Шторм-333. Взятие дворца Амина

Леонид Богданов Решение и реализация

В своем кабинете Б.С. Иванов собрал несколько человек, в частности, присутствовал я, резидент и мой первый заместитель Владимир Чучукин. Здесь впервые Б.С. Иванов рассказал, что учитывая все последние события, которые произошли в Афганистане, включая сентябрьский переворот, убийство Тараки, действия Амина, в Москве высшим руководством страны принято решение оказать помощь здоровым силам Народно-демократической партии Афганистана. Цель — смена руководства в Кабуле, в частности, замена Амина на посту руководителя НДПА и возможный приход на руководящие посты в стране Бабрака Кармаля. Примерно так была сформулирована задача. При этом Б.С. Иванов предупредил, что категорически запрещается пока расширять круг людей, которые знают об этом и будут участвовать в разработке мероприятий. Далее сказал, давайте думать: Леониду Павловичу Богданову — что можно и нужно делать по линии представительства; резиденту — что можно сделать силами резидентуры; Чучукину поручил оформлять документы, которые будут появляться. Это было первое совещание о том, что должно в перспективе произойти в Афганистане.

Итак, никакого конкретного плана пока не существовало. Не были установлены сроки проведения мероприятий, не были определены силы, средства и т. д. Все надо было начинать с азов и все нужно было самим придумывать и продумывать, я имею в виду эту сторону, сторону Кабула. Как стало мне известно позднее, Центр в это время своими силам и проводил тоже соответствующую работу. Были встречи в Болгарии, Чехословакии. Затем три министра, которых мы вывозили операцией «Радуга», были переброшены из Софии, где они проживали, в Москву, вскоре к ним присоединился и Бабрак Кармаль. Москва работала над своей частью плана. В резидентуре одно направление определилось более-менее четко — это источники, конспиративные контакты с оппозиционными элементами, которые находились в Кабуле. В первую очередь, это парчамисты, которые были в оппозиции к Амину. Но работа была очень тонкая, и проводить ее надо было крайне осторожно. Ведь я уже говорил, что мы создавали, укрепляли органы безопасности, а Амин и его окружение использовало эти органы для борьбы, в том числе и с парчами-стами, что мы предполагали еще в 1978 году. Были получены даже данные, что Амин направил группу боевиков в Чехословакию, двух или трех человек, для того чтобы ликвидировать Бабрака Кармаля.

Эта информация была передана чехам, и они сменили место пребывания Бабрака Кармаля. Практически он уже перестал быть Чрезвычайным и Полномочным Послом и находился на нелегальном положении. Что касается представительства, то у нас не было каких-то готовых конкретных возможностей для проведения организационных мероприятий. Мы не знали, что делать, что планировать. То ли планировать какую-то работу с самим Амином, чтобы он на каком-то этапе отказался от постов, которые занимал. Но это практически было нереально, так как он пришел к власти на крови и ясно, что по своей воле не уйдет. То ли он должен быть арестован какими-то оппозиционными силами или с нашей помощью. То ли он должен быть ликвидирован оппозицией или с нашей помощью. Все это оставалось неясным. Но было понятно, что мы должны создать какие-то оперативные позиции, включая агентурные, вблизи Амина, которые можно было бы использовать уже в зависимости от обстановки и задач, которые будут поставлены.

Другое направление — это усиление наших людских ресурсов в Кабуле, т. е. надо было перебросить группы или подразделения спецназа типа «Зенит» и «Альфа» в Кабул, но уже не с задачей охраны посольства, а с целью ведения разведывательной работы в Кабуле и возможного использования этих подразделений на каком-то этапе операций, которые виделись где-то в будущем. Такая работа начала проводиться. Вскоре прибыла группа спецназа, около пятидесяти человек. Я арендовал виллу в километре от посольства. Там раньше жил американец, который уехал из страны. Разместили этот отряд на вилле. У них появился транспорт — «уазик» и «Волга». И они начали работу по разведке объектов, различных госучреждений, дислокации войсковых частей, изучение самого города, используя транспорт и пешие выходы с этой виллы. Она стала базой. Но одновременно оперсостав группы «Зенит» мы использовали иногда и для прикрытия, так как Б.С. Иванову и мне приходилось часто выезжать в город, а в нем обстановка все время накалялась. Вооруженные выступления не только продолжались, но и нарастали. Был период, когда все сотрудники посольства перевезли свои семьи на территорию жилого городка посольства (те, кто не уехал в отпуск или на каникулы в Советский Союз). А все сотрудники представительства КГБ вместе с семьями жили в городе и у них не было никакой охраны. Военные советники жили в жилом городке — так назывался квартал наших пятиэтажек, там была охрана, в том числе и афганская. Мы жили вообще без охраны.

Что касается наших оперативных позиций вокруг Амина, тут были большие трудности. У нас был советник при командире гвардии подполковнике Джандаде наш майор Ю. Кутепов. Но Джандад был человеком, преданным Амину. Он участвовал в ликвидации Тараки, и рассчитывать на то, что Джандад как-то может быть привлечен на нашу сторону, было практически нереально. Кроме того, Кутепов не знал местного языка, поэтому с другими офицерами (Джандад знал русский язык) Ю. Кутепову невозможно было общаться и развивать нужные нам дружеские или доверительные отношения, которые можно было бы использовать в наших интересах.

Но при Амине во дворце работали три наших специалиста. Это были врачи-диетологи. Этих врачей Амин просил когда-то еще для Тараки. При Тараки они и приехали. Их оформление шло не через посольство, а через аппарат экономического советника. Это были две женщины: одна — из Московского института питания, очень симпатичная, приятная; вторая — диетическая сестра из Боткинской клиники, тоже приятная, общительная; третий был мужчина. Но он приехал с семьей — с женой и сыном. И был как-то немножко в сторонке. А вот две эти женщины жили в трехкомнатной квартире, которую им по договору предоставила афганская сторона. Они имели возможность каждый день бывать во дворце, присутствовать на всех обедах, ужинах, завтраках. Медицинская сестра установила хорошие отношения с детьми Амина. Мы знали, что жена Амина частенько приезжает к ним на квартиру, она любила выпить виски и именно здесь, на квартире, расслаблялась, о чем муж, конечно, не знал и не догадывался. Это была какая-то зацепка, и мы, оперработник Борис Кабанов и я, установили с женщинами просто хорошие личные отношения.

Когда диетологи приезжали в посольство по своим делам, пару раз, по-моему, они разговаривали с Б.С. Ивановым. От них мы на чисто дружеской основе получали некоторую информацию о том, что творится во дворце, как живет семья Амина. Но это была небольшая зацепка.

Оперативная съемка подходов к Тадж-Беку

В декабре 1979 года предстоял переезд Амина из дворца Арк, который находится в центре Кабула, во дворец Дар-уль-Аман, который был построен еще Амануллой-ханом на южной окраине Кабула. Эта резиденция готовилась для Тараки. Амин в то время и ко мне обращался с просьбой помочь решить вопрос безопасности Тараки, когда он туда переедет, и т. д. Дворец был почти готов в сентябре 1979 года. Но Тараки был убит, и Амин решил свою резиденцию перенести чуда. Тем более, там рядом было большое здание, где можно разместить министерство обороны, и еще здание, пригодное для генерального штаба. Мы начали изучать новый дворец, и когда он был готов, я вместе с Б.С. Ивановым в сопровождении командира гвардии Джандада осмотрели все здание, начиная с подвала и кончая верхними этажами, смотрели спальни, кабинеты, видели знаменитый бар, около которого будет убит Амин, конференц-зал, ванные комнаты — все было шикарно обставлено итальянской мебелью, висели чешские люстры, блестело немецкое кухонное оборудование, в толстых стенах были установлены лифты и для людей, и для подъема пищи. Но мы на все уже смотрели со своих позиций, прикидывая, какие варианты могут быть, если понадобится проводить мероприятия непосредственно во дворце. Смотрели, что можно сделать в кабинете, что можно сделать в спальне, реально ли установить какую-то технику, приборы или, если потребуется, оказать помощь оппозиции в использовании каких-то боевых средств и т. д. Вот это было еще одно из направлений наших размышлений.

Здесь я должен сделать очередное отступление. В разведке, кроме того, что каждый день нужно правильно оценивать обстановку и на основе этого принимать оптимальные решения, иногда бывают житейские случайности, которые очень помогают в решении конкретных задач. Когда я работал резидентом в одной из стран, к нам прислали в посольство стажера для прохождения практики. Но никто в посольстве и в резидентуре, кроме меня и работника по линии нелегальной разведки, не знал, что это наш оперативный сотрудник. Он никогда не приходил ко мне в кабинет без согласования, а если приходил, то только так, чтобы никто не видел. С ним никто не поддерживал контактов, кроме сотрудника Управления нелегальной разведки. В задачу этого «стажера» входила доработка легенды биографии. Он готовился для нелегальной работы в одной из зарубежных стран. У нас он дорабатывал часть «своей биографии», какой-то кусочек. Раза три-четыре его приводил ко мне наш работник линии «С», чтобы обсудить ход работы, выяснить, нужна ли ему какая-то помощь и т. п. Когда закончился срок его пребывания, и он выполнил все, что ему было положено, он пришел ко мне поздно вечером в кабинет с работником нелегальной линии. Мы подвели итоги, а в конце он говорит:

— Леонид Павлович, я уезжаю, разрешите, я устрою прощальный ужин.

Я спрашиваю:

— Где же ты этот ужин устроишь?

Он говорит:

— У оперативного работника на квартире.

Я говорю:

— А что ты сам что-то умеешь делать?

Он отвечает:

— Одна из моих профессий — повар. Я на него учился, заканчивал соответствующее учебное заведение.

Договорились. Наш сотрудник резидентуры закупил необходимые продукты, скрытно завел его к себе на квартиру, и там устроили ужин. Мы были втроем. Ужин был прекрасный, в основном была представлена восточная кухня. На следующий день наш «стажер» уехал, я о нем вскоре забыл и дальнейшей судьбой не интересовался.

А в Кабуле где-то в первой декаде декабря 1979 года от врача-диетолога просто в разговоре мы узнаем, что, по сообщению из Москвы, в ближайшие дни в Кабул вылетает повар с необходимым инвентарем, который будет работать на кухне у Амина. И буквально в один из этих дней мне нужно было ехать в город по делам. Оперативный шофер меня спросил:

— Леонид Павлович, возьмем прикрытие из «Зенита»?

Обстановка в городе была тревожная. Я говорю:

— Позвони, пусть ребята подъедут.

Он позвонил, сказал условную фразу, и они приехали. Бойцы «Зенита» придумали свой ритуал. Допустим, моя машина стоит у подъезда посольства. Они подъезжали сзади на «Волге», останавливались, открывали четыре дверцы, с некоторым шиком четверо выходили из всех дверей и, облокотившись на четыре дверцы, ждали, когда появлюсь я или Б.С. Иванов. Все они были хорошо вооружены: гранаты, пулеметы, автоматы, пистолеты. Так вот, и в этот раз я выхожу из посольства, смотрю, «Волга» стоит сзади, четверо зенитовцев стоят у ее дверей. Были они в спецназовских костюмах: кепки, брюки, ботинки и куртки. Я хотел уже садиться в свою машину, вдруг один меня окликнул:

— Леонид Павлович!

Я оглянулся и узнал того самого «стажера», с которым несколько лет назад общался при других обстоятельствах. Я подошел к нему и спрашиваю:

— А ты что здесь делаешь?

Он говорит:

— Да вот, меня направили сюда с учетом знания нескольких языков, в том числе и фарси.

У меня сразу мелькнула мысль использовать эту ситуацию. Я ему сказал:

— Вечером, часиков в десять приходи потихоньку ко мне в кабинет.

Мы съездили по делам в город, а когда вернулись в посольство, я сразу же написал в Москву сообщение, что по нашим данным буквально через несколько дней в Кабул едет советский повар из Москвы. Но у нас в группе спецназа находится такой-то товарищ, который закреплен за нелегальной линией: он имеет соответствующую подготовку и было бы неплохо срочно подменить того повара нашим работником. Такое сообщение ушло. Вечером «стажер» пришел ко мне в кабинет, мы оговорили некоторые детали и решили подождать до утра реакцию Центра. Одновременно о задуманной комбинации я рассказал Б.С. Иванову. Идея ему понравилась, и он предложил продумать возможность внедрения «стажера» без предварительного выезда в Москву. Я же настаивал на другом варианте, полагая целесообразным срочно переправить его в Баграм, оттуда военным самолетом в Советский Союз. В Москве официально оформить его по линии Госкомитета по экономическим связям, информировать об этом нашего экономсоветника в ДРА, который должен организовать встречу повара и представление его афганцам.

Так мы и сделали. В Центре товарищи сработали очень оперативно, и все формальности были соблюдены. Но в Кабуле мы несколько дней никакого интереса к проблеме повара не проявляли. Наконец наши женщины-диетологи в разговоре сообщили, что днями в Кабул прибыл новый повар, его встретили, в том числе и афганцы, ему дали квартирку в домах, где жили наши военные и гражданские специалисты. Правда, прилетел он почему-то без дополнительных кастрюль и другой посуды. Вскоре я установил с ним контакт. В открытую мы не встречались. Связь с ним осуществлялась в полном соответствии с принципами агентурной работы.

Улицы Кабула. 1979 год

Обычно сотрудник представительства Борис Кабанов на автомашине вывозил меня в темное время суток в район, где жили наши специалисты, на одной из улиц высаживал, я пешком шел в определенное место, и туда из своей квартиры в назначенное время приходил «стажер». Здесь мы обсуждали его проблемы, ставились задачи, которые он должен решить до следующей встречи. Иногда он передавал свои записки с планами расположения различных комнат, помещений и т. д., описывал условия, в которых проходят завтраки, обеды, ужины, готовка пищи, кто еще там работает и т. д. Мы получали подробную информацию. Это уже был большой шаг вперед, потому что это был не просто какой-то источник из числа доверительных связей или из числа агентуры, это был офицер внешней разведки, и, естественно, он соблюдал все правила, каноны, которые существовали в этой области. Была соответствующая офицерская дисциплина, и работа шла довольно успешно, хотя заданий конкретных, т. е. боевых, он пока еще не получал.

На всякий случай мы предупредили «зенитовцев», живших на вилле, что если они где-то случайно увидят этого сотрудника, чтобы к нему не подходили. Нами рассматривались и другие варианты возможных специальных мероприятий. Например, мы не исключали возможности использовать «втемную» наших врачей-диетологов. Рассматривался вопрос, нельзя ли пронести во дворец сумочку, в которую будет спрятано какое-то устройство. У нас были подрывники-специалисты, которые думали над этим.

В группе «Зенит» состоял снайпер из Прибалтики. У него была личная специальная винтовка с оптическим прицелом, удлиненным стволом, усиленными патронами. Помню, он говорил, что на дистанции до двух километров при дневном свете у него стопроцентное попадание. Если он стреляет через окно, освещенное комнатным светом, по силуэту, то гарантия попадания — 2 патрона с расстояния около двух километров. Такой вариант тоже рассматривался. Но ни один не приводился в действие, еще не было конкретного плана, не были стыкованы действия Москвы и Кабула. Это была сугубо подготовительная работа. Хотя постепенно Центр начал на нас давить, чтобы мы свою сторону плана побыстрее решали. Более того, на каком-то этапе стало ясно, что в Москве было все готово. Бабрак Кармаль и бывшие три министра жили на конспиративном объекте разведки, там шла их подготовка. Как известно, они были из разных частей партии НДПА. Бабрак Кармаль — парчамист, он возглавлял это крыло партии, а министры — халькисты. Было установлено, что когда они на объекте собирались вместе и разговаривали с нашими работниками, то выглядели едиными. Стоило им разойтись по своим комнатам, это единство исчезало, и они высказывали совсем другие мысли.

Вскоре на территорию Афганистана нелегально был заброшен один из соратников Бабрака Кармаля, член ЦК НДПА Вакиль. Это было сделано с помощью наших специалистов. У него был изменен цвет глаз, рот немножко искривлен специальным муляжом, он стал хромать. Разместили его на вилле резидента. Дали команду двух офицеров «Зенита» поселить на втором этаже, чтобы была какая-то охрана. Вакиль начал вечерами выходить в город и налаживать связь со своими сторонниками. Это были, конечно, парчамисты.

Здесь надо сказать, что Амин усиливал наблюдение за парчамистами. Я помню, как-то мы приехали с Б.С. Ивановым к Асадулле Амину, начальнику службы безопасности, разговариваем, вдруг он показывает нам схему с кружками и стрелками. При этом заметил, что парчамисты активизировали свою работу. На схеме указаны некоторые конспиративные связи; арестована женщина, имевшая выходы на заграницу. После ареста она отказывалась давать показания. Как сказал А. Амин, если отказываются давать показания, мы наказываем. Термин «наказываем», я уже говорил, означал «ликвидируем». Так что где-то шла утечка информации, хотя мы старались держать все в строгом секрете, и в основном нам это удавалось.

