за ранеными, она беспокоилась о связных, под обстрелом бегущих через траншеи.

Подойдя к своему мертвому мужу, она опустилась на колени, сняла с него часы и залитый кровью патронташ. "Ему эти патроны больше не понадобятся, а кибуцу они еще нужны", - сказала она и отдала патронташ товарищу. Она провела рукой по рыжим волосам убитого, поцеловала его в губы и помогла перенести к могиле. Залман, стоявший в яме, принял тело.

Самые изувеченные были завернуты в простыни, других хоронили в их грязной, покрытой пятнами рабочей одежде, которую они носили в окопах. Довику послужило саваном его покрывало, по поводу которого он шутил за несколько минут до смерти.

Семеро из тех, кто погибли, не были женаты; шестеро оставили вдов, которые находились вместе с детьми за пределами кибуца. Друзья, пришедшие проститься с погибшими, стояли молчаливо, без слез. Одна женщина вдруг шагнула вперед и поцеловала грязные, неприкрытые лица тех, чьи вдовы еще не знали о том, что стали вдовами. Ализа и Батия бросили традиционную горсть земли в братскую могилу. Присутствующие не стали ждать, пока похоронная команда закончит работу. Вереницей, молча они шли по траншеям. Смрад, исходящий от неубранных трупов египетских солдат, преследовал их повсюду; горе, страх и отчаяние - все смешалось в их сердцах.

Десять часов вечера. Убежище, где находился штаб, было переполнено. Вчерашнее правило, по которому в штабе могли находиться только командиры, группа радистов и ответственные за склад с оружием, было нарушено: легко раненых пришлось перевести сюда в штабное убежище. Теперь, когда с наступлением ночи стих артиллерийский обстрел, сюда пришли женщины навестить раненых, пришли и мужчины с разных постов за новостями.

В одном углу Комитет обороны проводил совещание. Залман - секретарь кибуца, и Дина, весь день исполнявшая обязанности то сестры милосердия, то связной, присоединились к Рубену, Алексу и Тувие. Пытаясь сохранить свои планы в тайне, они говорили шепотом.

Однако все находившиеся в убежище, настаивали на своем праве принять участие в совещании. Они имели право голоса во всех делах кибуца с тех пор, как собрались все вместе. Они не отказывались от своих демократических прав, когда решался вопрос - строить ли новые дома, покупать ли сельскохозяйственные машины. Как они могли отказаться от них теперь, когда стоял вопрос о жизни и смерти?

Один за другим приходили с донесениями командиры постов, вызванные на совещание. Потери были известны всем; несмотря на это, они упомянули о них. Не считая легко раненых, которые сами наложили себе повязки и вернулись обратно в окопы, двадцать человек вышли из строя. Шестнадцать были убиты. К началу боя было 114 мужчин и мальчиков. Тридцать шесть убитых и раненых - это означало, что треть всех сил вышла из строя; на самом же деле, если брать в счет только эффективных бойцов, то боеспособных осталось около половины. О состоянии вооружения рапортовал Натек. Имелось достаточное количество ручных гранат, но было израсходовано более половины всей амуниции для различных видов оружия. Эти остатки в дальнейшем сократились из-за итальянских и чешских винтовок, оказавшихся почти непригодными. Но истинным бедствием при столь скудных запасах оружия явилась потеря двухдюймового миномета. Он был разбит в этот день после полудня на посту 1, в самый разгар артобстрела.

После рапорта Натека дискуссия стала общей, в ней принимал участие каждый из присутствующих. Некоторые пали духом. Что же делать дальше? - спрашивали они. Где мы возьмем боеприпасы? Воду? Запас воды в бочках подходил к концу. Нельзя было выкачивать воду из колодца - наполовину зарытый генератор получил повреждение при обстреле. Трупы животных попали в бассейн, вода которого сохранялась как неприкосновенный запас. Скоро она испортится и станет непригодной для употребления. А что будет с женщинами?

В течение первого и половины второго дня сражения этот вопрос - что будет с женщинами? - обходили молчанием. Мужчины не хотели пугать женщин своими тайными опасениями, а женщины старались не лишить мужчин присутствия духа. Но к вечеру произошло нечто такое, из-за чего стало невозможным и дальше уходить от этой темы. Истеричный молодой связной прибежал с известием о том, что посты 1, 2 и 10 уже сданы и что египтяне ворвались в кибуц. В убежище всех охватила паника. Люди Яд-Мордехая считали, и не без основания, что изнасилование будет только одним из ужасов, которым победившие египтяне подвергнут женщин кибуца.

Во время необъявленной войны последних пяти месяцев арабы совершали страшные зверства - в большинстве случаев над женщинами. Несколько женщин выскочили из убежища и бросились искать Алекса. Они требовали оружия, они предпочитали смерть плену. Алекс, и сам обеспокоенный судьбой женщин, дал им ручные гранаты. Но теперь тот факт, что в руках женщин находится средство самоуничтожения, вызывал содрогание и действовал угнетающе. Было сказано немало горьких слов в адрес Хаганы за ее отказ эвакуировать женщин перед началом боя. И действительно, теория Хаганы, согласно которой эвакуация подрывает моральный дух мужчин, сейчас обратилась в свою противоположность. Страх за судьбу двух десятков женщин, теснящихся без дела в переполненных убежищах, занимающих места раненных, измученных бойцов, подрывал боевой дух мужчин.

Какой-то переполох возник у входа в убежище. Нахман Кац протиснулся в центр группы, размахивая винтовкой. "Я перестрелял всех коров, - разрыдался он. - Всех животных! Я расстрелял их. Я не мог смотреть на их муки. Все равно мы здесь погибнем, зачем мучиться животным?"

Сдавленный стон пронесся по убежищу.

"Прекратить! - скомандовал Тувия. - Ты не имел права тратить патроны без приказа".

