Шторм-333. Взятие дворца Амина

Леонид Костромин Возвращение в Афганистан

До осени 1982 года я работал в Центре, в своем родном отделе, и почти все время приходилось уделять афганской проблеме. Ситуация в Афганистане обострялась, разворачивались повсеместные боевые действия, в которые вовлекались и советские войска. Наша разведка получала от руководства все новые и новые, как мы говорим, «вводные», то есть задания, которые нужно было решать не только непосредственно в Афганистане, но и в других странах мира. Работали тогда все напряженно, не считаясь со временем, домой из «конторы» раньше 9—10 часов вечера я не уезжал; как правило, часть отдела работала и в выходные дни. Изменился и сам характер разведдеятельности в Афганистане: там, помимо работавших под прикрытием разведчиков, по соглашению с афганским правительством функционировало официальное представительство КГБ СССР, которое поддерживало ежедневные контакты с руководством новых афганских спецслужб. Оно помогало им в становлении и организации работы, снабжало практически всем необходимым для полноценной деятельности. Сотрудники представительства именовались «советниками», имели установленного образца «советническую» форму полувоенного фасона и, разумеется, поддерживали широкие связи со своими «подсоветными», с которыми устанавливали не только официальные, но и неофициальные отношения, и также, как и разведчики под прикрытием, получали полезную и для нас, и для афганцев информацию.

Промежуток времени между моим возвращением в Москву после Баграма и новым заданием отправиться в Афганистан оказался недолгим: около полутора лет. На этот раз я был командирован в Кабул в качестве первого заместителя руководителя представительства КГБ СССР, которым тогда был Б.Н. Воскобойников, очень способный, толковый, рациональный и талантливый руководитель и разведчик. Генерал Воскобойников, к сожалению, так же, как многие мои коллеги и товарищи, «не дожил до старости» — тяжелая болезнь оборвала его жизнь. По-моему, мы с ним сработались в Кабуле, хотя это был человек, прямо скажем, не совсем простого характера, но память о совместной работе с ним в Афганистане в тяжелых условиях, когда война была в самом разгаре, останется светлой навсегда.

В этот раз я ехал в Кабул не один, а вместе с женой. И то, что родной, близкий мне человек находился рядом, конечно, поднимало настроение, скрашивало и «тяготы службы», и саму обстановку. Кроме того, страна была знакома, я лично знал большинство руководителей нового режима Афганистана. Мы с женой снова обосновались на одной из «вилл», минутах в 20 езды на машине от нашего посольства. Вместе со мной жил и водитель Владимир Красноруцкий с семьей. Он одновременно выполнял и обязанности охранника. Время было такое, когда забывать о мерах предосторожности и личной безопасности было нельзя.

На 1982–1985 годы приходятся активные боевые действия между «моджахедами» (тогда их отряды, несмотря на различную политическую окраску и принадлежность к разным группировкам, назывались бандформированиями) и правительственными войсками, а также между «моджахедами» и подразделениями 40-й армии советских ВС — так называемым ограниченным контингентом советских войск.

Иной раз бои шли и в предместьях Кабула. Но то бои, а вот интенсивная стрельба по всему периметру города начиналась ежедневно с наступлением темноты. Сигналом к ней обычно служила длинная пулеметная очередь, выпущенная с одного из многочисленных постов заграждения вокруг афганской столицы. Впечатление было такое, будто только ее и ждали. Вслед за ней раздавались вторая, третья, четвертая очереди, и вот уже вовсю разгоралась беспорядочная стрельба. Темное, полное крупных звезд небо пронизывали трассирующие пули, кое-где громыхали взрывы. Казалось, что идет ожесточенный бой за город. Но через некоторое время пальба прекращалась и все стихало. Днем же в Кабуле было, в общем, спокойно, город жил своей жизнью, на базарах было полно покупателей и торговцев, на улицах, как обычно, сновали автомашины, тянулись груженные поклажей ослики.

Но спокойствие было обманчивым. Почти каждый день совершались теракты, диверсии, особенно на линиях электропередачи (ЛЭП), и Кабул оставался на некоторое время без электроэнергии. Молодой сотрудник нашей «точки» Сергей Фатьянов был убит днем неподалеку от «виллы», где он жил. Когда Сергей остановил автомашину у лавки уличного торговца и наклонился, чтобы купить что-нибудь сыну, его на глазах сына-школьника в упор расстрелял из пистолета террорист-афганец. Чудом остался жив Борис Чичерин, тоже сотрудник «точки», когда неуправляемая ракета попала в водонапорный бак на крыше его «виллы». В Кабуле нет центрального водоснабжения, и его заменяют многолитровые баки, куда вода насосом подается из колодца во дворе. Когда ракета угодила в бак, Борис как раз только что вышел из ванной. Увы, смерть шла за ним по пятам, и вскоре после случая с ракетой он погиб.