Амин усиливал наблюдение и за советскими специалистами. Мы имели данные о том, что он создал специальную группу офицеров, там было человек 12–15, которые каждый день к концу рабочего дня разъезжались по основным учреждениям, где находились наши специалисты, наши советники, и через своих официальных сотрудников, а также через доверенных и агентуру собирали сведения о том, как ведут себя советские специалисты, о чем они говорят и т. д. Кроме того, мы знали, что в гостевом доме, который располагался в центре Кабула, они установили в плинтусе технику подслушивания. Конечно, нас они об этом не информировали. А там останавливались наши крупные работники, в частности генерал Павловский жил несколько месяцев, затем первый замминистра внутренних дел Папутин. Мы военных предупредили, что там установлена техника, и все равно они не учитывали это. Помню, чтобы проверить достоверность этой информации, как-то мы с Б.С. Ивановым, находясь в кабинете у посла, в присутствии Павловского и главного военного советника Горелова специально перебросились фразами, которые сводились к тому, что по некоторым сведениям Амин хочет назначить министром внутренних дел своего старшего брата Абдуллу Амина, который находился в Кундузе и был, как я уже упоминал, владельцем компании «Спиндзар» по продаже хлопка. Причем, мы знали, что Павловский вечером никуда не поедет, будет заниматься делами с Гореловым. На следующее утро мы поехали к Амину. Военные еще не успели встретиться с ним. И вдруг Амин в ходе разговора заявляет:

— Ходят слухи, что я своего брата Абдуллу Амина хочу назначить министром внутренних дел. Но это же неправильно. Как же я могу его назначить, он же даже не член партии? Поэтому слухи не соответствуют действительности.

Мы поддакнули, что такие слухи тоже слышали, только не очень им верим. Было ясно, что после разговора в посольстве Горелов и Павловский обсуждали эту проблему еще в гостевом доме. Амин каждое утро получал сводку о разговорах, которые велись в гостиной этого дома. Должен сказать, что мы потом использовали в своих целях это обстоятельство, о чем ниже скажу подробно. Чувствовали, что в Москве, видимо, все мероприятия, которые необходимо было провести по линии Центра, уже были проведены. Мы не знали всех подробностей, но Центр нас начал подталкивать: быстрее давайте предложения по Кабулу. Единого плана действий пока не было. Я помню, как Иванов не то что начал нервничать, но под этим давлением вдруг сказал мне:

— Подбери мне переводчика, холостого или малосемейного. Я возьму его, вместе пойдем к Амину и там с ним разберемся.

Я выслушал эту просьбу, но делать ничего не стал. Приблизительно 3 декабря в Кабул прилетел Вадим Алексеевич Кир-пиченко, первый заместитель начальника разведки. Честно говоря, большой надобности в этом не было. Но, как пишет Кирпиченко в своей книге «Разведка: лица и личности», видимо, Крючков хотел иметь солидного представителя во время тех событий, которые должны были произойти в Афганистане. Б.С. Иванов уже не был заместителем начальника разведки, он возглавлял группу консультантов при председателе КГБ, и поэтому лично Крючкову не подчинялся. Прибыл Кирпиченко, но он тоже в основном занимался рутиной. Правда, один или два раза мы вместе с ним разговаривали и пытались разработать план действий для нашего работника, который сидел во дворце Амина. Мы скрытно завозили его в посольство. Но я должен сказать, что в книге В. Кирпиченко есть некоторые неточности. Он по долгу службы, конечно, занимался этим районом, но тонкостей, некоторых деталей не знал. Его фраза, что в ДРА мы ориентировались на «Парчам», а не на «Хальк», по-моему, с политической точки зрения неправильна. Потому что мы ориентировались или пытались ориентироваться на единство НДПА, и все мероприятия готовились и проводились и с участием халькистов, а не только парчамистов.

Должен сказать, что и после прихода к власти Бабрака Кармаля при работе с новым начальником службы безопасности Наджибуллой мне приходилось последовательно проводить линию на единство НДПА, на использование в службе безопасности как представителей политического крыла «Парчам», так и «Хальк».

Вернемся к событиям начала декабря 1979 года. Время шло, под «нажимом» Москвы мы решили ускорить наши действия. В принципе, как нам представлялось, в деле оказания помощи здоровым силам следовало каким-то способом нейтрализовать Хафизуллу Амина, начальника службы безопасности Асадуллу Амина и начальника генерального штаба афганской армии Якуба. В конце концов решили по Хафизулле Амину использовать возможности нашего оперативного работника — «повара». В Кабул приехал представитель спецотдела Центра, который занимался различными специальными средствами для применения в боевой обстановке.

Следует сказать, что и в использовании спецсредств были объективные трудности. Из сообщений нашего «повара» мы знали, что за обеденным столом кока-колу из бутылок не пьют. Ее наливают в кувшин, а затем из него разливают в стаканы. Йогурт подается каждому присутствующему отдельно в блюдечке. Затем кто-то из наших диетологов или повар чайной ложечкой снимает пробу с каждого блюдечка. Проверяются и другие продукты.

После целого ряда подготовительных действий было решено провести спецоперацию 14 декабря. С нашим «поваром» договорились, что если у него все пройдет благополучно, то он позвонит из дворца по телефону дежурному аппарата экономического советника. Там в обеденное время у телефона будет находиться сотрудник представительства Борис Кабанов. «Повар» должен спросить, как обстоят дела с дополнительной мебелью для его квартиры в Кабуле. Эта фраза будет означать, что он провел операцию и будет оттуда уходить в посольство.

Вместе с тем мне поручили провести спецоперацию в отношении начальника службы безопасности Асадуллы Амина. В этот день я устраивал в нашей резиденции рабочий обед, на котором должны были еще присутствовать Б.С. Иванов, переводчик и, естественно, Асадулла Амин. Но в последний момент Б.С. Иванов отказался от участия в обеде, а А. Амину просил передать, что он якобы приболел. Я говорю:

— Борис Семенович, как же вы приболели? Он же будет интересоваться, где вы, захочет вас навестить?

— Тогда скажи, что я нахожусь в поликлинике экономсовет-ника, в отдельной палате, и сейчас ко мне пока никого, кроме врачей, не пускают.

Ситуация сложилась довольно щепетильная.

По инструкции и разъяснениям сотрудника Центра спец-средство должно начать действовать через 4–6 часов после применения. Это означало, что такой отрезок времени мы можем иметь для завершения подготовительных мероприятий, а затем приступить к активным действиям по овладению некоторыми объектами наличными силами, а также представителями оппозиции.

Итак, около 14:00 от нашего «повара» прошел условный сигнал и вскоре он приехал в посольство. Я дал ему ключ от квартиры генерала А. Власова, у которого была однокомнатная квартирка, предоставленная торгпредом. Предупредил «повара»:

— До вечера будь в этой квартире, потом мы тебя перебросим в Баграм, при необходимости — дальше в Москву.

А сам поехал к себе на обед, причем наш основной переводчик почему-то отсутствовал, и я взял переводчика из группы военной контрразведки. Во время обеда мы провели необходимые мероприятия. Я распрощался с начальником службы безопасности, и он после обеда уехал. Я, приехав в посольство, доложил Б.С. Иванову, что обед прошел в соответствии с планом. Но сложность была еще в получении информации о том, что происходит во дворце. Никаких сигналов из дворца не поступало. Прошло еще несколько часов, наступил вечер. Я находился на территории посольства. Часто вообще ночевал там. Помню, пару раз мне пришлось по 2–3 часа спать в зубоврачебном кресле. А когда построили поликлинику при аппарате экономического советника, я договорился с ее начальником и на втором этаже для меня держали палату, куда я мог, при необходимости, прийти в 3–4 часа ночи и часов до 7 поспать.

Так вот, в 23:30 мне дали знать, что надо прибыть в кабинет, так как пришла срочная телеграмма из Москвы. Она касалась обстановки в этом регионе, в частности в Иране. Говорилось о возможных планах американцев высадиться на его территории. В то время сотрудники американского посольства все еще находились в заложниках в своем же посольстве в Тегеране. Информация, изложенная в телеграмме, носила очень острый характер. В конце была приписка: «Просим срочно связаться с X. Амином, довести до него эту информацию, но основная задача — посмотреть, что происходит во дворце и в каком состоянии находится сам X. Амин». Трудность исполнения задания состояла в том, что начался комендантский час, причем у министерства обороны ДРА, МВД и службы безопасности были разные пароли для передвижения, которых мы не знали. Кроме того, нужно было найти переводчика и потом как-то связаться с дворцом. Ведь это же не рабочее время. Я поднял с постели сотрудника посольства, который занимался протокольными делами. Попросил его позвонить дежурному по МИДу и через него попробовать выйти на дворец, сказать, что у нас есть срочная информация для передачи Амину. В связи с этим наше посольство просит прислать машину с их офицером для того, чтобы тот мог беспрепятственно проводить сотрудников посольства по городу.

Вскоре связь с дворцом была установлена. Я нашел переводчика, который был закреплен за пограничниками. Показал ему телеграмму. Попросил сделать наброски перевода, внимательно прочесть, чтобы хорошо знать содержание. Прошло еще минут 40, уже начало первого часа ночи. У ворот появились две машины. Вышел офицер, сказал, что он прибыл по просьбе посольства.

X. Амин еще не переехал в новую резиденцию, и жил и работал в том же дворце, где когда-то жили и работали король, Дауд и Тараки. Мы проехали по городу, несколько раз нас останавливали для проверки, раздавались крики «Стой!». Как обычно, в ночное время из разных районов доносились выстрелы. Наконец мы добрались до района дворца, прошли по территории, подошли к основной двери. Она была закрыта. Долго звонили, стучали. Появился дежурный офицер, открыл дверь. После этого мы с переводчиком по знакомой нам лестнице, где было так называемое покушение на Амина, поднялись на второй этаж и зашли в ту же самую комнату, где Тараки всегда принимал советских товарищей и где была его последняя беседа.

Наверху меня встретил X. Амин, и, кроме того, видимо, из спальни в коридор вышел начальник службы безопасности Асадулла Амин. Он тоже жил там с женой. Но к нами он не пошел, и мы сидели в гостиной втроем. Я внимательно смотрел на X. Амина. Он улыбался, но был бледный, какой-то сероватый. Я извинился за беспокойство, сказал, что у меня срочное поручение, поэтому я решил его потревожить. После этого переводчик зачитал информацию. Амин придал ей серьезное значение. Сказал, что мы правильно сделали, приехав даже ночью. Затем попросил в случае дальнейшего развития событий, изложенных в информации, доводить до него новые сведения в возможно короткие сроки. Затем X. Амин стал меня провожать. Опять вышел Асадулла Амин. Они провели меня вниз по лестнице. В стене, отделанной красным деревом, остались следы от автоматных пуль, когда охранник Тараки стрелял в Гаруна. X. Амин проводил меня до нижних ступенек, рассказывая подробно о том, как произошло «покушение». Я-то знал, что было не совсем так, как он рассказывал. Одет он был в пуштунский костюм: широкие шаровары, рубашка поверх брюк. В конце лестницы я пошутил, спросил его:

— А где вы шьете такие красивые костюмы?

Он в ответ в полушутку сказал:

— Мы вам подарим такой же.

На этом встреча закончилась. Меня ждала та же машина с офицером, и мы с переводчиком вернулись в посольство. Ночью я написал телеграмму о выполнении задания. Кстати говоря, уже потом я узнал, мне рассказывал в Москве генерал Нешумов, что информация, которую передали X. Амину, была составлена лично генералом Ахримеевым и, конечно, очень толково.

На этом события того дня закончились. Утром следующего все сотрудники разъехались по рабочим местам, но около 11 часов в посольство приехал Б. Кабанов. Он встречался с некоторыми людьми и сказал, что во дворец вызвали врачей, в том числе наших специалистов из военного госпиталя. Вызвали якобы к Амину, который плохо себя почувствовал. Я взял телефонную трубку, позвонил В. Крючкову, информировал его о ситуации, но сделал оговорку, что подтвердить эту информацию сейчас мы не можем. Видимо, точно будем знать, что происходит во дворце, ближе к вечеру, часам к 18:00, если события не будут развиваться по-другому. В. Крючков выслушал без каких-либо комментариев. Б. Кабанов вновь уехал, все занялись своими делами, но напряжение нарастало.

Около двух часов дня Б. Кабанов неожиданно вернулся в посольство и сказал, что плохо себя почувствовал не Хафи-зулла Амин, а Асадулла Амин, и именно к нему вызвали врачей. В этот момент в кабинет зашел Б.С. Иванов. Он позвонил В. Крючкову, обрисовал сложившуюся ситуацию. В. Крючков был страшно недоволен. Затем я взял трубку. Он в довольно резких тонах говорит:

— Вы там о чем думаете! Мы же всех подняли на ноги!

Я сказал:

— Владимир Александрович, мы докладывали о событиях так, как они развивались. Но я же сказал, что возможность подтвердить эти события и узнать, что в действительности происходит во дворце, у нас будет позже.

Вот такой состоялся разговор. К моему удивлению, отмены других действий не последовало. Общего плана в виде единого документа все еще не было. Я, например, не знал, что и в какой момент делает Москва. Потом выяснилось, что, оказывается, уже после нашего первого сообщения об Амине началась переброска Бабрака Кармаля из Москвы в Ташкент. Потом из Ташкента его перебросили в Баграм. С ним прилетела наша оперативная группа, а также его ближайшее окружение.

Центр включил на полную катушку свой план, а у нас все замерло. И главное, X. Амин был цел и невредим. Единственное реальное достижение — начальник безопасности Асадулла Амин выведен из строя. X. Амин обратился к послу, к нашим медикам с просьбой оказать помощь начальнику службы безопасности. Наши врачи его отхаживали, но в конце концов было решено эвакуировать А. Амина в Советский Союз. Так и сделали, отправили его на лечение.

Следует сказать, что к этому времени мы располагали в Кабуле небольшими силами: были две группы спецназа «Зенит», в Баграме находился батальон Советской Армии и офицерская рота погранвойск в посольстве. Но Центр продолжал настаивать на проведении этими силами активных действий. Прошло еще некоторое время, перевалило на вторую половину дня. Часов в 18:00 в посольство приехал С.К. Магометов, главный военный советник, сменивший Л.Н. Горелова, который покинул страну 6 декабря 1979 года. Практически он был отозван. В кабинете у Иванова находились я, Кирпиченко и Магометов. При мне Магометов разговаривал с маршалом Устиновым. Он доложил министру обороны, что у него нет достаточных сил для проведения серьезных действий по захвату объектов, их охране, по поддержанию порядка в Кабуле и т. д. Я услышал слова Устинова, который спросил:

— Вы что, трусите, товарищ Магометов?!

В ходе разговора С.К. Магометов вытирал свою лысину платком. В принципе его доклад Устинову носил объективный характер, так как он не мог гарантировать успех операции наличными силами. Я пошутил, глядя на Магометова:

— Салтан Кикезович, у нас с вами платков не хватит, надо купить пресс-папье, пользоваться промокашками для удаления с лысины пота, — промокашки можно легко менять.

Обстановка, действительно, была критическая. Я, например, не знал, что Бабрак и вся его группа находится в Баграме. Там их посадили на БТРы. Я знал только, что наши «зенитовцы» уже были распределены для действий на основных объектах. X. Амин находился еще в старом дворце в центре Кабула. После разговора Магометова с Устиновым Москва, видимо, приняла решение все действия отменить, и была дана команда: в этот день больше никаких акций не проводить. Бабрак Кармаль и его группа улетели обратно в Ташкент. Таким образом, операция, которая началась 14 декабря 1979 года, развития не получила, и от намеченных целей пришлось временно отказаться.

На следующий день нам стало известно, что X. Амин анализировал события предыдущего дня. Всплыл, конечно, обед, который был в нашей резиденции. Правда, имелось небольшое алиби. Нам удалось установить, что после обеда у меня молодой Амин поехал на квартиру к знакомым женщинам и там съел яблоко. Женщин арестовали, допрашивали. Но X. Амин решил, что все-таки что-то произошло за столом во время обеда у нас. И в заключение сказал своим ближайшим людям:

— Богданова надо наказать.

Это был второй его приговор в отношении меня и довольно неприятный, так как термин «наказать», как я уже говорил, практически означал, что речь могла идти и о ликвидации. Б.С. Иванов доложил об этом в Москву. Через день мне позвонил В.А. Крючков и говорит:

— Леонид Павлович, информацию мы получили. Юрий Владимирович Андропов просил передать, что Богданова в обиду мы не дадим.

Я сказал:

— Думаю, что все будет нормально.

После этого разговора я стал думать, что же может быть «нормально». Как они могут не дать меня в обиду, если я нахожусь далеко от Центра и совсем в других условиях? Так что мое положение, конечно, ухудшилось, и мне предстояло еще более внимательно следить за обстановкой, которая складывалась вокруг меня.

События 14 декабря в какой-то степени не могли не насторожить X. Амина. Вызывал размышления случай с Асадуллой Амином, которого пришлось отправлять в Москву на лечение. Была накладка и на аэродроме Баграм. Там наш советник при начальнике контрразведки военно-воздушной базы имел указание: в определенное время, которое было рассчитано по плану, он должен нейтрализовать начальника воздушной базы афганцев, потому что там садился самолет с Бабраком Кармалем и сопровождающими его лицами. Наш советник не получил команды «отбой» и действовал в соответствии с разработанным планом. Поэтому он и с ним еще два человека арестовали начальника базы, связали его, посадили в машину, увезли в один из капониров. Позже пришло указание отменить мероприятие, и они вынуждены были его отпустить. Это дошло до Амина. Я помню, было принято решение этого нашего советника на работу в Баграм больше не пускать. Его прикомандировали непосредственно в Кабуле работать с особым отделом штаба военно-воздушных сил ДРА.