"Я перестрелял их всех, - истерически рыдал Нахман. - Я увидел "Аристократа" - он стоял у бассейна все еще живой. Я застрелил "Аристократа", я застрелил одного мула, я перестрелял всех коров".

"Иди приляг, отдохни немного", - тихо сказал Алекс; его крупное лицо содрогнулось от жалости. Кто-то вывел Нахмана.

Стояла долгая тишина. Гибель животных была невосполнимой потерей. С какой гордостью и восторгом приобрели они "Аристократа", своего знаменитого белого скакуна! Породистые коровы являлись доказательством их растущего благосостояния. Цыплята и утки были частью многоотраслевого хозяйства, которое развертывалось в кибуце. Дома можно было отстроить, деревья можно было посадить, но животные, о которых они так заботились и к которым так привязались, были окончательно потеряны.

"Нам надо сдаваться, - вдруг сказал кто-то высоким, напряженным голосом. Как можем мы, несколько человек, удержать всю египетскую армию? Это немыслимо. Так зачем нам погибать? Я говорю, надо сдаваться!"

"В плену, по крайней мере, мы выживем, и наши дети не останутся без матерей", - добавила одна женщина. "Я никогда не сдамся", - крикнул Дов Ливни, которого в тот день ранило осколком в голову. Это был тот самый шестнадцатилетний парнишка из Пальмаха, который прошлой ночью, наконец, достал револьвер, свой долгожданный трофей. "Завтра я буду в полном порядке и буду биться до конца".

Тогда Алекс стал объяснять, что значит сдаться в плен. Он напомнил своим слушателем о том, что случилось всего лишь неделю тому назад в Кфар Этционе. Это поселение, расположенное на одной из дорог, ведущих к Иерусалиму, несколько месяцев выдерживало осаду, а потом было атаковано Арабским Легионом. Два дня они сопротивлялись, затем на них пошли танки. Поселенцы, оставшиеся в живых, сдались; их выстроили в ряд, как бы для фотосъемки; после этого расстреляли из пулемета (Хотя рассказы спасшихся из этой бойни не совсем ясны, этот расстрел, возможно произвели арабские нерегулярные войска, присоединенные к Арабскому Легиону. Один из оставшихся в живых фактически был спасен офицером Легиона. Но в то время это еще не было известно; защитники Яд-Мордехая имели основание для своих опасений.). Только трое спаслись в этой бойне. Может ли Яд-Мордехай после всех тяжелых потерь, нанесенных египтянам, рассчитывать на более снисходительное обращение?

"Нам обещано подкрепление, - сказал он в заключение.

- Один взвод прибудет к нам сегодня ночью после захода луны".

"Взвод! - крикнул кто-то. - Какой смысл посылать горсточку людей погибать вместе с нами? И какой это взвод? Может быть, Гершон придет со своими лучшими людьми? Или нас просто бросили на произвол судьбы?"

"Все мы - солдаты Хаганы, - повысил голос Тувия. - Нам приказано сражаться и выстоять. Не мы начали эту войну. Не мы развязали это сражение. Но мы должны выполнить свой долг. И никаких разговоров о сдаче!"

"Придет новый взвод, он заменит людей на постах, - сказал Алекс. - Всем нам нужен отдых. Пока вы будете спать, новые бойцы восстановят траншеи. Они принесут оружие и боеприпасы, и мы попросим пальмахских ребят выйти за ограду и подобрать брошенное".

Шамай, подслушивавший египетские радиопередачи, ворвался в убежище. "Египетский штаб рапортовал в Каир, - сказал он, - что их потери достигли двухсот человек. Они говорят, что не в состоянии взять это место. Они просят подкрепления".

"Подкрепления! - воскликнул кто-то. - Им еще требуется подкрепление!?"

"Они воюют не так, как мы, - объяснил Залман. - Они воюют по-книжному. Ведь их обучали англичане, - как обучали нас в Еврейской бригаде. Они не посылают в атаку отряд, если он был разбит или потерпел поражение".

"А они уже дважды наступали! - добавил Тувия. - Мы выигрываем время время для подхода подкрепления, или время для Пальмаха, чтобы он ударил с тыла".

На этом совещание закончилось.

В два часа ночи прибыл долгожданный взвод под командованием Иошки; люди Яд-Мордехая его знали и доверяли ему. Тувия послал бойцов на посты 1, 2, 3 и 10, чтобы заменить падавших с ног людей, и в траншеи - восстановить разрушения. Иошке сообщил, что два батальона Пальмаха идут с севера в Негев. Он добавил, что слышал разговор полковника Сарига о том, что израильское правительство на днях получило несколько чешских самолетов. Иошке считал, что они будут использованы для бомбардировки египетского штаба в Газе. Новость быстро облетела все убежища. "Мы спасены!" - восклицали многие. Сам факт, что взвод добрался до них, означал, что кибуц не был полностью отрезан. И если были такие, что сомневались в возможности победы, мрачное настроение, царившее на совещании, все же рассеялось, и защитники могли с большей уверенностью встретить завтрашний день.

7

21-22 МАЯ 1948 ГОДА

В те дни, когда шли бои под Яд-Мордехаем, положение на остальной территории Израиля было не менее критическим. Из-за политических разногласий между арабскими правительствами единый план согласованной военной стратегии провалился. Тем не менее арабские армии продолжали вторжение в страну в нескольких направлениях. За исключением узкой полосы побережья, бои велись почти повсюду. Они развернулись на четырех фронтах.

Каково бы ни было стратегическое значение каждого фронта, главной заботой в этой войне был Иерусалим. "Пусть отсохнет моя правая рука, если я забуду тебя, о Иерусалим!" - клялись евреи в тысячелетнем изгнании. Для руководителей Израиля немыслимо было новое государство без города Давида в качестве столицы.