Антиправительственные силы довольно часто по вечерам обстреливали Кабул неуправляемыми ракетами: у них не было определенной цели, и они били по площадям. При полете реактивные снаряды издавали звук, похожий на свист. По нарастающему или удаляющемуся свисту можно было определить, далеко или близко от «виллы» громыхнет взрыв. К этим регулярным обстрелам все привыкли. Мы с женой тоже, и, почти не реагируя на них, укладывались спать. Только наш маленький пуделек Марат прятался за штору, будто в убежище, и сидел там до конца обстрела.

У «виллы», где мы проживали, для нашей охраны находился постоянный пост Царандоя (МВД). Надежды на этот пост, честно говоря, было мало, особенно по вечерам. В темноте, когда мы с Красноруцким подъезжали к воротам, ведущим во внутренний двор «виллы», и освещали их фарами, то, пока открывали ворота, являли собой прекрасную мишень для террористов. Солдаты Царандоя с поста, находившегося от «виллы» на расстоянии примерно двух десятков метров, вряд ли могли помешать тому, кто бы решился стрелять. Зато они во всю глотку умели орать «Дреш!» («Стой!»), останавливая припозднившуюся машину в комендантский час и прохожих, появлявшихся в неурочное время. Свое знаменитое «Дреш!» они кричали истошно; мы шутили: будто козел перед смертью. После остановки машины к ней подходили два солдата. Один наклонялся к водителю, спрашивая пароль или требуя документы, а второй в это время, держа палец на спусковом крючке «Калашникова», целился в водителя через ветровое стекло. Один Бог ведает, что могло быть на уме у этого человека с автоматом. Особенно усердно солдаты выкрикивали «Дреш!» подокнами нашей «виллы». Зная, что в ней живет «большой саиб шурави», они демонстрировали, как исправно несут службу. Поздним вечером и за полночь их старания буквально не давали нам спать. Нередко мы слышали, как из остановленной машины на требование назвать пароль, неслась русская речь, сплошь состоявшая из непечатных выражений. Лучшего пароля придумать было невозможно, и солдаты машину с подвыпившими «шурави» пропускали.

Как-то в неофициальной обстановке, при случае и в шутливой форме, я рассказал обо всем этом моему другу министру внутренних дел С.М. Гулябзою. Добавил в виде просьбы, что, наверное, следует проверить личный состав солдат Царандоя, что несут службу у моей «виллы». Министр, однако, воспринял мои слова серьезно и решил принять меры. Что из этого вышло, пожалуй, заслуживает короткого рассказа.

Вскоре после этого разговора с Гулябзоем, о котором я, впрочем, успел забыть, не придав ему большого значения, я приехал домой на обед и обнаружил, что дом окружен взводом солдат с оружием. Внутри дома моя жена угощала чаем командира, вооруженного маузером. Они беседовали в основном с помощью жестов, и она не могла понять, чего этот бравый офицер с роскошными усами вообще хочет. Я спросил, в чем дело и почему вокруг моего дома столько солдат. Офицер с важным видом сказал, что выполняет личный приказ министра, который повелел меня охранять. В связи с этим он просил показать, где можно разместить солдат для круглосуточного дежурства внутри дома, во дворе и вокруг «виллы». Короче, ладила баба в Ладогу, а попала в Тихвин. Я попытался ему объяснить, что ничего этого не нужно, я о такой охране не просил, да и дом для размещения взвода солдат маловат. Но он и слышать ни о чем не хотел, повторял, что это приказ министра. Ничего не оставалось, как звонить Гулябзою. На мое счастье, он оказался на месте. Я ему сказал, что его Царандой меня арестовал, захватил дом и намерен теперь здесь остаться. Министр не понял, пришлось ему все объяснить. Разобравшись, наконец, в чем дело, он попросил передать трубку офицеру. Разговор между ними велся на пушту, которым я не владею, но смысл его был понятен, а финал живописен: офицер, стоя навытяжку, осторожно, будто раскаленную, положил на место телефонную трубку, отдал мне честь и почтительно заявил:

— Да, саиб, это был сам министр!

— Вот и хорошо, — сказал я, — забирайте своих солдат и возвращайтесь в расположение части!

На том мой «арест» закончился. Крики «Дреш!», конечно, продолжались, но, кажется, с меньшим рвением. Все, кому довелось в те годы служить в Афганистане, думаю, навсегда запомнили этот непередаваемый «Дреш!».