В Баграме, видимо, не случайным был еще один эпизод. Когда самолет с Бабраком Кармалем и его группой шел на посадку, вдруг отключили освещение взлетно-посадочной полосы. Самолет был уже низко над землей, и вот пилот, конечно, мастер своего дела, в темноте благополучно совершил посадку. Так что нюансы были. Кроме того, в конце ноября и в декабре X. Амин, а затем и Асадулла Амин рвались в Москву. Что касается X. Амина, то он пытался решить этот вопрос через посла. Молодой же Амин зондировал такую возможность через Б.С. Иванова и меня.

Для бесед с Асадуллой Амином мы разработали следующую позицию. Когда-то еще Асадулла Сарвари в бытность начальником службы безопасности получил от КГБ СССР официальное приглашение вместе с женой посетить Советский Союз. Это приглашение не было аннулировано, оно оставалось в силе. Мы об этом говорили новому начальнику безопасности Асадулле Амину. Подтверждали, что он может ехать в Москву, используя это приглашение. Сначала он как-то не горел желанием поехать в СССР, но затем все чаще обращался к идее визита и желанию встретиться с руководящими товарищами в Москве. Но в связи с жестким решением Москвы о X. Амине и его окружении, наша позиция в Кабуле была скорректирована и заключалась в том, что визиты были отложены. При этом мы ссылались на конец года, на декабрь месяц, говорили, что до января все визиты были расписаны раньше, и поэтому, видимо, сейчас просто не удастся организовать выезд и нормальный прием в Москве. Такая оттяжка, думаю, тоже могла наводить Хафизуллу Амина на невеселые мысли.

Что касается нашего «повара», то он не успел улететь в Москву. Из Баграма мы быстро вернули его в Кабул, и на следующий день он вновь вышел как ни в чем не бывало на работу во дворце Амина. Что же произошло в резиденции X. Амина? «Повар» же провел спецоперацию. Он рассказывал, что ему удалось внести необходимый препарат в кока-колу. Я уже отмечал, что кока-кола наливалась в кувшин, а потом разливалась в стаканы тем, кто сидел за столом. Ему удалось в кувшин внести этот препарат. Однако никакого эффекта не последовало. Я знаю, что Б.С. Иванов связывался по этому вопросу с Центром, и специалисты пришли к заключению, что именно кока-кола могла нейтрализовать те свойства, которыми располагал этот препарат. Поэтому ни X. Амин, ни кто-либо другой, пивший эту кока-колу за столом, никакого воздействия не почувствовали.

Сотрудники представительства продолжали каждый день ездить на рабочие места, к своим подопечным, и делали свою работу. Правда, весь уровень сотрудничества заметно понизился с приходом к власти X. Амина, потому что заменены были руководящие кадры, появились новые заместители начальника службы безопасности, новые начальники отделов, которых мы ранее не знали. В ряде случаев надо было все начинать сначала. Мое положение было еще более своеобразным, так как начальника службы безопасности не было, он находился теперь уже в Москве на лечении. Я ездил в службу, разговаривал с одним из заместителей, который считался первым заместителем, но это был абсолютно новый человек. Среди заместителей из старой гвардии оставался только Юсуф. Но его к активной оперативной работе почти не подпускали. Более того, при каждой встрече, когда мы оказывались один на один, Юсуф все время высказывал просьбу сделать так, чтобы он смог уехать, в частности, в Москву на учебу или на работу, так как продолжал опасаться расправы со стороны Хафизуллы Амина. Помню 20 декабря 1979 года, как у нас говорят, в «день чекиста», руководство службы безопасности Афганистана в новом составе устроило обед с приглашением сотрудников представительства. От нас было человек 12–14. Я, естественно, тоже поехал на этот обед, осторожно поглядывал за всем, что происходило за столом. Но, как и все, ел приготовленную пищу, выпил пару-тройку рюмок местного коньяка. Беседа за столом носила общий характер.

О начальнике службы безопасности Асадулле Амине разговор никто не поднимал. Это был, пожалуй, один из моих последних визитов непосредственно к руководству службы безопасности. Дело в том, что Москва продолжала настаивать на проведении операций, которые были утверждены на самом верху в отношении Афганистана, и никто этих решений не отменял. Значит, надо было готовить новую операцию, но с таким расчетом, чтобы действовать наверняка. В своей книге В.А. Кирпиченко описывает этот момент и говорит, что они собрались (с Б.С. Ивановым и С.К. Магометовым), оценили обстановку, сделали выводы о проведенных операциях и попросили Центр оказать дополнительную помощь, т. е. обосновали необходимость иметь определенный контингент войск в своем распоряжении. И, как пишет Кирпиченко, Москва дала понять, что в Кабуле будет высажена 103-я воздушно-десантная дивизия. На этом совещании я не был. Наверное, В.А. Кирпиченко счел необязательным мое присутствие. И этой телеграммы я не видел. Но задачи оставались прежними.

По оценке обстановки было ясно, что отдавать распоряжения и какие-то команды войскам, службе безопасности, афганской полиции могут только три человека — Хафизулла Амин, начальник службы безопасности Асадулла Амин и начальник генерального штаба Якуб. Задача состояла в том, чтобы, в первую очередь, нейтрализовать этих троих, не дать им возможности отдавать команды и использовать против нас свои силы. Как уже сказано, начальника службы безопасности к этому времени в Афганистане не было. Это было очень важно, потому что Асадулла Амин был наиболее жестоким и наиболее решительным человеком после X. Амина. Я уверен, что его отсутствие в Кабуле спасло немало жизней наших людей.

Я вспоминаю передачу по нашему телевидению весной 2007 года под названием «Кремлевские пациенты», вел ее академик Чазов. Когда он рассказывал о лечении Ю.В. Андропова и своих с ним взаимоотношениях, то отметил, что в декабре 1979 года ему позвонил Юрий Владимирович и попросил слетать за одним больным и поместить его на лечение в кремлевскую больницу. По словам Чазова это был афганец, якобы по имени Абдулла. Вскоре наши войска пошли в Афганистан. Чазову вновь позвонил Андропов и выразил ему и другим сотрудникам больницы благодарность за то, что они все это время удерживали «Абдуллу» в стенах своего заведения и тем самым спасли жизни многих наших людей, работавших в Афганистане.

Вполне понятно, что речь шла об Асадулле Амине, который, с одной стороны, действительно проходил лечение в больнице, а с другой — практически находился там под домашним арестом.

После прихода к власти Бабрака Кармаля Асадулла Амин был переведен в тюрьму Лефортово, затем передан афганским властям и судим на территории ДРА.

На своих местах продолжали оставаться X. Амин и начальник генерального штаба Якуб. Я хорошо знал Якуба. Как уже было сказано, в 1978 году он был командиром гвардии, т. е. начальником личной охраны Тараки. Я с ним общался, он бывал у меня в гостях. Кстати говоря, в «день чекиста» 20 декабря 1978 года я приглашал его и руководство органов безопасности к себе домой на дружеский ужин. С Якубом я встречался и позже, когда он стал начальником генерального штаба. У меня были с ним хорошие личные отношения. Тем более, что когда пограничные войска передали в министерство обороны ДРА, это уже затрагивало непосредственно наши интересы, так как пограничными войсками тоже занималось представительство КГБ СССР. У нас в представительстве был создан пограничный отдел, в котором работала большая группа советников из погранвойск Советского Союза. Возглавлял ее генерал Андрей Андреевич Власов. Так вот, я знал, что Якуб не очень поддерживал некоторые аспекты политики, которую проводил X. Амин вместе с Тараки в 1978–1979 гг. Он никогда не высказывался в поддержку репрессивных мер, использования пыток при допросах. Более того, когда я был в июле — августе 1979 года в отпуске в Москве, Якуб устроил дружескую встречу в одной из загородных резиденций для сотрудников представительства. В беседе с одним из наших товарищей Якуб сказал, что он не вполне одобряет ту линию, которую проводят, как он сказал «штатские». Более того, его раздражают противоречия, мелкие склоки, интриги в руководстве страны. Этот разговор он закончил фразой: «Не стоит ли нам, военным, взять класть в свои руки?»

Вот это было очень важно, и я предложил Б.С. Иванову в порядке подготовки к очередным мероприятиям попробовать переговорить с Якубом. Обрисовать ему сложность ситуации в Афганистане, как мы ее оцениваем, слабые перспективы на улучшение и т. д., намекнуть на то, что нынешнее руководство не справляется в полной мере с ситуацией и не может держать ее под контролем. Я выразил готовность провести такую беседу и посмотреть на его реакцию. Если она будет положительной для нас, то «перетянуть» Якуба на нашу сторону и вывести его из этой игры. При мне Б.С. Иванов позвонил Крючкову (это уже были 20-е числа декабря) и сказал, что у Богданова есть идея попробовать оторвать Якуба от Амина и тем самым нейтрализовать его. Крючков отреагировал сразу: «Нет! Этого делать не надо!»

На этом разговор закончился. И все-таки я решил, что надо попробовать встретиться с Якубом.

Через переводчика я пытался договориться с ним о встрече. Сначала он сказал, что очень занят, не может оторваться от кабинета и лучше, если я приеду к нему на работу. Тогда я с генералом Власовым поехал в генеральный штаб. Якуб пригласил на эту встречу начальника пограничной службы ДРА и одного старшего капитана, который во время апрельского переворота стрелял в Дауда и сам был ранен. Мы впятером обедали прямо в кабинете Якуба. Конечно, нужного нам разговора не получилось. Тогда я попросил главного военного советника С.К. Магометова организовать обед от имени руководства нашими военными советниками. Было решено организовать эту встречу у заместителя Магометова по политической части генерала Тутушкина. Я сказал, что расходы мы возьмем на себя. Договорились пригласить Якуба с женой. Хозяин дома и еще один военный советник также должны быть с женами. Моя жена в это время была в Москве. Кроме меня с нашей стороны был приглашен генерал А. Власов. Переводчик нам был не нужен, так как Якуб хорошо говорил по-русски. Договорились о распределении ролей.

Такая встреча состоялась приблизительно 20–23 декабря. В ходе обеда разговор носил общий характер. Затем все перешли в гостиную пить кофе. А я намекнул Якубу, что у меня есть еще некоторые вопросы, которые хотелось бы обсудить. Мы остались с ним в столовой вдвоем. Я ему обрисовал свое видение обстановки, но, конечно, не так жестко и не так резко, как хотелось. Решил, что если он клюнет на эти общие оценки ситуации, тогда конкретизирую некоторые моменты. Если пойдет дальше, тогда продолжить разговор и углубить его. Если не проявит инициативы, то дальше обострять разговор с ним я не мог, не имел права, так как был прямой запрет от В.А. Крючкова. К сожалению, так и случилось. Разговор был хороший, товарищеский. Якуб соглашался с общей оценкой обстановки, но сам инициативы в оценках событий и конкретных людей не проявлял. Это лишало меня возможности пойти на какие-то обострения. Поэтому мы проговорили с ним минут 15 и присоединились ко всей группе, которая уже занималась десертом. Вот такая была ситуация, и, конечно, мне было жаль, потому что после этого разговора, собственно говоря, Якуб приговорил себя к трагическим последствиям.

К этому времени мы усилили наши возможности непосредственно в Кабуле. Прибыла еще одна группа «Зенита». Я разместил ее на другой вилле недалеко от посольства. Затем прибыла группа «Альфа», человек двадцать. Прилетели они спецрейсом на «ТУ-134», его называли «самолетом Андропова». Я им летал несколько раз. В Москве он был закреплен за погранвойсками, входил в правительственный отряд. Экипаж был из офицеров-пограничников.

Помню, когда прилетела группа «Альфа», я ее встречал на аэродроме. Подогнали автобус. Выйдя из самолета, «альфов-цы» сразу направились в автобус, не предъявляя ни паспортов, ни виз, вообще никаких документов. Ко мне прибежал начальник аэропорта, он меня знал, говорил по-русски, начал возмущаться:

— Что это такое? Что это за люди, товарищ Богданов?

Я его успокаивал:

— Наши люди, я знаю.

Он говорит:

— Я буду жаловаться.

Я уговариваю:

— Да не надо жаловаться. Известно, что это наши люди. Прибыли к нам.

В общем, отговорился, и вновь прибывшие без проверки документов уехали к месту своей дислокации. Так что наши возможности возросли, и в Кабуле сосредоточились силы, которые соответствовали нашему замыслу.

Кроме того, 17 декабря мне позвонил Крючков и сказал, что 19 числа в Кабул прибудет недавно назначенный начальник управления нелегальной разведки Первого главного управления генерал Юрий Иванович Дроздов. При этом добавил, что у него есть кое-какие идеи, и он о них расскажет на месте. Действительно 19 декабря 1979 года Ю.И. Дроздов прилетел в Баграм, затем на машине приехал в Кабул. Зашел ко мне. Я спросил:

— Юрий Иванович, какие мысли есть, Крючков намекал?

Он говорит:

— А никаких мыслей нет.

Б.С. Иванов вообще сказал:

— А зачем ты приехал сюда? Что тебе здесь делать?

Впоследствии в соответствии с планом Ю.И. Дроздов станет заниматься разработкой операций и руководить действиями тех сил, которые будут выделены для штурма дворца X. Амина. Именно эта частная операция получит условное название «Шторм-333».

20 декабря 1979 года обстановка в Кабуле серьезно изменилась. В этот день X. Амин переехал из дворца Арк, который расположен в центре Кабула, в новую резиденцию — дворец Тадж-бек, находившийся за окраиной города. Еще Аманулла-хан строил этот дворец в начале XX века, туда была проложена железная дорога. Ее остатки сохранялись еще в то время, когда мы были в ДРА. Кроме того, в тот же район переехали министерство обороны и генеральный штаб афганской армии. Они разместились в двух зданиях, примерно в километре от дворца Тадж-бек. В конце ноября — начале декабря в Кабул приехал первый заместитель министра внутренних дел СССР В. Папутин, очень приятный человек. Практически каждый день он заходил ко мне, мы обсуждали проблемы, которые его интересовали по линии МВД. Он должен был уезжать в Москву в середине декабря, но чувствовал, что что-то готовится, а может быть в Москве ему кто-то намекал на предстоящие события. Как-то он сказал:

— Давайте я останусь вместе с вами здесь.

Иванов, Кирпиченко и я отговаривали его, ссылаясь на то, что делать здесь нечего, и не стоит ему задерживаться. Тогда у Папутина возник другой вариант.

— Но я могу улететь в Ташкент, а при необходимости вернуться сюда.

Но этот вариант мы тоже отвергли, так как не имели права втягивать его в эти события. Он не был в числе допущенных лиц. Но с участием Папутина, я уже отмечал, мы провели одну операцию. Его разместили в том же гостевом доме, где когда-то останавливался генерал Павловский. Мы чувствовали, что Амин все-таки нервничает. Я уже говорил, что где-то шла и утечка информации относительно активизации парчамистов. И вот Папутин пригласил к себе в резиденцию Б.С. Иванова, В.Л. Кирпиченко, меня, старшего советника по МВД генерал-майора Л.М. Косоговского, который был моим заместителем по этой линии, и генерала МВД Степанова. Я давно знал и Косоговского, и Степанова. Когда-то мы вместе учились в Институте МВД в Москве. Итак, мы приехали на обед к Папутину. Там была большая комната-гостиная, которая переходила в столовую. До начала обеда разместились за круглым столиком в гостиной недалеко от стены. Нам было известно, где расположена закладка для подслушивания. Мы завели разговор, наверное, минут на 30. Внешне беседа носила общий характер, высказывали свои мнения по некоторым актуальным вопросам, говорили о женщинах, но в то же время вкрапливали туда и оценки обстановки в Афганистане. По очереди дополняли друг друга, отмечали, что обстановка сложная, что, мол, Амину надо помогать, ему тяжело, нужно, видимо, и усиливать материальную помощь, в том числе и вооружением и т. д. То есть разговор был направлен на то, чтобы не только успокоить Амина, но и создать видимость перспективы развития наших отношений по многим линиям, в том числе и между спецслужбами.

На следующий день я и Иванов поехали к Амину по делам. Он был в хорошем расположении духа, встал к нам на встречу, очень тепло поздоровался с нами, чуть ли не обнимался, улыбался. Нетрудно было понять, что разговоры, которые нами велись накануне на обеде у Папутина, до него дошли и сыграли, с нашей точки зрения, положительную роль в нужном нам направлении.

Наступило 25 декабря. Как известно, в этот день в 15:30 по московскому времени наши войска начали пересекать границу Советского Союза с Афганистаном. Ввод войск начался по нескольким направлениям. Я лично не знал подробностей принятия решения о вводе войск: о масштабах, замысле самой этой операции, о том, как она будет выполняться и т. д. Некоторые симптомы я почувствовал еще летом. Во дворе посольства я видел группу из 5—б крепких мужчин в хорошей гражданской одежде. Около них стоял резидент ГРУ, хороший мой приятель. Я его потом спросил:

— Что за люди стояли во дворе?

Он говорит:

— Это группа из Генерального штаба Советской Армии, из Главного оперативного управления. Она приехала для проведения рекогносцировки, на всякий случай.