Но Иерусалим - святой город трех религий. В надежде захватить его король Трансиордании Абдалла саботировал решение о создании объединенного военного командования; стать королем Иерусалима, третьего священного города Ислама таково было его честолюбивое стремление. Подвластный ему Арабский Легион под командованием бывшего офицера английской армии генерал-лейтенанта Глабб Паши, был наилучшей арабской армией по вооружению и руководству. После ее вторжения 15-го мая несколько соединений рассеялись, чтобы оккупировать территорию, предназначенную арабам по плану раздела; другие же были отозваны с тель-авивского направления и двинулись на Иерусалим. В городе царил хаос, начавшийся еще в декабре. Запасы воды и продовольствия были ничтожны; электростанции работали с перебоями. После 14-го мая, когда англичане оставили город, прекратили существование все административные службы. По всему городу вспыхивали бои между Хаганой и арабскими соединениями - обе стороны спешили захватить стратегические пункты. Прибытие Арабского Легиона 17-го мая существенно ухудшило положение евреев. С Масличной Горы батареи Легиона начали обстрел еврейских кварталов. Через два дня (когда началось сражение под Яд-Мордехаем) легионеры захватили северное предместье; затем с двух сторон, с севера и с востока, они двинулись к стенам Старого Города, в самое сердце Иерусалима. В эти дни тяжелых испытаний, выпавших на долю Яд-Мордехая, главное командование Хаганы опасалось, что с часу на час может быть потерян Иерусалим.

На севере военные действия, продолжающиеся с самого начала мая, достигли высшей точки напряжения. Верхняя Галилея представляет собой узкую долину, простирающуюся словно указательный палец между горами Ливана и Сирии. Эта прекрасная долина орошается множеством ручейков, которые сливаются воедино и образуют реку Иордан. . . Эта долина имела чрезвычайное значение: в чьих руках окажутся истоки Иордана, тот и будет диктовать условия нуждающемуся в воде Израилю.

С начала мая ливанские нерегулярные войска атаковали пограничные поселения, расположенные на западной стороне "Пальца". Накануне провозглашения Государства Пальмах получил сообщение о том, что соединения ливанской армии сконцентрированы на границе и что сирийцы, по-видимому, готовятся к вступлению с востока. "Палец" этот в самом широком месте имеет не более десяти миль, а в других местах и того меньше; в случае, если бы противник перешел границу, защита "Пальца" стала бы слишком тяжелой. Командующий бригадой Игал Алон выслал вперед группы Пальмаха, чтобы перехватить инициативу. Они заняли две ливанские деревни; затем отступили из них, неся большие потери. Однако соединениям Пальмаха удалось взорвать стратегически важные мосты и разрушить часть коммуникаций в самом Ливане. Кроме того, они захватили оккупированный арабскими нерегулярными войсками форт Теггарта, контролировавший основную дорогу, ведущую в долину. Таким образом, на некоторое время этот путь был закрыт для вторжения врага.

Сирийцы выступили южнее, чем предполагалось. Немного ниже озера Киннерет (Галилейское море) они попытались проложить себе путь в богатую Иорданскую долину, в конечном итоге намереваясь захватить Хайфу, расположенную в тридцати милях. Победив защитников форта Теггарта в Цемахе, они приблизились к Дегании, старейшему кибуцу страны. Дегания лежит на восточном берегу Иордана; только после ее захвата сирийцы могли развить наступление. 20-го мая они атаковали поселение при поддержке артиллерии, танков и броневиков. Танки уже ворвались в кибуц; казалось, он должен вот-вот сдаться, несмотря на яростное сопротивление поселенцев. Ранним вечером подоспела помощь. Две 65-мм пушки, выгруженные с корабля всего лишь несколько дней тому назад, были установлены на холме, против поля боя.

Их приобрели в Южной Америке; они представляли собой ровно половину всего тяжелого вооружения, имеющегося у израильтян. Эти пушки, установленные на деревянных колесах и транспортируемые при помощи лошадей, были отлиты в конце прошлого века; у них даже не было орудийных прицелов. Артиллеристы определили дальность действия орудий, стреляя в озеро Киннерет, и корригировали огонь до тех пор, пока снаряды не начали падать в гущу наступающих войск. Сирийцы отступили и оставили попытку оккупировать эту часть Иорданской долины. На юге египтяне наступали в трех направлениях. В Газе египетские военные силы разделились на две колонны. Меньшая из них шла на Беер-Шеву, арабский город, в который она могла вступить без сопротивления. Она должна была направиться дальше на северо-восток к Хеврону и Бетлехему, и 21-го мая обрушить артиллерийский огонь на аванпосты Иерусалима. Большая колонна, двинувшаяся по прибрежному шоссе, застряла теперь у Яд-Мордехая. По плану же она должна была через несколько дней окружить Тель-Авив.

Египтяне имели союзников в окрестностях города: арабские города Рамле и Лидда(Лод), находящиеся в семи милях к северо-востоку, были хорошо укреплены, кроме того в них квартировали арабские нерегулярные войска, пополненные небольшими соединениями Арабского Легиона. К северу от города, всего лишь в трех милях от дороги Тель-Авив - Хайфа, расположились иракские нерегулярные войска. Египетские военно-воздушные силы бомбардировали Тель-Авив, когда им хотелось. Казалось египтяне имеют все основания рассчитывать на легкую победу - необходимо было только захватить те несколько поселений, что стояли у них на пути.

Тем временем египетское судно высадило войска в прибрежном городе Мичдал, в нескольких милях севернее Яд-Мордехая. Солдаты двинулись вглубь страны, чтобы занять форт Теггарта, отданный англичанами Мусульманскому Братству. Поблизости находился кибуц Негба. Египтяне собирались окружить его, не дожидаясь конца битвы под Яд-Мордехаем.