Дыхание того времени еще очень свежо, и поэтому я не имею права подробно рассказывать о работе представительства КГБ СССР в Афганистане. Скажу лишь, что оно было многочисленным, наши оперативные группы, собранные из сотрудников спецслужб со всех уголков СССР, находились во многих провинциях страны, разумеется, в тех, которые контролировались кабульским правительством. Понятно, что мы в Кабуле были достаточно хорошо информированы о положении и в этих провинциях, а также и в тех, что были во власти «душманов», так как там работала афганская разведка, которой мы оказывали всестороннюю помощь.

По утрам сотрудник нашей шифрслужбы приносил кипу телеграфных информационных или оперативных телеграмм, поступивших от опергрупп. Текст был отпечатан на бумажных лентах, будто сошедших с аппарата Бодо, а ленты были наклеены на листы бумаги, которые бугрились и коробились из-за клея, поэтому кипа казалась гораздо больше, чем была на самом деле. Для того чтобы быстро читать эти сообщения и вникать в их смысл, требовался определенный навык: глаз все время натыкался на «зпт», «тчк», да и «писатели» в наших опергруппах были не ахти какие, литературным талантом не блистали, и сразу докопаться до сути информации удавалось не всегда. Несмотря ни на что, это были актуальные информационные сообщения, часть которых после анализа и обработки использовалась в докладах в Центр, часть передавалась нашим военным, часть — советникам МВД СССР, советникам по линии ЦК КПСС и т. д.

Сотрудники наших опергрупп хорошо знали обстановку на местах, поддерживали негласные контакты с так называемыми «полевыми командирами» антиправительственных отрядов (не со всеми, конечно), вели сними полезную работу, особенно после того, как Кабул официально провозгласил «политику национального примирения». Участвовали они и в боевых операциях наших войск, как правило, по просьбе военных, поскольку хорошо ориентировались на местности, знали места дислокаций «бандформирований», их главарей, короче, могли оказать практическую помощь в ходе проведения войсковой операции. Всякий раз такое участие наших товарищей в боевых действиях согласовывалось с руководством представительства, и оно не очень охотно его разрешало, так как у опергрупп были иные задачи. Но в их составе всегда находились такие, кто рвался в бой, кто бежал в первых рядах атакующих. К сожалению, на войне как на войне — без жертв не обходилось. До сих пор виню себя за то, что, поддавшись на уговоры военных, разрешил одному нашему товарищу принять участие в операции в окрестностях Кабула. Я, может быть, и не согласился бы, да он сам несколько раз звонил мне и просил не отказывать в просьбе, заверял, что будет осторожен. Внутренне я противился его просьбе, будто предчувствовал неладное: так и вышло — наш товарищ погиб от разрыва мины, выпущенной из миномета в сторону наших подразделений, которые еще только готовились к бою. До окончания его командировки оставалось два месяца.

По роду службы я почти ежедневно контактировал и беседовал с руководителями управлений и служб Службы государственной информации Афганистана (СГИ, потом МГБ), чаще всего с ее начальником Наджибуллой. Беседы эти, разумеется, не были пустыми разговорами или болтовней за чашкой чая (непременный атрибут при встречах с афганскими официальными лицами). Они происходили или по указанию Центра, или по распоряжению генерала Б.Н. Воскобойникова, или по инициативе афганской стороны, но всякий раз для решения и обсуждения конкретных вопросов. Мой непосредственный начальник генерал Воскобойников часто отсутствовал в Кабуле, его вызывали в Москву для доклада, и он порой задерживался там по месяцу и больше, уезжал в отпуск, случались порой и вынужденные поездки на лечение. И мне нередко приходилось оставаться, как говорится, за главного. Пока я был в звании полковника, это создавало некоторый дискомфорт в отношениях с нашими военными советниками, имевшими высокие генеральские звания. После того как 22 февраля 1983 года мне было присвоено звание генерал-майора, этот нюанс исчез, но не совсем.