Сейчас известно, что генеральный штаб, в частности Главное оперативное управление ГШ СА разрабатывало различные варианты развития событий. Тараки и Амин, начиная с марта 1979 года, постоянно ставили вопрос о вводе наших войск. На этом настаивал X. Амин и после того, как он убрал Тараки. Нет никакого сомнения в том, что войска вводились по просьбе руководства Афганистана. За два дня до этого я узнал, что начальник оперативного управления афганской армии генерал Бабаджан с группой офицеров выехал на север для координации действий с советским командованием. Но по существу всей операции я информацией не владел, да нас никто и не информировал об этом. Что касается представительства КГБ, то оно вообще не участвовало в переговорах с афганской стороной насчет ввода наших войск. Это был не наш вопрос.

В ночь с 25 на 26 декабря в Кабуле десантировалась 103-я воздушно-десантная дивизия. Всю ночь я слышал, как самолеты заходили на посадку в аэропорту Кабула. Это, конечно, была блестящая операция, хотя один самолет был потерян в районе перевала Саланг: он врезался в гору. Погибло около трех десятков человек. Говоря о вводе войск, нужно уточнить еще один момент. 25 декабря во время пересечения границы подразделениями Советской Армии X. Амин должен был выступить по радио и телевидению с обращением к народу и сообщением о том, что просьба руководства Афганистана удовлетворена советскими руководителями и что начинается ввод советских войск. Насколько я знаю, к 25 декабря текст этого заявления не был еще согласован по линии внешнеполитических ведомств ДРА и СССР. Поэтому 25 числа Амин выступить не смог. 26 декабря наши войска уже находились в Афганистане, а согласованного документа так и не поступило. Только 27 декабря утром Амину передали готовый вариант заявления по этому вопросу. Но 27 декабря разыгрывались уже другие события, о которых я скажу ниже.

После десантирования 103-й воздушно-десантной дивизии закончилось сосредоточение в Кабуле основных сил и средств для проведения операции «Байкал-79». 26 декабря мы приступили к составлению конкретного плана действий.

Операция была назначена на 27 декабря. В посольстве на первом этаже была библиотека. Мы ее взяли под свое покровительство и использовали в качестве комнаты, где можно было вместе с военными разрабатывать различные мероприятия. Повесили табличку «Посторонним вход воспрещен». Для составления конкретного плана уже в письменной форме, в форме карты-схемы с большой легендой военные выделили генерал-майора Кузьмина. А я назначил полковника Владимира Кириллова. Это очень толковый офицер с большим опытом командирской и штабной работы. Вот эти два человека сели за стол в этой комнате и начали планировать. В чем заключался замысел операции? Как я уже отмечал, в государственной системе ДРА три человека могли отдавать серьезные распоряжения и командовать армейскими частями, подразделениями МВД, спецслужбами. Это сам Хафи-зулла Амин, затем начальник службы безопасности Асадулла Амин и начальник генерального штаба Якуб. Одновременно X. Амин был и министром обороны. Первая наша задача состояла в том, чтобы нейтрализовать эту тройку, лишить ее возможности противодействовать мероприятиям, которые будут производиться оппозицией при нашей поддержке. Кроме вывода из игры этих трех руководителей необходимо было оказать помощь здоровым силам в овладении важнейшими объектами, в первую очередь, в Кабуле. Это вторая составляющая плана. И третья — после решения первых двух задач необходимо было обеспечить стабильность обстановки и порядка как в Кабуле, так и в стране в целом.

Поэтому операцию условно разделили на два этапа: первый — нейтрализация руководителей и захват основных объектов. На этом этапе операция проводилась в основном силами спецподразделений КГБ СССР с приданными подразделениями воздушно-десантной дивизии и ГРУ. И возглавлял ее представитель Комитета государственной безопасности. На втором этапе задача по поддержанию порядка и стабильности в стране возлагалась уже на части и подразделения Советской Армии. Руководителем второго этапа операции назначался представитель Министерства обороны СССР. Таков был общий замысел.

Нам нужно, наконец, определиться в одном важном вопросе. Дело в том, что в прессе, во многих книгах все время речь идет об операции под условным названием «Шторм-333». Я помню, еще Боровик-старший начал как-то выступление по телевидению с обозначения этой операции. Так оно шло дальше и существует до сих пор. Это неправильно. Дело в том, что операция «Шторм-333» носила частный характер. Она проводилась по дворцу Тадж-бек, по резиденции Амина. Одним из руководителей этой операцией от КГБ был Ю.И. Дроздов. Для ее проведения выделялись силы и средства спецназа КГБ и армейских подразделений, в том числе «мусульманский батальон» Главного разведывательного управления ГШ СА. А вот вся операция в Афганистане готовилась и проводилась под другим условным названием — «Байкал-79».

План операции составлялся в виде карты-схемы и большой легенды к ней. На карте были обозначены объекты, которые предстояло захватить или контролировать. А в легенде подробно описывались как сами объекты, так и основные силы и средства, предназначенные для действия на каждом объекте, а также силы и средства усиления. Производился расчет времени, были указаны ответственные за каждый объект. В легенде в качестве объекта под номером 1 стоял Хафизулла Амин. Далее шел дворец Тадж-бек, резиденция X. Амина; после этого — генеральный штаб, служба безопасности, министерство внутренних дел, радио и телевидение, министерство иностранных дел, тюрьма Пули-Чархи и ряд других объектов. Всего же предстояло действовать на 18 объектах, включая воинские части и соединения, расположенные в самом Кабуле и на окраинах города, своими силами и средствами, а также с привлечением афганцев, которые находились уже в Кабуле. Численно они составляли значительную силу.

Можно примерно подсчитать, какими силами могла располагать противная сторона: 7-я, 8-я пехотные дивизии — по 10 тысяч человек, две танковые бригады — 4-я и 15-я — около 200 танков, полк коммандос — 3 тысячи человек, народная гвардия, охрана — 2 тысячи человек, служба безопасности — 1,5 тысячи человек. Сюда следует прибавить штабы, управления, полицию, подразделения ПВО, ВВС, самолеты в Баграме и на аэродроме Кабула. У нас было из спецназа КГБ 100 с небольшим человек, группа «Альфа» — 20 с небольшим человек, пограничная рота около 100 человек, но она не участвовала непосредственно в мероприятиях по объектам, а занималась охраной посольства. Кроме того, «мусульманский батальон» Главного разведывательного управления — 500 человек. Ну и высадилась воздушно-десантная дивизия, там 3 с лишним тысячи человек — первый эшелон. Вот такое примерно общее соотношение сил. А на объектах было совсем другое соотношение. Конечно, не в нашу пользу. По плану я оказался ответственным за «первую строку», как называли Хафизуллу Амина, службу безопасности, МВД, и принимал участие в планировании мероприятий по генеральному штабу. Напомню, что в результате операций, проведенных 14 декабря, начальника службы безопасности Асадуллы Амина уже не было в Кабуле, он находился в Москве. И, конечно, из Москвы его бы не выпустили до окончания всех событий. Но сама служба существовала, там было несколько заместителей начальника и один очень неприятный, опасный человек — начальник политотдела Салтан. Я периодически заходил в комнату, где готовился план. Когда он был почти готов, подошел к В. Кириллову и говорю:

— План хороший, но у меня предчувствие, что события будут развиваться не совсем так, как готовились.

А генерал Кузьмин спросил:

— Леонид Павлович, как вы успеете? Вы тут по трем объектам задействованы.

Я ответил: раз задачи поставлены, придется их решать. Где-то к обеду 26 декабря все было готово. Хотел бы сразу закончить историю судьбы этого плана. Насколько я знаю, единственный его экземпляр после декабря 1979 года попал в Москву. План докладывали Юрию Владимировичу Андропову. Мне рассказывали, что после ознакомления он вызвал начальника секретариата КГБ Карпещенко и сказал:

— Законвертуй этот документ и опечатай.

Карпещенко забрал документ, затем принес уже опечатанный пакет. Андропов взял ручку и лично на конверте крупно написал «Без разрешения председателя Комитета государственной безопасности не вскрывать» и дал указание Карпещенко положить этот пакет в личный сейф председателя КГБ, который находился в его кабинете. Дальнейшая судьба плана мне не известна. Возможно, он был уничтожен, потому что уже после ГКЧП, когда у Крючкова проводили обыск в кабинете, видимо, этого плана не нашли.

Но вернемся в Кабул. План был утвержден от КГБ генерал-лейтенантом Борисом Семеновичем Ивановым, с левой стороны стояли резолюция «Утверждаю» и его подпись. Справа под резолюцией поставил подпись генерал-полковник Салтан Кикезович Магометов, главный военный советник при вооруженных силах Афганистана. Внизу завизировал этот документ я. Завизировал план и резидент КГБ в ДРА. Визировал ли кто-то еще, не знаю. Говорят, якобы подписывал генерал-лейтенант Гусев, заместитель командующего воздушно-десантными войсками, который находился в то время в районе Кабула и которому подчинялись части и подразделения воздушно-десантных войск на территории Афганистана. Это то, что касается общего плана. Но по дворцу Амина был составлен отдельный план под кодовым названием «Шторм-333», которым занимался Юрий Иванович Дроздов с военными, которым предстояло действовать по объекту «Дворец». Этот частный план никем больше из руководства не утверждался. В некоторых книгах, в частности Дроздова, была даже высказана обида, почему этот план не был утвержден. Наверное, не было необходимости, потому что общий план был утвержден руководством, включая Москву. Ведь по генеральному штабу тоже имелся отдельный план действии, но здесь вопрос решался по другому сценарию.

Я занимался этим делом. Старшим по операции в генеральном штабе был назначен генерал Андрей Андреевич Власов, наш главный пограничник. Мы с ним большие друзья еще с юношеских лет, и, естественно, вместе обсуждали план действий. Сначала была идея перед началом операции пригласить начальника штаба Якуба к командиру воздушно-десантной дивизии, который размещался со своим штабом в районе аэродрома Кабул. Эту встречу организовать под предлогом знакомства с командованием 103-й дивизии, устроить там обед и затем принять меры к тому, чтобы Якуб не покинул территорию во время запланированных мероприятий в городе. Однако Якуб отказался от приглашения, заявив, что он очень занят и будет лучше, если к нему приедут наши офицеры, и они ближе познакомятся.

Было решено использовать эту возможность. Причем, учитывая все-таки особенности настроений Якуба, мы хотели сделать следующим образом: Л.А. Власов с командиром дивизии, военным советником при начальнике генерального штаба и группой офицеров, которых будут изображать сотрудники «Зенита», поедут в генштаб. В группу от афганцев будет включен Вакиль, тоже замаскированный и одетый в форму нашего спецназа. С А.А. Власовым на его квартире за маленьким столиком мы разработали и написали, как я тогда говорил, его «тронную» речь. По замыслу, незадолго до начала операции эта группа должна появиться в кабинете Якуба. Власов знакомит его с командиром дивизии, затем берет разговор на себя и высказывает мнение, что обстановка в Афганистане остается очень сложной, нынешнее руководство, как мы чувствуем, не справляется с этой ситуацией. Советский Союз пошел на большие издержки, в том числе и политические, ввел войска в Афганистан, что для нас было очень трудно. В этой ситуации мы считаем необходимым объединить все здоровые силы страны с тем, чтобы коренным образом изменить обстановку в лучшую сторону. Нынешнее руководство врядли с этим справится. Вот здесь в нашей группе присутствует представитель здоровых сил, и мы хотели бы, чтобы вы оговорили вопросы дальнейшего руководства страной с представителем этих здоровых сил.

Схематично именно так выглядела предполагаемая речь. Но мы не исключали, что Якуб не пойдет на это соглашение. Тогда, по замыслу, Вакиль должен был с ним разговаривать уже с позиции силы и принимать любые меры, чтобы Якуб не использовал свое служебное положение против нас. Вакиль был снабжен иностранным бесшумным пистолетом, который находился у него в кармане. Поэтому в генштаб направлялось всего 16 человек нашего спецназа.

Теперь о службе безопасности. Я уже говорил, что ее начальник оказался в Москве, и это было большое дело, потому что, как я уже упоминал, думаю, мы сохранили жизни многих людей. Коротко, замысел действий по этому объекту был такой: один из заместителей начальника службы безопасности Юсуф (тот самый, который был еще при Асадулле Сарвари первым заместителем) продолжал оставаться в оппозиции к Амину, к тому же в то время болел и находился дома. Так вот, я хотел, чтобы мой первый заместитель Владимир Чучукин поехал к нему на квартиру примерно за 40 минут до общего сигнала о начале действий и подвез бы его на его же машине к службе безопасности. Там он должен был сказать Юсуфу, что в Кабуле очень неспокойно, возможно различное развитие событий, и мы просим его все время находиться в кабинете руководства службы безопасности и без согласования с нами не уходить оттуда. Мы с ним еще увидимся. Но для захвата службы безопасности готовилась и боевая группа. Она состояла из полутора десятка офицеров представительства. Возглавлял эту группу мой заместитель по контрразведке полковник В. Филиппов, ей придавался взвод воздушно-десантной дивизии на трех бронемашинах.

В мероприятиях по МВД Афганистана планировалось задействовать несколько офицеров из нашего представительства при МВД ДРА и группу спецназа из состава «Зенита». Возглавлял всю эту группу мой заместитель по МВД генерал-майор Александр Михайлович Косоговский.

О радио и телевидении. Там должна была действовать группа наших десантников, от афганцев в нее включался бывший министр обороны, министр внутренних дел Афганистана майор Ватанджар, который был вывезен в Советский Союз в числе трех министров и затем прибыл сюда вместе с Б. Кармалем. В тюрьме Пули-Чархи должна была действовать небольшая группа нашего спецназа из «Зенита» и подразделение воздушно-десантных войск на своих боевых машинах.

Одним из важнейших пунктов плана было нарушение всех видов связи, включая правительственную, международную, междугороднюю, а также связь воинских частей и соединений с генштабом и между собой. Это была очень сложная задача.

Что касается городских линий, нам удалось найти советского инженера-специалиста, который находился в Кабуле и занимался вопросами состояния и перспектив развития средств связи в Кабуле и в целом в Афганистане. У него оказалась схема всех кабельных линий. Он нам ее показал, и мы определили так называемый «нулевой колодец», где сходятся все основные кабели используемых линий связи. Этот «колодец» находился в самом центре Кабула на площади Пуштунистан. Напротив него, метрах в 60–70, начинался забор дворцовых сооружений, т. е. огромная территория в центре Кабула, которой пользовались когда-то король, Дауд и др. «Колодец» был найден. Из состава «Зенита» была выделена небольшая боевая группа, которая постоянно вела разведку в городе и в том числе изучала этот объект. «Колодец» был закрыт тяжелым люком. Наши сотрудники изготовили специальное приспособление, с помощью которого можно было поднять эту крышку вдвоем или втроем. Вблизи объекта находились полицейские посты, поэтому предусматривалась еще группа прикрытия на случаи осложнения обстановки.

Тюрьма Пули-Чархи(аэрофотосъемка по заданию Генштаба ВС СССР)

Тюрьма Пули-Чархи находилась за городом, примерно в 20 километрах от центра Кабула. Туда планировалось направить группу «Зенита» и подразделения воздушно-десантных войск.

Но было много таких объектов, в частности воинских частей и подразделений, против которых мы, конечно, не планировали использовать вооруженные силы. Там находились наши военные советники. Поэтому предполагалось, что именно они попытаются нейтрализовать эти объекты и не допустят выхода афганских гарнизонов за их пределы. Естественно, с ними надо было провести соответствующую работу. Существовал узел связи в генеральном штабе, его тоже нужно было вывести из строя. Затем надо было как-то нейтрализовать небольшую радиосеть на 7–8 человек для руководства страны, которую создали мы сами. Я переговорил с нашими специалистами из управления правительственной связи, которые находились в Кабуле. Они сказали, что это возможно, они это дело обеспечат с помощью аппаратуры, которая у них имелась. Я уже отмечал, что по дворцу X. Амина был составлен отдельный план. Следует сказать, что кроме всех сил войскового характера, которые должны были штурмовать дворец, в состав этой большой группы были включены афганцы, в частности, там находился Асадулла Сарвари, бывший руководитель безопасности, и Гулябзой, тоже бывший министр, которые прибыли вместе с Бабраком Кармалем из Москвы.

Схематично вся операция должна была пройти следующим образом: 27 декабря во время обеда наш оперработник, находящийся в резиденции Амина, должен был использовать специальное средство для того, чтобы вывести из строя самого X. Амина. По мнению специалистов, это средство должно было начать действовать через 4–6 часов, и примерно такая же продолжительность действия этого средства. Таким образом, Амин должен был быть выключен из активной деятельности только к вечеру, часам к 18–19 — это по расчетам. К 21:00 все наши группы и подразделения должны были занять исходные позиции для действий по каждому конкретному объекту. Примерно в 20: 45 наша боевая группа должна была подъехать на площадь Пуштунистан, открыть люк «нулевого колодца», поместить на его дно крупный заряд, примерно 48 килограммов взрывчатого вещества со взрывателем, поставленным на 21 час. Для того чтобы подстраховать эту операцию, т. е. не дать возможности предпринять контрмеры, туда же должны были бросить дымовую шашку, после чего закрыть люк и вернуться к себе на виллу.

