Шторм-333. Взятие дворца Амина

Леонид Богданов Предпоследний переворот

Летом 1978 года было принято решение направить в дружественный и пока еще мирный Афганистан представительство КГБ с группой советников для помощи местной спецслужбе КАМ. Руководителем представительства был назначен консультант группы консультантов при начальнике ПГУ КГБ полковник Богданов Леонид Павлович — кадровый разведчик с опытом работы в Индии, Индонезии и Иране. Он проработал в Кабуле около полутора лет, наблюдая как афганское руководство стремительно теряет контроль за положением в стране, а руководство советское — контроль за афганским. Итогом этого и стали операции «Байкал-79» и «Шторм-333», в подготовке которых полковник Богданов принял непосредственное участие.

…30 августа 1979 г. я с женой и дочкой вернулся в Москву, и здесь начались новые события, практически новый этап в развитии ситуации в Афганистане.

Через пару дней, а это была суббота, неожиданно мне позвонил наш советник по линии охраны майор Кутепов. Он сообщил, что находится в одном из правительственных особняков на Ленинских горах. Там пролетом из Кабула на Кубу для участия в конференции неприсоединившихся стран остановился Тараки[1] со своей свитой. В числе сопровождающих был и начальник контрразведки Азиз Акбари. По словам Кутепова, Азиз Акбари попросил найти меня для очень важного разговора. Тараки должен вылететь из Москвы на следующий день, т. е. в воскресенье. Оторвавшись от афганских дел более чем на месяц и не зная последней переписки с Центром, я решил от встречи уклониться. Поэтому попросил Кутепова сообщить Азизу Акбари, что якобы от дежурного по управлению ему стало известно, что я нахожусь на даче за пределами города и буду в Москве только в понедельник. Вместе с тем, я тут же позвонил заместителю начальника разведки, который был на работе в субботний день, и изложил ему сложившуюся ситуацию. Он согласился с моим решением, и мы договорились при необходимости встретиться с Азизом Акбари на обратном пути из Гаваны в Кабул.

В последующие дни я находился на работе и читал переписку с Кабулом. Чувствовалось, что обстановка в руководстве ДРА обостряется. В одном из сообщений говорилось, что перед отлетом из Кабула Азиз Акбари успел рассказать нашему сотруднику о поручении X. Амина[2] найти меня в Москве и сообщить о заговоре против него.

Но нетрудно было догадаться, что именно X. Амин плетет сети против Тараки и его окружения. Вместе с начальником отдела Среднего Востока[3] мы зашли к заместителю начальника разведки, и я изложил анализ сложившейся обстановки. Предложил встретиться с Тараки на обратном пути и предупредить его о возможной попытке переворота со стороны X. Амина. Заместитель начальника разведки тут же позвонил Крючкову[4]и сообщил о нашем предложении. Однако Крючков заявил, что планируется встреча Тараки с Л.И. Брежневым, вряд ли стоит мельчить, и наше предложение отклонил.

На уровне заместителя начальника разведки я продолжал настаивать на необходимости такой встречи и предложил поручить это лично мне. Но с учетом позиции В.А. Крючкова этот вопрос не был решен, и мы с начальником отдела ушли.

Однако через какое-то время, когда я сидел в кабинете начальника отдела, туда заглянул заместитель начальника разведки и знаком пригласил нас к себе. Он сообщил, что В.А. Крючков по телефону связался с Ю.В. Андроповым, отдыхавшим в Кисловодске, и тот дал указание встречу с Тараки провести.

В ходе дальнейшего обсуждения мы пришли к выводу, что мне как официальному представителю КГБ вряд ли удобно вести подобного рода беседу, тем более, что требовался еще и переводчик. Поэтому приняли решение привлечь к этому мероприятию одного из сотрудников, ранее работавшего в резидентуре в Кабуле, лично знавшего Тараки и владеющего языком дари. Вместе с тем, было решено, что я поеду в аэропорт для встречи афганской делегации и попытаюсь переговорить с Азизом Акбари.

9 сентября 1979 года самолет Тараки приземлился в Шереметьево-2. Мы тепло поздоровались, по восточному обычаю обнялись, и вся кавалькада направилась на Ленинские горы. Когда я зашел в отведенную резиденцию, Тараки уже перекусил и направился на второй этаж для отдыха. Встреча с Л.И. Брежневым была назначена на 22:00. В вестибюле первого этажа появился Азиз Акбари. Увидев меня, быстро подошел и попросил переводчика. Я подозвал стоявшего недалеко нашего сотрудника и попросил помочь. Азиз Акбари сказал, что перед отлетом из Кабула X. Амин дал ему указание обязательно найти в Москве меня и рассказать о заговоре. Причем X. Амин в качестве переводчика рекомендовал Таруна. Тут же Азиз Акбари добавил:

— Все, что я буду говорить в присутствии Таруна, не соответствует действительности. Поэтому я прошу вас после этой беседы встретиться еще раз, но без Таруна.

В это время мелькнула фигура Таруна[5]. Подыгрывая сложившемуся сценарию, я подозвал его и сказал:

— Товарищ Тарун! Вот товарищ Азиз хочет поговорить со мной. Не могли бы вы помочь нам в качестве переводчика?

Тарун сразу же согласился, конечно же, имея соответствующие инструкции X. Амина. Мы втроем удалились в одну из спальных комнат первого этажа. Азиз Акбари заявил, что ему известно о заговоре против X. Амина. В этом заговоре участвуют министры Гулябзой, Ватанджар и Моздурьяр. К сожалению, как заметил Азиз Акбари, активное участие в заговоре принимает и начальник службы безопасности Асадулла Сарвари. Цель заговора — отстранить X. Амина от руководства страной.

Как бы в порядке уточнения, я задал вопрос: является ли сказанное Азизом Акбари его личным мнением или кто-то еще разделяет это беспокойство? Тарун перевел ответ:

— Все, что сказано, является личным мнением товарища Азиза Акбари. Он, как коммунист, решил довести эти сведения лично до товарища Богданова, так как обеспокоен за судьбу революции.

Затем Азиз Акбари попросил разрешения выйти, и я остался наедине с Таруном. Воспользовавшись этим, я спросил: а что думает сам Тарун по этому поводу? Тарун с готовностью заявил, что он полностью разделяет высказывания Азиза Акбари. По словам Таруна, четыре министра не просто хотят убрать X. Амина с занимаемых постов, но готовы и физически уничтожить его. Затем он вдруг начал охаивать и самого Тараки, назвав его выжившем из ума стариком и т. п. При этом добавил, что четыре министра хотят убить и самого Таруна.

Я бросил фразу:

— А вас-то за что?

Тарун не нашел ничего лучшего, как заявить:

— Знаете, люди есть люди. Сегодня они живут хорошо, а завтра хочется жить лучше.

Довольно в жесткой форме я высказался в том плане, что руководители страны и партии в такой сложной обстановке не должны руководствоваться мелкими личными интересами. Необходимо всеми силами не допустить раскола в ЦК НДПА[6]. Затем спросил:

— Ну и что? Вы будете браться за пистолеты?

Тарун ответил, что в сложившейся ситуации сторонники X. Амина готовы и к этому. Затем, сославшись на необходимость погладить костюм перед визитом в Кремль, Тарун попрощался и вышел из комнаты.

Вскоре в вестибюле я вновь увидел Азиза Акбари и знаком показал, что я готов с ним переговорить. Нашего сотрудника вблизи не оказалось, и я попросил стоявшего рядом сотрудника протокольного отдела МИД СССР, знавшего язык дари, помочь нам в беседе.

Мы вновь удалились в одну из комнат первого этажа. Азиз Акбари явно нервничал и заговорил очень быстро. Суть его рассказа заключалась в следующем. Никакого заговора против X. Амина нет. Наоборот, именно X. Амин поставил своей целью убрать Тараки с поста руководителя ДРА и лидера НДПА и захватить власть в свои руки. После назначения X. Амина на пост премьер-министра он утратил контроль над службой безопасности, МВД и армией. Но в последнее время ему удалось привлечь на свою сторону начальника генерального штаба Якуба, а также большую группу членов ЦК НДПА. На пути реализации его планов основным препятствием являются четыре министра, включая начальника АГСА Асадуллу Сарвари. Поэтому в первую очередь X. Амин хочет расправиться с этими министрами, а после этого убрать и самого Тараки. Азиз Акбари знает об этом абсолютно достоверно, так как X. Амин хочет в известной мере использовать и его самого как одного из руководителей службы безопасности. Переворот должен начаться в ближайшее время. Азиз Акбари полагает необходимым, чтобы о заговоре X. Амина стало известно руководству Советского Союза.

Затем, сославшись на большую опасность, если Тарун зафиксирует его повторную встречу со мной, Азиз Акбари быстро удалился из комнаты.

Я попросил переводчика о содержании беседы никому пока не говорить.

Был поздний вечер, с Ленинских гор я направился домой.

В результате анализа переписки с Центром, с которой я ознакомился после возвращения в Москву из Прибалтики, а также информации, полученной от Азиза Акбари, стало абсолютно ясным, что X. Амин уже подготовил государственный переворот. Нетрудно было догадаться о механизме и конкретных людях, которых X. Амин намерен использовать для реализации своих планов. Несколько озадачила меня позиция Таруна. Дело в том, что Тарун после апрельской революции и до момента моего отъезда из Кабула в отпуск возглавлял полицию в МВД ДРА. Я с ним периодически встречался в министерстве или на частных обедах у нашего советника по пограничным вопросам Кириллова. В ходе бесед он всегда подчеркивал свою беспредельную преданность Тараки. И вдруг такая метаморфоза: Тарун — противник Тараки и соратник X. Амина. Что же случилось? После недолгих размышлений я пришел к выводу, что X. Амин наверняка пообещал ему после переворота должность начальника службы безопасности страны. А это была хрустальная мечта Таруна. Он был человек крайне жестокий, любитель арестов, пыток, расстрелов. Помню, как он рассказывал, что в ходе допроса один из задержанных долго отказывался давать показания. Тогда Тарун поджег ему бороду, и тот сразу же заговорил. По этим качествам Тарун полностью удовлетворял требованиям X. Амина. Как оказалось, к моменту поездки Тараки в Гавану Тарун ушел с поста главы полиции и стал начальником личной канцелярии Тараки. В этом качестве он уже и сопровождал руководителя ДРА на Кубу. Таким образом, X. Амину удалось внедрить своего человека в самое ближайшее окружение Тараки.

Сложнее было с начальником генштаба Якубом. После апрельской революции он стал адъютантом и командиром Народной гвардии, т. е. личной охраны Тараки. Естественно, что Тараки ему полностью доверял и считал своим человеком. На посту начальника генерального штаба афганской армии Якуб никогда открыто не поддерживал репрессий, проводившихся по указанию Тараки и X. Амина. Проявлял в определенной степени самостоятельный подход к происходившим событиям, допускал даже критические замечания по адресу обоих лидеров страны. И вдруг Якуб на стороне X. Амина! Я не исключал возможность того, что X. Амин пообещал ему пост министра обороны. Мог ли клюнуть Якуб на эту приманку? В принципе мог. Но я был уверен, что на каком-то этапе после переворота X. Амин найдет повод расправиться с Якубом и возьмет армию под свое командование.

С такими мыслями на следующий день после встреч на Ленинских горах я приехал на работу. В коридоре встретил нашего сотрудника, оставшегося после моего отъезда в резиденции афганской делегации. Он рассказал, что Тараки вернулся со встречи с Л.И. Брежневым где-то около полуночи. Нашему сотруднику удалось встретиться с Тараки с глазу на глаз. В течение 30–40 минут наш работник изложил оценку обстановки в Кабуле и раскрыл планы X. Амина по захвату власти. Тараки заметил:

— Мне товарищ Брежнев в ходе беседы несколько раз намекал на это, но до конца я не мог понять существа дела.

Затем Тараки поблагодарил нашего сотрудника за информацию, но тут же попросил передать советским товарищам, чтобы они не проявляли большого беспокойства, так как он контролирует положение.

Таким образом, советская разведка сделала все возможное, чтобы предупредить Тараки о заговоре X. Амина.

Я же на работе составил подробную справку о встречах с Азизом Акбари с выводами и предложениями. Мои заключения сводились к тому, что X. Амин полностью закончил подготовку к государственному перевороту, который следует ожидать в ближайшие дни после возвращения Тараки в Кабул. В результате переворота будет установлена личная диктатура X. Амина правонационалистического толка. Я считал необходимым принять меры к тому, чтобы как-то ограничить влияние X. Амина на политическую жизнь страны.

Справка была доложена первому заместителю начальника разведки.

Затем в узком кругу этот вопрос обсуждался у В.А. Крючкова. Дополнительно к справке я изложил В.А. Крючкову свою оценку расстановки сил, включая позицию и возможную роль Якуба и Таруна. Для меня было абсолютно ясно, что приход X. Амина к власти приведет к новому витку тотального террора. При этом репрессиям будут подвергнуты не только остатки парчамистов, но и неугодные X. Амину халькисты[7]. Практически НДПА будет разгромлена. Кроме того, X. Амин может перенести боевые действия в район расселения свободных пуштунских племен, т. е. на территорию Пакистана. При каких-то благоприятных обстоятельствах, используя националистические настроения, он попытается распространить свое влияние и на другие районы Пакистана, что фактически будет означать войну между ДРА и Пакистаном. В связи с тем, что Советский Союз втянулся в активную поддержку апрельской революции, такое развитие событий может привести к прямому столкновению Советского Союза с американцами в этом районе. Наличие большого количества советских советников и тем более возможные встречи с советскими руководителями неминуемо будут использованы X. Амином как поддержка его политики и практических действий Советским Союзом.

Несколько позже из ближайшего окружения X. Амина нам станут известны его высказывания, которые подтвердят анализ складывавшейся обстановки. В частности, X. Амин заявил:

— В Иране и Афганистане десятилетиями правили династии Каджаров, Пехлеви, Надиров. Так почему же в Афганистане не может править династия Аминов?

— Пусть Советский Союз строит нам социализм, а мы будем строить Великий Афганистан. Нужно выслушивать мнение советских советников. И решения мы будем принимать сами, независимо от того, совпадают ли они с рекомендациями советских товарищей или нет.

Вернемся к совещанию у Крючкова. Все согласились, что нужно как-то ограничить политическое влияние X. Амина. Но как это осуществить? Важный шаг сделан: Тараки информирован о заговоре X. Амина и, по логике вещей, должен принять соответствующие меры.

Но достаточно ли этого? Крючков, не будучи хорошо знаком с восточным менталитетом, вел рассуждения с позиций западной демократии: как можно было бы использовать парламент и т. п. Никаких дополнительных решений принято не было.

В конце концов я заявил:

— Давайте считать, что сегодняшнего совещания не было. Через три дня я возвращаюсь в Кабул. Наверняка ко мне придет кто-нибудь из оппозиции Амину. Наша официальная позиция ясна: мы за единство НДПА и руководства страны. К этому нужно стремиться. Если возникнет разговор об Амине, то я не буду излагать наше мнение, а сделаю какой-то жест, который будет означать, что они сами должны решать этот вопрос. Мы не можем вмешиваться в их внутренние дела.

На этом совещание закончилось. Каких-либо дополнительных рекомендаций или указаний мною получено не было.

Тараки вернулся в Кабул 11 сентября.

В ночь с 12 на 13 сентября 1979 года самолетом «Аэрофлота» я вылетел в Кабул. В связи с тем, что в Ташкенте была плохая погода, наш самолет приземлился в Алма-Ате и простоял там более двух часов. Затем снова взлет, посадка в Ташкенте, оформление документов на КПП. В Кабул прибыли около 13 часов местного времени вместо 10 часов утра. В аэропорту меня встречали В.А. Чучукин[8] и еще два сотрудника представительства. Договорились собраться у меня на обед в 14:00. К этому времени в представительский дом прибыли Б.С. Иванов[9], А.А. Власов[10] и В.А. Чучукин.