Расскажу в этой связи один случай. В Кабуле почти на постоянной основе находились облеченные большими полномочиями представители Министерства обороны СССР — маршалы С.Л. Соколов и С.Ф. Ахромеев. Я их знал лично, с маршалом С.Л. Соколовым раза два летал на его самолете Ил-18 из Москвы в Кабул, и во время продолжительного полета мы обсуждали разные вопросы. Во время первого полета я обращался к нему не иначе как «товарищ Маршал Советского Союза». Он некоторое время выждал, а потом, усмехнувшись, поправил меня: «Слушай, что ты все время — маршал да маршал? С тобой забудешь, как себя зовут. Говори просто: Сергей Леонидович!» Во время одного из полетов он мне сказал: «Знаешь, я до Афганистана, когда пришлось с вашим народом вплотную столкнуться, думал, что КГБ — это что-то вроде военной контрразведки: следить, кто у кого портянки украл. Теперь-то я понял, что к чему». Так вот, и С.Л. Соколов, и С.Ф. Ахромеев, несмотря на мое тогдашнее полковничье звание, при деловых встречах относились ко мне корректно и никак не выказывали своего превосходства. Маршалы С.Л. Соколов и С.Ф. Ахромеев остались в моей памяти как лучшие представители старой русской и советской военной школы — эрудированные, интеллектуальные, но до мозга костей военные люди, очень высоко ценившие честь и достоинство офицера русской армии, умевшие быть твердыми и даже жесткими, если это требовалось, но в то же время быть тактичными, деликатными и обходительными, простыми в обращении с людьми. Такими, думаю, и должны быть «элитные генералы» нашей армии.

Анатолий Шиверских По «пятой» линии

В декабре 1980 года я был приглашен к начальнику 5 Управления КГБ Ф.Д. Бобкову, который обстоятельно рассказал о решении образовать постоянный советнический аппарат, состоящий из опытных оперативных работников 5 Управления, которые должны были оказать помощь в создании национальных органов безопасности. Штат советнического отдела определили не менее чем в 26 человек. Я попросил разрешения обстоятельно ознакомиться с материалами по оперативной обстановке в Афганистане, которые имелись в ПГУ (внешняя разведка), и приступить к подбору кадров. Начальником отдела назначили меня, а заместителем — бывшего председателя КГБ Киргизии генерал-майора Д.А. Асанкулова.

В течение трех месяцев я знакомился с материалами по Афганистану — в ПГУ были собраны объемные аналитические материалы; мне предоставили также возможность ознакомиться и с подборками сведений на руководителей страны. Все это дало возможность в будущем правильно разработать структуру служб и определить стоящие перед ними задачи. Особенно пригодились знания о руководителях ХАД (афганская госбезопасность).

По прибытии в Афганистан я был представлен министру госбезопасности Наджибулле и его заместителю Якуби. По тем линям работы, аналогичной работе нашего 5 Управления, по которым предстояло создать новые структуры, работали тогда всего 11 афганских оперативных работников 66-го отдела. Руководителем его был Ермомат, молодой человек с высшим образованием, но не имеющий оперативной подготовки. Из предложенных на роль начальника Управления кандидатур после знакомства я выбрал инженера Наджибуллу (однофамилец министра и будущего президента страны), который к тому же говорил по-русски, так как окончил в СССР инженерный институт. Как показало будущее, в нем я не ошибся.

Изложив на бумаге структуру планируемого органа, какие задачи он должен решать и кратко перспективы работы, я доложил все это Якуби. Чувствовалось, что о многом он слышит впервые. Якуби не скрывал того, что считает нецелесообразным создавать самостоятельный орган с такими задачами, но попросил изложить ему все более подробно и для будущего доклада выделил 4 часа своего времени. Распределили их по одному часу ежедневно. В течение нескольких дней я подробно рассказывал афганскому коллеге о борьбе с террористами, работе по националистическим и мусульманским враждебным центрам, по интеллигенции, мусульманскому реакционному духовенству, по срыву враждебных пропагандистских акций, о работе с племенами и т. д. Выслушав все, Якуби заявил, что это то, что им сейчас необходимо, но советники критически относятся к созданию самостоятельного органа такого рода. Он также сказал, что нужно доложить вопрос министру Наджибулле, которому он уже пересказывал содержание наших бесед, и тот просил лично послушать меня. Наджибулла был внимательным слушателем и задавал много вопросов. Он принял решение о создании нового подразделения и дал задание подготовить приказ, в котором бы отразились его структура и задачи. Я выбрал для Управления цифру 7, в структуру заложил наличие 14 отделов со штатом в 640 сотрудников. Предстояла большая работа по комплектованию и учебе кадров. Практически начинали с нуля. Назначенный ко мне заместителем генерал-майор Асанкулов в Афганистан не прибыл, вместо него назначили полковника В.А. Рябина. Старшими советниками стали опытные работники. Афганистан — многонациональная страна, с учетом этого отдел укомплектовывался оперсоставом разных национальностей: С.К. Мамедов был лезгин, Г. Ганиев — узбек, Б. Кадыров — туркмен, Р. Ненужен — башкир, Т. Бабаев — азербайджанец, А. Нигматов — таджик и т. д. Это позволяло советникам в дальнейшем устанавливать доверительные отношения с представителями афганских спецслужб и довольно успешно решать стоящие задачи.