В 21:00 должен был произойти взрыв «колодца», он предполагался большой мощности, учитывая величину заряда. Это послужит сигналом для начала одновременных действии по всем объектам. После овладения основными учреждениями они тут же должны быть переданы под юрисдикцию афганцев. Планировалось, что активная часть операции будет закончена приблизительно к полуночи. В это же время по радио должно пройти обращение Бабрака Кармаля к народу, в котором будет сказано, что власть в Кабуле сменилась. Амина больше нет, все население призывается к спокойствию и т. д. А вот Ватан-джар должен был, захватив радио и телевидение, объявить, что всему правительству необходимо явиться на свои рабочие места. Так примерно должен был закончиться первый этан операции. К утру подразделения воздушно-десантных войск должны были занять наиболее выгодные позиции в городе. По возможности к этим же действиям должны были быть привлечены и подразделения афганской армии, которые перешли на сторону нового правительства. Наступал второй этап операции — поддержание порядка, недопущение каких-либо эксцессов в Кабуле. Новое правительство с утра должно было приступить уже к активной работе, включая организацию связи и установление своих порядков на периферии.

План коротко был доложен в Центр и получил одобрение, т. е. фактически был утвержден. Вечером 26 декабря мы завезли в посольство нашего «повара», там проводился его последний инструктаж. Когда мы обсуждали варианты, то он сам предложил использовать препарат, внеся его в плов, который должен быть приготовлен к обеду. Но, к сожалению, ни мы, ни он не знали, кто будет обедать. Собственно говоря, мы не знали, что у X. Амина будет много гостей в этот день. И это наложило свой отпечаток на ход событий во дворце на следующий день.

Руководством операции создавалось два командных пункта. Один — на территории узла связи «Микрон», где было много различных средств связи, в том числе и засекреченных.

И они давали возможность поддерживать постоянный радиоконтакт со всеми подразделениями воздушно-десантных войск. В группе «Зенит» не было таких средств. Поэтому для связи непосредственно со старшими наших групп мы использовали радиостанции «Аврора». Это такие же радиостанции, которые мы передали руководителям Афганистана при создании небольшой правительственной радиосети. Причем, там были фиксированные волны и отсутствовала система засекречивания, т. е. все переговоры могли вестись только открытым текстом. Другой пункт управления создавался в посольстве. Для этого мы выбрали комнату на втором этаже. Она раньше принадлежала резидентуре, имела специальную защиту от прослушивания. Там два наших сотрудника из Управления правительственной связи поставили свою аппаратуру. Она имела систему громкой связи. Один из сотрудников сидел в качестве оператора, осуществлял вызов необходимых абонентов по системе «Аврора» и принимал донесения по той же системе. Планировалось, что на командном пункте в районе узла связи «Микрон» будет находится С.К. Магометов, главный военный советник, от нас — Б.С. Иванов и мой заместитель по военной контрразведке генерал-майор Владимир Багнюк. В посольстве на пункте управления оставались я, полковник В. Кириллов, полковник В. Елисеев из 5-го управления КГБ, оператор связи и В.А. Кирпиченко, располагавшийся в другой комнате, т. е. в кабинете, который обычно занимал Б.С. Иванов. У нас было два аппарата ВЧ: один в кабинете, где располагался Кирпиченко, второй — в моем, для прямой связи с Москвой.

Итак, наступило 27 декабря. С утра продолжались подготовительные мероприятия. Шла стыковка групп нашего спецназа с командирами приданных подразделений воздушно-десантных войск. Старшие боевых групп, за которыми были закреплены объекты захвата, проводили еще дополнительную разведку, шли переговоры с Москвой. К середине дня мы уже ждали сигнала от нашего работника, находившегося в резиденции Амина и принимавшего участие в подготовке обеда. К сожалению, мы не знали, какая обстановка на каждое планируемое операцией время была внутри дворца. И мы, естественно, не знали, что X. Амин пригласил гостей к себе на обед, включая министра иностранных дел Шах Вали с женой. Более того, я уже писал, что X. Амин должен был выступить в этот день по радио и телевидению о вводе наших войск. Но, как оказалось, часов в 12 к X. Амину приехала группа школьников, пионеров, по нашей классификации, которые с ним встречались и только перед обедом покинули дворец. Это опять-таки помешало ему выступить. Где-то в районе двух часов последовал сигнал, что спецоперация, во дворце проведена. Нашему «повару» было разрешено покинуть Тадж-бек и выехать в посольство. Вот он во второй раз приехал в посольство и рассказал, как обстояли дела в резиденции и что он там делал. В литературе об этом есть ряд серьезных неточностей. Так, в книге В.А. Кирпиченко говорится, что наш посол Табеев[15] ничего не знал про операцию, что он 27 декабря вечером звонил Кирпиченко, выражал недовольство. А кто-то из журналистов писал, что жена Табеева говорила мужу: «Как же так? Тебя не ставят в известность!»

Это неправда. Я точно знаю, что утром 27 числа еще до обеда Иванов ходил к послу и без особых подробностей рассказал, что вечером планируются операции, которые должны изменить существующую ситуацию в Кабуле и в Афганистане в целом. Как мне говорил сам Иванов, посол на это ответил:

— Я не возражаю против таких действий, — и добавил, что когда он уезжал из Москвы в Афганистан, его принимал Брежнев и намекнул, что там будут происходить события, которые затронут все стороны жизни Афганистана, т. е. дал понять, что будут проводиться спецоперации. Поэтому тезисы о том, что посол ничего не знал, не соответствуют действительности.

В ходе операции посол, конечно, не знал, как она идет, что конкретно происходит на каждом объекте. И он мог звонить Кирпиченко и спрашивать, какова ситуация в городе. На что, видимо, Кирпиченко отвечал, что подробности доложит послу на следующее утро.

Ф.А. Табеев

Кстати, когда началась операция и в посольстве послышалась довольно громкая стрельба из района дворца Тадж-бек, мне позвонила дочь уже уехавшего посла А.М. Пузанова Галина. Она несколько лет преподавала в посольской школе, где учился и ее сын. Чтобы не прерывать учебный год, Галина Пузанова договорилась остаться на работе в Кабуле до весны 1980 года. Так вот, она позвонила и спросила, что происходит в городе и не опасно ли оставаться в квартире. Я, конечно, как мог, успокоил ее, но рассказывать какие-то подробности происходящего не имел права.

Итак, спецоперация во дворце была проведена. По оценкам специалистов, которые были в курсе дел, у нас оставалось до начала действия препарата еще примерно 4–5 часов. Поэтому, как я уже отмечал, операция готовилась, и это было согласовано с Центром, на 21 час. Но уже через 20–30 минут мы начали получать сведения о том, что во дворце происходят какие-то непонятные события. Во всяком случае, туда были вызваны врачи из военного госпиталя, включая наших специалистов. Кроме того, в посольство приехал начальник политического управления афганской армии Эк-баль. Он хотел пробиться к послу и попросить направить во дворец, медицинских специалистов, в частности начальника поликлиники, которая была на территории посольства. При этом Экбаль торопился, только сказал, что очень плохо себя чувствуют Амин и другие лица, которые находились во дворце и обедали вместе с Амином.

Вот такая информация была получена, но сделать мы ничего не могли. Через некоторое время из дворца вернулся начальник поликлиники, зашел к нам. Он рассказал, что люди там находятся в тяжелом состоянии. Они, как он сказал, неконтактны. X. Амину промывают желудок, ставят капельницы и пытаются вывести из полуобморочного состояния. А других людей привести в порядок просто нет возможности. Это, конечно, было для нас абсолютно неожиданным. Я помню, Б.С. Иванов позвонил в Москву, коротко доложил обстановку, и, как он сказал, получается «медвежий вариант». Но, в общем-то, вина в этом была не наша, а тех, кто давал инструкции в отношении применения препарата и его действия. Возникли сразу вопросы, сколько этот препарат будет еще действовать, насколько долго выведены из строя основные руководители. У нас не было теперь никаких гарантий. Может быть, это продлится час, может быть, два, а может быть, четыре или пять, как было сказано раньше. Обстановка резко осложнилась. Мы собрались у Б.С. Иванова в кабинете. Я сказал, что нужно менять время начала операции и назначать ее на 17–18 часов, иначе мы можем опоздать и все сорвется. Но дело в том, что без Центра решать этот вопрос мы не имели права. Вместе с тем я сказал, что Центр далеко, а мы здесь рядом и отвечаем за все, что происходит. Значит, нам надо принимать решение немедленно. Все-таки связались с Центром, и в конце концов было решено перенести начало операции на 19:30. Однако взорвать «колодец», куда сходились линии связи, необходимо было немного раньше. Определили, что взрыв будет в 19:15, и это послужит сигналом к началу всей операции. У нас оставалось еще несколько часов до времени «Ч». Были срочно вызваны все руководители боевых групп, в том числе приехал Ю.И. Дроздов со своими армейскими товарищами. Вновь были поставлены задачи с учетом изменения времени, и все разъехались по местам — готовиться к действиям уже по новому расписанию. Вопрос с военными советниками и советниками по линии КГБ, которые находились в различных соединениях, частях, при штабах вооруженных сил Афганистана, тоже требовал решения. Этим занимался Б.С. Иванов. Я помню, при мне в посольство пригласили нашего военного советника при командующем военно-воздушными силами Афганистана, по званию — полковника. Когда Б.С. Иванов пытался поставить перед ним задачу, а она заключалась в том, чтобы принять меры к недопущению поднятия в воздух самолетов, которые могли нанести удар и по посольству, и по другим нашим объектам, этот полковник, вообще-то правильно с его позиции, говорит:

— А кто вы такой? Почему я должен выполнять ваши указания?

Тогда Б.С. Иванов связался с Москвой и вышел на начальника Генштаба маршала Советского Союза Огаркова. Разговаривал он с ним по имени-отчеству, сказал, что у него в кабинете находится такой-то полковник, обсуждается задача в свете предстоящих событий, но полковник отказывается выполнять полученные указания. После этого Огарков сказал:

— Передайте ему телефонную трубку.

Б.С. Иванов передал трубку полковнику, и начальник Генерального штаба дал тому указание неукоснительно выполнять все, что ему сказано в посольстве представителем КГБ Б.С. Ивановым. Были поставлены задачи и другим советникам без раскрытия, естественно, подробностей проведения всей операции. В постановке задач принимал участие и главный военный советник С.К. Магометов. Все это происходило в то время, когда во дворце развернулись события, которые я уже описал. Мы знали, что начальник генерального штаба Якуб, находясь у себя на работе, обычно пользовался пищей, которую привозили ему из дворца. Учитывая это, я попросил генерала А. Власова съездить в генштаб под предлогом подтвердить окончательно встречу вечером у Якуба и посмотреть обстановку в генеральном штабе, узнать о самочувствии Якуба. Генерал А. Власов вернулся минут через 20–25, сказал, что Якуба не смог увидеть, так как дежурные сказали, что начальник генерального штаба спит. Для нас в тот момент было загадкой: то ли он спит по своему графику, то ли под действием каких-то других обстоятельств, не исключая того, что он обедал, используя продукты, которые были доставлены из дворца X. Амина. Но этого нам выяснить так и не удалось.

Я уже отмечал, что ближе к 19 часам все разъехались по своим местам: Б.С. Иванов и мой заместитель по военной контрразведке генерал В. Багнюк уехали на пункт связи «Микрон», где был командный пункт. Туда же отправился С.К. Магометов. А мы перенесли пункт управления на второй этаж, в специальную комнату, оборудованную защитой, и я поручил полковнику Владимиру Елисееву вести журнал боевых действий. В этом журнале он должен был фиксировать время поступления докладов от боевых групп, их содержание, содержание ответов, решений или команд, которые передавались с пункта управления исполнителям. Через несколько дней мы с полковником В. Кирилловым подумали, что журнал-то зря мы завели, надо было просто поставить магнитофон, так как у нас все переговоры были выведены на громкую связь, и поэтому можно было просто с помощью магнитофона вести запись всех сообщений. Журнал боевых действий был уничтожен вместе с другими документами, которые подлежали уничтожению после проведения всей операции по решению специально созданной комиссии.

К 19 часам практически опустела та часть посольства, в которой разрабатывались и планировались операции, кипели страсти, собирались руководители групп и т. д. В 18:40 я проводил Власова и с ним 16 человек спецназа группы «Зенит». С ними же поехал Вакиль, и еще к ним должны были присоединиться командир воздушно-десантной дивизии и военный советник при начальнике генерального штаба генерал-майор Петр Костенко.

Группа ушла. Мои заместители разошлись по разным местам. Заместитель по контрразведке полковник Филиппов возглавил боевую группу, которая должна была заняться зданием службы безопасности. Заместитель по военной контрразведке генерал Багнюк, как я отмечал, отбыл вместе с Ивановым на командный пункт «Микрон». Первый заместитель Чучукин, как планировалось, поехал на квартиру к заместителю начальника службы безопасности Афганистана Юсуфу, которого он должен был подвезти к службе безопасности, проинструктировать и оставить там, а сам вернуться в посольство. Однако Чучукин остался вместе с Юсуфом в здании службы безопасности. Заместитель по линии МВД генерал Косоговский возглавил боевую группу, которая должна была овладеть министерством внутренних дел Афганистана. Заместителя по пограничным вопросам вто время еще не назначили, старшим был генерал Власов. Он с группой направился в генеральный штаб. Оперативный состав представительства в основном входил в группу Филиппова, т. е. должен был участвовать в мероприятиях по службе безопасности Афганистана в центре Кабула. Как я уже говорил, очень опасным и неприятным человеком в службе безопасности был начальник политотдела Салтан, наиболее преданный «большому» Амину и Асадулле Амину, своему непосредственному начальнику. Салтан мог наделать много бед. Поэтому я лично проинструктировал нашего сотрудника, который был советником при Салтане, т. е. при начальнике политотдела службы безопасности Афганистана. Мы договорились, что во второй половине дня он пригласит Сал-тана к себе домой, организует обед или ужин. Салтан любил выпить и быстро пьянел. Поэтому я сказал:

— Сделай так, чтобы Салтан выпил дозу побольше. Если он не в силах будет самостоятельно передвигаться, оставь его у себя, но ни в коем случае не отпускай из дома. Прими любые меры к тому, чтобы он не вышел из дома ине появился в службе безопасности в период развития событий.

К сожалению, наш сотрудник не справился с этой задачей, и Салтан уже к 19 часам оказался в помещении службы безопасности.

К 19 часам все были в боевой готовности и находились на исходных позициях. Ждали сигнала. Я веду рассказ как человек, который находился на пункте управления, и не буду описывать подробности, как развивались события непосредственно на каждом объекте. Ровно в 19:15, прогремел взрыв, который был хорошо слышен и в посольстве, хотя «колодец» находился в северной части города, а посольство — на юге. Затем послышалась постоянная стрельба из района дворца Тадж-бек, т. е. с южной окраины Кабула. А в остальной части города перестрелок, которые бы были хорошо слышны и говорили бы о боестолкновениях, не было. Вскоре пришло короткое сообщение от группы Ю.И. Дроздова: «Ведем бой во дворце». Поступило тревожное сообщение из генштаба. Позывной А. Власова был «104-й». Видимо, радиостанцию взял переводчик и сообщил: «"104-й" тяжело ранен, истекает кровью, остановить ее не можем». У нас была резервная группа, несколько офицеров-пограничников, и я попросил В. Кириллова срочно направить туда одного из полковников на санитарной машине, которая принадлежала посольству и дежурила во дворе. Полковник выехал в генштаб. Езды там всего минут десять. Как выяснилось, случайно был тяжело ранен один из наших военных советников, который находился в генеральном штабе. А. Власов подтвердил: «Ведем бой». Однако минут через 40 от него поступило сообщение, что объект захвачен, все нормально. Но случилась накладка. По плану к группе А. Власова через 25 минут после начала операции должна была подойти рота воздушно-десантных войск в качестве средства усиления. (Кстати, это подразделение возглавлял лично командир воздушно-десантного полка, в то время подполковник Шпак, в будущем командующий ВДВ РФ, а затем и губернатор.) Однако она задержалась и подошла только через 45 минут. Но так как генеральный штаб был уже захвачен, А. Власов попросил меня связаться с ротой и предупредить, что наши люди находятся на втором этаже, чтобы солдаты не забросали их гранатами через окна. Я связался по «закрытому» телефону с командным пунктом «Микрон» и передал просьбу Б.С. Иванову и С.К. Магометову. Те в свою очередь по армейским каналам дали необходимые указания десантникам. На этом основная часть операции по афганскому генштабу закончилась. В здании было арестовано несколько министров, находившихся около Якуба.

Когда наш командир дивизии и А. Власов вышли из помещения к прибывшей роте поддержки, их начали обстреливать из пулемета с чердака министерства обороны. Это здание находилось недалеко от генерального штаба и стояло на склоне холма, откуда хорошо просматривалась местность. Командир дивизии дал команду подавить пулеметы в министерстве обороны из орудий, которыми были снабжены боевые разведывательные машины воздушно-десантных войск. Вскоре пулеметный огонь прекратился, а в здании возник небольшой пожар.