После обеда, около 15:00, попросил у Б.С. Иванова разрешения немного отдохнуть. Б.С. Иванов посоветовал вообще в этот день на работу не приезжать. Я сказал, что через полтора-два часа все же приеду в посольство. После отъезда гостей поднялся к себе в спальню на втором этаже и прилег отдохнуть.

Около 16:00 меня разбудил шофер и сказал, что без предупреждения приехал Л. Сарвари и ждет меня внизу в гостиной. Быстро одевшись, спустился по лестнице и увидел в комнате А. Сарвари, который был страшно озабочен и очень нервничал. Он сразу же заявил, что 13 сентября X. Амин отдал распоряжение арестовать его, Ватанджара, Моздурьяра и Гулябзоя. По мнению А. Сарвари, это означало претворение в жизнь плана X. Амина по захвату власти.

Я спросил, где находится Тараки. А. Сарвари сообщил, что тот находится во дворце. X. Амин опирается на начальника генштаба Якуба.

Я сказал А. Сарвари, чтобы он и его друзья ехали к Тараки и были вблизи него, а сам я поеду посоветоваться в посольство.

Прибыв в посольство, я связался по телефону с Крючковым. Коротко доложил обстановку и тут же высказал мнение:

— Надо немедленно принять меры по аресту X. Амина, иначе будет поздно.

В этот момент в кабинет зашел Б.С. Иванов. Услышав последнюю фразу, он взял у меня трубку. Б.С. Иванов сказал Крючкову, что я, видимо, спешу, и он предлагает попробовать урегулировать конфликт между Тараки и X. Амином мирным путем при участии советских товарищей.

После этого мы направились к совпослу Пузанову и обрисовали ему сложившуюся обстановку. Пузанов попросил приехать в посольство генералов Павловского и Горелова, а сам связался по телефону с Москвой.

Через некоторое время из Москвы были получены рекомендации: посетить Тараки и от имени нашего руководства (устное послание Л.И. Брежнева) убедить его и X. Амина не допустить дальнейшего раскола партии и обострения обстановки. Вскоре Пузанов, Павловский, Иванов и Горелов выехали в резиденцию Тараки, а я остался в посольстве.

Около 18 часов мне доложили, что на территорию посольства въехал «Мерседес», в котором находятся четыре министра. Они просят встречи со мной. Выйдя во двор, я увидел «Мерседес», за рулем сидел Сарвари, рядом с ним — Гулябзой, сзади — Ватанджар и Моздурьяр. Сарвари сказал, что Амин отдал приказ арестовать «четверку» или любыми средствами ликвидировать ее. Поэтому они прибыли в посольство, чтобы укрыться здесь. Я сообщил А. Сарвари, что в настоящее время наши товарищи находятся у Тараки и должны беседовать с ним в присутствии X. Амина.

Через некоторое время на территорию посольства приехал Азиз Акбари. Увидев меня, он подошел и сказал, что имеет поручение X. Амина найти Иванова и сообщить ему о заговоре «четверки». Узнав от меня о том, что Иванов поехал к Тараки, Азиз Акбари подошел к машине «четверки», переговорил с А. Сарвари и уехал.

А. Сарвари попросил разрешения остаться на территории посольства хотя бы до возвращения наших товарищей из дворца. Я пригласил «министров» в представительское помещение посольства и попросил повара посла организовать для них чай.

Когда трое министров пили чай в одной из гостиных, а я находился в вестибюле, ко мне подошел А. Сарвари и тихо спросил:

— Как посмотрит Советский Союз, если мы ликвидируем Амина?

Не имея определенных полномочий от своего руководства, я ответил:

— Мы всегда стояли и стоим за единство партии, выступаем против всякой фракционной борьбы. Это наша принципиальная позиция. Лично я считаю, что в нынешней обстановке нельзя кому-либо позволить расколоть партию. Больше я вам сказать ничего не могу. Это ваше внутреннее дело.

А. Сарвари воспринял это, видимо, как мою личную лояльную оценку его планов. С досадой, обхватив голову руками, он заявил:

— Надо было это делать вчера! Я сам должен был задушить Амина, когда он приходил к Тараки.

Оставив «четверку», я поднялся к себе в кабинет, но в это время меня позвали к городскому телефону. Звонил майор Та-рун. По-русски он спросил:

— Товарищ Богданов, у вас в посольстве собрались гости, что, сегодня какой-то прием?

Нетрудно было понять, что он намекает на «визит» министров. Я ответил примерно так:

— Я еще не в курсе всех протокольных мероприятий, так как только несколько часов назад прилетел из Москвы. Но все же, насколько я знаю, никакого приема в посольстве нет. Однако я не исключаю, что организован какой-нибудь кинопросмотр. Тарун усмехнулся в трубку и со словами «Ну, ладно» прервал разговор.

Я вновь спустился к министрам. В какой-то момент Ватан-джар обратился с просьбой позвонить по городскому телефону, который находился у дежурного по посольству. Набрав один, а затем другой номер телефона, Ватанджар несколько минут с кем-то говорил. Однако стоявший рядом наш переводчик не смог понять содержания, так как разговор велся на пушту.

В то же время дежурный сообщил мне, что к воротам посольства подъехал «Мерседес», в котором находится министр по делам границ, желающий встретиться с «четверкой». Учитывая, что X. Амин дал указание любыми средствами ликвидировать опальных министров и чтобы исключить возможность перестрелки на территории посольства, я дал указание дежурному держать ворота закрытыми и никаких машин, кроме советских, на территорию посольства не пропускать.

В десятом часу вечера вернулись в посольство Пузанов и Иванов. Мы поднялись в кабинет посла. Узнав, что на территории посольства находятся четыре министра, Пузанов принял решение немедленно выдворить их. Я возразил, сославшись на то, что они являются членами существующего правительства, приехали к нам посоветоваться, и мы не имеем ни морального, ни юридического права так с ними поступать.

Пузанов начал связываться с Москвой, чтобы доложить о результатах выполнения поручения, а Иванов коротко рассказал мне о содержании встречи с Тараки и X. Амином. Прибыв во дворец, наши товарищи выразили Тараки озабоченность по поводу раскола в руководстве страны и предложили обсудить этот вопрос совместно с X. Амином. Тараки по телефону попросил X. Амина прибыть к нему во дворец, сообщив одновременно, что у него находятся советские товарищи. Вскоре появился X. Амин, одетый в пуштунский костюм и имея при себе личное оружие.

Позиция Амина сводилась к следующему. Четыре министра, занимающие важные посты, настроены против него. Он, как премьер-министр, в такой обстановке не может эффективно руководить правительством и предлагает товарищу Тараки заменить этих министров. Товарищ Тараки не согласен. Поэтому он не исключает возможности вынести этот вопрос на пленум ЦК НДПА. Тараки возражает.

Мохаммад Аслам Ватанджар

Наши товарищи передали устное послание Л.И. Брежнева, которое сводилось к призыву в трудной внутриполитической обстановке не допустить раскола и сохранить единство партии и руководства.

Пока Пузанов разговаривал с Москвой, я спустился вниз к дежурному. В это время раздался телефонный звонок и к аппарату попросили Ватанджара.

Разговор длился одну-две минуты. Затем Ватанджар вместе со мной направился в представительское помещение, где были его друзья. Там он рассказал, что сначала у телефона был X. Амин, который начал разговор фразой:

— Ну, что, герои революции, испугались, разбежались как крысы?

Затем X. Амин сказал, что передает трубку Тараки. По словам Ватанджара, Тараки сказал, чтобы они не беспокоились и разъехались по домам. Перебросившись несколькими фразами, министры сели в «Мерседес» и на большой скорости покинули территорию посольства.

И Пузанов, и Иванов были почти уверены, что инцидент исчерпан. Но трагические события только начинались.

Наступило 14 сентября. Как обычно, к 8:00 основная часть сотрудников представительства разъехалась по рабочим местам к своим подопечным.

Но уже к 9:00 мы получили сообщение, что около 8:00 в приемной Асадуллы Сарвари убит один из его заместителей Наваб.

Наваб был направлен в службу безопасности X. Амином где-то в конце 1978 года. Вел он себя довольно скромно, не был профессионалом, высказывал желание поехать в Советский Союз на учебу. Мне было известно, что он является дальним родственником X. Амина, кажется, двоюродным племянником то ли по линии брата, то ли по линии сестры. Короче говоря, это был человек X. Амина.

Вскоре стали известны некоторые подробности его гибели. Около 8:00 Наваб вместе с начальником политотдела АГСА Салтаном и еще одним сотрудником прибыли в службу безопасности и направились к кабинету А. Сарвари. Войдя в приемную, они увидели там личного телохранителя руководителя АГСА Касема. Все трое были вооружены и спросили, у себя ли Асадулла Сарвари. Касем заявил, что с оружием вход к А. Сарвари запрещен. Однако все трое, отстранив Касема, двинулись к двери кабинета начальника АГСА, держа оружие наготове. Тогда в соответствии с инструкцией Касем открыл огонь из автомата Калашникова и убил Наваба. Однако Салтан успел несколько раз выстрелить в Касема и тот замертво упал на ковер в приемной. Ворвавшись в кабинет, Салтан и его напарник увидели, что Асадуллы Сарвари там нет, документы и некоторые вещи разбросаны по комнате. О случившемся Салтан по телефону доложил X. Амину. Эту информацию мы получили примерно в 9:30 утра.

Спустя несколько минут в посольство приехал Азиз Акбари, нашел Б.С. Иванова и сказал, что X. Амин просит о срочной встрече.

Отпустив Л. Акбари, Иванов позвал меня и сказал: «Поедем вместе». Взяли с собой переводчика. Уже сидя в машине, мы разрабатывали тактику хотя бы начала разговора. Было решено прежде всего сказать X. Амину, что нам известно о гибели Наваба, и выразить по этому поводу наши соболезнования. Далее я должен был сказать, что вчера после обеда только прилетел из Москвы, а вечером, находясь в посольстве, встретился с прибывшими туда на «Мерседесе» четырьмя министрами. Из разговора с ними понял, что в ЦК НДПА и правительстве произошел раскол. Моя позиция сводилась к тому, что мы за единство партии и руководства страной. Посоветовал им решать все вопросы вместе с товарищем Тараки и товарищем X. Амином. Спустя некоторое время, и после разговора Ватанджара с кем-то по телефону все четверо покинули посольство. Разрабатывая этот вариант начала беседы, мы исходили из того, что X. Амин хорошо понимает, что министры встречались со мной или Б.С. Ивановым.

К этому времени X. Амин перенес свою резиденцию из здания премьер-министерства в помещение генерального штаба, который размещался в одном из старинных дворцов. Этот дворец расположен метрах в пятистах от резиденции Н.М. Тараки, но имел свою ограду и отдельный въезд. Войдя в помещение и пройдя по широкому коридору первого этажа, мы оказались в приемной. Там стояло несколько столов с телефонами, за которыми сидели дежурные офицеры. Нас пригласили пройти в дверь, за которой находился небольшой кабинет X. Амина.

Войдя в него, увидели X. Амина за большим письменным столом. Как всегда, он был внешне спокоен, одет в темно-коричневую тройку, белую рубашку с галстуком. X. Амин встал, поприветствовал нас с обычной улыбкой, предложил сесть в кресла и тут же спросил: «А вы, товарищ Богданов, как оказались в Кабуле?»

Как было условлено, я рассказал о событиях предыдущего дня. Когда же я упомянул Ватанджара, X. Амин заметил, что он все знает, более того, ему известно, что Ватанджар по городскому телефону из посольства звонил в 4-ю и 15-ю танковые бригады и пытался уговорить командиров этих частей вывести танки против него. Все это было сказано в спокойном тоне, а затем он, сделав жест рукой, добавил: «Ну, все это мелочи».

Иванов выразил соболезнования в связи с гибелью Нава-ба. Амин, сказав, что он хотел бы посоветоваться, изложил свою оценку обстановки. По его словам, после отъезда советских товарищей накануне вечером он долго беседовал с Тараки. Амин вновь настаивал на устранении Сарвари, Гулябзоя, Ватанджара и Моздурьяра с их постов. Тараки в конце концов согласился только на снятие с должности начальника службы безопасности Сарвари и предложил на эту должность Азиза Акбари. Амин же считает это недостаточным, так как все четверо являются закадычными друзьями и не успокоятся, пока не устранят Амина от власти вплоть до его уничтожения. Что касается начальника службы безопасности, то Амин предложил на эту должность майора Гаруна. Достигнуть согласия не удалось.

Иванов заметил, что мы хорошо знаем и Акбари, и Таруна, оба достойные товарищи, но раз Тараки настаивает, то можно было бы уступить «старику».

В какой-то момент в кабинет зашел начальник генерального штаба Якуб и что-то сказал Амину на пушту. Тот довольно спокойно отреагировал на сообщение Якуба и дал знак, что тот может уйти.

В это время раздался телефонный звонок. Начался довольно длительный разговор. Мы поняли, что звонит Тараки. Воспользовавшись моментом, я вышел в комнату дежурных адъютантов покурить. Там я увидел сидящего на стуле и дрожащего заместителя начальника службы безопасности майора Юсуфа. Я знал, что у него болен желудок и он должен был находиться дома. Подойдя к Юсуфу и дружески похлопав его по плечу, поинтересовался здоровьем и спросил, не поможет ли ему минеральная вода. Юсуф был явно подавлен и бросил фразу, что минеральная вода вряд ли ему понадобится. Было ясно, что его привезли сюда для беседы с Амином.

Когда я вернулся в кабинет, Амин на довольно высоких тонах продолжал разговор по телефону. Мне показалось, что у него на глазах появились слезы.

После телефонного разговора наша беседа продолжилась. В какой-то момент Амин запальчиво заявил, что если товарищи Иванов и Богданов скажут ему уйти в отставку, то он готов немедленно покинуть все занимаемые посты. Но тут же добавил, что он все же считает наиболее правильным немедленно собрать пленум ЦК НДПА и на нем решить возникшие разногласия с Тараки.

Неожиданно вошел дежурный адъютант и сообщил, что из дворца Тараки по срочному делу прибыл майор Тарун. После соответствующего разрешения в кабинете появился Тарун. Он был одет в штатский костюм, на пушту быстро сообщил что-то Амину. Наш переводчик, конечно, ничего понять не смог. Тогда Амин дал знак Таруну, чтобы тот пересказал информацию на русском языке.

Тарун, обращаясь к нам, заявил:

— Сегодня в 13:00 товарищ Амин приглашен на обед к товарищу Тараки. Я прибыл сюда предупредить товарища Амина, чтобы на обед он не ездил, так как будет убит. В кабинете Тараки специально подготовлен автомат Калашникова, а в письменном столе лежат два заряженных пистолета. А сейчас я должен срочно вернуться во дворец.

Отпустив Та руна, Амин сказал:

— Ну, товарищ Иванов и товарищ Богданов, что вы скажете? Я должен заметить, что точно такую же информацию мне сообщил ранее заходивший сюда начальник генштаба Якуб. Но если вы, товарищ Иванов и товарищ Богданов, скажете, чтобы я принял приглашение, то я поеду на обед. Мне нужен ваш совет.

На это Иванов заявил:

— Я бы поехал на обед, — но тут же быстро добавил: — Но окончательное решение вы должны принять сами.

Беседа продолжалась еще минут пять, и Иванов в конце концов сказал, что нам нужно поехать в посольство и посоветоваться.

На это Амин заявил:

— Я понимаю. Но прошу иметь в виду, что я как премьер-министр должен принимать решение по пересмотру состава правительства и поэтому жду вашего ответа до 17:00.

Вернувшись в посольство, я пошел к себе в кабинет, а Иванов направился к послу. Насколько мне известно, они связались по телефону с Москвой и получили указание вновь встретиться с Тараки и Амином со ссылкой на поручение руководства Советского Союза попытаться уговорить их решить спорные вопросы путем компромисса. Я лично в успех этой миссии не верил.