Такова была ситуация, с которой новое государство столкнулось лицом к лицу к тому времени, когда Яд-Мордехай стал настойчиво требовать подкрепления и оружия: мощное наступление на Иерусалим, бои в Верхней Галилее, вторжение в Иорданскую долину, вторжение по трем направлениям в Негев и военная угроза во многих других местах. На площади, не превышающей штат Нью-Джерси, было слишком мало места для маневрирования. Прорыв на любом фронте мог стать роковым, он мог дать возможность арабским государствам выполнить свою угрозу - "сбросить евреев в море". Каждое сражение было решающим, и не хватало оружия и людей для боев.

Начался третий день осады Яд-Мордехая; после короткого сна Тувия поднялся с первым лучом солнца и отправился проверять посты. Люди Пальмаха, прибывшие в 2 часа ночи, весь остаток этой ночи восстанавливали траншеи, строили новые бункеры и дополнительные соединяющие траншеи. Тувия назначил другую смену, а их отправил перекусить и отдохнуть. Напоследок он посетил посты 9 и 10, расположенные по обе стороны главных ворот. Эти посты располагались ближе других к скотному двору; именно здесь была погублена основная часть скотины. Грудами лежали вспухшие, разлагающиеся трупы коров и телят. Сотнями валялись дохлые цыплята и утки. Теленок, избежавший пули Нахмана, подошел к нему сзади и потерся носом об его руку. Казалось, это бедное создание просит у него защиты. И в первый раз за все дни сражения выдержка Тувии сдала. До сих пор он находился в состоянии крайнего возбуждения, не допуская даже мысли о возможности поражения. Теперь он вдруг осознал весь ужас катастрофы. Это молодое беспомощное существо, единственно уцелевшее из всей скотины, тоже умрет. Он не мог сдержать слез, они покатились по его черным от грязи и загара щекам. Он прыгнул в траншею, надеясь, что не встретит никого, пока не доберется до штаба. Дойдя до убежища, он помедлил немного, чтобы взять себя в руки. Алекс и радисты, женщины и раненые, находящиеся в убежище, не должны были узнать о его минутной слабости.

Через несколько минут оба командира обсуждали вопрос о том, как в дальнейшем использовать прибывшее подкрепление. Они сделали все, чтобы заменить уставших бойцов. Люди с постов 1 и 2, принявшие на себя главный удар двухдневного боя, были отозваны на более спокойные позиции на северной стороне или отправлены на отдых до срочной необходимости; беда только в том, что негде было отдыхать. В домах опасно: туда в любой момент мог угодить случайный снаряд. Убежища переполнены ранеными и женщинами; лишние люди не могли быть туда допущены, так как и присутствующим уже нечем было дышать. Усталые бойцы разбрелись по траншеям и, прикорнув где-нибудь в уголке, изнывая от нестерпимой жары, впали в тревожный, беспокойный сон.

С приближением стрелки к одиннадцати - к тому роковому часу, когда пехотные атаки вот уже два дня подряд обрушивались на кибуц - Тувия послал часть бойцов обратно на посты 1 и 2. Все ждали новой атаки. Однако час прошел, а обстрел не усилился. Заметно было оживление в банановой роще - египтяне выстраивались в ряды и опять рассыпались. Это повторилось несколько раз. Алекс отправил телеграмму в Пальмах, умоляя "ударить с тыла".

11.45. Похоже, что враг ждет подкрепления. Его боевой дух упал. Они готовятся к атаке и тут же рассыпаются. Сейчас самое время ударить по ним.

Однако Пальмах не располагал ни людьми, ни оружием для дневной атаки. Ни один командир не произнес: "Яд-Мордехай обречен", хотя это было почти свершившимся фактом. Важнее было укреплять позиции, препятствовавшие наступлению египтян на Тель-Авив, чем распылять мизерные ресурсы молодого государства, защищая изолированный пункт. От пограничных поселений требовалось, чтобы они сами выстояли, независимо от того, какие силы брошены на них.

После полудня в южном небе появились три самолета. Сделав несколько кругов над поселением, пилоты начали бомбардировку. Это был первый из трех налетов, последовавших один за другим. Хотя самолеты окончательно разбили разрушенные здания и повредили крышу одного убежища, жертв все-таки не было. Люди, прильнувшие к стенкам окопов, были уверены, что эти налеты предшествуют новым пехотным атакам, однако день прошел, а пехота так и не появилась.

С наступлением сумерек броневики продвинулись ближе к восточным постам и посту 7, находящемуся в северо-восточном углу поселения. Они открыли сильный огонь. Все были наготове. Не решили ли, наконец, египтяне атаковать слабые восточные позиции? Алекс немедленно перебросил оставшийся пулемет и несколько мужчин на пункт, оказавшийся под угрозой. Но у египетского командования было что-то другое на уме. Под прикрытием артиллерии длинная колонна грузовиков и броневых машин двинулась по полевой дороге, находящейся в нескольких сотнях метров от поста 7. Они проследовали очень быстро и, видимо, вышли на дорогу к Хирбии и арабскому городу Мичдал. Тувия, следивший за этим озадачивающим маневром, приказал не тратить зря боеприпасов; при скудном запасе минометных снарядов они не могли надеяться на то, что им удастся остановить колонну. Позже, когда командиры узнали, что Каир объявил о "победе" в Мичдале, они поняли значение этого броска. Египтяне перебросили часть войск - возможно, те отряды, которые были разбиты - для соединения с войсками, пришедшими с моря. Вместе они должны были завоевать "победы" для каирских газет, чтобы прикрыть ими провал под Яд-Мордехаем.