С большими трудностями мы встретились при комплектовании национальных афганских кадров: не было не только профессионалов, но и лиц с высшим образованием. Ставку делали на членов НДПА, имеющих опыт нелегальной работы, и это себя оправдало. Руководство ХАД, Наджибулла и Якуби, разрешило брать кадры из других подразделений спецслужб. Обучение сотрудников-афганцев шло в ходе работы и на специальных курсах. Руководитель подсоветного 7 Управления инженер Наджибулла, его заместитель Ермомат быстро набирались опыта и становились настоящими профессионалами. Многие из сотрудников прошли подготовку в Ташкенте и на курсах, организованных нами в самом Кабуле при ХАД. Спустя три года, перед моим отъездом из Афганистана, Управление было полностью укомплектовано.

В самом начале работы, временно сформировав группы по всем новым линиям, мы столкнулись с проблемой приобретения источников информации. Опасаясь за свою жизнь, афганцы отказывались от сотрудничества, боялись, что новая власть не сможет обеспечить им безопасность. Тогда решили, что надо подготовить и провести мероприятия, которые бы доказали обратное: что власть способна обеспечить защиту своих сторонников.

Изучая окружение главарей бандформирований, мы вышли на личного шофера руководителя Исламской партии Хек-матияра (Гульбеддина), банды которого отличались особой жестокостью и коварством. Сам Гульбеддин являлся агентом ЦРУ, в 1973 году он перебрался в Пакистан, где обосновал центр своей Исламской партии Афганистана (это самая многочисленная партия Афганистана), советниками у него работали сотрудники ЦРУ. Всего же в Афганистане действовало более 20 подобных партий, находившихся под контролем иностранных спецслужб. Цель их — свержение существующего в стране дружественного СССР режима и проведение подрывной работы против СССР. Информация, что главарям бандформирований дана установка вербовать советских граждан и вести работу по созданию басмаческого движения в Средней Азии, поступала к нам постоянно. Важно было начать разоблачать лидеров этих формирований, показать, что они не все сильные.

Шофер Хекматияра, на которого мы вышли, постоянно бывал в Кабуле, где посещал своих близких. Собрав материалы, достаточные для ареста, при очередном посещении родных мы его задержали. В результате работы с шофером тот согласился выступить в средствах массовой информации с отрицательной оценкой деятельности Хекматияра. Впервые по афганскому телевидению выступал человек, который осуждал деятельность Хекматияра и подробно рассказывал о нем как о морально разложившемся человеке. Мы знали, что у Хекматияра была самая разветвленная и многочисленная сеть информаторов, которые даже проникли в ХАД. Поэтому организовали своему подопечному надежную охрану, разместив его на отдельной вилле, и несколько раз показывали по телевизору, как он на этой вилле спокойно живет. Мероприятие с шофером и другие проведенные нами убеждали население, что власть крепкая и ей можно доверять. Это позволило приступить к большой работе по созданию агентурного аппарата.

Значительную сложность для нас представляла проводимая нами разнообразная работа с мусульманским духовенством, в том числе и агентурная. В Афганистане, где господствовали феодальные отношения, нищета и безграмотность, естественной была фанатичная религиозность населения. В стране насчитывалось до 40 тысяч мечетей и было около 300 тысяч мулл, которые фактически правили страной. Мы настойчиво искали пути, как наладить контакты с этим многочисленным отрядом мусульманского духовенства, ведь 90 % территории страны контролировались бандформированиями, а мечети, как правило, являлись бандитскими штабами.

Правильные и нужные нам шаги тогда сделало руководство Афганистана. Оно приняло на себя обязанности ежемесячно выплачивать муллам зарплату (в виде финансовой помощи). Это склоняло мусульманское духовенство к лояльности по отношению к народной власти, а для нас расширило возможности проведения агентурной работы среди мулл.

В отделе по вопросам мусдуховенства у меня работали опытные оперативные работники, советником был глубокий знаток ислама и опытнейший специалист по этой линии С.К. Мамедов. Достигнутые успехи на данном направлении — это прежде всего его заслуга.

Успешному решению стоящих задач способствовало создание агентурных позиций среди других слоев общества — торговцев, интеллигенции, учащихся и преподавателей учебных заведений, откуда в основном пополняли свои ряды душманы.

Итогом наших усилий стало создание разветвленного агентурного аппарата, что позволило не только получать ценную информацию, но и проводить оперативные мероприятия.