Около 13:00 Пузанов, Иванов, генералы Павловский и Горелов были готовы к выезду. Я распорядился дать им машину сопровождения, в которой находились хорошо вооруженные три офицера из роты пограничников и сотрудник представительства подполковник Кабанов. Машина была оборудована радиостанцией для связи с посольством. Мы быстро разработали несколько условных фраз, так как передачи могли вестись только открытым текстом. Итак, вся группа на двух машинах направилась во дворец, а я остался в посольстве. Примерно через час мы получили сообщение по рации: «Во дворце идет стрельба. Кто-то, кажется, Тарун, тяжело ранен».

Естественно, это короткое сообщение вызвало у меня серьезное беспокойство, в первую очередь, за судьбу советских товарищей. Что делать? По городскому телефону я быстро связался с командиром народной гвардии подполковником Джан-дадом. Он ранее учился в Советском Союзе в Инженерной академии и знал русский язык. Спросил, была ли стрельба во дворце и какая там обстановка. Он подтвердил, что стрельба была и, кажется, тяжело ранен Тарун, а советские товарищи не пострадали. Сообразив, что кабинет командира гвардии находится в башне, которая расположена на внешней стене примерно в трехстах метрах от дворца, я попросил Джандада срочно найти Б.С. Иванова и попросить его немедленно позвонить в посольство. Командир гвардии обещал это сделать. Однако тут же по рации было получено сообщение, что наша группа покидает дворец и направляется в генштаб. Прошло около двадцати томительных минут, и мы получили сигнал: «Следуем в посольство». Минут через пятнадцать обе машины въехали на территорию посольства. Что же произошло во дворце? Об этом мне рассказали Б. Иванов и Б. Кабанов.

Дело в том, что в центре Кабула находится большая территория, выгороженная многокилометровым забором и принадлежавшая королю Афганистана и его родственникам. На этой территории расположен комплекс нескольких дворцов, служебных и подсобных помещений, многие из которых отделены еще внутренними заборами. Во внешней ограде имеются центральные ворота, от которых ведет дорога (метров 300) к высокой внутренней стене. Эта дорога упирается в большие деревянные ворота с калиткой, за которыми расположен основной дворец Арк — резиденция бывшего короля, а затем Дауда. После апрельской революции, как я уже говорил, этот дворец получил название Дом народов. Там и размещалась резиденция Тараки. Ворота, ведущие на территорию Дома народов, всегда были закрыты, машины туда не пропускались. Само здание дворца расположено справа от ворот, а слева — большая лужайка с деревьями, кустами и цветами, где мы беседовали с Тараки 4 августа 1978 года.

Дом народов

Итак, советские товарищи прибыли на двух автомашинах к воротам, ведущим к Дому народов. Пузанов и три генерала прошли через калитку внутрь двора, а наша охрана осталась около машин. Вскоре мимо машин к калитке проследовал Та-рун. Увидев Кабанова, которого он хорошо знал, Тарун спросил, не дать ли им кока-колы или чего другого попить. Кабанов и пограничники отказались. Тарун прошел во дворец. Пузанов, Иванов, Павловский, Горелов и переводчик Рюриков поднялись на второй этаж, прошли в гостиную, где встретились с Тараки. Пузанов вновь заявил, что имеет поручение от руководства Советского Союза, и спросил, нельзя ли пригласить на беседу товарища Амина. Тараки был абсолютно спокоен, по телефону связался с Амином, сказал, что у него находятся советские товарищи, и попросил его приехать во дворец. Амин ответил, что приедет, но только с охраной. Когда Тараки повесил трубку, Иванов бросил реплику:

— Товарищ Тараки, ходят разговоры, что Амин может быть убит у вас во дворце.

Тараки, усмехнувшись, ответил:

— Какая чушь. Это провокационные слухи.

Здесь надо сделать небольшое отступление. Уже после всех событий Амин распространил версию, что Тараки в ходе разговора с ним передал трубку послу Пузанову, и тот якобы гарантировал Амину полную безопасность. Эту же версию выдвигает и бывший зам. резидента Морозов в статье «Кабульский резидент» («Новое время», №2 41, октябрь 1991 г.). Эта версия не соответствует действительности, разговор Пузанова с Амином по телефону состоялся позже.

Итак, наша группа прикрытия, оставшаяся у ворот, вскоре увидела два «Мерседеса», приближающихся к ним. Машины остановились. Вышел Амин, его личный телохранитель и два адъютанта. В холле первого этажа дворца их ждал Тарун. Как нами было установлено позже, Тарун, повесив на грудь небольшой автомат «шмайсер», вместе с телохранителем двинулись вверх по лестнице. Эта лестница имела два марша с изломом в девяносто градусов. Пройдя изгиб лестницы, Тарун и телохранитель вышли на прямой участок, ведущий к апартаментам Тараки. На верхней площадке лестницы стояли два телохранителя Тараки, капитан Бабрак и Касем, имея при себе автоматы Калашникова. Амин и его адъютанты на прямом участке лестницы еще не появились и не были в поле зрения охраны Тараки. Увидев на груди Таруна автомат, капитан Бабрак предупредил, что вход к Тараки с оружием запрещен. Однако Тарун со словами «Ну-ка, убирайтесь отсюда» взялся рукой за автомат. Тогда Бабрак и его напарник открыли огонь из автоматов по Та-руну, и тот замертво упал на небольшой площадке лестничной клетки. Пули, пролетевшие вниз, ударили в стену и рикошетом легко ранили одного из адъютантов Амина. Находясь еще внизу, не видя, что происходит на лестнице, но услышав стрельбу, Амин бегом бросился к выходу, проскочил ворота, поддерживая легко раненного адъютанта, вскочил в машину и на большой скорости покинул территорию дворца. Это уже было на глазах нашей группы охраны, которая, услышав стрельбу, приготовила и свое оружие.

Пузанов и трое генералов в это время сидели в гостиной, буквально в 5–6 метрах от лестницы. Они еще не успели сориентироваться, когда в гостиную вошел капитан Бабрак с дымящимся автоматом и сообщил о случившемся. Все были в шоке. Из спальни выбежала жена Тараки и, увидев на лестничной площадке убитого Таруна, с воплями убежала к себе. Прошло несколько минут. Тараки, будучи очень взволнованным, заметил: что вот к чему может привести недоразумение между охраной. Пузанов, сославшись на осложнение обстановки, сказал Тараки, что они (советские товарищи) хотели бы встретиться с Амином. Тараки набрал номер телефона и стал убеждать Амина, что инцидент является результатом недоразумения между охраной. Амин же считал, что это была попытка расправиться с ним. Затем Тараки сказал, что раз Амин не считает возможным прибыть в Дом народов, то советские товарищи хотели бы поговорить с ним в его резиденции. Вот только тогда Тараки передал трубку послу Пузанову, который подтвердил желание встретиться с Амином.

Попрощавшись с Тараки, вся наша группа, перешагнув через труп Таруна, направилась к машинам, а затем в генштаб, где уже находился Амин.

Войдя в кабинет, наши товарищи увидели Амина, сидящего со спокойным лицом за своим письменным столом. Пузанов пытался развить версию Тараки. Но Амин твердо стоял на том, что это была попытка убить его. Обращаясь к Иванову, Амин заявил:

— Ну что, товарищ Иванов! Я же вам говорил о заговоре против меня.

Затем, указав пальцем на небольшое пятно крови на своем костюме, которое было результатом ранения адъютанта, добавил:

— Вот кровь, она должна быть смыта только кровью.

В заключение встречи Амин заявил, что если советские товарищи захотят вновь встретиться с Тараки, то они должны это делать только через него. И, усмехнувшись, добавил: «Во избежание недоразумений между охраной».

После этого наши товарищи направились в посольство, чтобы информировать Москву.

Такова хронология этих событий, которые получили потом название «Покушение на Амина». Мы долго изучали все детали случившегося, составляли схемы, проводили своего рода экспертизу. В конце концов пришли к твердому убеждению, что стрельба в Доме народов была спровоцирована действиями Таруна. Кстати, Асадулла Сарвари позже также подтвердил, что еще за два дня до описанных событий охране Тараки были даны строгие указания никого с оружием в его апартаменты не пускать. Все входящие в Дом народов должны были сдавать оружие дежурному на первом этаже здания.

Но стрельба в Доме народов была на руку X. Амину, и он ловко использовал этот инцидент для форсирования и успешного завершения переворота. У Тараки были отключены телефоны, а затем свет и вода. Он оказался под домашним арестом. Семья и личная охрана пока оставались при нем. Но из советских представителей Тараки никто больше не видел.

Что касается первого заместителя начальника службы безопасности Юсуфа, которого я встретил в приемной генштаба, то после нашего отъезда его вызвал Амин. На столе у того лежал пистолет. Амин грубо спросил, с кем Юсуф, с ним или с Тараки? Юсуф ответил, что он с партией. Тогда Амин взял пистолет, направил на Юсуфа и повторил свой вопрос. Видя безвыходность положения, Юсуф заявил, что он на стороне Амина. После этого ему было приказано приступить к служебным обязанностям, однако от активной оперативной работы он был отстранен и больше занимался хозяйственными вопросами. Позже, при кратковременных встречах со мной, Юсуф неоднократно просил устроить ему поездку на учебу в Москву, так как был уверен, что X. Амин все равно с ним расправится.

Но события 14 сентября этим не ограничились. В течение всего дня развивалась вторая, не менее детективная сюжетная линия.

Вскоре после отъезда Пузанова с группой генералов в резиденцию Тараки ко мне в кабинет пришел оперативный работник резидентуры Самунин и сообщил, что его жена, работавшая в корпункте АПН, придя на обед домой, обнаружила сидящих там Гулябзоя, Ватанджара и Сарвари. По телефону она попросила мужа срочно приехать. Все трое были вооружены.

Их «Тойота» была загнана в гараж. В багажнике машины лежали 360 тысяч афгани из тех денег, которые я когда-то передал А. Сарвари на оперативную работу. Сарвари рассказал Самунину, что от своих источников он получил информацию об указании X. Амина своим людям в армии, полиции и службе безопасности найти всех четырех министров и немедленно арестовать или, еще лучше, ликвидировать их любой ценой. В связи с этим А. Сарвари, взяв «Тойоту», рано утром заехал к себе в кабинет, схватил автомат, деньги; затем нашел Гулябзоя и Ватанджара. Все трос заскочили в управление контрразведки, прихватили дополнительно оружие и скрылись. Моздурьяра им найти не удалось, так как он уехал отдохнуть за пределы города. Как сказано выше, заместитель начальника службы безопасности Наваб со своей группой, прибывший в службу безопасности для ликвидации А. Сарвари, его там уже не застал.

Было вполне очевидно, что по городу объявлен розыск министров. Появляться в машине или пешком на улицах было крайне опасно. Я понимал, что X. Амин может искать их в советском посольстве или у кого-то из советских представителей. Доложив по телефону Крючкову о сложившейся ситуации, я предложил скрытно перевезти министров на виллу, где размещалась наша группа спецназначения «Зенит». Крючков от прямого ответа уклонился. Прошло около двух часов. С учетом стрельбы в Доме народов обстановка была сложной.

Нур-Мухаммед Тарани

Когда начало смеркаться, я позвал офицера безопасности посольства Бахтурина и на свой страх и риск предложил ему взять в отряде «Зенит» машину УАЗ-69, камуфляжные костюмы, заехать к Самунину и перевезти министров на виллу «Зенита». Минут через 30–40 все было сделано. На вилле их разместили в отдельной комнате второго этажа, окно было завешено одеялом. Усилена охрана двора.

Часа через полтора после этого из Москвы позвонил заместитель начальника разведки и сказал, что вопрос о трех министрах докладывался лично Л.И. Брежневу и тот дал указание «в обиду их не давать». Москва рекомендовала укрыть их в расположении группы «Зенит». Я вздохнул с облегчением и доложил, что все уже сделано два часа назад.

Около 19:00 Б.С. Иванов попросил меня съездить к министрам, поговорить с ними и определить дополнительные меры их безопасности. «Зенитовцы» прислали за мной УАЗ-69, который въехал на территорию советского городка через ворога торгпредства. Взяв с собой баночку красной икры и бутылку водки, надев куртку и кепку спецназа, я скрытно, опять-таки через ворота торгпредства, выехал на виллу. В большой комнате увидел трех министров, сидящих за столом. Вид у них был удрученный, страшно усталый. Увидев меня, они оживились, и Ватанджар сразу же спросил, жив ли товарищ Тараки и где он сейчас находится. Чтобы несколько успокоить их, я сказал, что Тараки находится в Доме народов, с ним личная охрана и в настоящий момент ему ничто не угрожает. Все трое вновь коротко рассказали о событиях уходящего дня. Твердо заявили, что X. Амин произвел государственный переворот. Нам принесли ужин — жаркое с картошкой. Я предложил икру и водку. Однако все трое отказались. В ходе разговора у Ватанджара все время навертывались слезы. В какой-то момент А. Сарвари заявил:

— Дайте нам роту кубинцев, и мы сметем клику Амина.

Я сказал, что об этом в настоящее время не может быть и речи. В связи с тем, что мы взяли ответственность за их безопасность на себя, твердо попросил без согласования с нами каких-либо активных шагов не предпринимать и предложил сдать мне все личное оружие. На кровать было сложено два автомата «шмайсер», один автомат Калашникова, малокалиберный пистолет, который был подарен Ватанджару в июле 1978 года заместителем министра внутренних дел СССР Папу-тиным, а также револьвер чешского производства, принадлежащий А. Сарвари. Предупредил, чтобы в светлое время дня министры не выходили из здания виллы. Пообещав приехать на следующий день, забрав оружие и проинструктировав командира группы «Зенит», я покинул виллу и вновь скрытно прибыл на территорию советского городка.

Но оставалась проблема «Тойоты», которая продолжала стоять в гараже Самунина. Собрались на совещание Иванов, резидент Осадчий и я. Осадчий предложил посадить кого-либо из наших сотрудников за руль, вывезти машину за город и там ее взорвать. Я высказался против, так как на окраинах города везде стояли усиленные посты и, имея указание Амина, могли без предупреждения открыть огонь по автомашине с тяжелыми для нас последствиями. Тут я вспомнил, что у одного из сотрудников торгпредства имеется точно такая же черная «Тойота», на которой он ежедневно выезжает и въезжает через торгпредские ворота и которую хорошо знают все полицейские, несущие службу около этих ворот. Мой вариант сводился к следующему. Договориться с этим сотрудником торгпредства, чтобы он на своей машине выехал в город на виду у дежурного полицейского, заехал бы в гости к одному из советских товарищей. Там снять номера, переставить их на «Тойоту» Л. Сарвари, завести ее на территорию торгпредства и поставить в закрытый бокс. После пересменки полицейских у ворот или на следующий день проиграть обратную комбинацию. После этого «Тойоту» А. Сарвари по возможности разобрать, некоторые детали со временем пустить на запчасти, а остатки кузова, может быть, закопать. Исполнение этой операции было поручено В. Осадчему. Я не интересовался, как это было организовано на самом деле, но машина А. Сарвари «исчезла». Следует заметить, что на территории советского жилого городка работала группа уборщиков и садовников из числа афганцев. Через наши возможности мы наблюдали в последующие дни, как они «добросовестно» выполняли свои обязанности, заглядывая даже в те уголки большого двора, где и не должны были появляться.

15 сентября я доложил обстановку Крючкову. В Москве было принято решение вывезти трех министров на территорию Советского Союза. Естественно, я вновь навестил подопечных, рассказал им о предложении Москвы и получил их полное согласие. После этого началась разработка плана операции, которая в ходе телефонного разговора с Крючковым получила условное наименование «Радуга».