Освобождение узников Пули-Чархи

Затем мы получили сообщение из МВД о том, что операция на этом объекте тоже была закончена минут через 40–45 после начала. Там произошел примечательный эпизод. Здание МВД находилось в северной части Кабула, а северную часть отделяют от южной две горы. Так вот, генерал А.М. Косоговский рассказывал мне: когда они провели операцию в МВД, вокруг было так тихо, что он подумал, может быть, операция отменена и они зря захватывали этот объект. У Косоговского не было радиостанции, и он мучительно искал способ связаться с посольством, чтобы уточнить обстановку. Но все обошлось. К сожалению, мы там понесли потери: один офицер нашего спецназа был тяжело ранен и затем скончался.

Было получено сообщение от группы, которая выдвигалась в сторону тюрьмы Пули-Чархи, находящейся в 18–20 километрах на северо-восток от Кабула. Причем сообщение казалось несколько странным: «Нас обстреляли, ведем бой, дальше пробиться не можем». Услышав это, я дал команду прекратить движение, занять оборону и ждать до утра. Но это сообщение оказалось не совсем верным. Группа вскоре достигла тюрьмы, захватила ее и выпустила всех политических заключенных, в том числе и семью Тараки.

Далее получили сообщение о том, что закончилась операция в комплексе радио и телевидения.

Неожиданно пришла депеша от Ю.И. Дроздова из Тадж-бека. В ней говорилось, что «первая строка» (а в плане это Амин) ранен, просим указаний, что делать. Я не знал планов Центра по X. Амину: то ли его афганцы должны были арестовать, то ли ликвидировать. Возможно, были и какие-то другие варианты. Поэтому я пошел к себе в кабинет и по ВЧ позвонил В.А. Крючкову. Он был в кабинете. Я доложил ему ситуацию, в том числе сказал, что Амин ранен и Дроздов запрашивает: что делать? Крючков ответил:

— По «первой строке» надо заканчивать.

Вот такое пришло указание. Я вернулся в общую комнату, связался по «Авроре» с группой Дроздова и передал дословно, что «по первой строке» надо заканчивать. И, как известно, Амин был убит во дворце в ходе боевых действий. Мне рассказывали, что уже после ранения X. Амин успел сказать одному из адъютантов: «Нужно „наказать" посла Ф.А. Табеева, главного военного советника С.К. Магометова и генерала Б.С. Иванова».

В 12 часов ночи мне позвонил В.А. Крючков. Все объекты к тому времени уже были захвачены, частично переданы афганцам. Крючков сказал:

— Надо дать указание замести следы.

Я начал думать, как это передать, у нас же незашифрованная связь, все переговоры идут открытым текстом. Мы же не знаем: может быть, американцы или англичане слушают нас и могут перехватить такие разговоры. Сначала я связался с генералом Власовым. Он пограничник, я когда-то тоже служил в погранвойсках. Решил эзоповым языком передать эту команду. У пограничников есть такое инженерное сооружение — контрольно-следовая полоса, которая показывает, нетли нарушения границы. Но иногда приходится самим переходить КСП, остаются следы, затем их заметают метелкой. Вот я Власову и сказал:

— Надо сделать то, что ты делаешь на КСП метелкой, понял?

Он ответил:

— Да, я все понял.

Затем я связался с группой Ю.И. Дроздова и тоже, как мог, дал понять, что необходимо сделать. После этого были проведены соответствующие мероприятия, это описано в некоторых книгах. X. Амин был завернут в ковер и похоронен где-то на сопках. С ним была похоронена погибшая женщина, и ребята из группы «Зенит» решили, что это жена X. Амина. На самом деле оказалось, что то была случайно убитая жена министра иностранных дел Шаха Вали… Труп Якуба, как мне потом рассказывал А. Власов, погрузили вместе с другими трупами в машину и отправили, кажется, в морг военного госпиталя.

Что касается службы безопасности, то там, по рассказам участников, в том числе моего зама В. Чучукина, сложилась следующая обстановка. Чучукин беседовал в кабинете с руководством. В комнате было три заместителя начальника службы и Юсуф. Прибыл туда и начальник политотдела Салтан. Группа В. Филиппова на грузовой автомашине и рота десантников на бронемашинах въехали на территорию, машиной сломали ворота и подъехали к служебному зданию. Командир роты, молодой капитан, дал команду выстрелить по дому болванкой между первым и вторым этажом. Болванка прошила потолок, кирпич упал на голову одного из заместителей начальника службы безопасности. Там всполошились, но в это время в дверь ворвалась наша группа. На всякий случай бросили пару гранат, один из наших сотрудников, полковник, входивший в эту группу, получил легкое ранение от осколка. Но обстановку быстро взяли под контроль. Большую роль сыграли В. Чучукин и Юсуф. Салтан не успел взяться за оружие, несколько человек было арестовано. На этом операция по спецслужбе, собственно, закончилась.

Примерно в 1:30 мне позвонил А. Власов и сказал:

— Ну что мы тут сидим? Пленные, основные фигуранты, все связаны. Вакиль и другие сторонники Б. Кармаля приступили к работе. Нельзя ли вернуться в посольство?

Я позвонил Б.С. Иванову на другой командный пункт:

— Звонят товарищи из генштаба, просят разрешения вернуться, кто свободен.

— Нет, — ответил он. — Пусть все остаются на местах до утра.

Утром уже сам Б.С. Иванов вернулся в посольство на бронетранспортере. Прибыл и А. Власов, усталый, измотанный, рассказал мне подробности. Я говорю:

— Внизу, в комнате, где план составляли, стоит холодильник, в нем какие-то бутерброды и бутылка водки. Выпей и иди домой, ложись отдыхать.

Дворец Тадж-бек

Но утром опять возникла перестрелка в районе дворца Амина. Это остатки гвардии, которой руководил майор Джан-дад, еще оказывали сопротивление. Ю.И. Дроздов дал команду открыть артиллерийский огонь: в том районе стоял дивизион воздушно-десантной дивизии. Вскоре сопротивление было подавлено. Около часа ночи прибыл в посольство и пришел ко мне в кабинет полковник А.Т. Голубев. В ходе штурма дворца он был заместителем руководителя боевой группы, которой командовал полковник Бояринов, погибший при штурме Тадж-бека. А.Т. Голубева я хорошо знал, так как мы вместе работали в Иране. Я тогда был резидентом, он — еще капитаном, оперативным сотрудником резидентуры. Потом вырос в Центре, стал начальником отдела. Зайдя в кабинет, он положил на стол каску Бояринова, которая была пробита в нескольких местах и окровавлена. Затем выложил пистолет и штык-нож от автомата Бояринова. Подробно рассказал мне о том, как складывался штурм дворца Тадж-бек.

Для меня было неожиданным и досадным, что, когда еще шел бой во дворце X. Амина, в посольство начали поступать раненые. Хорошо, что мы предусмотрели некоторые меры, превратив поликлинику на территории посольства в небольшой госпиталь. В какой-то степени повезло, что в этот вечер в гостях у кого-то из врачей поликлиники находились два хирурга из числа наших военных специалистов, постоянно работавших в военном госпитале. Они сразу же приступили к оказанию помощи, провели несколько операций. Но вскоре закончились необходимые материалы. Мы послали кого-то на пограничном БТРе в военный госпиталь. Оттуда привезли перевязочные и другие операционные материалы. Всего при штурме дворца было ранено 17 человек, четверо убиты. Это из числа сотрудников КГБ. В генштабе ранен 1 человек, старший лейтенант из роты пограничников. В его задачу входило гранатами вывести из строя узел связи. Во время перестрелки его ранило в бедро. Кроме того, легкую царапину при взрыве гранаты получил переводчик при генерале Власове. В ходе мероприятий по МВД тяжело ранен офицер спецназа «Зенит», позже он скончался. В других местах потерь не было. Основная часть операции по большинству объектов заняла 40–45 минут. Единственным, где столкновения продолжались сверх этого срока, оказался дворец Амина. Тюрьму Пули-Чархи боевая группа захватывала позже по времени, поскольку расстояние до нее было значительно больше. Но непосредственно на овладение этим объектом ушло 15–20 минут. Так закончилась эта операция, и к утру все, кто не был ранен, вернулись на свои базы.

Следует отметить, что ночью мне из кабинета X. Амина привезли некоторые документы, фотографии, небольшие личные вещи. Была создана комиссия, которая все это оприходовала. Ценного там ничего не было. Среди документов оказался и секретный договор между Афганистаном и Ин дией о создании пунктов радиотехнической разведки в Кан дагаре и Джелалабаде, о которых я уже рассказывал ранее Этот договор я уже видел. С ним меня знакомил еще Асадул ла Сарвари.

Леонид Костромин «Если произойдет утечка, то она произойдет только от кого-то из нас»

Вернувшись в Москву в мае 1979 года, отгуляв отпуск и немного отдохнув от нервных встрясок и переживаний, связанных с «исламской революцией», я приступил к работе в родном для меня подразделении штаба разведки, ведавшем нашими делами в странах Ближнего и Среднего Востока.

Однако, как сказал поэт, «покой нам только снится»: развивался и углублялся кризис в Афганистане, ставшем после Апрельской 1978 года революции (а на деле — переворота) Демократической Республикой Афганистан (ДРА). На слуху были знакомые мне по первой командировке[16] в эту страну имена — Н.М. Тараки, X. Амин, Б. Кармаль и многие другие. Водоворот разворачивавшихся в ДРА событий втянул в себя всю работу нашего подразделения. Волей судьбы Афганистан оказался в центре внимания не только внешней разведки, но и руководства КГБ СССР, других военных и гражданских ведомств, правительства СССР и Политбюро ЦК КПСС. В таких организациях, как разведка, работа всегда ненормированная — трудишься ли ты в штабе, в Центре, или «в поле». Начиная с лета 1979 года мы забыли, что такое вовремя уйти с работы, засиживались в отделе допоздна.

В свое время Н.С. Хрущев попытался было навести порядок в режиме работы министерств и учреждений (в сталинские времена в них работали по ночам). У нас в разведке даже стали наказывать тех, кто задерживался на работе. Считалось, что такие сотрудники не справляются с работой в отведенные для этого часы. На практике из этого ничего не получилось, и все пошло по-прежнему: кому было нужно, тот задерживался в «конторе», вызывая уже недовольство не вышестоящего начальства, а своих жен и детей. Но это — к слову. Короче, в связи с обострением афганского кризиса, который напрямую затрагивал интересы СССР, дел было невпроворот.

Об афганских событиях 1978–1979 и последующих годов, вплоть до вывода в феврале 1989 года из Афганистана «ограниченного контингента советских войск», воевавших там почти десять лет, написано очень много. Авторы книг и статей дают этим событиям противоречивые оценки, нередко исключающие друг друга. Они произвольно истолковывают многие факты, дают субъективные, а порой просто искаженные характеристики руководящих деятелей Афганистана того времени, не могут прийти к однозначному определению: целесообразным или нецелесообразным, правомерным или неправомерным было введение наших войск в Афганистан. Каждый автор отстаивает свою версию и свою точку зрения, исходя не из конкретно-исторического анализа, а из собственных политических пристрастий. Я не собираюсь выступать в роли арбитра. Хочу лишь подчеркнуть, что многие существенные факты и детали событий тех лет и участия в них СССР все еще не рассекречены, в частности еще не пришло время полностью раскрыть для широкой аудитории деятельность нашей разведки в Афганистане в те бурные годы. Поэтому я ограничусь воспоминаниями о своем личном участии в ее деятельности и в пределах возможного расскажу о некоторых неизвестных массовому читателю эпизодах и о лицах, с которыми тогда пришлось тесно соприкасаться по афганским делам.

Предварительно хочу напомнить, чем мотивировалось и как обосновывалось решение руководства СССР о вводе советских войск в Афганистан в декабре 1979 года: «В условиях усиления деятельности внутренней и внешней агрессии к концу 1979 года создалась серьезная угроза завоеваниям афганского народа, суверенитету и целостности ДРА, а также безопасности южных границ Советского Союза. В соответствии с неоднократными просьбами афганского руководства, на основании ст. 4 Договора о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве между СССР и ДРА от 5 декабря 1978 года и ст. 51 Устава ООН на территорию Афганистана был введен ограниченный контингент советских войск в целях оказания помощи ДРА в отражении внешней агрессии». «Поступить иначе, — заявил тогда Л.И. Брежнев, — означало бы смотреть пассивно, как на южной границе возникает очаг серьезной угрозы безопасности Советского Союза». Вот в этом все дело. Да и вообще в приведенном выше заявлении советской стороны нет лжи, нет выдернутых из исторического контекста фактов и нафантазированной картины ситуации, как это было, скажем, в случае военного вмешательства США и их союзников в дела Ирака, суверенного государства, против которого была совершена агрессия под явно фальшивым предлогом. Что касается Афганистана, то никакой агрессии против него со стороны СССР не было. Можно спорить о целесообразности или нецелесообразности ввода наших войск в ДРА, но не о правомерности этого акта. В современном взаимозависимом мире обстоятельства часто оказываются сильнее самой сильной воли.

Осенью 1979 года я снова оказался в круговерти афганских событий. В начале ноября в кабинете начальника внешней разведки В.А. Крючкова состоялось совещание в очень узком составе, присутствовал там и я. Всего было пять человек, но говорил один начальник ПГУ. Он кратко изложил суть принятого «инстанцией» решения касательно Афганистана и судьбы главы этого государства X. Амина, пристально оглядел каждого из присутствовавших в кабинете сотрудников и сказал: «Все абсолютно секретно, никто не должен знать о предстоящей операции. Если произойдет утечка, то она произойдет только от кого-то из нас. Прошу это учесть». Я сразу же понял, что вся черновая работа по подготовке операции ляжет на мои плечи, так как все остальные участники совещания были руководителями высших звеньев разведки. Невольно поежился от такой перспективы, понимая, что объем предстоящей работы будет очень велик и мне одному с ним не справиться, но промолчал. Через пару дней стало совершенно ясно, что одному мне с ним не совладать, даже если работать круглосуточно. Пришлось доложить об этом Крючкову и попросить его разрешения привлечь к текущим делам еще нескольких человек технического аппарата. Помолчав, он согласился, но сказал: «Под вашу личную ответственность!» Степень секретности при подготовке операции (она потом получит кодовое название «Байкал-79») была очень высокой.

В первых числах декабря 1979 года рано утром с военного аэродрома «Чкаловское» поднялся в воздух и взял курс на Кабул самолет Ан-26, на борту которого находилась группа незнакомых мне военных, а также первый заместитель начальника внешней разведки В.А. Кирпиченко и я в качестве его помощника. Мы направлялись в Афганистан со специальным секретным заданием всего на три-четыре дня. Документ о нашей командировке был завизирован лично Ю.В. Андроповым, написан от руки; кроме того, не содержал никаких положенных внешних атрибутов, но имел гриф «Совершенно секретно». Повторяю, секретность предстоящей операции в Кабуле выдерживалась очень строго. Учитывая краткосрочность командировки, я ничего лишнего с собой в дорогу не взял и был, как обычно, в штатском.

Летчики разместили нас в тесном кубрике перед своей кабиной, а грузовой отсек самолета наглухо задраили. Мы сидели, прижавшись друг к другу, и мимо нас протиснуться можно было только боком. Пилот, усмехнувшись, поставил на пол в центре нашей компании цинковое ведро, которое должно было служить походным туалетом — полет предстоял дальний, и удалился в кабину. Я представил, как кто-нибудь из нас вдруг решил бы воспользоваться этим ведром, и мне стало весело. Возможно, поэтому пять часов лета прошли незаметно. Ведро, кстати, никому не понадобилось. Во время промежуточной посадки на аэродроме Кокайды у афганской границы к нам в кубрик пришли еще несколько пассажиров, которым уже теоретически сидеть было негде, но мы тем не менее все устроились и вылетели на военную авиабазу Баграм. Она находится примерно в 70 километрах от Кабула. Прибыли уже затемно. На пустыре в кромешной тьме встречавшие освещали нам путь карманными фонариками. Они разместили нас по машинам, и через несколько минут мы уже были на самой базе. Переночевав, мы утром опять же на машинах направились в Кабул.

Уже на следующий день, когда объявили, что я должен вернуться в Баграм для координации действий и решения совместных задач с военными, стало ясно, что моя командировка затянется на неопределенное время. Я попросил конкретизировать поставленные передо мной задачи, записал все в блокнот, узнал о способах и условиях оперативной связи с нашим штабом в Кабуле и начал готовиться к поездке. О планах Москвы провести спецоперацию по устранению от власти X. Амина в Кабуле еще никто, за исключением двух-трех человек, не знал. Тогда речь о вводе наших войск еще не шла. Однако для осуществления акции против X. Амина нужно было поставить в известность еще нескольких ответственных лиц, в том числе главного военного советника (ГВС), игравшего ключевую роль в афганской армии. Когда В.А. Кирпиченко кратко ввел его в курс дела, этот высокий, грузный человек в звании генерал-полковника от неожиданности растерялся, буквально плюхнулся на стул и, помолчав, выговорил: «Имеющихся в наличии сил для решения этой задачи недостаточно».