Работа нашего отдела, что следовало уже из его разветвленной структуры, сразу велась по нескольким направлениям. К числу проводимых нами оперативных мероприятий относились, например, такие, как внесение раскола в бандформирования. Одним из приемов, используемых для этого, было распространение от имени главаря одной банды специально изготовленных листовок с осуждением главаря ДРУГОЙ.

Проводились специальные мероприятия по выявлению и пресечению каналов связи исламских фундаменталистов, пытающихся создать свои центры в советских республиках Средней Азии. В 1982 году в Ташкенте было проведено Всесоюзное совещание КГБ, направленное на активизацию работы по реакционному мусульманскому духовенству. Я был приглашен на этот форум, где выступил с докладом об обстановке в Афганистане, сообщил о материалах, касающихся настойчивых попыток проникновения исламских фундаменталистов в наш Средне-Азиатский регион. В результате были выработаны меры, которые позволили своевременно нейтрализовать попытки установления преступных связей зарубежных исламских бандформирований с мусульманскими организациями Средней Азии, то есть пресечь создание в наших республиках узбекских и таджикских террористических организаций с дальней целью образования исламского Халифата. Кстати, сейчас в Узбекистане уже активно действует «Исламское движение Узбекистана» (ИДУ).

В Афганистане мы впервые столкнулись с открытым международным терроризмом, финансируемым США и Саудовской Аравией. Террористов готовили в школах, находящихся на базах (лагерях) в Пакистане, под руководством американских инструкторов. После окончания войны подготовленный американскими спецслужбами многочисленный отряд террористов расползся по всему миру. Большинство из них объединилось под руководством бен Ладена. В общем, американцы выпустили джинна из бутылки… Теперь они сами ведут борьбу со своими обученными кадрами. Практически все исламские фундаменталистские организации, такие как «Братья мусульмане», поддерживались американцами и направлялись ими на борьбу с Советским Союзом. Время изменилось, и все эти организации теперь ведут борьбу против США.

Тогда же в народном Афганистане методами расшатывания политической ситуации и создания нестабильности широко использовали взрывы и убийства. Количество проводимых взрывов и террористических актов в Кабуле стало возрастать, и они становились все более разрушительными и коварными. Так, на рынках и в местах детских игр стали разбрасывать игрушки с вмонтированными взрывными устройствами — в результате появились многочисленные дети-инвалиды.

Чтобы предупредить диверсии, необходимо было иметь информацию о террористических центрах, знать, когда и куда направлялись террористы. Задачи эти могла решить только агентура. Поэтому в Кабуле мы стали внедрять агентуру в группы бандформирований, которые направлялись в Пакистан для учебы в существующих террористических школах. За лето 1981 года нам удалось подготовить и внедрить ряд агентов и уже осенью направить их в Пакистан. Пришла весна 1982 года, и мы ощутили плоды своей работы. Направляемые из Пакистана террористические группы, в составе которых находилась наша агентура, по прибытии в Кабул арестовывались. Всего за год было изолировано 640 террористов, а в следующем 1983 году — 720. Это было огромное достижение. Сколько жертв среди мирного населения удалось избежать благодаря этому!

Серьезным успехом было то, что у нас появлялись постоянные источники-информаторы в террористических учебных центрах. В Кабуле мы даже создали подставное «представительство» этих центров, через которое выявляли преступные замыслы противника, т. е. стали проводить так называемые оперативные игры.

Находившимся в Афганистане чекистам и другим советникам строго запрещалось участвовать в боевых операциях, но суровая боевая обстановка заставляла нарушать этот приказ. Я, как руководитель, сам неоднократно это делал, когда в Кабуле проводились мероприятия по ликвидации террористов. Встречались и другие ситуации. Так, осенью, точнее в ноябре, банды обычно уходили в Пакистан на два-три месяца для отдыха и обучения, а в марте вновь возвращались в Афганистан. Однажды в один из ноябрьских дней 1982 года, в 10 часов вечера, я получил сообщение, что завтра, в 6 часов утра, в 25 километрах от Кабула, чтобы отправиться в Пакистан, соберется одна из многочисленных банд. Для подготовки оставалась только ночь. Я связался по телефону с маршалом С.Ф. Ахроме-евым и попросил в такой поздний час принять меня. Сергей Федорович коротко и четко ответил: «Приезжай». Я взял с собой афганца, который знал место сбора бандитов, в качестве переводчика (афганец не знал русского языка) оперработника грузина Пахадзе, владеющего языком дари, и с ними в 23 часа прибыл в штаб.