К вечеру поднялся густой туман. Египтяне стали нервничать. Они продолжали стрельбу, опасаясь, по-видимому, десантной атаки. Люди в кибуце ждали и надеялись, что Пальмах найдет возможным ударить египтян с тыла. Ночью слышны были взрывы в тылу египетских позиций, и некоторые даже думали, что это канонада воздушного налета на Газу. Был ли такой налет или не было его - в бортовом журнале израильских военно-воздушных сил сказано, что был - кибуц не почувствовал облегчения. Давление на Яд-Мордехай не уменьшилось.

Штаб в Нир-Аме обещал в эту ночь эвакуировать женщин и раненых. Командиры дали всем знать, что с колонной можно будет отправить письма. Прежде, чем сесть писать своим женам, может быть в последний раз, многие пошли в свои комнаты за фотографиями из семейных альбомов. Большинство бойцов не были дома с начала боя. Залман нашел свою комнату нетронутой. Только ситцевые покрывала были засыпаны тонким слоем песка, да некоторые картины висели криво; все остальное выглядело точно так, как они с Хаськой оставили ночью перед боем. Мирный порядок, царивший в комнате, привел его в бешенство. Ему казалось, что такой благополучной комнате не место в разрушенном поселении. Он не взял ничего и убежал, хлопнув дверью. Другие нашли свои дома разрушенными, и все попытки отыскать альбомы не увенчались успехом. Лишь некоторым удалось найти фотографии, которые должны были напомнить детям об отцах.

Хотя письма и не были отправлены этой ночью - колонна не прибыла - все они сохранились. Некоторые были переданы вдовам; их мужья, писавшие эти письма, пали в последний день сражения. Другие были отданы в архив - кибуц приступил к его созданию сразу же после битвы.

"То, что я вижу вокруг, уже ничем не напоминает мне наш дом и кибуц, писал Моше Калман своей жене Яэль. - Я надеюсь, что некоторые наши товарищи останутся в живых, увидят победу и восстановят руины". Очевидно, вспомнив их спор с Яэль, когда она готовилась уезжать вместе с детьми, он писал: "Ты, конечно, помнишь мое мнение о том, что нас ждет. До сих пор мне просто посчастливилось, и я надеюсь, что мы еще увидимся, а если нет-как я говорил тебе при прощании-я знаю, что ты сумеешь нести это бремя. Если нам удастся отбить врага и не дать ему захватить это место, мы сможем считать, что отдали свои жизни не даром... Скажи Ави, что здесь валяются тысячи гильз от патронов. Целую тебя, Ави, Сару и всех остальных".

Жена Габриеля Рамати лежала в больнице, ожидая рождения их первого ребенка. Она была та самая девушка из Польши, которую он нашел почти умирающей в концентрационном лагере Берзен-Бельзен. После описания бомбардировок, разрушений, потерь он продолжал: "Если прибудет подкрепление, может быть, нам удастся выстоять . . . Может быть, это мое последнее письмо, дорогая. Когда родится ребенок, позаботься о том, чтобы он вырос настоящим евреем и честным человеком. Не горюй, любимая моя, это наша судьба. Не мы хотели этой войны, и не мы ее начали. Миллионы поцелуев. Разрушенный Яд-Морддехай, 22-ое мая 1948 г."

Тувия писал своей жене Рае в другом духе. Они знали друг друга давно, еще с трудового лагеря в Польше; она дала ему деньги для эмиграции, отложив свой выезд, хотя они были тогда только друзьями. "Мне очень трудно сосредоточиться, но все-таки я хочу послать тебе привет с нашей фронтовой линии, - писал он. Когда я тебя увижу, я тебе многое расскажу о храбрости наших товарищей, но сейчас, в этот момент, ни время, ни мои нервы не позволяют сделать это . . . Думаю, что переношу все довольно хорошо, присутствие духа и силы не покидают меня. Меня очень угнетает гибель друзей, но все-таки я в состоянии давать приказы, оберегать жизнь людей и убивать врага". Он просил свою жену оставить школу, где она училась, и поехать к детям; к этому письму он добавил записку своему старшему сыну.

"Дорогой Шая! Когда ты уехал, я очень скучал. Я обещал заботиться о твоих игрушках, но тебе придется простить меня: вряд ли ты их найдешь, когда вернешься. Египтяне могут взорвать их. До сих пор они в сохранности, и осталось много комнат, где игрушки еще целы. Я верю, что мы сумеем избавиться от египтян и убить их за все плохие дела, которые они натворили здесь. Присматривай за Эйалом, ведь он твой брат. Шлю тебе много поцелуев, а ты их передай Эйалу".

Вечером многие бойцы пришли в штаб, чтобы отдать свои письма или, разувшись, немного отдохнуть. Женщины подавали им кофе с печеньем. "Это было ужасное кофе, -рассказывала мне одна женщина.-Часами приходилось ждать, пока вода закипит на нашем разбитом примусе. Кофе было черным, молока уже не было, и вместо сливок на поверхности плавала зелень стоялой воды. Но ничего другого у нас не было, и мужчины пили с удовольствием".

Кто-то вспомнил, что в кухне для детей должны были остаться бананы. Их вытащили оттуда и стали раздавать раненым. Дов, шестнадцатилетний пальмахник, раненный в голову, получил целых два банана. "Ешь, ешь, тебе еще надо расти", - шутили женщины.

Женщины ушли на посты с бутербродами, кислым молоком и консервами. Даже после такого "спокойного" дня некоторые мужчины были так измучены и апатичны, что приходилось уговаривать их поесть; иных пришлось кормить с ложечки, как маленьких детей. Но еще важнее еды был тот факт, что женщины пришли в окопы. Они подействовали успокаивающе на усталых мужчин.