В принципе имелось две возможности вывода министров на нашу территорию: через сухопутную границу или по воздуху. Ясно, что в той обстановке вывод их с использованием территории Ирана, Пакистана или КНР полностью исключался. Если выводить через сухопутную границу Советского Союза, то необходимо было скрытно преодолеть около 400 километров на мазари-шарифском направлении или более 1000 километров на направлении Кабул — Герат — Кушка. Стали рассматривать вариант переброски по воздуху. Из аэропорта Кабул самолетом «Аэрофлота» или другой авиакомпании осуществить вывоз министров из Афганистана было очень трудно, так как возникали сложности с документами, билетами и преодолением сильной охраны.

Тогда рассмотрели военно-воздушную базу Баграм. Здесь находилась группа советских войск, а также работал наш советник при начальнике контрразведки военно-воздушной базы полковник Дадыкин. Кроме того, в Баграме часто садились наши военно-транспортные самолеты. Наиболее уязвимым был участок дороги от Кабула до Баграма протяженностью около 60 километров.

К утру 16 сентября план был готов и доложен в Москву. День проведения операции — 17 сентября.

Мы исходили из того, что это была пятница, выходной день, и, естественно, сотрудники многих афганских служб должны были отдыхать. По нашему замыслу, в 8:00 17 сентября тяжелый транспортный самолет типа Ан-76 должен приземлиться в Баграме и подрулить к той части аэродрома, где дислоцировался наш батальон и советники. Самолет должен доставить крытую грузовую автомашину типа ГАЗ-63 с группой охраны и тремя большими ящиками, сколоченными из досок. После приземления и остановки самолета ГАЗ-63 выкатывают из фюзеляжа.

Здесь ее и группу прикрытия встречает наш советник Дадыкин. Он на легковой машине, следуя впереди, обеспечивает прибывшей группе передвижение к выезду с военно-воздушной базы и сопровождает их до Кабула. Самолет же занимает такую позицию, чтобы он вновь мог загрузиться и быть готовым к взлету. Подъехав к Кабулу, машины должны следовать не через центр города, а по обходной дороге и примерно в 9:00 — 9:15 прибыть к элеватору. С 9:00 у элеватора их будет ждать в своей машине сотрудник представительства Кабанов. Дадыкин остается в районе элеватора и ждет возвращения группы. Кабанов сопровождает ГАЗ-63 до виллы. Затем ГАЗ-63 загоняется задним ходом в принадлежащий вилле гараж, ворота которого выходят в одни из переулков. Ворота гаража закрываются, ящики выгружаются из машины и через дверь в гараже, которая ведет во двор, переносятся на виллу (расстояние примерно 12–15 метров). Трех министров помещают в ящики, затем через дверь вносят в гараж и грузят в кузов автомашины. По нашим расчетам, вся эта часть операции должна закончиться не позже 10:00. Затем Кабанов вновь сопровождает ГАЗ-63 до элеватора и передает Дадыкину, который обеспечивает беспрепятственный проезд по дороге и в районе военно-воздушной базы Баграм. Вместе с тем группа сопровождения предупреждается, что в случае непредвиденных обстоятельств и возможных попыток проверить ГАЗ-63 она всячески препятствует этому вплоть до применения оружия. На аэродроме Баграм автомашина ГАЗ-63 с ходу грузится в фюзеляж самолета, который немедленно, около 11:30 взлетает. Сразу после взлета самолета Дадыкин по закрытой связи передает в Кабул условную фразу нашему сотруднику контрразведки на пункте связи «Микрон»[11]. Тот, в свою очередь, по городскому телефону передает мне в посольство условную фразу, которая означает, что самолет в воздухе.

План был рассмотрен и утвержден в Москве на самом высоком уровне. В течение дня мне пришлось уточнять некоторые детали, проводить инструктаж ряда работников без раскрытия всего существа операции. Кроме того, разговаривал по телефону с руководителем одного из подразделений Центра, который был подключен к этому делу, в том числе был решен вопрос относительно размеров ящиков. Мною была составлена план-схема со всеми деталями и расчетом времени.

Министры были предупреждены об их готовности к утру 17 сентября.

Однако вечером 16 сентября мне позвонил В.А. Крючков и сказал, что самолет, следующий из Москвы, должен будет по техническим причинам совершить промежуточную посадку в Самарканде. Поэтому в 8:00 прибыть в Баграм он не сможет. В.А. Крючков предложил перенести начало операции на два часа, т. е. на 10:00.

Подумав немного, я сказал, что у нас рассчитано все по минутам, лучше перенести операцию ровно на сутки. Он согласился.

Вновь пришлось ехать к министрам и дать отбой на сутки. Они восприняли это вполне нормально.

Итак, наступило 18 сентября 1979 года. Я пришел в кабинет к 7 часам утра. Разложил на столе план-схему. Но от меня уже ничего не зависело, пружина разжималась сама собой. В 8:00 пришел Б.С. Иванов и сел у себя в кабинете. В 9:00 позвонил из Москвы первый заместитель начальника разведки Маркелов и спросил у Б.С. Иванова, как идут дела. Оказывается, Маркелов был оставлен в управлении дежурить, ночевал в кабинете и к приходу Крючкова хотел иметь какую-нибудь информацию. Б.С. Иванов довольно резко отреагировал на этот звонок, сказав, что раз мы не звоним, то все идет по плану, и просил пока нас не тревожить.

По моим расчетам, в 9:15 ГАЗ-63 должен был быть в районе виллы под погрузкой. Я все же не устоял от нетерпения и попросил своего оперативного шофера съездить ко мне домой и привезти чистую рубашку, так как часть прошедшей ночи спал в медпункте посольства. При этом попросил его проехать мимо виллы «Зенита», это по пути, и, не останавливаясь, посмотреть обстановку вокруг. Минут через 15 шофер вернулся с рубашкой и доложил, что у виллы он видел крытую машину ГАЗ-63, которая задним бортом стояла вплотную к открытым воротам гаража. Я сразу понял уже допущенную ошибку. Конечно же, ГАЗ-63 с натянутым верхним тентом не мог по высоте войти в ворота гаража. Но оставалось только ждать.

Примерно в 9:50 прибыл Кабанов и доложил, что проводил машину до элеватора и «передал» ее Дадыкину для сопровождения. Еще томительное ожидание в течение часа. Наконец звонок с пункта связи «Микрон» и наш оперативный работник говорит мне условную фразу. Тут же по ВЧ я связался с Крючковым и доложил, что самолет в воздухе и идет курсом на Ташкент. Вдруг я услышал фразу: «Хорошо! Товарищ Богданов, выпейте сегодня, выпейте!»

Это было странно слышать от Крючкова, который, как я знаю, сам был довольно сдержан в отношении спиртного и, тем более, очень негативно относился к работникам, которые увлекались этим делом. Но я все же ответил: «Владимир Александрович! Раз надо — сделаем». Крючков был краток, так как спешил доложить результат в вышестоящие инстанции.

Когда мы подводили итоги и стыковали доклады участников, то было установлено, что вся операция прошла успешно и в соответствии с разработанным планом. Накладка была в гараже. Когда выяснилось, что ГАЗ-63 в гараж не входит, командир «Зенита» и группы сопровождения приняли решение ящики из кузова не выгружать. Они имитировали перенос из виллы в гараж пустых коробок, нескольких раскладушек, спальных матрацев. Именно под прикрытием матрацев они вывели из виллы трех министров, а затем уже в кузове поместили их в ящики. Эта мера была оправдана, так как за пределами двора виллы стояли два дома, из окон которых участок в 12–15 метров между виллой и гаражом мог просматриваться. В самолете министры находились в ящиках до пересечения советской границы. Затем им разрешили занять места на скамейках грузового отсека.

Операция «Радуга» была завершена. Но для Амина и других, знавших «тройку», оставался вопрос: «Куда делись министры?». Поэтому уже на следующий день через агентурные возможности резидентуры в дипломатическом корпусе осторожно была распространена версия, что, исчезнув 14 сентября, министры появились в Иране. Дошла ли эта версия до Амина и, если дошла, поверил ли он в нее, не знаю. Характерно, что афганцы различного уровня, с которыми я встречался впоследствии, никогда не задавали мне вопросов о беглых министрах. Не задавал таких вопросов и я. И все же, как мне кажется, Амин не мог исключать возможность появления их в Советском Союзе. Но я уверен, что на том этапе для него было более спокойным иметь их за пределами Афганистана, чем в Кабуле.

По итогам операции «Радуга» Б.С. Иванов направил предложение представить 5 сотрудников к государственным наградам. Этот вопрос докладывался Ю.В. Андронову. Как мне стало известно позже, Андропов считал эту операцию настолько деликатной и секретной, что высказался против малейшего ее раскрытия даже в Президиуме Верховного Совета СССР. Награждение он предложил перенести и приурочить к дню чекиста в декабре. Однако, как у нас бывает, об этом забыли.

Вместе с тем у нас было какое-то моральное и профессиональное удовлетворение, особенно на фоне провала операции ЦРУ по освобождению американских заложников в посольстве США в Тегеране, которая проводилась примерно в это же время с использованием вертолетов и спецподраз-делений.

Тем временем Амин проводил последние мероприятия по завершению государственного переворота.

16 сентября 1979 года он собрал пленум ЦК НДПА. Обрисовав сложность обстановки и «заговор» министров против него, Амин, в частности, заявил, что «если будет сообщено, что товарищ Тараки просит освободить его с занимаемых постов по состоянию здоровья, то советские товарищи возражать не будут». У некоторых членов ЦК партии сложилось мнение, что этот вопрос уже согласован с нами. Но это был обман.

Вместе с тем пленум избрал X. Амина генеральным секретарем ЦК НДПА. А затем он автоматически стал председателем Революционного совета, возглавил правительство, оставив за собой и пост министра обороны. По этому поводу было опубликовано сообщение, в котором отдавалось должное Тараки и выражалась благодарность за его предыдущую деятельность. Вскоре в здании МИД ДРА X. Амин устроил большой прием для советских товарищей. Присутствовало более 100 человек, включая членов Политбюро ЦК НДПА и основной, руководящий состав нашего посольства, торгпредства и различных советнических аппаратов. В числе других я также поздравил Амина с новыми назначениями.

Возникает вопрос, почему X. Амин был уверен в своей поддержке со стороны ЦК НДПА? Об этом я узнал позже. Где-то в конце сентября — начале октября 1979 года ставший начальником службы безопасности Асадулла Амин в одной из бесед со мной, явно хвастаясь, рассказал, что в дни пребывания Тараки в Гаване, он, Асадулла Амин, вызывал к себе по одиночке всех членов ЦК НДПА. Положив пистолет на стол, он уговорами и угрозами добился того, что к моменту возвращения Тараки с Кубы 60 % членов ЦК партии были готовы поддержать X. Амина в борьбе с Тараки. Естественно, Тараки об этом не знал.

Асадулле Амину было около 30 лет. Он был сыном одной из четырех жен старшего брата X. Амина Абдуллы Амина, который возглавлял компанию «Спинзар» по экспорту хлопка, жил в Кундузе с семьей из сорока человек, имел отряд личной охраны. Асадулла Амин был женат на одной из дочерей X. Амина. Таким образом, Асадулла Амин являлся племянником и одновременно зятем X. Амина. Когда я прибыл в Кабул, Асадулла Амин занимал пост замминистра здравоохранения. К моменту переворота он был замминистра иностранных дел. В сентябре 1979 года Асадулла Амин занял сразу несколько постов: начальника службы безопасности, члена Революционного совета, замминистра иностранных дел, члена ЦК НДПА, первого секретаря Кабульского горкома партии, председателя правления Общества афгано-советской дружбы. Жил вместе с X. Амином.

Были произведены перестановки в правительстве. Начальником службы безопасности назначен Азиз Акбари. Уже на первых встречах он высказывал мне беспокойство за личную судьбу. Он просил меня не говорить X. Амину, что во время приезда «четверки» в посольство подходил к машине и перебросился несколькими фразами с А. Сарвари. По мнению А. Акбари, на каком-то этапе X. Амин уберет его или просто уничтожит, так как он «слишком много знает». А. Акбари просил меня сделать так, чтобы X. Амин отправил его на дипломатическую работу. Я обещал подумать. Мне удалось переговорить с Амином и Азиз Акбари был направлен послом в Ирак. По нашей подсказке одновременно по совместительству он был назначен и послом в Саудовской Аравии. Кроме того, мы посоветовали Амину сделать его резидентом афганской разведки в этом районе. Нам это было выгодно. В то время с Саудовской Аравией у нас не было дипломатических отношений, задача создания условии для оперативного проникновения в эту страну всегда стояла довольно остро. Я знаю, что представитель КГБ в Ираке поддерживал контакт с Азизом Акбари в то время, когда он там находился на должностях, о которых я уже писал.

Итак, началась моя работа уже с третьим по счету начальником службы безопасности ДРА.

Тараки оставался под домашним арестом. Состоялись пышные похороны С. Таруна. По указу X. Амина город Джелалабад был переименован в Таруншахр, но это название так и не прижилось. X. Амин потребовал от Тараки выдачи капитана Бабра-ка и Касема, которые 14 сентября стреляли в Таруна. Тараки был вынужден подчиниться, и оба телохранителя были расстреляны. X. Амин продолжал оказывать на Тараки психологическое давление. Нам были известны факты, когда X. Амин со своими подручными приводил в резиденцию Тараки его младшего брата и на глазах у старика имитировалась готовность отрезать у того уши и т. п. Все это сопровождалось девизом «кровь за кровь». Вскоре Тараки был переведен в небольшой домик Кучик Баха на дворцовой территории и содержался там под усиленной охраной. До нас доходили сведения, что к Тараки приходит врач, который делает уколы психотропными препаратами с целью окончательно расстроить нервную систему бывшего вождя.

В то же время, 17 сентября и позже, X. Амин заверял посла Пузанова и других советских товарищей в том, что ни один волос не упадет с головы товарища Тараки. По линии посольства такие сообщения шли в Москву. Семья Тараки вскоре была помещена в тюрьму Пули-Чархи, построенную французами на дальней окраине Кабула. 1 октября нами были получены сведения, что вокруг Кучик Баха наблюдалась необычная активность, вновь к Тараки приходил врач. 2 октября к 8:00 утра в посольство приехал мой заместитель по МВД генерал-майор А. Косоговский. Он сообщил, что рано утром встретился в помещении МВД ДРА с новым начальником полиции Али Шахом. Тот по своей инициативе в конфиденциальном порядке сказал, что около двух часов ночи состоялись похороны Тараки на одном из кладбищ Кабула. Нам стало ясно, что Тараки убит и скрытно похоронен. Свою оценку ситуации я срочно направил в Москву.

В это утро, как обычно, основная часть наших советников разъезжалась по рабочим местам. Не раскрывая существа дела, я попросил всех внимательно следить за обстановкой и характером разговоров в подразделениях спецслужбы. Договорились собраться у меня после обеда. Однако в течение рабочего дня никаких новых сведений не поступило. Комендантский час в тот день начинался в 22 часа. И только в 21:45 по радио прошло короткое сообщение, что от болезни скончался бывший руководитель ДРА. Расчет X. Амина был прост: после этой новости сразу же наступал комендантский час, что исключало возможность каких-то массовых выступлений.

На следующий день в районе десяти часов я приехал к Аса-дулле Амину и, естественно, поднял вопрос о сообщении в отношении смерти Тараки. И Асадулла Амин, глядя на меня невинными глазами, заявляет, что он и сам узнал об этом событии только по радио, находясь вечером 2 октября на приеме в отеле «Интерконтиненталь». Я отреагировал несколько резковато, заявив, что если начальник спецслужбы ничего не знает о таких событиях в столице, то как же мы можем сотрудничать. Я знал, что Асадулла Амин является одним из главных организаторов убийства Тараки. После короткого разговора на другие темы я покинул его кабинет. На следующий день Азиз Акбари рассказал нам, что после беседы со мной Асадулла Амин ринулся к X. Амину и подробно изложил суть нашей беседы. X. Амин бросил фразу: «Богданов обо всем догадывается. Нужно сделать так, чтобы он покинул ДРА».