С.Ф. Ахромеев, выслушав информацию о банде, задал несколько уточняющих вопросов и дал указание командиру вертолетного полка выделить три машины. Рано утром военные, забрав с собой оперуполномоченного с афганцем, вылетели на место сбора, и банда была уничтожена. Пахадзе за эту операцию получил орден Красной Звезды.

Чтобы провести это и другие мероприятия, необходимо было несколько раз ночью в условиях «дриш» — строгого комендантского часа — пересекать Кабул из одной стороны города в другую. Это само по себе было опасно. Афганские патрули зачастую сначала открывали огонь и только потом проверяли разрешение на проезд. Чтобы не рисковать, ночью никто по городу не ездил. В таких условиях работали наши советские советники.

В Афганистане спецслужбы вплотную столкнулись с проблемой наркотиков. Их продажа приносила душманам огромные доходы. Районы, где выращивались мак и конопля, охранялись ими очень строго. Поэтому мы задерживали тонны наркотиков в основном при их перевозке на границах. Особенно часто это происходило на границе с Ираном. Затем наркотики демонстративно уничтожались. Сейчас этот огромный поток смертоносной контрабанды направлен в Россию. Специальный корреспондент «Российской газеты» В. Снегирев, посетивший Афганистан в июне 2003 года, сообщает, что в 2002 году здесь было произведено 3400 тонн опиума, а общий оборот торговли афганскими наркотиками составляет 25 миллиардов долларов в год. Очевидно, что, в отличие от нас, американцы в Афганистане предоставили полную свободу наркобизнесу.

Специального нашего внимания требовала информационная ситуация в самом Афганистане и вне его. Афганистан отличался от других стран тем, что был всегда переполнен слухами и домыслами. Поэтому мы учили сотрудников ХАД относиться осторожно к поступающим сведениям, проверять их и отсеивать ненужное.

Другого рода искаженная информация шла от западных средств массовой информации. По поводу обстановки в Афганистане они обрушили на нас поток лжи. В целях срыва их пропагандистских актов в структуре 7 Управления ХАД мы создали специальное подразделение. В его задачи входили работа с иностранными и советскими корреспондентами, представление им необходимых материалов.

Многочисленные провокации, устраиваемые спецслужбами Запада в Афганистане, были аналогичны тем, что сейчас осуществляются в Чечне. Моджахеды вместе с зарубежными советниками, переодетые в форму советских военнослужащих, грабили дуканы (магазины), убивали мирных жителей. Все это снималось на пленку, а затем преподносилось в средствах массовой информации Запада. Одно за другим следовали различные международные «слушания» и «конференции» вокруг Афганистана.

Одним из примеров тщательно муссируемых афганских слухов, поддерживаемых Западом, стало утверждение, что наш журналист Каверзыев умер в результате отравления. Мы же во время его командировки в Афганистан сопровождали его в поездке по стране и здоровым проводили в Москву. Все слухи о том, что он умер в результате отравления, несостоятельны.

Иностранные средства массовой информации распространяли измышления о применении нами запрещенных видов оружия массового уничтожения, таких как химические, вакуумные бомбы и т. д. В Кабул с целью расследования этих фактов приезжали специализированные иностранные делегации, но подтверждения слухов не находили. С ними организовывали интервью, однако Запад результаты проверок замалчивал. Интересно, что американцы использовали вакуумные бомбы в Афганистане в ходе антитеррористической операции в 2001 году и варварски разбомбили жилые кварталы Кабула. Но никто не счел нужным обратить на это внимание.

Защищая новую власть, сотрудники афганских спецслужб проявляли героизм, гибли и становились калеками. Думая о будущем, необходимо было запечатлеть для истории становление ХАД, проведенные им интересные операции, оставить память о героических делах погибших. Так возникло еще одно направление нашей деятельности — музейное. Мое предложение открыть Музей славы 7 Управления ХАД было встречено руководством с пониманием. Мы провели большую работу по сбору материалов и в 1982 году создали экспозицию. Открывал музей руководитель XАД Наджибулла, поблагодаривший нас за инициативу и проделанную работу.

По-видимому, то, что у нас получилось, так понравилось Наджибулле, что он решил организовать единый музей для всех служб ХАД. Год спустя такой музей, получивший название «Центральный музей славы ХАД», был открыт. Начало его создания хронологически велось со дня открытия экспозиции, посвященной 7 Управлению. В тот день была сделана большая фотография, где Наджибулла и я открываем музей. Эта фотография была размещена в Центральном музее славы ХАД и является свидетельством первого дня его работы.

В Афганистан были направлены сотни опытных чекистов по всем линиям работы разведки и контрразведки, в провинции направлялись советниками те, кто работал в областных управлениях. Благодаря этому, по оценкам зарубежных специалистов, за короткий период афганские спецслужбы стали сильнейшими в своем регионе.