За один этот "тихий" день люди заметно упали духом. Они были удручены тем, что египетские войска зашли с севера - это означало еще большую оторванность, чем прежде. Кроме того, они не могли скрыть разочарования: обещанная колонна не прибыла. На следующий день - четвертый день осады - это чувство возросло. Проходили часы, и не видно было приближения египетской пехоты. Напряжение стало почти невыносимым. Чего дожидаются египтяне? Не собираются ли они предпринять массированную атаку, захватить кибуц и уничтожить всех до единого? Стало очевидным, что помощи ждать неоткуда. А скоро исчезнет и возможность просить о ней, ибо аккумуляторы передатчика сели. Генератор, который мог бы их зарядить, был разбит при обстреле. Алекс продиктовал отчаянный призыв о помощи:

Боевой дух защитников падает. Их силы иссякли. Они опасаются, что здесь повторится то же, что произошло в Кфар Этционе. Нет воды, нет помещения для раненых. Разрешите покинуть это место или пришлите помощь; эвакуируйте женщин и раненых.

И в траншеях, и в убежищах люди беспрерывно обсуждали создавшееся положение. Большую часть своей сознательной жизни они провели в духе полной демократии, когда мнение каждого мужчины и каждой женщины по любому вопросу подлежало обсуждению. Люди не хотели согласиться с тем, что теперь, на военном положении, все жизненно важные вопросы должны решать военные. Они обязали Комитет обороны прислушиваться к их мнению.

Никто теперь не предлагал сдаваться; однако другой план получил много сторонников в кибуце. Почему бы им не попытаться прорваться из окружения, пока у них еще остались кое-какие силы, оружие и боеприпасы? Они могли бы взять раненых с собой. Правда, пришлось бы отдать весь участок врагу, но не лучше ли спасти людей, чем оставить их на верную гибель? Ведь совершенно ясно, что Яд-Мордехай будет захвачен врагом в любом случае! Комитет обороны обсудил это предложение и единодушно проголосовал против него. Кибуц должен выполнить свои обязательства перед Хаганой и перед всей страной.

Была предложена и другая идея. Не сознавая полностью, что кибуц окружен со всех сторон, некоторые были уверены, что стоит только авторитетным лицам узнать о безнадежном положении Яд-Мордехая, и тут же будет прислана помощь.

Предлагалось послать комитет, который объяснил бы их положение и потребовал бы помощи. Людям Яд-Мордехая были известны многие высокопоставленные офицеры Пальмаха. Комитету дали бы инструкции, как их разыскать, и посланцы кибуца заставили бы признать стратегическую важность Яд-Мордехая и получили бы оружие и людей для защиты осажденного поселения. Тувия отверг это предложение. Он указал, что такой комитет должен состоять из сильных людей - сильных физически и духовно. Он не соглашался выделить таких людей из числа оставшихся бойцов.

Когда Комитет обороны разошелся, не придя к единому решению, один из присутствовавших, Ариэль Меллер, вдруг разразился взрывом отчаяния. Зная репутацию этого человека в кибуце и то, что он совершил в ближайшие дни, этот взрыв можно определить как яркую иллюстрацию сложности человеческой натуры. В этот день, после полудня, Ариэль был ранен шрапнелью. С виду щупленький, как и многие, вышедшие из гетто и еврейских местечек Польши, он был полон энергии и решимости. Во время войны он настойчиво пытался попасть в Еврейскую Бригаду, несмотря на то, что его забраковали из-за плоскостопия. Его ничуть не смущал тот факт, что в армии еврейских солдат было в десять раз больше, чем могла принять вся Еврейская Бригада. Каждому казалось, что именно его соединению суждено торчать в тылу, в Африке, стеречь пленных и охранять полевые склады оружия, а Бригада тем временем выйдет на линию фронта. Ариэль решил попасть в Бригаду любым способом. Узнав, что требуются шоферы, он подал заявление как шофер, хотя никогда до этого не сидел за рулем. Он нашел знакомого солдата, который научил его водить машину, и потребовал повторной медицинской комиссии. В конце концов его взяли.

Когда Комитет обороны разошелся, Ариэль прилег на свою койку; потом он вдруг вскочил и схватил винтовку. "Я не останусь здесь, чтобы зря погибать, взорвался он.

- Вся эта болтовня о выдержке - бессмыслица. Мы обречены, мы просто ждем своей смерти. Я прорвусь сам, если никто не пойдет вместе со мной. Я пойду один. Я пробью себе дорогу". Он бросился к двери. Одна из женщин взяла его за руку и уложила обратно на койку; с чувством беспомощности он подчинился. Все в убежище понимали, что эта вспышка явилась результатом нервного потрясения. Они прекрасно знали, что среди всех мужчин кибуца Ариэль был наименее расположен к анархическим индивидуальным действиям.

Четыре дня прошло с начала сражения. И уже второй день - без пехотной атаки. С приходом ночи опять поднялся туман, и египтяне усилили артиллерийский огонь. Однако Тувия настоял на том, чтобы были вырыты новые посты и соединяющие траншеи на северной стороне. На помощь были высланы женщины. Они работали с детскими лопатками и пустыми жестянками, так как большая часть нужного инструмента была поломана или разбита.

Это была жуткая ночь. Люди были истощены физически и духовно. Они засыпали с лопатами в руках. Через несколько часов Тувия вернул женщин в убежище; было грубой ошибкой посылать их, изможденных предшествовавшими беспокойными, жаркими днями, на такую тяжелую работу. Он обошел все посты. Там распространялись упорные слухи об атаке египтян, но, как правило, каждый раз предполагалась атака на другой пост, а не на свой собственный. Тувия понял, что эти слухи являются признаком деморализации и истерии. Слухи дошли до штаба. Мирьям, которая все еще находилась здесь после того, как ее засыпало песком два дня тому назад, встала с койки и ушла на свой пост. "Я не допущу, чтобы египтяне схватили меня в убежище, - сказала она перед уходом. - Я хочу быть на передней линии". Она не послушалась доктора Геллера, который еще не разрешил ей встать с кровати.