Это был первый, не самый страшный приговор, вынесенный мне X. Амином.

Вскоре нам стали известны некоторые подробности убийства Тараки и даже один из его непосредственных участников. Врач сделал успокаивающий укол Тараки. Затем в Кучик Баха прибыли три исполнителя приговора. Тараки все понял. Отдал им некоторые мелкие вещицы, в том числе наручные часы для передачи семье. Затем палачи положили Тараки на кровать, двое сели на ноги, а третий задушил его подушкой. После этого тело Тараки скрытно вывезли на кладбище и похоронили рядом со старшим братом, умершим ранее.

Но X. Амин не успокоился на этом. По имевшимся у нас сведениям, где-то в середине октября он направил 150 грузовых машин в район расселения небольшого племени Тараки, к которому принадлежал Нур Мухаммед Тараки. Все племя, несколько тысяч человек, было вывезено в пустыню и уничтожено. Так «выдающийся ученик «отплатил» любимому учителю».

Я думаю, что X. Амин и его подручные понимали, что версия о смерти Н.М. Тараки от болезни не является убедительной и она не может действовать длительное время. Они искали другие возможности для компрометации Тараки. Мы с Б.С. Ивановым как-то собирались ехать на встречу с начальником службы безопасности Асадуллой Амином. А накануне Б. Кадинов встретился с одним нашим агентом из окружения Амина. По словам агента, они (т. е. окружение Амина. — Л. Б.) нашли где-то пистолет не советского производства с дарственной гравировкой «Н.М. Тараки» и хотят выдать это за подарок чуть ли не от ЦРУ США. И действительно, при встрече на следующий день Асадулла Амин вдруг принес из соседней комнаты красивую сафьяновую коробку, в которой лежал большой пистолет типа «кольт» с гравировкой и комплектом патронов.

Амин передал все это нам и спросил, что это все может означать. Но мы были уже готовы к такому шагу и Иванов начал, как у нас говорят, «валять дурака». В частности, он сказал, что, видимо, представители рабочего класса какой-то страны решили сделать подарок Тараки, как одному из лидеров коммунистического движения. На этом «мероприятие» по компрометации Тараки закончилось.

Мое личное положение стало весьма деликатным. С одной стороны, я продолжал оставаться руководителем представительства при органах безопасности ДРА. С другой стороны, руководитель этих органов и глава государства желали моего отъезда в Союз. Я внимательно следил за обстановкой и ждал каких-либо новых шагов с их стороны. Вскоре они последовали. Во-первых, мне уже не приходилось встречаться один на один с X. Амином. Обычно это делал Б.С. Иванов. Хотя иногда я ездил на визиты вместе с ним. Во-вторых, чтобы как-то ограничить свободу моих передвижений и контактов, оба Амина поставили перед Ивановым вопрос, чтобы я в рабочее время постоянно находился вблизи Асадуллы Амина. При этом они намекали на опыт работы военных советников. Сославшись на то, что я еще занят проблемами МВД, решаю текущие вопросы и осуществляю связь с Москвой, мы предложили постоянно держать недалеко от начальника службы безопасности моего заместителя по контрразведке полковника В. Филиппова. И вот Филиппов к 8:00 утра ежедневно приезжал туда и до 13:00 сидел в отдельной комнате. Асадулла Амин, занимая до семи различных постов, практически не встречался с ним и никакими советами не пользовался.

Далее последовал еще один ход в чисто восточном стиле. В первых числах ноября 1979 года Б.С. Иванов в очередной раз улетал в Москву. Мы вместе направились к X. Амину. Как всегда, он принял нас в большой гостиной дворца, сидя в мягком кресле. Около кресла стоял низкий столик с кнопкой для вызова прислуги. На этот раз около кнопки я заметил большой лист бумаги, лежащий чистой стороной вверх. Беседа длилась минут тридцать. В конце ее X. Амин взял этот лист, перевернул его и сказал Иванову: «У меня к вам просьба. Когда здесь работал товарищ Ершов, то он просил подарить ему мою фотографию. В то время у меня под рукой не было фотографии, а сейчас я нашел и с дарственной надписью хочу послать ее Ершову». Иванов сказал, что он, конечно, выполнит просьбу Амина. Уже сидя в машине, мы обнаружили, что это была какая-то старая фотография X. Амина, а надпись сделана свежими чернилами. Я тут же пояснил Иванову, что передача фотографии является явным намеком на то, что X. Амин хотел бы возвращения Ершова в Кабул и отъезда Богданова в Москву. Иванов коротко отреагировал: «Сиди и работай».

Итак, после переворота и убийства Тараки X. Амин занял все высшие государственные посты, продолжал укреплять свои позиции, в том числе путем перестановки кадров. В частности, пост министра обороны он взял себе. Мы уже говорили, что это была одна из его главных задач — подчинить себе вооруженные силы.

X. Амин сделал перестановки и в МВД. Начальником полиции был назначен его человек — Али Шах. Министром иностранных дел он сделал Шах Вали, и т. д. Но, укрепившись, Амин начал разбираться с людьми, к которым испытывал неприязнь. И, наконец, дело дошло до нашего посла Пузанова. Я уже писал, что буквально на второй встрече он обратился ко мне с просьбой информировать Москву о пожелании сменить Пузанова на нового посла. Так вот, по его мнению, пришла очередь и Пузанова. Мне позвонил А.М. Пузанов, сказал, как обычно он это делал, что к нему едет главный военный советник Горелов, и попросил меня зайти.

Я зашел, приехал Горелов, как всегда возбужденный, и передал послу документ на одном листе. Назывался он так: «Правда о покушении на товарища Амина». Как сказал Горелов, этот документ печатался в Главном политическом управлении афганской армии. Там, где, кстати говоря, сидел у Горелова советник, потом ставший небезызвестным генерал Заплатан. Я его никогда не встречал в Кабуле, никогда не видел, не общался, но он потом себя показал довольно-таки с дурной стороны. Горелов оставил послу этот документ, и мы детально с ним ознакомились. Смысл его сводился к тому, что 14 сентября 1979 года, когда была стрельба во дворце, наш посол Пузанов, прибыв к Тараки, якобы сам позвонил Амину и попросил его приехать. При этом гарантировал ему полную безопасность во время предстоящей встречи.

Практически Амин обвинял Пузанова в том, что тот — чуть ли не инициатор или один из организаторов покушения на него. Но дело в том, что и Амин, и те, кто еще за этим стоял, не могли додуматься до того, что Чрезвычайный и Полномочный Посол — это не просто сотрудник учреждения, а представитель государства. Поэтому, если обвиняется посол в таком деянии, то, естественно, практически это обвинение направлено в адрес страны, в данном случае в адрес Советского Союза.

Когда мы ознакомились с документом, стало ясно, что о нем нужно докладывать в Москву. Кроме того, документ распространялся в партийных организациях, в армейских кругах ДРА. Более того, министр иностранных дел Шах Вали пригласил в МИД всех послов социалистических стран, включая послов Югославии и Румынии, то есть государств, с которыми у Советского Союза были натянутые отношения, и на этой встрече зачитал его текст. Это была серьезная акция со стороны Амина, но, по-моему, он недостаточно продумал, какие могут быть последствия. Когда мы в посольстве обсудили сложившуюся ситуацию, то пришли к общему мнению, что надо сделать официальное представление Амину минимум на уровне Министерства иностранных дел Советского Союза и оценить документ как недружественный акт, направленный против нашей страны. Такую телеграмму с текстом этого документа и комментариями посол направил в Москву.

Прошло несколько дней, пришел ответ на эту телеграмму за подписью министра иностранных дел Громыко. В указаниях говорилось, чтобы «посол вместе с товарищами Павловским, Гореловым, Богдановым посетил Амина и заявил ему следующее…», и дальше шел разбор афганского документа и довольно жесткая оценка этой акции Амина. Когда я прочитал текст, пришедший из Москвы, то сказал Пузанову: «Александр Михайлович, не следует ехать четверым, надо ехать кому-то одному. Я не знаю, кому лучше, но я мог бы один поехать. Учтите, что это восточный человек, своенравный, самолюбивый. И если мы приедем целой группой и на него навалимся, это будет коррида, где он будет чувствовать себя затравленным быком и ни к чему хорошему в присутствии нескольких человек это не приведет. Он не пойдет на какие-то извинения или сглаживания ситуации».

Но Пузанов говорит:

— Что же я могу сделать? Есть указание, надо ехать всем.

Буквально на следующий день после получения депеши из Москвы все поехали к Амину, с нами был еще переводчик Дмитрий Рюриков. Приехали во дворец, зашли в большой кабинет, Амин сидел в мягком кресле у маленького столика. Когда он увидел нашу группу, то явно насторожился. Мы сели за большой овальный стол. Слева стоял диванчик на два места, на нем разместились Павловский и посол. Справа, ближе к Амину, сел Рюриков, затем Горелов и я. Амин заказал чай, кофе. Я оказался напротив Амина. Выбрал такое место, чтобы наблюдать за тем, как будет складываться ситуация. В этот день Амину показывали очередные макеты новых орденов, так как при Тараки были одни ордена, а после прихода к власти Амин попросил некоторые из них изменить. Посол начал разговор с вопроса, видел ли Амин ордена, которые должен был показать ему представитель Монетного двора, приехавший в Кабул. Амин положительно оценил показанные ему образцы, но оставался очень настороженным. После этого посол говорит:

— Товарищ Амин, мы имеем поручение из Москвы, — и Рюрикову: — Зачитай.

Отпивая кофе, я посматривал на Амина. По мере того как Рюриков зачитывал ноту, глаза у Амина наливались кровью. Он как-то посерел, но молча дослушал до конца. После окончания чтения он жестко сказал:

— Это все неправда.

И начал разговор на высоких топах. Позиция Амина сводилась к тому, что все сказанное в документе про покушение на него было абсолютно верным. По мнению Амина, посол искажает действительность, неправильно информирует Политбюро ЦК КПСС. Показывая на Д. Рюрикова, добавил:

— Он же нам переводил, вот приедете в посольство, он вам всю правду скажет.

В какой-то момент Павловский не выдержал, стукнул кулаком по ручке дивана, воскликнул:

— Товарищ Амин, мы что, вас шантажировать приехали, что ли!

Затем выступил Горелов, сказал, что, мол, он присутствовал на той драматической встрече и изложил версию, которая соответствовала действительности. Амин вновь настаивал на своем, повторял, что посол неправильно информирует Политбюро, что все написанное в афганском документе является правдой и т. п. С нашей стороны говорили посол, Павловский и Горелов. Я молчал, во-первых, потому что я не присутствовал в тот момент, когда была эта встреча со стрельбой у Тараки. Я тогда находился в посольстве. А во-вторых, говорить было нечего, так как характер предстоящего разговора мне был ясен еще до поездки. Но в конце концов Амин как-то собрался. Дал знать, что в общем-то разговор закончен. Но чтобы как-то сгладить сам тон разговора, сказал, что он родился в горах, на Пагмане, а там кишлаки находятся на разных склонах гор, приходилось часто кричать друг другу через эти ущелья и поэтому он так громко иногда говорил. При этом он довольно неестественно улыбался. С этим мы и уехали. Уехали практически ни с чем. Приехав в посольство, Пузанов направил телеграмму с отчетом об исполнении указаний в Москву. Но мне было ясно, что послу в Кабуле не удержаться.

Хафизулла Амин

Прошло еще какое-то время. 3 ноября 1979 года генерал Павловский уехал в Москву. Приблизительно 10 ноября повторяется сложившаяся ситуация. Пузанов звонит мне:

— Сейчас в посольство едет Горелов. Не могли бы вы зайти ко мне?

Я захожу в кабинет посла, приезжает, как всегда, возбужденный Горелов и говорит:

— Я только что был у Амина. Лечу в Москву в командировку. Хотел бы посоветоваться по некоторым политическим вопросам. Кроме того, Амин мне сказал, что завтра к отлету самолета в аэропорт приедет начальник Главного политического управления афганской армии Экбаль, он привезет пакет. Амин попросил меня взять этот пакет и в Москве передать руководству Советского Союза.

Услышав это, я понял, что кроется за этой просьбой и что находится в пакете: Горелов повезет просьбу Амина отозвать посла Пузанова. Но об этом я не сказал ни послу, ни Горелову, а только заметил:

— Зачем вам брать этот пакет? Вы что, дипкурьер? У Амина есть каналы для передачи таких материалов. У них есть посольство в Москве. Он может переслать пакет через МИД.

Но Горелов как военный человек, сказал, что раз его попросили, ему неудобно отказать. На этом разговор закончился, но у меня не было сомнений в том, что Горелов повез именно такой документ в Москву. Буквально через несколько дней из Москвы поступила телеграмма. Она была адресована Пузанову, подписана Громыко. В телеграмме содержалось несколько странное указание: «В связи с вашими неоднократными просьбами об окончании командировки принято решение вашу просьбу удовлетворить. Поэтому можете заканчивать дела и вылетать в Москву». Дело в том, что Пузанов никаких просьб по этому вопросу не высказывал.

Через несколько дней состоялись проводы. Б.С. Иванов в это время был в Кабуле. 17 ноября 1979 года поехали провожать посла Пузанова в аэропорт. Когда я с ним прощался, мы обнялись, расцеловались, он мне говорит:

— Леонид Павлович, какие же это люди, говорят одно, а делают другое. И вам надо уезжать отсюда.

Я отвечаю:

— Вы абсолютно правы, мне тоже надо уезжать.

Он пошел прощаться с другими товарищами. Я подошел к Б.С. Иванову. Рассказал ему о разговоре с Пузановым. Сказал, что посол прав, мне надо бы тоже отсюда уехать. Но Иванов опять бросил фразу: «Сиди и работай».

На этом дело закончилось. Итак, Амин ликвидировал своего учителя и наставника Тараки, затем убрал посла Пузанова, который был почти на всем протяжении не то, что влюблен, но очень высоко ценил Амина и хорошо отзывался о нем, не подозревая о том, что думает и что намерен делать Амин. Драматичность этой ситуации заключалась и в том, что посол был в хороших отношениях с Гореловым, который тоже был «влюблен» в Амина. И вот друг или хороший знакомый посла везет, как говорят, на него «телегу». Такой водевиль в восточном стиле был сыгран Амином в Кабуле.

В течение летних и осенних месяцев 1979 года произошли еще некоторые события, которые заслуживают внимания. Пока я был в августе в отпуске, Б.С. Иванов поставил вопрос о том, что целесообразно группу спецназа «Зенит», которая занималась практически охранными функциями, вывести из Афганистана. А вместо «Зенита» и нескольких человек из группы «Альфа» прислать сводную офицерскую роту пограничников непосредственно для охраны и обороны посольства и других учреждении, которые находились на территории рядом с посольством. Как мне рассказывал Владимир Чучукин, когда этот вопрос Б.С. Иванов в августе обсуждал у посла и там присутствовал генерал армии Павловский, прибывший 18 августа, Павловский бросил жесткую реплику, что это провокация, что нельзя в посольство вводить какие-то воинские подразделения. По словам Чучукина, Б.С. Иванов не выдержал и тоже в довольно резкой форме сказал ему, что этот вопрос согласован с двумя членами Политбюро и надо это делать, так как обстановка требует постоянной охраны посольства вооруженными подразделениями. И надо сказать, что вскоре после моего возвращения из отпуска в посольство прибыла рота пограничных войск, которая состояла из офицеров и прапорщиков. Командовал этой ротой майор Чемерзин. Разместили их, как и предыдущую группу «Зенит», в школе. Они привели в порядок подсобные помещения, сделали себе столовую, потом начали строить баньку. С ними были четыре служебных собаки. Пересмотрели план обороны. Эти люди квалифицированно подходили к решению тех задач, которые были перед ними поста влены.