Наблюдая эту мизансцену, я понял, что координировать действия и решать совместные задачи с военными на авиабазе Баграм будет делом не легким. Как вообще можно что-либо координировать с теми, кто в принципе не знает предмета совместных действий? Эти мысли занимали меня все время поездки в Баграм. На авиабазе с согласия афганского правительства и по его просьбе уже некоторое время дислоцировался усиленный батальон воздушно-десантных войск Советской армии, обеспечивавший безопасность этого важного военного объекта. Командовали батальоном опытные, бравые офицеры — подполковник Сидоров и майор Пустовойт. Когда я прибыл, Сидоров отсутствовал, и мне пришлось иметь дело с Пу-стовойтом. Ему я многим обязан и по сей день благодарен за оказанную мне тогда реальную помощь. Без лишних вопросов, толком не зная, кто я такой и ради чего объявился в расположении его части, он предоставил мне и прибывшему со мной представителю военной контрразведки Феликсу П. жилье, поставил нас на пищевое довольствие, оказывал необходимую помощь в меру своих возможностей. Частым гостем на авиабазе был заместитель командующего ВДВ СА генерал-лейтенант А.Н. Гуськов. На первых порах он очень подозрительно смотрел на какого-то «штафирку», появившегося в батальоне, но вскоре мы нашли с генералом общий язык, взаимопонимание, и он оказал мне и разведке в целом конкретную и существенную помощь.

Последние годы на авиабазе Баграм хозяйничают американцы, а тогда она была разделена на две половины, между которыми располагались взлетно-посадочные полосы собственно аэродрома, — афганскую, где находились авиадиспетчерская, штаб воинских подразделений противовоздушных батарей, размещенных вокруг базы, казармы, особняк начальника базы — Хакима, ярого приверженца X. Амина, и советскую, где и дислоцировался наш батальон ВДВ. Расстояние между этими двумя половинами составляло примерно 2–3 км. На нашей стороне были обустроенные и крытые сверху дерном ангары для боевых истребителей, которые пустовали, помещение штаба батальона, казармы для десантников, столовая, другие служебные помещения. В одном из таких ангаров был развернут пункт связи со спецтелефонами для переговоров с Москвой, Кабулом, Ташкентом, другими городами. Наш позывной был «Кишлак». Вдоль ангаров бежала гаревая дорога, выходившая к аэродрому. Вог, пожалуй, и все, что имелось на нашей половине.

В первые дни пребывания на базе я в своей штатской одежде выглядел белой вороной. У меня не было смены одежды (готовились-то слетать в Кабул на три-четыре дня!), и в пыльном Баграме через пару дней ничего чистого на мне не осталось. Надо было что-то делать, чтобы вписаться в обстановку, и я обратился к Гуськову за содействием, получил комбинезон десантника, полушубок военного покроя, оружие и стал таким же, как все. Это заметно облегчило дело.

В те дни мне приходилось постоянно быть на связи и получать указания из Москвы и Кабула — а они следовали одно за другим, — докладывать об их исполнении то В.А. Крючкову, то В.А. Кирпиченко. Главное, однако, началось через пару суток после моего прибытия в Баграм: наступила фаза реализации запланированной спецоперации. Все завертелось, успевай только поворачиваться да бегать между пунктом спецсвязи, штабом части, взлетно-посадочными полосами, где надо было встречать самолеты и их пассажиров. Беготня эта не только изматывала, но и не позволяла порой успеть туда, куда было необходимо. Нахлобучки приходилось получать и из Москвы, и из Кабула. Наконец, я не выдержал и попросил прислать мне помощника из числа сотрудников «точки» и автомобиль. Помощника мне не дали, а машину подогнали, загрузив ее, как я и просил, кое-каким провиантом, в том числе спиртным, а эта «валюта» была самой востребованной в Баграме: без нее налаживать нужные контакты «для координации совместных действий» с нашими военными, да и с афганцами было затруднительно.

Вскоре после моего прибытия в Баграм, — если не ошибаюсь, это было 7 декабря, — по прямому проводу последовало указание из Москвы встретить самолет Ту-134. Время его прилета указывалось точно. Нужно было обеспечить размещение его пассажиров в количестве 19 человек на авиабазе, соблюдая строгую конспирацию и никого не ставя в известность. Я знал, кто были пассажиры этого самолета — новое руководство Афганистана во главе с Бабраком Кармалем. Все остальные пребывали в неведении. Задача была неразрешимой: каким образом можно скрыть прибытие 19 человек в расположение батальона от его командования и от Гуськова, который почти каждый день в нем бывал? Как без их ведома эту команду можно там разместить, поставить на довольствие и обеспечить их бытовые нужды? Это же целый отряд с вооруженной охраной! Пришлось звонить в Москву и просить разрешения переговорить лично с Гуськовым, в пределах разумного посвятить его в суть дела, чтобы не поставить операцию на грань срыва и расшифровки из-за какого-нибудь пустяка или недосмотра. Разрешение я получил, в общих чертах рассказал Гуськову о предстоящей операции и попросил помощи. Нужные указания командованию батальона им были даны, я успокоился, дело будто бы налаживалось.

На Баграм обычно прибывали из СССР только военные самолеты, афганская сторона к этому привыкла, и никаких осложнений не возникало. Но в этот раз должен был приземлиться пассажирский самолет Ту-134, что насторожило начальника авиабазы Хакима: почему борт — пассажирский, кто на нем прилетит, почему мы ничего не сказали афганцам? К указанному времени мы небольшой группой и с вереницей автомашин расположились у взлетно-посадочной полосы в ожидании самолета, который уже показался и начал заходить на посадку. Взлетно-посадочные полосы аэродрома хорошо освещались, и наш самолет уверенно снижался, шасси были уже выпущены, как вдруг огни на посадочной полосе и на всей базе погасли. Контраст между светом и внезапной темнотой был резким, казалось, наступила кромешная тьма. В такие минуты у человека проносится в мозгу одна какая-то пронизывающая мысль. В те мгновения я успел только подумать: ну все, конец! Вся наша сверхсекретная операция летит к чертовой бабушке! Сейчас я услышу треск, увижу вспышку, потом будет взрыв. И все кончено. Но командир экипажа показал высочайший профессионализм: он посадил самолет в сплошной темноте и подрулил к месту, где мы его ждали. Еще не отойдя от пережитого потрясения, мы бросились к самолету и, по приставной лестнице поднявшись на борт, начали принимать прилетевших пассажиров. В этот момент вся база снова засверкала огнями. Не теряя времени, мы быстро разместили прибывших в заранее подогнанные к самолету автомашины и помчались к нашей половине авиабазы.

К сожалению, я не помню фамилию и имя командира экипажа того борта, но потом стало известно, что за проявленные мастерство, мужество и хладнокровие в экстремальных обстоятельствах он был удостоен высокой правительственной награды. Мы все понимали, что диверсию, чуть было не обернувшуюся катастрофой, подстроил начальник базы Хаким, преданный X. Амину. Сегодня я задаюсь вопросом: какими путями пошло бы развитие событий в Афганистане, если бы его диверсия удалась? Уверен, что тогда многое сложилось бы по-другому.

Это была открыто враждебная акция. Ее не оставили без ответа: Хаким был включен нами в список лиц, подлежавших аресту после часа «X». Но он вовремя ускользнул, и следы его затерялись. Во время боя наших десантников с оставшимися верными X. Амину воинскими частями на афганской половине авиабазы Баграм Хаким приказал разместить несколько автоматчиков на высоких чинарах у своего особняка, и, насколько я знаю, из-за них мы понесли потери.

Устроив своих «подопечных» в двух ангарах авиабазы, мы усилили посты охраны ее территории, а для защиты их были задействованы бойцы из спецподразделения «Альфа». На первый взгляд, все пока складывалось нормально, о чем я и доложил в Москву. Но чудеса в решете начались буквально на следующее утро. При свете дня я диву дался, увидев, в какую военную форму их нарядили в Ташкенте. Наверное, какой-то оборотистый деляга-интендант под сурдинку решил сплавить залежалое, старого образца военное обмундирование: выдал им кавалерийские шинели начала 30-х годов XX века. В этом наряде моя команда на фоне десантников, одетых в полушубки камуфляжной расцветки, смотрелась нелепо, будто на маскараде, и, естественно, привлекала всеобщее внимание. Молодые десантники, разинув рот, смотрели, как некие афганцы в длиннополых шинелях, заложив руки за спину, вышагивали по главной дороге между ангарами, а за ними следом шли два рослых бойца с автоматами в руках. Вся секретность и конспирация рушились на глазах. Да еще генерал Гуськов шепнул мне на ухо, увидев эту картину: «Батюшки! Да я же вот этого, вот того и вот еще одного знаю: их что, арестовали?» Короче, надо было принимать срочные меры: я позвонил по спецтелефону в Москву и вкратце обрисовал обстановку.

Реакция была, надо сказать, незамедлительной: уже к полудню всех «подопечных» переобмундировали по форме, выдали им дополнительные одеяла и т. д. Я же из своих запасов выделил им к ужину «боевые сто грамм». Никто не знал, когда настанет час «X», и дни были наполнены напряженным ожиданием, но скучать нам не давали: то и дело возникали неожиданные проблемы, нередко острого характера. Упомянутому Хакиму не давал, видимо, покоя чуть было не разбившийся по его вине самолет Ту-134, о прибытии которого на Баграм он, несомненно, доложил в Кабул. Надо думать, он решил выяснить, кого же все-таки доставил этот борт. Над нашей половиной базы стали появляться вертолеты, причем летящие настолько низко, что с земли были хорошо видны лица пилотов. Они явно высматривали, кто и что находится внизу, кружили и над ангарами, в которых размещались «подопечные». Еще не хватало, чтобы наблюдатели кого-нибудь из «подопечных» узнали: лица-то были известные, в том числе лично X. Амину. Генерал Гуськов был хорошо знаком с Хакимом, и по нашей просьбе до его сведения довели: в случае появления вертолетов над расположением батальона без согласования с нами — они будут сбиты. Предупреждение подействовало, и больше наблюдатели не появлялись, но мы на всякий случай натянули над ангарами и между ними маскировочные сети.

Я лично знал почти всех «подопечных», некоторых еще по первой командировке в Афганистан в 60-х годах, с другими познакомился в Москве, когда они готовились принять в свои руки власть в Кабуле. Меня еще в Москве настораживала их самоуверенность и даже бравада. Они заверяли наше руководство, что в Кабуле у них масса сторонников, из их числа можно сформировать отряды, которые могли бы вместе с нашим спецназом реализовать план операции, устранить X. Амина и встретить новых руководителей в качестве победителей. На поверку ничего этого не оказалось, все легло на наши плечи. Я в этом лишний раз убедился, когда к нам на Баграм под покровом ночи пару раз приезжал один из высших функционеров оппозиции X. Амину, находившийся в Кабуле на нелегальном положении как раз с целью формирования отрядов повстанцев. Я беседовал с ним и понял, что никаких реальных повстанческих отрядов, которые могли бы в нужный момент поддержать наш спецназ, в природе не существует. Об этих беседах, естественно, я информировал Москву и Кабул.

Если не изменяет память, 12 декабря мне поступило указание готовиться к часу «X»: всех «подопечных», за исключением Б. Кармаля и женщины (А. Ратебзад), распределить по совместным советско-афганским боевым группам, закрепить за ними объекты в Кабуле, которые они должны будут стремительно захватить, познакомить афганцев из числа «подопечных» с командирами боевых групп, назначенных нашей стороной. Совещание проходило в помещении штаба батальона, присутствовали генерал Гуськов и другие военные, которых я не знал. Было видно, что они стремятся самоустраниться, перевалить все на меня. Это понятно: они, как профессионалы-военные, лучше меня осознавали, что тех сил, которые были у нас в наличии, явно недостаточно для выполнения задачи, что данные нам указания попахивают авантюрой, которая может закончиться печально. Внутренне я чувствовал их правоту, однако приказ есть приказ и его надо не обсуждать, а выполнять. Но, видно. Бог все же есть. Он не позволил ввязаться в эту авантюру. Меня срочно вызвали на пункт связи и дали команду бить отбой. Час «X» откладывался. Приказали ждать дальнейших указаний. Мои «подопечные» были недовольны этим решением, горячились, доказывали, что они сделают все, как нужно, — словом, рвались в бой. Казалось, они одни готовы захватить афганскую столицу.

Я не знал причины, по которой был дан отбой, понял лишь, что не заладилось что-то в Кабуле, вышел какой-то сбой. Находясь в Баграме, я, естественно, не знал о планах проведения всей операции, ничего не ведал и о возможном вводе войск в Афганистан, я только выполнял указания, распоряжения, решал конкретные задачи на месте, то есть исполнял приказы, которые сыпались, как из рога изобилия. Но и мне, человеку, обученному военному делу только в рамках военной кафедры МГУ полковником Пуговкиным, было понятно: группа наших бойцов численностью 12–15 человек с прикрепленным к ней одним из «подопечных» вряд ли сумеет, сидя на броне БТРа, захватить хорошо охраняемый объект в Кабуле, скажем генштаб или МВД. Так или иначе, но само развитие операции требовало пересмотра всего плана, витал в воздухе и вопрос о необходимости ввода какого-то количества советских войск в Афганистан, если мы хотим добиться намеченных целей. Повторяю, я ничего не знал тогда о принятых в Москве решениях и был занят реализацией задач, которые возникали на месте. Человеку, как известно, свойственно ошибаться, ошибся и я, когда возникла ситуация, требовавшая осторожности, холодного расчета, а не горячности и лихости, порожденных нехваткой времени и советами со стороны лиц, не сведущих в разведке.

Непосредственно перед совещанием в штабе батальона, о котором я уже говорил, ко мне, запыхавшись, прибежал посланец генерала Гуськова и сообщил, что начальник авиабазы Хаким без сопровождения находится на взлетно-посадочной полосе и его можно без «шума и пыли», незаметно арестовать и привезти к нам, поместив в один из пустовавших ангаров под охраной бойцов из «Альфы». Предложение было заманчивым, тем более что час «X» фактически наступил, другой такой удобный момент для захвата прихвостня X. Амина вряд ли представится: он сможет или сбежать, или оказать сопротивление, в ходе которого появятся потери с нашей стороны. Все это пронеслось в моем мозгу, а времени для обдумывания не было: совещание, волновавшее меня, должно было вот-вот начаться, его участники уже собрались. Я махнул рукой и сказал: «Давайте! Возьмите ребят из "Альфы" и действуйте!» Вскоре появился генерал Гуськов и сделал мне знак: мол, все в порядке. Во время совещания я об этом Хакиме начисто забыл. Но после сигнала «Отбой!» я тут же о нем вспомнил, по спине побежали мурашки: что делать? Положение было хуже губернаторского: законный начальник авиабазы сидел у нас под арестом, и его с отменой часа «X» надо было освобождать, а он, несомненно, тут же доложит о случившемся X. Амину, и тогда нас ждут большие неприятности.

Выручил меня генерал Гуськов, за что я ему по сей день благодарен. Он сказал: «Слушай! Дай мне пару бутылок водки, я этого Хакима хорошо знаю, пойду к нему, постараюсь все уладить. Ведь знает же он, мерзавец, что чуть не угробил наш самолет, и я ему об этом напомню!» Водку я дал, и Гуськов просидел с Хакимом в ангаре часа два, а потом, извинившись, на машине доставил домой. Однако Хаким не был прост. Он немедленно помчался в Кабул и обо всем доложил лично X. Амину. На следующий день афганцы сделали устное представление нашему послу. Назревал скандал, и я мог оказаться крайним. Вновь мне помог генерал Гуськов. Он сказал: «Ты еще молодой, тебе еще трубить и трубить, а мне терять нечего, я все возьму, как старший по званию, на себя и доложу в Москву, что это я приказал арестовать на некоторое время Хакима, поскольку он оказался на нашей взлетно-посадочной полосе и я опасался, как бы он чего-нибудь еще не натворил после случая с Ту-134». Гуськов так и сделал, и все в общем-то обошлось, хотя мне все же пришлось выслушать нагоняй из Москвы и из Кабула. Дело замяли, а я вспомнил восточную мудрость: «Медленно, медленно! Спешка — штучки черта». Вот и меня тогда черт толкнул арестовать в спешке этого Хакима.

На следующий день около полудня мне позвонил В.А. Крючков и спросил, как чувствуют себя мои «подопечные» и как скоро я смогу отправить их в Ташкент. Я четко доложил: «Могу отправить их через 28 минут». Категоричность ответа озадачила Крючкова, и он поинтересовался: «Почему именно через 28 минут?» Я же просто знал, что в это время вылетает военный борт из Баграма в Ташкент, а вслед за ним — еще один. «Ну, смотрите! — сказал он. — Под вашу личную ответственность. Выполняйте!» Я сразу же понял, что погорячился, назвав эти необязательные 28 минут: времени оставалось в обрез, пришлось быстро собирать всех «подопечных» и их пожитки, привлечь к этому делу охрану и, на ходу пересчитывая их по головам, почти бегом направить их к самолету. От работающих двигателей двух самолетов вокруг были клубы пыли и видимость была почти нулевой. При посадке я снова всех пересчитал и обомлел: все были на месте, но не было главного — Б. Кармаля. Снова бегом к ангару, но его не было и там, а самолет, закрыв двери, выруливал на взлет. Задержать его вылет я уже не мог. Через пару минут поднялся в воздух и второй самолет. Те минут 50, что самолеты летели до Ташкента, я пребывал в шоковом состоянии, не находил себе места и никак не мог понять, куда делся Б. Кармаль. Наконец, дозвонившись до Ташкента, я успокоился: «главный герой» был на месте, жив и здоров, но в пыли и суматохе я не заметил, что он сел не в первый, а во второй самолет. Дорого стоил мне этот полет! Выяснив, что все на месте, я позвонил В.А. Крючкову, сказал, что все в порядке. В ответ он бросил: «Я знаю!»