"Я пойду за ней", - сказала Дора, медсестра.

"Ни в коем случае! - заорал доктор. - Как ты ее теперь найдешь? В траншеях нет никаких знаков - а должны быть! Твои командиры просто тупицы, они забыли обозначить траншеи! Я запрещаю тебе выходить".

"Хорошо, хорошо, я никуда не пойду, - ответила Дора, - а вы ложитесь и отдохните немного. И снимите ботинки".

"Я не снимал обувь уже несколько дней, - сказал доктор устало. - Уйди, я сам разуюсь. Мои ноги, должно быть, уже пахнут".

"У всех у нас ноги пахнут, - успокоила его Дора. - Я их оботру спиртом. Ложитесь!"

"Нет, нет, никакого спирта! - опять раскричался доктор хриплым, раздраженным голосом. - Ты думаешь, мы плаваем в спирту, женщина? Ни стерильной воды, ни медикаментов, ни плазмы! Ни оружия, ни питьевой воды, ни места для отдыха! Зачем я здесь вообще нахожусь, в таком случае?"

"Ложитесь, ложитесь", - успокаивала она его, и, несмотря на его протесты, сняла с него ботинки и носки и обтерла его ноги спиртом. Она не обращала внимание на его внезапную злость. Ведь, возможно, в следующую минуту она тоже раскричится из-за какой-нибудь мелочи.

Перед самым рассветом ветер, пришедший с моря, развеял туман. Шамай разбудил Алекса, прилегшего ненадолго, и предложил послать женщин, знающих азбуку Морзе, просигнализировать в Нир-Ам. Передатчик совсем ослаб, и Шамай был уверен, что его сообщения не доходят. Несколько месяцев Фаня и Рая, которая теперь была связной, практиковались подавать сигналы с холма, где стояла водонапорная башня. Так как сейчас было слишком опасно подниматься туда, они могли попытаться просигнализировать с какого-нибудь другого холма, пониже. Женщины уже хотели отправиться, но оказалось, что нет фонаря. Его потеряли во время бомбардировки первого штаба.

Когда об этом услышал Ариэль Меллер, он тут же нашел выход. "Я привез дочке маленький фонарик из Италии,

- сказал он. - В фонарике есть кнопка, которой очень легко управлять; увидите, это будет то, что надо. Обождите немного - он где-нибудь среди детских игрушек. Я попробую найти его".

Он вышел из убежища. Через несколько минут он вернулся с игрушечным фонариком.

"Я пойду с вами, - заявил он. - Вы, женщины, будете сигнализировать, а я помогу вам разобраться в ответах".

И этот человек, который всего лишь несколько часов тому назад объявил, что он покидает кибуц, пошел с женщинами на маленькое возвышение, которое находилось за штабным убежищем. Как только они начали мигать своим фонариком, египетские снайперы открыли по ним огонь. Они падали на землю, вскакивали, посылали сигналы и опять бросались на землю. "S.O.S. S.O. S. Вывезите раненых. S.O.S. S.O.S."

Наконец, Ариэль поймал ответный сигнал. "Пошло дело!

- воскликнул он. - Но их, видимо, тоже обстреливают. Наверно, они сигнализируют из джипа. Не могу прочитать. Попытайтесь еще раз".

Еще и еще раз посылали женщины тот же сигнал. "Вывезите раненых. S. O. S." Хотя они видели ответные вспышки с движущегося автомобиля, но разобрать ответ они не смогли.

Тем временем старшие дети Яд-Мордехая еще не были эвакуированы из Рухамы. Младших вывезли на север в первую ночь сражения вместе с малышами Рухамы. Теперь Пальмах занимался операцией "Дети" - следовало эвакуировать всех детей из этой части Негева; дети Яд-Мордехая должны были ждать своей очереди. Уже три дня они находились в "кибуце сирен", спали на полу фабрики, слушали грохот канонады и бежали в окопы при первых же звуках сирены. Хотя кибуц и не подвергся бомбардировке, дети стали нервными и пугливыми от частых тревог.

"Чего египтяне хотят добиться этим шумом и стрельбой?" - спрашивали дети. "Наверно, мой дом сожгли". "Наверно, все наши игрушки пропали" - пробовал угадать то один, то другой. Няни, преодолевая собственное беспокойство, пытались переубедить их. Но дети были беспокойными, ссорились по любому поводу, они не хотели сидеть на месте и слушать сказки и вскоре потеряли интерес к играм. Лишь игра в мяч их еще как-то отвлекала. И вместе с ними женщины часами кидали и ловили мяч, а мозг сверлил один и тот же вопрос: "Что происходит в Яд-Модехае? Что происходит в Яд-Мордехае?"

К концу первого дня, когда дети уже заснули, несколько женщин зашли в убежище, где у радиопередатчика сидела молодая девушка, солдатка Пальмаха. Она поддерживала связь со штабом Пальмаха в Нир-Аме. Сначала девушка их просто слушать не хотела, когда они обратились к ней за новостями. "Военная тайна", отвечала она резко. Но наконец, тронутая их трагедией, она дала краткую сводку. "Есть убитые и раненые. Бой был ожесточенным. Дот захвачен".

Каждая женщина старалась оттолкнуть мысль, что в числе убитых находится и ее муж. Но среди них была одна, уверенная, что она знает правду. Это была Хаська, жена Залмана. Если дот - эта маленькая крепость - пал, значит Залман погиб.

Если уж когда-либо какая-нибудь пара и заслужила тихую, спокойную совместную жизнь, так это были Хаська и Залман; почти десять лет они были оторваны друг от друга. Они полюбили друг друга еще в Польше, в трудовом лагере. В 1938 году у Залмана появилась возможность эмигрировать, и ему пришлось оставить Хаську. Затем война ее полностью отрезала от Залмана. Но не в ее характере было покорно ждать прихода нацистов. Вместе с Мирьям и еще несколькими друзьями из Гашомер Гацаир она подалась в Литву.