Федор Яковлев В Кабуле появляется спецназ[12]

Поводом для направления группы спецназа (ГСН) КГБ в Афганистан стала гибель трех советских специалистов во время мятежа в Герате 15 марта 1979 года. Президенту Афганистана Нур Мухаммеду Тараки в очередной просьбе о вводе советских войск в Афганистан руководство СССР отказало, но с учетом нестабильной ситуации в стране и во избежание в ходе очередных беспорядков гибели советских специалистов, которых в Афганистане и в Кабуле, и по провинциям было много, в том числе с семьями, решило отправить в Афганистан небольшую мобильную ГСН, которая при возникновении кризисных ситуаций, сопряженных с угрозой для жизни советских дипломатов и специалистов, могла бы в течение считанных часов предпринять экстренные меры по их спасению в любой точке Афганистана.

Выбор пал на спецрезерв КГБ — сотрудников с опытом агентурной работы, владеющих как минимум одним иностранным языком и прошедших разведывательно-диверсионную подготовку на Курсах усовершенствования офицерского состава (КУОС). Спецрезервист был не только хорошо подготовлен физически, но и умел практически все: стрелять из стрелкового оружия любых систем, прыгать с парашютом, ориентироваться на местности, работать с различными типами мин, а при необходимости и самостоятельно изготавливать взрывные устройства. Он также знал азбуку Морзе, мог работать ключом на радиостанциях разных типов, владел приемами рукопашного боя, был готов работать как в составе группы, так и в индивидуальном режиме. Плюс профессиональное умение работать с людьми, анализировать ситуацию, принимать взвешенные решения и держать язык за зубами, что в той обстановке было далеко не последним фактором. Так что выбор был вполне обоснованным, к тому же спецре-зерв был в ведении 8 отдела Управления «С» (нелегальная разведка) Первого Главного управления (внешняя разведка) КГБ СССР, что обеспечивало дополнительную секретность появления ГСН КГБ в Афганистане.

Основой первого состава ГСН «Зенит» в количестве 38 человек было решено сделать выпускников КУОС 1979 года, которые как раз проходили обучение по семимесячной программе (с января по июль) и к этому времени не только фактически завершали курс специальной подготовки, но и находились на пике своей физической и морально-психологической формы. С учетом того, что в состав группы включили специально вызванных куосовцев из предыдущих выпусков со знанием фарси (дари) и несколько преподавателей, а на КУОСе проходили подготовку около 60 человек, то можно себе представить насколько жестким был отбор, если в группу включили только одного из трех выпускников!

Финальная стадия процедуры отбора проходила предельно просто — сначала руководство КУОС провело для отобранных общее собрание, на котором рассказало об оказанной высокой чести выполнить ответственное правительственное поручение, но при этом конкретная страна и задачи не озвучивались. Затем каждого индивидуально приглашали в кабинет начальника КУОС полковника Григория Ивановича Бояринова, где находились еще два представителя из Управления «С». Диалог с каждым кандидатом происходил примерно одинаково:

— Вы готовы к выполнению ответственного правительственного задания за пределами нашего государства?

— Да, конечно.

— Вы осознаете крайнюю опасность задания, необходимость жертвовать собой ради других, и то, что многие из вас из этой командировки могут не вернуться?

— Да, конечно.

— Следовательно, вы принимаете решение о своей готовности к выполнению порученного задания осознанно, с учетом всех обстоятельств и возможных негативных последствий для себя лично?

— Да, конечно.

— Вы свободны.

После окончания процедуры «собеседования», если его, конечно, можно таковым назвать, снова собрали всех вместе, сообщили о решении Политбюро ЦК КПСС направить в Афганистан на два месяца ГСН КГБ и уведомили, что руководителем ГСН назначен Бояринов, его заместителями Василий Степанович Глотов из Управления «С» и преподаватель физподготовки КУОС Александр Иванович Долматов.

Естественно, что уведомление о своем предполагаемом невозвращении было воспринято куосовцами без энтузиазма, но и особых переживаний по этому поводу тоже не было, поскольку на курсах много внимания уделялось не только специальной, но и психологической подготовке, поэтому куосов-цы были готовы выполнить любое задание в интересах своей Родины в любой точке земного шара и были уверены в своих возможностях. Это абсолютно не означает, что им промывали мозги, готовя бездумных и на все согласных роботов. Наоборот, на КУОС учили принимать решения обдуманно и осознанно, но куосовцы действительно были патриотами своей великой Родины и готовы были ее защитить даже ценой собственной жизни, как бы высокопарно это ни звучало.

Хотя, в отличие от других учебных заведений СССР, в том числе в системе КГБ, на КУОС марксистско-ленинская подготовка… полностью отсутствовала. Правда, в феврале во время парашютно-десантной подготовки на базе Тульской дивизии ВДВ куосовцам читали порядка 10 «лекций» о положении в международном рабочем движении, но читались они перед обедом и после очень интенсивных двухчасовых занятий по физподготовке, поэтому естественно, что большинство слушателей, к тому же попав с мороза в теплое помещение, просто спали сном невинных младенцев. Их никто не будил, так как руководство на таких занятиях не присутствовало, а лектору, в качестве которого выступал приезжавший из Москвы сотрудник ПГУ, хватало и тех 7–8 человек, которым было действительно интересно его послушать.

Таким образом, эти «лекции» фактически сводились к беседам на политические темы узкого круга лиц, которые при этом старались не очень громко говорить, чтобы не мешать спящим. Естественно, что ни о каких конспектах, семинарах и тем более зачетах по этим «лекциям» никто даже не вспоминал. Впрочем, в Туле это уже никого не удивляло, поскольку в самом начале учебы на КУОС в первых числах января преподаватель огневой подготовки Федор Степанович Быстря-ков во время ежедневного развода перед началом занятий на вопрос о том, как оформить подписку на газеты на время пребывания на КУОС, в присутствии Бояринова полушутя-полусерьезно, но очень доходчиво «разъяснил»: «Забудьте про подписку и газеты — кто читает, тот думает, кто думает, тот сомневается, а вам сомневаться нельзя».

Согласно программе подготовки, в июне куосовцы должны были отправиться на горную подготовку в Горный учебный центр (ГУЦ) Закавказского военного округа МО СССР «Памбак» рядом с Кироваканом и в мае на одном из разводов тот же Быстряков как бы между прочим заметил, что в «Памбаке» спиртного нет, а ближайший магазин, где оно продается, находится за перевалом, так что если у кого в июне какие-то даты, которые надо отмечать, то спиртным следует запастись заранее. Намек был не только понят, но принят к исполнению, поэтому водкой перед поездкой в ГУЦ запаслись основательно и не только те, у которых в июне были какие-то «даты». Однако в связи с изменившимися обстоятельствами горная подготовка была отменена, но водка-то осталась и обратно в магазин ее, естественно, никто не понес. А тут еще и денежное довольствие выдали наперед на срок командировки, создав таким образом все условия для того, чтобы последние дни на Родине перед командировкой хорошо запомнились, чем куо-совцы и не преминули воспользоваться.

В общежитии, находившемся в двухэтажном деревянном здании постройки 1930-х годов, как пел Высоцкий, была «система коридорная», а в комнатах, в зависимости от их размеров, размещалось от двух до пяти человек, зато в каждой из них стоял старый, еще бобинный магнитофон для занятий по иностранным языкам, изучению которых на КУОС придавалось очень много внимания. Естественно, что Высоцкий, ABBA, Boney М и другие популярные исполнители того времени стали по вечерам звучать гораздо чаще, нежели фонетические записи, а народ отрывался на полную катушку до 2-3-х часов утра. Зрелище было достаточно впечатляющее — двухэтажное здание среди ночного леса ярко сияло огнями, как плывущий по реке туристический пароход, а из открытых окон гремела музыка на любой вкус.

Такой откровенной ночной гульбы совершенно секретный объект КГБ не видел за десятки лет своего существования с 1938 года. Конечно, такая бурная ночная «спецподготовка» никак не могла пройти мимо внимания руководства КУОС, тем более что все комнаты в общежитии находились на стационарном прослушивании, что было вполне естественно, поскольку людей, которым много доверяют, следовало и тщательно изучать. Но даже ночной приход Бояринова с последующим утренним жесточайшим разносом на разводе ситуацию не изменил. Все ведь прекрасно понимали, что вносить изменения в представленный в Политбюро ЦК КПСС и уже утвержденный (!) списочный состав ГСН никто не будет. Правда, следует отметить, что ночная «спецподготовка» никак не мешала дневной, и куосовцы каждое утро в 8:30 стояли на разводе, получали задание на день, готовили оружие, спецтех-нику и прочее имущество к вылету, а с помощью сотрудников ПГУ изучали политическую обстановку, историю, быт, обычаи, специфику географических зон Афганистана для учета в оперативной работе и применительно к возможным действиям по локализации острых ситуаций.

3 июля ГСН «Зенит» двумя самолетами — на личном Ту-134 председателя КГБ СССР Юрия Владимировича Андропова и Ил-76 — стартовала с аэродрома Чкаловский в Ташкент. Прилетевший первым Ил-76 с 12 тоннами груза и шестью сопровождавшими его куосовцами встретили неожиданным известием о том, что Ил в Кабул не полетит, более того, через два часа он должен улететь обратно в Москву, а в Кабул полетит стоящий метрах в семидесяти от Ила Ан-12, в который и следует переместить груз. С учетом того, что основу груза составляли боеприпасы и оружие, в т. ч. совершенно секретные экземпляры, о привлечении помощи «со стороны» даже речи не могло быть, а ждать прилета основной группы не позволяло время. Так что шести куосовцам пришлось здорово побегать с тяжелыми ящиками под жарким узбекским солнцем, чтобы уложиться в отведенное время.

Утром 5 июля ГСН вылетела из Ташкента в Кабул, который встретил жарой и… двойственностью положения «зенитовцев» в посольстве. О принадлежности к КГБ упоминать категорически запрещалось, и даже не все сотрудники посольской резидентуры знали о принадлежности группы к КГБ, поскольку официально ГСН «Зенит» прибыла под видом резервистов запаса погранвойск для охраны посольства. Это незнание было заметно и по инструктажу офицера безопасности посольства полковника Сергея Гавриловича Бахтурина, который строго-настрого предупредил «зенитовцев», что им не следует общаться с сотрудниками и служащими посольства, особенно с одинокими женщинами, а тех, кого он за этим «застукает», незамедлительно в двадцать четыре часа и с позором откомандирует обратно в Союз.

Он же впервые обозначил негативное отношение к появлению в посольстве «зенитовцев» со стороны жены посла, которым вто время был Александр Михайлович Пузанов. По словам Бахтурина мадам Пузанова была категорически против проживания в школе «солдат», предупредила, что сама будет контролировать состояние помещений, в которых они будут жить, и территорию школы. Попутно запретила «солдатам» посещать большой бассейн посольства, а также пользоваться маленьким бассейном, расположенным непосредственно перед школой, в котором был душ. Мыться она милостиво позволила на заднем дворе школы под шлангом для поливки газонов.

Тем не менее, даже несмотря на такой негативный прием, работать было надо, и потому «зенитовцы» определили направления наиболее вероятного нападения на посольство, варианты возможной эвакуации сотрудников посольства и членов их семей, наметили маршруты патрулирования и оборудовали огневые точки-посты в межкрышном пространстве панельных домов. Для того чтобы крыши домов не так нагревались под жарким южным солнцем, на расстоянии около полутора метров от основной крыши делалась еще одна и тоже бетонная крыша для того, чтобы воздушная «подушка» между ними предохраняла основную крышу дома и, соответственно, жителей верхних этажей от перегрева. Но никак не тех, кто часами находился в этом межкрышном пространстве за мешками с песком и наблюдал за ситуацией вокруг посольства. Сауны было уже не надо.

Определившись с системой охраны посольства, «зенитовцы» стали жить по графику «шесть через двенадцать», — шесть часов на посту или в патруле, а двенадцать часов якобы на «отдых», в течение которых шесть часов часть бойцов должна была находиться в резервной группе быстрого реагирования для возможных экстренных выездов в случае беспорядков, т. е. все равно в форме и при оружии. Для всех свободных от наряда подъем был в шесть утра, потом — полуторачасовые занятия по физподготовке и рукопашному бою. Отработка всех элементов, включая броски, выполнялась либо на бетонных плитах школьного двора, либо в лучшем случае просто на земле, которая по твердости от бетонных плит немногим отличалась. Как говорил при этом Долматов: «Чтобы не расслаблялись». В течение дня Бояринов или Глотов также собирали свободный состав на 30–40 минут для информирования об оперативно-политической обстановке. Так что для сна больше шести часов в сутки, и то в лучшем случае, выкроить никак не удавалось. Быт оставлял желать лучшего даже по сравнению со «спартанскими» условиями жизни на КУОС с его коридорными «удобствами» и кроватями с металлической сеткой, поскольку спать приходилось в одной большой комнате-классе сначала на раскладушках, а затем на солдатских кроватях, причем первую неделю вообще без постельного белья.

Питание было вообще, мягко говоря, никакое. Денег на приобретение продуктов в первое время совсем не было, поскольку первые командировочные в афгани выдали только недели через три. Привезенный с собой сухой паек расходовали настолько экономно, что некоторые «зенитовцы», и без того не толстые, потеряли в весе за два месяца по 10–15 килограммов. Меню не страдало ни разнообразием, ни объемом. Завтрак: две галеты, два кусочка сахара, стакан чая и 100-граммовая банка консервированной каши на двоих. Обед: три галеты, полтарелки прозрачного жиденького супа, в котором плавают полкартошки и пара волокон тушенки (одна 525-граммовая банка на 38 человек!), 100-граммовая банка каши и стакан компота. Ужин: две галеты, два кусочка сахара, стакан чая и 100-граммовая банка каши на двоих.

Август 1979 — первая и единственная фотография на снятой «секретной» вилле — в первом ряду четвертый справа Бояринов, справа за ним во втором ряду Глотов. Первый справа во втором ряду — Яковлев. На переднем плане афганская борзая хозяев виллы, которая так и осталась жить на вилле

Довольно забавным было и соблюдение абсолютного запрета на употребление спиртных напитков. На КУОС, в отличие от других учебных заведений КГБ, употреблять спиртные напитки в общежитии не запрещали. Но перед вылетом в Афганистан Бояринов объявил, что на период командировки употребление любого алкоголя категорически запрещено даже в самых минимальных количествах и по любому поводу. Это было принято к сведению и спорить, конечно, никто не стал, но водку-то все равно взяли, поскольку от дней рождения никуда не денешься, а таможенных досмотров по вполне понятным причинам ГСН не проходила. Поэтому «даты» в данной ситуации отмечались весьма своеобразно — перед обедом или перед ужином (в зависимости от обстановки) группка в 5–7 человек мгновенно концентрировалась в обусловленном месте, водка молниеносно разливалась в подставленную посуду, краткость тоста с пожеланиями была просто гениальной, а затем народ, как ни в чем не бывало, шел в столовую «закусывать», если это можно было так назвать, исходя из вышеприведенного «меню».

Нестыковки организационного плана были не только бытовыми. По вполне понятным причинам «зенитовцам» категорически запретили сообщать перед выездом родным, куда они отправляются. Поэтому по рекомендации начальства все стандартно написали, что едут на два месяца в горы и писать оттуда не смогут… ввиду отсутствия там почтового отделения?! Через неделю после прибытия в Кабул «зенитовцам» озвучили «горный» адрес для переписки с родными: «Посольство СССР в Афганистане». Можно только представить себе родственников, еще не отошедших от «гор» без почтового отделения, при прочтении адреса «почтового отделения» в этих «горах». Вскоре посольскую почту заменили на полевую, что только подчеркнуло недоработку некоторых организационных моментов.