В Афганистане я встретил многих своих товарищей. Ответственным за Северную зону с центром в Мазари-Шарифе был П.Н. Барышев, мой старый товарищ, друг и наставник, о котором я писал выше, рассказывая о службе в Иркутске. Там мы работали в одном подразделении и размещались в одном кабинете. Теперь своего друга, который когда-то начинал службу с ликвидации литовских банд, я встретил в Афганистане. Когда его командировка кончалась, афганцы устроили ему проводы, и я специально прилетел на это мероприятие из Кабула в Мазари-Шариф. От имени представительства КГБ я высказал ему слова благодарности за проделанную работу, но особенно горячо благодарили его афганцы.

Встреч было много, и оставляли они разное впечатление. От 9 Управления КГБ (охрана первых лиц) старшим советником являлся В.С. Редкобородый, который обеспечивал безопасность К. Бабрака и его ближайшего окружения. Во дворце он построил русскую баню и приобщил к ней Бабрака. По пятницам (джума — праздничный выходной день у мусульман) у нас с Редкобородым был банный день. Два раза к нам в комнату отдыха заходили два охранника из 9 Управления. Я обратил внимание на то, что один из них производит странное впечатление и как-то лепечет: когда он говорил, понять его было трудно. Редкобородый пояснил: «Это Александр Коржаков, в Управлении его не любят. Я взял его, чтобы материально поддержать». Больше Редкобородый этого сослуживца в баню не приглашал. Как Коржаков отблагодарил Редкобородого, можно узнать из воспоминаний Б.Н. Ельцина, который пишет, что в ноябре 1991 года спросил А. Коржакова, где начальник 9 Управления Редкобородый. Тот ответил, что ушел в отпуск и якобы все время интересовался, почему ему так долго не присваивают генерала. После этого Редкобородый был снят с должности, а на его место назначен Коржаков.

Помимо военных, в Афганистане трудились наши советники: партийные, комсомольские, врачи, инженеры и т. д. Из партийных советников я встретил старого знакомого С.Б. Векова, который был направлен туда с должности 2-го секретаря обкома КПСС Чечено-Ингушской республики. С Вековым я был знаком с 1973 года, когда он работал 1-м секретарем Назрановского горкома партии. Любые бытовые преступления, совершенные осетином в отношении ингуша или наоборот, тогда подавались как межнациональные, и, соответственно, принимались меры, чтобы не допустить их перерастания в массовые беспорядки. С.Б. Беков в таких ситуациях действовал исключительно оперативно, для нейтрализации возможных негативных последствий он подключал авторитетных людей республики и сам лично проводил беседы. Так же толково действовал он и в Афганистане. Здесь, кроме организаторских способностей, у Бекова проявился еще один талант — певческий. Из командировки я привез домой в Союз пленку с песнями в его исполнении.

Говоря о нашем присутствии в Афганистане тех лет, к сожалению, нельзя не сказать и о том, что в процессе становления народной власти был допущен ряд ошибок, которые негативно влияли на обстановку в стране. Например, при проведении земельной реформы землю крестьянам выдавали бесплатно, но у мусульман соблюдается обычай, согласно которому собственность должна быть куплена. Позднее спохватились, ввели символическую плату за землю, но реформа была уже скомпрометирована…

Другой наш промах носил лингвистический характер. Афганистан — многонациональная страна, самая многочисленная народность — пуштуны, господствующими языками были пушту и дари. В период нахождения советских войск в Афганистане наш советнический аппарат пользовался только дари, так как переводчиками были в основном таджики. Роль пушту оказалась как бы приниженной, это вызывало недовольство пуштунов и подталкивало их занять враждебную позицию по отношению к народной власти.

Следует признать и то, что созданный в нашем 7 Управлении отдел по работе с племенами достаточно слабо занимался решением национальных проблем и каких-то значимых успехов не имел.

Если же оценивать в целом деятельность советнического аппарата в Народной Республике Афганистан, то очевидно, что он поработал добросовестно. Были созданы сильные органы безопасности, внутренних дел и другие государственные структуры. Когда горбачевское руководство СССР прекратило поставку республике оружия, запасных частей, а также оказание другой помощи, более того, оказывало давление на руководство Афганистана, чтобы оно прекратило сопротивление, тогда, благодаря обученным нами кадрам, созданным государственным структурам, в том числе органам безопасности ХАД, Афганистан во главе с президентом Наджибуллой еще три года защищал свои завоевания, три года в одиночку боролся с мировым агрессором.