В те дни советские оккупационные власти еще не имели определенной политики по отношению к тысячам беженцев. Некоторых они арестовали, а другим разрешили пройти. Хаська и Мирьям были среди тех счастливцев, которым разрешили отправиться дальше. В стране царила суматоха. Они шли по ночам; полузамерзшие, время от времени ютились в деревенских хатах; наконец, добрались до Вильны, где нашли других членов Движения. Девять месяцев они жили здесь, поддерживаемые "Джойнтом" (Американский Объединенный Комитет по оказанию помощи еврейским беженцам по всей Европе.).

В Вильне находились тысячи евреев, желавших уехать в Палестину, но советские власти проводили анти-сионистскую политику и лишь в редких случаях выдавали визы на отъезд. Несмотря на это, Хаська настойчиво обивала пороги соответствующих государственных учреждений. Каждый день, в четыре часа утра она становилась в очередь, чтобы к полудню уйти ни с чем. Но однажды, в такое же серенькое утро, как и вчера, по совершенно непонятным причинам, ей и Мирьям выдали эти драгоценные визы. Они пересекли Черное море, всю Турцию и, наконец, прибыли в Иерусалим. Здесь, в доме своей сестры, Хаська узнала, что Залман служит в британской армии. После двух с лишним лет разлуки, после пути в двенадцать тысяч миль ей суждено было разлучиться с ним еще на шесть лет, не считая коротких солдатских отпусков. Только в 1946 году вернулся он в кибуц. Только тогда началась их настоящая семейная жизнь.

Сейчас, занимаясь детьми, Хаська заставила себя не выдавать своих чувств, запрятав их в глубине души. Внешне она была спокойной, но изнутри ее разрывало горе. Весь долгий день она держала себя в руках, но когда наступила ночь, почувствовала, что должна выплакать, должна выкричать свое отчаяние и гнев. Она пыталась найти какое-нибудь укромное место, где можно дать себе волю, но такого места не было в переполненном кибуце. Наконец, она прокралась в темноте за фабрику, где спали дети, и тихо заплакала. Она представила себе лицо Залмана, его узкое лицо с веселыми глазами, которые, казалось, все время подмигивают. Она вспоминала тот день, когда они, наконец, встретились в Иерусалиме. Узнав, что она прибыла и не имея никакой возможности получить отпуск, он соврал, что у него разболелись зубы. В его лагере, в Иерихоне, не было зубного врача; он знал, что его пошлют в армейскую клинику в Иерусалим. Оказавшись там и имея в своем распоряжении всего лишь два часа, он страшно нервничал, ожидая очереди в приемной врача. Когда его посадили в кресло дантиста, у него оставалось сорок минут.

"Какой зуб болит?" - спросил врач. "Этот", - ответил Залман, показывая наугад. Не утруждая себя долгим обследованием, врач выдернул зуб. Когда Залман добрался к Хаське, прижимая ко рту окровавленный носовой платок, у него осталось только десять минут.

Другие женщины вели себя так же, как и Хаська. Постоянно прислушиваясь к грохоту орудий, они предавались своим интимным воспоминаниям, со страхом думали о своих мужьях, боясь их потерять, и старались не утратить самообладание здесь, среди детей. Они уединялись, чтобы выплакать свое горе, затем, чувствуя необходимость разделить со всеми общее беспокойство и печаль, опять собирались вместе. Они привыкли и горе, и радость делить вместе.

Несмотря на все меры предосторожности, дети все-таки узнали о жертвах. "И откуда только эти дети узнают все? Из воздуха, что ли?" Одна четырехлетняя девочка высказала свое беспокойство матери, няне другой группы. "Папа очень болен, - сказала она матери. - У него очень высокая температура. Завтра я пойду навестить его. Нет, я не буду будить его, я только взгляну в щелочку. Но если он не будет спать, я подойду и поцелую его". И на глазах у матери она прошлась на цыпочках вперед и назад, изображая, как она осуществит эту утешительную выдумку.

Маленький мальчик вспоминал подготовку к обороне. "Пулемет всегда стоял в нашей комнате, и я его накрыл одеялом, чтобы он не запылился. Амран приходил в нашу комнату заряжать и разряжать, и все дети хотели помочь ему чистить патроны. Увидите, этот пулемет прогонит всех противных египтян. Они испугаются и убегут. А мой папа будет героем".

Радио принесло сообщение о втором дне сражения. Шестнадцать убитых и много раненых, поселение разрушено, защитники просят подкрепления и боеприпасов. Но никаких имен. "Если ты узнаешь что-нибудь, пожалуйста, скажи мне", - просили друг друга женщины.

На третий день пребывания в Рухаме женщинам было велено собираться в дорогу. Они ехали всю ночь, а в Тель-Авиве их встретил Нафтали Гросс, казначей кибуца, посланный вместе с детьми, чтобы позаботиться о них и устроить их в других поселениях. Женщины обступили его в ожидании новостей, но он знал не больше их. Казалось странным находиться в почти нормальном городе. Усталые и подавленные, женщины не в состоянии были ответить прохожим, откуда они прибыли со своими подопечными. Они не могли произнести слова "Яд-Мордехай", боясь потерять самообладание в присутствии детей. Отвечали водители: "Это дети из Негева, их пришлось эвакуировать". Как будто оказавшись перед лицом смерти, люди понижали голос и тихо удалялись.

Младших детей поселили в кибуце около Хайфы, а старших отправили в тот самый бетонный дом в Натании, где они жили, когда были еще малышами. В этих двух местах они и их няни ждали до конца сражения.