Были и достаточно смешные эпизоды, связанные с той же чрезмерной страстью к вопросам конспирации. На КУОС все учились не под своими фамилиями и потому настоящих фамилий своих однокурсников куосовцы практически не знали. Эти псевдонимы в целях конспирации решили сохранить и на период командировки, хотя загранпаспорта были выписаны на настоящие фамилии. Но поскольку в группе были куосовцы из разных выпусков, а разнообразия предлагаемых псевдонимов на КУОС не наблюдалось, то в группе оказалось сразу несколько псевдооднофамильцев, в связи с чем, естественно, возникла путаница, так что в конечном итоге пришлось переходить на настоящие фамилии. Правда, от этого стало не намного легче, поскольку основная часть группы была выпуска 1979 года, уже привыкшая к псевдонимам своих товарищей, и без дополнительного уточнения, кто есть кто, иногда было трудно сразу сообразить, с кем надо идти в наряд или выезжать в город.

Впрочем, никто на эти моменты не жаловался и жизнь они особо не омрачали, поскольку все понимали, что они первые, и поэтому организационные нестыковки вполне естественны. Несмотря на определенные организационно-бытовые неурядицы, на первом плане всегда была работа, в которой физическая охрана посольства все больше отходила на второй план, да и людей для нее оставалось все меньше, поскольку несколько человек, например, уехали в провинции, чтобы получать информацию о ситуации не только в Кабуле. В отдельной комнате-классе, где жили руководители ГСН и которая по этой причине громко называлась «штабом», размещалась также радиостанция, с которой в Управление «С» ежедневно уходили шифровки с собственной информацией «Зенита» о ситуации в Афганистане и ее оценкой, которая не всегда совпадала с другими источниками, поскольку у «зенитовцев», включая руководство ГСН, всегда был свой взгляд на происходящие события и перспективу их развития.

Поначалу жизнь несколько отравляло отсутствие нормального отношения со стороны посольского контингента вследствие позиции жены посла, которая в любом посольстве фигура если и не первая, то и определенно не вторая, и потому ее отношение к «зенитовцам» не могло не сказываться и на отношении со стороны остальных посольских работников, что было достаточно неприятно. К тому же посольский контингент никак не мог понять, что это за непонятные «солдаты», которые то сутками сидят на постах на крышах зданий, то патрулируют посольство в какой-то странной форме песочного цвета без каких-либо знаков отличия, но с оружием, то в гражданке, но опять-таки с оружием, уезжают в Кабул даже тогда, когда вообще никого в Кабул из посольства не выпускают.

Поскольку обстановка постепенно накалялась, то, чтобы выйти из этого положения, Бояринов организовал показательные занятия для посла и руководителя Оперативной группы КГБ в Афганистане Бориса Семеновича Иванова. Увиденная отработка приемов самообороны с различными видами оружия прямо на бетонных плитах школьного двора, метание ножей, топоров и других острых предметов настолько впечатлила посла, что по его просьбе для дополнительной охраны его и Иванова сразу же было выделено три «зенитовца», которым предоставили посольскую «Волгу» ГАЗ-24 с форсированным двигателем, а все запреты «послицы», как ее между собой называли «зенитовцы» после инструктажа Бахтурина, немедленно были сняты, что впрочем, вызвало с ее стороны только еще большее негодование, а сама она по-прежнему относилась к «зенитовцам» с откровенной неприязнью.

Июль 1979 — во время изучения города, слева первый Борис Пономарев, третий — Федор Яковлев

В августе в Кабул с очередной попыткой примирения Тараки и Амина прилетел член Политбюро ЦК КПСС Борис Николаевич Пономарев. Естественно, что его дополнительной охраной было поручено заниматься «Зениту». По этому случаю был организован еще один пост в примыкавшем к внешней ограде посольства саду резиденции посла, где должен был жить Пономарев во время своего пребывания в Кабуле. Территория резиденции посла, включая сад, была отделена от территории посольства и могла посещаться только по приглашению посла либо его супруги. На новый круглосуточный пост было выделено 6 человек, что, конечно, стало дополнительной нагрузкой, но особых нареканий ввиду ее краткосрочности не вызвало. Тем не менее уже первая пара вернулась с поста в шоковом состоянии, поскольку «послица» не упустила представившийся шанс продемонстрировать «солдатам» свое отношение к ним. Эта ситуация подробно описана непосредственным участником событий «зенитовцем» Валерием Куриловым в 14-й главе написанной в соавторстве с начальником Управления «С» Юрием Дроздовым книги «Шторм-333», когда «послица» на виду у изумленного наряда пересчитала фрукты на деревьях и овощи на грядках, а затем грозно «зенитовцев» предупредила: «Ничего здесь не трогайте, это наш садик! Смотрите…, я все здесь запомнила!»

Июль 1979 — двое из группы сопровождения посла — слева бакинец Алик Оруджев, справа воронежец Борис Пономарев

Кстати, и Пономарев, и Пузанов отнеслись к присутствию поста «зенитовцев» в «садике» совсем по-другому. В один из дней поздним вечером Пономарев вместе с послом во время разговора начали прохаживаться по дворику, примыкавшему к воротам внешней ограды посольства, а затем и вовсе остановились возле самых ворот. «Зенитовцам» пришлось выйти из темноты сада и попросить их в целях безопасности от ворот отойти. Они не только абсолютно нормально отреагировали и на появление «зенитовцев», и на их просьбу, и на то, что «зенитовцам» хорошо слышен их весьма конфиденциальный разговор, и даже минут десять с «зенитовцами» пообщались. Пономарев расспрашивал их о впечатлениях об Афганистане, условиях жизни и службы. При этом он вспомнил, как на Политбюро обсуждался вопрос о направлении группы спецназа в Афганистан и был доволен тем, что время показало правильность такого решения, сославшись при этом и на мнение Пузанова.

Впрочем, злость «послицы» была понятна, поскольку к этому времени отношение посольского контингента к «зенитовцам» резко изменилось. На это повлияло и нахождение «зенитовцев» в охране Пузанова и Иванова, и просочившаяся информация о показательных занятиях и принадлежности группы к КГБ, и, самое главное, начавшееся после снятия всех запретов общение, и иногда довольно близкое, «зенитовцев» с «посольскими», по поводу которого Бахтурин уже молчал. Кроме того, в это время обстановка в стране чрезвычайно осложнилась в результате обострения борьбы за власть между Тараки и его «верным последователем» Хафизуллой Амином, сопровождавшейся кровопролитными столкновениями их сторонников и беспорядками в Кабуле, в которые иногда попадали во время пребывания в городе сотрудники посольства и советские специалисты. В этих случаях «зенитовцам» приходилось выезжать в Кабул и либо вывозить соотечественников из опасных мест на своих машинах, либо сопровождать их машины до места проживания.

Следует отметить, что в тот период большинство афганцев к советским («шурави») относились крайне уважительно, поскольку СССР оказывал Афганистану очень большую многостороннюю помощь, и афганцы об этом не только знали, но и высоко ценили такое отношение. «Шурави» были желанными и почетными гостями в любом афганском доме, и потому во время беспорядков 1979 года афганцы часто укрывали наших соотечественников в своих магазинах, лавках и даже домах и сообщали по телефону в посольство, куда надо за ними приехать, а в это время угощали всем, чем могли. Так что и приехавшим забирать советских граждан «зенитовцам», чтобы не обидеть гостеприимных хозяев, тоже частенько приходилось принимать угощение, в ходе которого с хозяином иногда устанавливались и более близкие контакты, впоследствии иногда даже перераставшие в оперативные. Ну, а работники посольства и советские специалисты, которых в данной ситуации, петляя по Кабулу, чтобы объехать места столкновений, «зенитовцы» развозили по домам, естественно, уже не видели в своих спасителях неких «солдат», а наоборот, рассказывали окружению о своем спасении «зенитовцами».

Кабул образца 1979 года представлял собой весьма колоритное зрелище. «Зенитовцев» поражали просто удивительные честность, доверчивость и искреннее гостеприимство афганцев к совершенно незнакомым людям. Например, в лавке с любым товаром тут же прямо на прилавке стояла коробка с деньгами, а после просьбы показать какую-нибудь вещь хозяин мог на 20–30 минут уйти на склад, оставляя совершенно незнакомых покупателей, да еще иностранцев, в лавке со всем товаром и деньгами. Первое время «зенитовцы» считали, что это могла быть провокация и потому в отсутствие хозяина старались держаться поближе к дверям лавки, однако возвратившийся афганец никогда даже не смотрел ни на деньги, ни на наличие товара. По его поведению было совершенно очевидно, что у него и мысли не возникало о том, что покупатели могли во время его отсутствия что-то украсть.

В порядке эксперимента «зенитовцы» пару раз приходили в лавку, хозяин которой их вообще никогда не видел, выбирали товар, торговались, а когда доходило до расчета, хлопали себя по карманам, изображая, что забыли деньги. Хозяин тут же отдавал выбранный товар и говорил, что деньги можно привезти завтра-послезавтра, а покупку «шурави» могут забрать прямо сейчас. На базаре, где бродили выпрашивающие подаяние нищие, из открытой машины («УАЗик» со снятым тентом) ни разу не пропала ни одна вещь, лежащая прямо на сиденье в течение часа-полутора, пока «зенитовцы» осматривали рынок и изучали прилегающие кварталы, поскольку это были места, куда чаще всего приходилось выезжать во время беспорядков. Впрочем, Кабул удивлял не только за счет восточной экзотики. В Афганистане были очень дешевые продукты питания, практически отсутствовал паспортный режим для иностранцев и было сколько угодно гашиша, поэтому на протяжении довольно длительного периода сюда на лето съезжались хиппи со всего мира. Афганцы относились к ним весьма снисходительно, поскольку для них это была, скорее, иллюстрация упадка западной цивилизации — скорбная участь тех, кто не верит во всемогущество Аллаха.

Тем временем обстановка в Афганистане продолжала обостряться и Амин уже в открытую начал конфликтовать с Тараки, вынуждая последнего уйти в добровольную отставку. В этой ситуации руководством СССР было принято решение о продлении миссии ГСН «Зенит» и подготовке ГСН «Зенит-2», для дислокации которой недалеко от посольства была арендована вилла. 4 сентября большая часть ГСН «Зенит» улетела на родину, передав охрану посольства на этот раз настоящим пограничникам, а часть «зенитовцев» осталась на вилле уже для выполнения исключительно оперативных задач. 19 сентября в Кабул прилетел оперативный состав ГСН «Зенит-2», функции, состав и командиры которого постоянно менялись соответственно меняющейся в стране ситуации и задачам, а по срокам пребывание «Зенита-2» затянулось до 5 февраля 1980 года, когда группу сменили 32 человека из ГСН «Зенит-3», прилетевшей на месяц для замены остававшихся к этому времени в Кабуле порядка 30 человек из «Зенита-2», из которых 12 человек 7 января 1980 года включили в состав личной охраны нового президента ДРА Бабрака Кармаля[13], охраной которого с момента его прилета в Афганистан в декабре 1979 года занималась часть антитеррористической группы КГБ «Альфа», а также фактически для окончательного свертывания программы «Зенит».

Май 1979 — группа КУОС-79 на фоне общежития — стоит второй слева командир группы Федор Коробейников, 27 декабря 1979 года руководивший группой захвата тюрьмы Лули-Чархи, сидит первый слева — Александр Старов

Правда, 5 марта улетели на родину снова не все «зенитовцы», поскольку 12 человек, которые вместе с группой «Альфа» находились в личной охране Кармаля, пришлось оставить еще на месяц, так как заменить их в тот момент было некем, — руководство соответствующих ведомств КГБ — ПГУ («Зенит»), 7-е Управление («Альфа») и 9-е Управление, занимавшееся охраной руководства, — никак не могло согласовать организационные вопросы замены. В результате 12 «зенитовцев», которые формально таковыми с момента ликвидации «Зенита» быть перестали, в этих межведомственных разборках… «потерялись» и оставленные 5 марта на месяц улетели из Афганистана после их замены на сотрудников 9-го Управления… 25 июля, разминувшись в воздухе с ГСН «Каскад-1», о чем им сообщил встречавший их на аэродроме в Ташкенте куосовец и «зенитовец» Александр Старов, буквально полчаса назад провожавший с этого же аэродрома первых «каскадеров». Так что, несмотря на то, что формально программа «Зенит» была завершена 5 марта, фактически последние «зенитовцы» улетели из Афганистана в день прилета в Кабул первых «каскадеров», что выглядит весьма символично.

К сожалению, о таких деталях знают разве что те 12 человек, которых оставили на «месяц», растянувшийся с 5 марта по 25 июля, поскольку большинство материалов о ГСН «Зенит», как правило, сводится к описанию подготовки штурма Тадж-Бек и заканчивается описанием самого штурма, в ходе которого погиб Бояринов, а о существовании «Зенита-З», например, знают, пожалуй, только те, кто был в его составе. Но поскольку серьезно историей «Зенита» заниматься некому, то это и не удивительно. В этих условиях вполне закономерно, что единственная известная на данный момент групповая фотография бойцов «Зенита-1» в спецназовской форме приобрела широчайшую мировую известность по причине того, что на ней в числе других «зенитовцев», включая Бояринова, запечатлен… сбежавший в США в июне 2010 года заместитель начальника 4-го (американского) отдела Управления «С» Службы внешней разведки России полковник Александр Потеев, сдавший за время своего сотрудничества с американскими спецслужбами абсолютно всю российскую, в том числе существовавшую еще с советских времен, агентуру в США. На то, что на этой фотографии, которая была в интернете в общем доступе еще задолго до побега, есть и Потеев, впервые указало ИА REGNUM 17 ноября 2010 года.

Июль 1979 — бойцы ГСН «Зенит-1». Стоят, в первом ряду — третий справа (в «гражданке») Герой Советского Союза полковник Григорий Иванович Бояринов, погибший 27 декабря 1979 г. во время штурма дворца Тадж-Бек, слева первый — Федор Яковлев, третий — Александр Потеев, сидит первый слева — Александр Старов

По словам Старова, эта фотография сделана его фотоаппаратом и должна быть на сохранившейся у него пленке, но вот как фотография попала в интернет, он не знает. Естественно, что на пленке должны быть и другие фотографии бойцов «Зенита-1» того периода, как индивидуальные, так и групповые, в том числе с Бояриновым, но эту пленку Старов, по его словам, передал в один из спецназовских общественных фондов, где она, скорее всего, и «упокоится», поскольку в фонде ее оцифровкой заниматься не собираются, а в просьбе о предоставлении этой пленки для оцифровки с последующим ее возвратом вместе с оцифрованными фотографиями фонд… отказал. Сколько еще таких уникальных материалов уже «упокоено» в этом фонде, исходя из такого случая, можно только предполагать.

Дело в том, что делать совместные фотографии, а тем более групповые, руководство КУОС по вполне понятным причинам настоятельно не рекомендовало, это же правило достаточно строго соблюдалось и в «Зените-1», поэтому фотографий того периода чрезвычайно мало, групповых — тем более, а уж для фотографирования группой вместе с Бояриновым должно было быть вообще практически невероятное стечение обстоятельств, поэтому на сегодняшний момент известны только две групповые фотографии того периода с присутствием на них Бояринова. Исходя из ситуации, вполне можно допустить, что причиной отказа людей, которые получили от Старова пленку, могло стать элементарное отсутствие интереса к появлению новых фотографий «Зенита-1», ввиду заведомого отсутствия этих людей на таких фотографиях. В результате сложилась совершенно абсурдная ситуация — поскольку публикация этой фотографии с Бояриновым заодно пиарит и предателя Потеева, то надо ее перед публикацией либо фальсифицировать, убирая с фотографии физиономию Потеева, либо… не публиковать ее вообще.

Увы, но тема героизации советского периода, как модно сейчас говорить, — вообще «не в тренде», в первую очередь у кремлевского руководства, например, уже несколько лет лицемерно драпирующего во время парадов Победы Мавзолей, к подножию которого в 1945 году швырялись знамена поверженной гитлеровской Германии. На это же указывает и совершенно вопиющий пример продажи под застройку летом 2018 года… территории ранее секретного объекта ФСО (Федеральной службы охраны РФ), на которой до этого находился КУОС, о чем рассказал председатель правления МГО фонда ветеранов спецназа «Вымпел-Гарант» Валерий Киселев?! На этой территории с 1938 года была Школа особого назначения (ШОН), в которой в годы Великой Отечественной войны готовили разведчиков и партизанские группы, и как раз именно в ШОН проходили подготовку Николай Кузнецов, Зоя Космодемьянская и многие другие герои Великой Отечественной войны, а заместителем начальника ШОН по радиоподготовке был знаменитый советский разведчик-нелегал Рудольф Абель (Вильям Фишер).

В 1943 году ШОН переименовали в Разведывательную школу (РАШ), в сентябре 1948 года РАШ переименовали в Высшую разведывательную школу (ВРШ), более известную под своим неофициальным названием «101-я школа», а с 1970 по 1993 год (т. е., до самой его ликвидации) на этой территории размещался КУОС, на котором преподавали такие легенды спецназа, как Илья Григорьевич Старинов и Алексей Николаевич Ботян. Кроме того, на территории КУОС, а затем ФСО, находилась Аллея славы, на которой стояли гранитные плиты с высеченными на них именами погибших и умерших спецназовцев, начиная с погибших 27 декабря 1979 года во время проведения операции «Байкал-79» и памятник сотрудникам ГСН «Вымпел». Поэтому иначе как кощунственным решение о продаже под застройку этой действительно знаковой исторической территории назвать сложно.

Впрочем, политика «стирания памяти» о советском прошлом присуща и некоторым спецназовским фондам, что нетрудно заметить даже по юбилейным знакам КУОС, на последнем из которых, посвященному его 50-летнему юбилею, связь КУОС с ГСН КГБ СССР «Зенит», «Каскад» и «Вымпел», в отличие от предыдущего, к 40-летию, стерта совершенно. О юбилейном знаке «Зенита» говорить вообще не приходится — единственный и последний был сделан в 2004 году. В таких условиях неудивительно, что Потеев, бывший, кстати, в «Зените-1» поваром, стал, по сути, самой известной персоной международного уровня из всех куосовцев и обязан своей известностью даже не ордену Красной Звезды за «Каскад-1», а исключительно своему предательству. Кстати, до настоящего материала фотография Потеева на групповом снимке «зенитовцев» 1979 года была единственной известной его фотографией. Фотографию Потеева не смогли найти / получить даже журналисты Алекс Кэмпбелл {Alex Campbell), Джейсон Леопольд (Jason Leopold) и Хайди Блейк (Heidi Blake) из американского издания BuzzFeed, написавшие 3 октября 2018 года статью о Потееве по результатам своего расследования, развенчавшего распространявшиеся до этого фейки о его смерти. Да и этот материал, если оценивать объективно, привлечет к себе внимание в гораздо большей степени публикацией ранее неизвестной фотографии Потеева, чем повествованием о разведчиках ГСН «Зенит-1».

Вид бывшей проходной КУОС (справа за воротами). За зданием, которое слева за воротами, до продажи территории располагались Аллея славы и памятник сотрудникамГСН «Вымпел»

В силу определенных, в т. ч. перечисленных обстоятельств, мажорный финал, достойный юбилея, действительно уникальной даже по мировым масштабам ГСН «Зенит», никак не получится. В 1976 году, вдохновившись песней Михаила Зива на стихи Михаила Светлова 1931 года об одном из эпизодов Гражданской войны, куосовцы Олег Рахт из Калининграда и Александр Малашонок из Владивостока, что тоже достаточно символично, написали свой вариант песни, ставшей впоследствии гимном КУОС, в котором есть такие строки:

Увы, но здания ДорНИИ уже нет, его снесли в апреле 2017 года. Как память о нем, на 25-м километре Горьковского шоссе остались только остановки по обе стороны шоссе с одинаковым названием «СОЮЗДОРНИИ». Вполне возможно, что такая же участь ожидает и саму проходную, в настоящее время «спрятанную» за воротами проданной под застройку легендарной КУОСовской территории, только, в отличие от ДорНИИ, о КУОСе в этом месте даже остановки с его названием не будет[14].

Леонид Богданов Затишье перед «Штормом»

В августе было принято решение о расширении представительства КГБ в Афганистане, увеличении его численности. Мне рассказывали, что, когда докладывали этот вопрос Андропову и опять предложили несколько десятков человек направить под «крышу» посольства, Андропов сказал:

— Неправильно вы мыслите. Надо создать самостоятельное представительство, независимое от посольства, независимое от Министерства иностранных дел, как отдельное учреждение Комитета госбезопасности, находящееся на территории Афганистана.

Причем этим решением предусматривалось увеличить личный состав штатных сотрудников до 175 человек и, кроме того, была формулировка, не совсем, конечно, понятная, что 40 человек можно было принимать на работу в представительство еще на месте. Была введена должность руководителя представительства КГБ СССР в звании генерал-майора. Заместители оставались в чине полковника. Это намного расширяло возможности представительства в работе по различным линиям. А в декабре 1979 года было принято новое решение о дополнительном расширении представительства КГБ и установлена численность в 350 человек только по штату Центра, введена должность руководителя представительства со званием генерал-лейтенант, заместители при этом могли получить звания генерал-майоров. Собственно говоря, представительство превращалось в полноправную единицу Комитета госбезопасности на правах самостоятельного управления. Таких представительств было только два: в Германской Демократической Республике и в Афганистане. В августе в связи с тем, что происходила эта реорганизация, моя кандидатура была опять рассмотрена на уровне руководства КГБ и согласована с другими ведомствами. Эти изменения происходили в течение нескольких месяцев.

Одновременно менялась обстановка и в спецслужбах ДРА. После того как Асадулла Амин, зять и племянник Хафизуллы Амина, был назначен на должность руководителя службы безопасности, она была переименована. Аббревиатура АГСА преобразована в КАМ. При этом произошел интересный инцидент. Когда афганцы вводили эту аббревиатуру, вдруг выяснилось, что на бутылках, в которые заливают кока-колу (в Кабуле был заводик, выпускавший прохладительные напитки, в том числе и кока-колу), тоже была аббревиатура КАМ, но расшифровывались она иначе. Так вот, мне рассказывали, что Асадулла Амин позвонил владельцу этого заводика и сказал, чтобы к утру эта аббревиатура на бутылках была изменена, иначе он будет расстрелян.

Я уже отмечал, что с приходом к власти Амина обстановка в стране не улучшалась. Более того, имела тенденцию к ухудшению. Дело в том, что кроме мятежников и бандформирований, в самой партии активизировалась оппозиция к Амину. После ликвидации Тараки и в армии, и в госучреждениях, несмотря на чистки, которые проводились Амином, было много сторонников Тараки, которые не были согласны с той линией, которую проводил Амин. В этом плане характерным являются события, которые произошли в Кабуле в октябре. Вечером часов в 19 мне в кабинет позвонил посол Пузанов и спросил:

— Вы знаете, что в седьмой дивизии мятеж?

Я отвечаю:

— Нет, не знаю. У нас там нет советников или других возможностей, чтобы иметь такую информацию.

Он говорит:

— Сейчас в посольство едет Горелов, заходите ко мне.

Я зашел к послу. Вскоре появился Горелов и начал с того, что в 7-й дивизии мятеж, что из танков расстрелян узел связи, и танковый батальон дивизии ушел с места дислокации и двинулся якобы на Кабул. При этом Горелов заметил, что если сейчас этот батальон подойдет к посольству, он разнесет его, двинется на Кабул и разгромит весь город. Я спросил его:

— А ваши советники там сеть?

Он ответил:

— Да, там три советника, но связь с ними прервана.

И тут же сказал, что дал команду поднять полк коммандос, который дислоцировался в центре Кабула в крепости Балахи-сар, с тем чтобы окружить территорию дивизии, кроме того, поднять в воздух вертолеты с целью нанесения удара по дивизии и т. д. Я спросил Горелова, с какими лозунгами выступают мятежники?

Он говорит:

— Как мне успели доложить советники, там лозунги: «Да здравствует товарищ Тараки!», «Да здравствует Советский Союз!», «Да здравствует дружба между Советским Союзом и Афганистаном!»

Мне стало ясно, что это сторонники Тараки и что это опять-таки внутрипартийные дела, а не какие-то моджахеды. То есть продолжение внутрипартийной драчки. Я сказал, что нам, видимо, не надо туда вмешиваться. Горелов начал возражать. Затем я вышел, пока разговор у посла продолжался, зашел к себе в кабинет и позвонил Крючкову. Коротко доложил ему обстановку и сказал, что нам не следует принимать участие в карательной операции, учитывая лозунги, с которыми выступает оппозиция. Как мы можем уничтожать людей, которые выступают за дружбу с Советским Союзом, но против Амина? Крючков сказал:

— Ну ладно, я понял.

На этом разговор закончился, я вернулся в кабинет посла, где еще был Горелов. Я вновь ему сказал, что считаю наше вмешательство неуместным. Он как-то запальчиво заявил, что мы можем оттуда уйти, но потом мы туда не вернемся. Я бросил реплику:

— А может быть и не нужно?

Дело в том, что к этому времени в посольстве уже была телеграмма из Москвы, которую подписал Громыко от имени комиссии Политбюро по Афганистану и в которой говорилось, что после ликвидации Тараки и переворота всем советским представителям необходимо оставаться на рабочих местах и продолжать работу, но не участвовать в мероприятиях, которые будут направлены против оппозиции Амину.

Пока я, посол и Горелов разговаривали, в дверях кабинета появился Владимир Чучукин и подозвал меня. Он сказал, что звонил Крючков, который просил передать, что военные в связи с создавшейся обстановкой получат указание от своего руководства. На этом совещание у посла закончилось. Правда, учитывая, что я выступал против нашего участия в этой операции, в конце концов Горелов сказал, что даст команду только блокировать район дивизии, разбрасывать листовки, боевых действий до утра не вести. На этом мы расстались. Утром вновь появились вертолеты, летевшие в сторону дивизии. Мне позвонил первый заместитель председателя КГБ С.К. Цвигун. Ю.В. Андропова в это время в Москве не было. Цвигун спросил, как у нас обстановка. Я ему коротко рассказал. Он заметил, что просит меня докладывать ему каждый час, причем дал указание соединять меня вне очереди как членов Политбюро. Прошел еще час. Каких-то изменений не произошло. Но в это время в посольство приехали генералы Павловский и Горелов. Павловский пошел к телефонному аппарату, который находился в маленькой защищенной комнатке рядом с кабинетом посла, а мы с Гореловым и послом продолжали разговор в кабинете. Как оказалось, танковый батальон не поднимал восстания, а выступила комендантская рота с тремя танками. Вот эти танки ушли из дивизии и к утру появились в нескольких десятках километров от Кабула в районе учений артиллерийского и пехотных полков дивизии. При мне Горелов из кабинета посла связался по телефону, видимо, со своей оперативной группой, начал спрашивать про обстановку. Ему докладывают, что артиллерийский полк открыл огонь по пехотным полкам, которые находятся на учении, снаряды летят над нашими советниками, которые присутствуют на этих учениях и т. д. Затем, уже обернувшись ко мне, Горелов спрашивает:

— Леонид Павлович, ты скажи, кто же тут наши?

Я опять ему говорю:

— Лев Николаевич, не надо нам вмешиваться в эти дела, не думай, что все тут нас любят.

Я же не мог ему сказать, что Амин меня давно просил поставить вопрос о его отъезде из Афганистана, так же, как об отъезде посла.

В это время я увидел и услышал, как Павловский, глядя в записную книжку, медленно докладывает обстановку начальнику Генерального штаба Советской Армии маршалу Огаркову. Затем, слышу, говорит:

— А вот представитель Андропова высказывает другое мнение.

Я говорю:

— Да, у меня другое мнение.

Наконец Павловский вышел из переговорной комнаты и сказал, что Огарков дал указание нашим военным в эти дела не вмешиваться. Я говорю:

— Ну вот, по-моему, теперь все всем ясно.

Но это военные, как говорится, запомнили. Причем, они потом сводили дело к тому, что якобы восстание в дивизии организовали парчамисты и чуть ли ни при содействии сотрудников КГБ. Я должен сказать, что этот тезис был абсолютно несостоятелен. Представительство никаких отношений с парчамистами не имело. В то время оно не вело агентурной работы. Парчами-стов я сам увидел только в январе 1980 года, когда вернулся из краткосрочного отпуска и начал работать с Наджибуллой. А до этого никаких контактов с парчамистами не было. Это хальки-сты выступали в 7-й дивизии.

После ноябрьских праздников в Кабул вернулся Борис Семенович Иванов. Надо сказать, что его личное положение к этому времени тоже сильно изменилось. Б.С. Иванов был одним из наиболее опытных работников, человеком, который прошел большую школу в органах безопасности. В свое время он работал во Втором главном управлении (контрразведка), затем в разведке, был резидентом в Соединенных Штатах Америки, в том числе и в период Карибского кризиса. После возвращения из командировки он был назначен заместителем, потом первым заместителем начальника разведки. Человек он был довольно самостоятельный, настойчивый; если он принимал какое-то решение, то стремился последовательно проводить его в жизнь, твердо отстаивал свое мнение по конкретным вопросам и в масштабах разведки, включая расстановку кадров и т. д. Насколько я понимал, такая ситуация не нравилась В.А. Крючкову, начальнику Первого главного управления разведки. Он не хотел с ним открыто спорить, но, с другой стороны, и не мог легко принимать решения, которые противоречили бы мнению Б.С. Иванова. В общем-то Иванов был для Крючкова не очень удобным человеком, не очень удобным подчиненным. И вот летом 1979 года, воспользовавшись тем, что Иванов вновь находился в Кабуле, учитывая его возраст, Крючков за его спиной договорился с Андроповым, а это ему было нетрудно сделать, чтобы Бориса Семеновича из Первого главного управления перевели куда-нибудь на другую должность. И тогда придумали такой ход: назначить его старшим группы консультантов при председателе Комитета госбезопасности. Такое решение было принято, и вместо Б.С. Иванова на должность первого заместителя начальника разведки был назначен Вадим Алексеевич Кирпиченко. Я, помню, в это время находился в Москве и зашел к В.А. Кирпиченко. Он мне сказал:

— Поедешь в Кабул, скажи Борису Семеновичу, пусть не обижается на меня. Я же не виноват, что меня на его место поставили.

Б. С. Иванов

Для Б.С. Иванова это, конечно, было и понижение, и отход от оперативных дел, и ощутимый, конечно, удар. Хотя виду он не показывал. Но дело в том, что он лишался целого ряда прав, которыми располагает первый заместитель начальника разведки. А нам, например, представительству, было выгодно, когда он занимал прежнюю должность, потому что он имел право распоряжаться, в том числе и утверждать финансовые документы. Поэтому мне не надо было часто писать в Центр какие-то просьбы, направлять рапорты для утверждения в Москве. Допустим, нужно арендовать квартиру для оперативного работника, приобрести какой-то инвентарь и т. д. Я писал рапорт на имя Б.С. Иванова, тут же клал его ему на стол, он читал, и появлялась резолюция — уже как указание руководителям подразделений в Центре. Как правило, резолюции были положительные, и вопросы оказывались решенными. Можно было свободно действовать. Правда, один раз он мне как-то сказал:

— Я тебе все подписываю, подписываю, может, там денег нет уже.

Я говорю:

— Да есть, есть еще деньги.

Эта сторона была для нас, в общем-то, выгодна. Хотя присутствие его в Кабуле, пусть и непостоянное, несколько сковывало деятельность представительства, и как я сказал потом Юрию Владимировичу Андропову, в какой-то мере девальвировало наше представительство, так как он был личным представителем Андропова в этом районе. Как я уже сказал, приблизительно 10 ноября 1979 года Б.С. Иванов вернулся из Москвы, и здесь начался новый этап развития событий в Афганистане.