После отъезда моей подопечной команды дел у меня, однако, не убавилось. Баграм кипел. То и дело прибывали самолеты с людьми, грузами, бронетанковой техникой. Стало ясно, что принято в Москве какое-то другое решение касательно операции в Афганистане, речь уже шла не о действиях групп спецназа, а о широкомасштабной акции. На территории нашего городка разбили палатки для размещения спецотряда, составленного из наших разведподразделений, среди прибывших были мои друзья, приятели, знакомые, коллеги. В палатках устанавливали для обогрева печки-буржуйки своеобразной конструкции: прямая труба шла вверх и выходила наружу в центре купола. Из этой трубы, как снопы, вылетали искры, будто из сопла ракеты. Наши острословы прозвали эти печки «поларисами» — чем-то они показались им похожими на американскую ракету. Пока печка топилась, в палатке было более или менее тепло, а как гасла — мгновенно становилось холодно, и наши бойцы утеплялись как могли и чем могли.

Они ждали часа «X», и пока суд да дело — сочиняли и пели под гитару песни, получившие потом известность как «афганские». В числе прибывших был и сотрудник моего отдела дагестанец Магомет. Он, одетый в военную форму, полушубок и шапку-ушанку, носивший усы, будто сошел с экрана из кинокартины «Отец солдата». Так его мы и звали все время, пока он был на нашем «пятачке» и не убыл вместе со всеми в Кабул. Тогда же случилась и неожиданная встреча с Анатолием Мурановым, тоже сотрудником нашей службы, но работавшим на периферии.

Я его знал мало, видел всего пару раз. Когда-то он, курсант Института КГБ, вместе с однокурсником жил в моей квартире, пока мы с женой были в очередной командировке. Он подошел ко мне у палатки и спросил, узнаю ли я его. Я ответил: «Нет, что-то не припоминаю». — «Ну как же, — сказал он, — я же в вашей квартире жил вместе с Б.» Мы немного поговорили, я спросил: а где же Б.? Анатолий отвел глаза и махнул рукой, объяснять ничего не стал. Он торопился, так как его часть отправлялась в Кабул и бойцы уже рассаживались по машинам. Я пожелал ему удачи, попросил быть в бою вместе со всеми, не рваться вперед, но и не отставать. Мы обнялись, и Анатолий уехал. Увы, он был смертельно ранен при захвате одного из объектов в Кабуле. А вот упомянутый Б. сумел, как теперь говорят, «откосить» от Афганистана, достав липовую справку о плохом состоянии здоровья, хотя был настоящим бугаем. Не он один оказался таким «храбрецом». Помню момент, когда в Москве в мой служебный кабинет чуть ли не вбежал, находясь в сильном душевном волнении, один из сотрудников отдела и начал меня упрекать, что вот, мол, сидишь тут, бумажками шевелишь, а мне в Кабул лететь! Мне самому наутро предстояло лететь туда же, сопровождая В.А. Кирпиченко, но об этом никто не знал. Я лишь усмехнулся, заметив, что каждый чекист должен работать там, куда его пошлет руководство. «По-моему, — добавил я, — мы дали одну и ту же присягу!» Он выскочил из кабинета, побежал в поликлинику и принес справку, что по болезни в Афганистан его направлять нельзя. И Б., и тот перепуганный «чекист» навсегда перестали для меня существовать.

Если не ошибаюсь, 25 декабря в Баграм снова прилетела моя подопечная команда, на этот раз в «правильном» обмундировании. В те дни уже шел процесс ввода советских войск в Афганистан, которые потом будут названы «ограниченным контингентом советских войск». Войска, а с ними бронетехника и автотранспорт, перебрасывались военно-транспортной авиацией в основном в Кабул, частично на Баграм. Самолеты Ил-76 один за другим приземлялись, и через 5–6 минут снова взмывали в воздух, оставив на поле аэродрома солдат, бронетехнику и различные грузы. Накануне 27 декабря почти сутки вертелась безостановочная воздушная карусель. В принципе все было четко, организованно, слаженно. Но не обошлось, к сожалению, без трагедии: один из «илов», летевших в Кабул, из-за ошибки штурмана врезался на наших глазах в гору неподалеку от Баграма. Но в целом это была блестяще проведенная военная операция, наша армия наглядно продемонстрировала всему миру свою мощь и готовность к решению боевых задач.

Вечерами я обычно общался с «подопечными». Мы пили чай, беседовали на разные темы, все они горели желанием поскорее добраться до Кабула и включиться в работу на благо Афганистана и его народа. Я не должен был вести с ними политические беседы, но куда денешься? Само собой выходило, что разговоры о будущем развитии Афганистана по социалистическому пути возникали каждый раз. Среди «подопечных» были и «халькисты», и «парчамисты», они иной раз горячо спорили между собой, и каждая из сторон пыталась привлечь меня в союзники. Как мог, я уклонялся от «халькизации» или «парчами-зации», старался быть объективным. Б. Кармаль в этих спорах участия не принимал, вел себя важно, помалкивал, вживался в роль будущего руководителя страны.

В те дни мне хватало и других забот: указания поступали одно за другим и их надо было исполнять «точно и в срок». Случались и казусы. Где-то 25 или 26 декабря из Москвы дали команду встретить и лично обеспечить безопасный выезд в Кабул двух «важных персон» (оба были нашими представителями), которые везли с собой «особо секретный» груз. Один из них был зашифрован псевдонимом, а второй назван по фамилии, но я его не знал. После прилета выяснилось, что это был генерал Д., с которым я знаком, а второй, Э.К.[17], его помощник. Бутерброд, увы, всегда падает маслом вниз, и надо же было такому случиться, что почти одновременно сели два наших самолета, и как раз тот, где были «важные персоны» и «особо секретный» груз, почему-то вырулил на афганскую часть аэродрома — прямо в лапы Хакима. Узнав об этом, я похолодел: один Бог знает, чем это могло закончиться, если бы они вышли со своим грузом из самолета не на нашей территории. В общем, мы приняли экстренные меры и вовремя сумели перегнать самолет к нам. ЧП удалось предотвратить, генерал Д. тем не менее возмутился: он обрушился на меня: «Что у вас тут происходит? Объясните!» Уставший от беготни и пережитого волнения я ему довольно резко ответил:

— Юрий Иванович, у нас здесь много чего происходит, но все под контролем. Вы и ваш груз на месте и в безопасности!

В общем, инцидент был улажен, генерала мы устроили на ночлег в помещении штаба, а Э.К., с чемоданом, в каптерке на раскладушке. Перед сном я зашел в каптерку к Э.К., извинился, что другого ничего предложить не могу: наш «пятачок» переполнен до краев. Заодно спросил не нужно ли груз перенести, скажем, в помещение штаба. Э.К. заверил, что груз при нем и он глаз с него не спускает.

Рано утром, перед тем как отправить генерала и Э.К. на автомашине в Кабул, я несколько раз спрашивал, все ли в порядке с грузом. Э.К. твердо заверил, что проблем нет. Однако по их прибытии в Кабул через несколько часов выяснилось, что он забыл взять груз с собой, а его требовалось доставить именно к установленному сроку. Мне тут же позвонили из Кабула, пытались свалить вину на меня, обвинив в разгильдяйстве. Наверное, первый раз за все время работы в Баграме я не сдержался и, не стесняясь в выражениях, высказал все, что я думаю по поводу случившегося. Закончил тем, что искать чемодан Э.К. я не буду, пусть приезжает и ищет сам. Пока он добирался к нам из Кабула, я этот чемодан все-таки обнаружил — он спокойно лежал под раскладушкой, на которой помощник генерала спал ночью. Э.К., понятно, чувствовал себя передо мной виноватым, поэтому молча забрал злосчастный чемодан и тут же уехал в Кабул.

Наконец, к вечеру 27 декабря последовала команда отправить моих «подопечных» в Кабул на бронетехнике и обеспечить безопасность их отправки. У ангаров выстроилась колонна БТРов, в каждую бронемашину мы должны были разместить по одному-два будущих руководителя афганских министерств и ведомств. Отдельно от других в головном БТРе должен был следовать Б. Кармаль, к нему же «подселили» единственную женщину — А. Ратебзад. К этому времени на афганской половине авиабазы и вокруг нашей ее части уже шел бой, остатки баграмского десантного батальона (большая его часть ушла в Кабул) устанавливали контроль над всей авиабазой и кое-где встречали ожесточенное сопротивление. Велась интенсивная пулеметная и автоматная стрельба, над нашими БТРами у ангаров неслись трассирующие пули, ухали взрывы гранат, небо освещалось ракетами. Как и в памятную ночь с аварийной посадкой Ту-134, снова пронеслась мысль: из-за шального попадания снаряда или крупнокалиберной пули в нашу колонну БТРов может рухнуть вся операция. Нужно было быстрее отправлять колонну, а тут, как нарочно, Б. Кармалем овладела эйфория, он размахивал руками, стоя рядом со мной, говорил, что впереди его ждет «гора дел», никак не хотел лезть в бронемашину. Я пытался укрыть его за бортом БТРа, за которым было будто бы тише, но бесполезно — он норовил встать так, чтобы видеть светящиеся следы пуль и снарядов, слышать звуки боя.

Наконец, раздалась команда «По машинам!», рядом со мной возник какой-то старший лейтенант, который принялся давать последние указания бойцу, водителю БТРа, выглядывавшему из смотрового окна машины.

Этот БТР назывался «сорокой», потому что в нем была рация, и старлей дал еще накачку и радисту. Я тепло распрощался с «подопечными», обнялся с Б. Кармалем, выразив надежду, что встретимся с ним в Кабуле уже в новых условиях, и колонна двинулась по направлению к афганской столице. Я доложил об этом с пункта связи и с облегчением в душе посчитал свою миссию выполненной.

Но повороты судьбы неисповедимы: только я было направился к своей каморке с намерением завалиться спать, как передо мной появился командир батальона подполковник Сидоров и по-военному отчеканил:

— Товарищ полковник! Вы — старший по званию, и потому прошу принять на себя управление боем!

Такого я никак не ожидал и на минуту опешил, потом сказал:

— Товарищ подполковник! Продолжайте командовать действиями вверенного вам батальона с командного пункта, а я, как старший по званию, буду находиться рядом с вами!

На том и порешили, и я вынужден был до рассвета находиться на командном пункте рядом с Сидоровым, хотя, понятно, ни в какие его приказания и распоряжения не вмешивался.

Надо сказать, что вокруг авиабазы располагались зенитные батареи, которыми командовали афганские командиры. У них были хорошие отношения с подполковником Сидоровым и майором Пустовойтом, они ходили в гости друг к другу, поддерживали деловые и личные отношения. Пустовойт, нарушив конспирацию, объехал все батареи на «газике» перед часом «X» и по-дружески попросил всех афганских командиров отдать приказ своим подчиненным не оказывать сопротивления нашим десантникам, когда они будут брать под контроль эти батареи, а самим командирам предложил собраться в одном месте, в каком-либо просторном блиндаже, для чего снабдил их водкой. Понятно, что Пустовойт хотел сделать как лучше — избежать ненужного кровопролития. Увы, война есть война, и не всегда получается так, как было запланировано. В темноте и горячке атаки кто-то из наших десантников, не разобравшись в обстановке, швырнул гранату именно в тот блиндаж, где собрались афганские офицеры, а затем и полоснул их автоматной очередью. Об этом мы узнали, только когда рассвело.

Утром стрельба затихла, бой закончился, но напряженная и бессонная ночь еще не отпускала меня, и я вышел посмотреть, что происходит снаружи. Наши бойцы охапками носили и складировали стрелковое оружие, которое сложили афганские солдаты и офицеры, их самих пока разместили в тех же казармах, где они и находились до ночных событий. Стояла тишина, было морозно, и на меня навалилась безмерная усталость, хотелось только одного — выспаться.

Однако тут я увидел, как на нашу взлетно-посадочную полосу садится пассажирский самолет Ту-134. О прибытии этого борта я ничего не знал. По трапу спустилась группа людей в штатском, на некоторых были ондатровые шапки — верный признак принадлежности к руководящему слою чиновников. Впереди шел высокий человек, и уже по походке стало ясно, что он — главный. Я стоял неподалеку от узла связи, и группа, возглавляемая человеком в шапке, направилась ко мне. Выглядел я после вечерних и ночных событий явно непрезентабельно: был помят, небрит и к тому же в военном полушубке без знаков различия. Тот, кого я выделил за главного, властным голосом спросил:

— Где тут узел связи?

Я в ответ задал вопрос:

— Кто вы такой? Представьтесь, пожалуйста!

Он не удостоил меня ответом, очевидно считая, что я рядовой оператор связи, сержант. Он ткнул пальцем в блиндаж:

— Здесь?

Я преградил ему дорогу и сказал, что он войдет на узел связи только после того, как представится и только в моем сопровождении. Он озадаченно посмотрел на меня и спросил:

— А ты кто такой?

Я разозлился и сказал, что он может узнать, кто я такой, если позвонит Ю.В. Андропову по телефону, который я ему укажу. Высокий тупо смотрел на меня, но уже без пререканий, в моем сопровождении вошел в блиндаж и схватил телефонную трубку.

Далее я услышал доклад:

— Товарищ маршал! Докладывает генерал Гришин (фамилия изменена. — Л.К.). Докладываю: прибыл к месту назначения, афганские подразделения разоружил, взял в плен, поместил в казармы, оружие складируется. Обстановку взял под контроль. Советскую власть на Баграме установил. Жду указаний.

У меня внутри что-то оборвалось, стало противно и тошно. Подумал лишь: «Вот оно как надо, а я-то дурак месяц здесь кувыркался!» Я молча повернулся, вышел из блиндажа, отправился к себе, выпил стакан водки и завалился спать.

Тридцатого декабря мне разрешили выехать в Кабул, прислали машину и сопровождающего из «точки». Я распрощался с подполковником Сидоровым и майором Пустовойтом, окинул последний раз взглядом баграмскую авиабазу, и мы проследовали в столицу Афганистана. По дороге двигались автоколонны тыловых частей наших войск. Головная их часть уже достигла Кабула, а хвост отстал. Ехали они беспечно, не выставив охранения, солдаты сидели без оружия, будто прибыли на учения, а не на войну. Мы обгоняли медленно двигавшиеся колонны, вдоль трассы стояли местные жители, молча наблюдали за происходящим. Внезапно из придорожных виноградников раздались выстрелы. Стреляли очередями, скорее всего, из ручного пулемета. Один из грузовиков вильнул в арык и перевернулся, а на дороге остались лежать несколько наших солдат.

Через пару минут мы остановились у перевернутого грузовика, увидели убитых и раненых, лужи крови на асфальте. Вокруг суетились люди. С обочины дороги автоматчики стреляли в сторону виноградников, но нападавших, вероятно, там уже не было. Как это ни горько сознавать, но начиналась необъявленная война, которая продлилась без малого десять лет.

Вечером 30 декабря разведчики — участники штурма дворца X. Амина, спецназовцы, все наши, кто принимал непосредственное участие в событиях двух минувших дней, собрались вместе в одной просторной «вилле» — обнимались, хлопали друг друга по плечу, узнавали, кто погиб, кто был ранен. Потом за столом помянули погибших, выслушали слова благодарности от руководства. Сами провозглашали тосты, пели песни. Все было, как полагается, но нет-нет, а сердце все же щемило от сознания бесповоротности произошедшего, от понимания, что прежнего патриархального и дружественно настроенного к «шурави» Афганистана больше не будет. Но все мы свою миссию выполнили, никто не праздновал труса, и стыдиться нам было нечего. Так закончилась моя «баграмская эпопея». Новый, 1980 год я встретил в Кабуле, а 3 января уже был в Москве.

Мои жена и дети не знали, куда я пропал на целый месяц, до тех пор, пока по радио и ТВ не сообщили о событиях в Кабуле. Пожалуй, первый раз за все время нашей долгой супружеской жизни моя жена решилась позвонить моему руководству где-то во второй половине декабря 1979 года (она знала, что я уехал в командировку на 3–5 дней) и спросить, что со мной и почему я так долго не возвращаюсь. Ответили ей, прямо скажем, не очень вежливо: «Вы же выходили замуж не за пекаря. Ваш муж в спецкомандировке, вернется после выполнения задания. С ним все в порядке». Как говорится, и на том спасибо.

Возложенные на меня в Баграме задачи я решал, понятно, не один, мне активно помогали военные контрразведчики Феликс П. и А.М. Дадыкин, отвечавший за безопасность и порядок авиарейсов многочисленных бортов, и приезжавшие в Баграм сотрудники кабульской «точки», в частности уже ушедший от нас В.А. Козырев, другие товарищи, и всем им я безмерно благодарен. Не могу еще раз не выразить свою признательность генерал-лейтенанту Гуськову, подполковнику Сидорову и майору Пустовойту, рядовому десантнику Юре Лизунову (к сожалению, погибшему от пули снайпера) и другим солдатам и офицерам нашего батальона ВДВ в Баграме. Мы были вместе, решали одну задачу — каждый на своем посту.

Яков Семенов Мероприятие проводит «Зенит-2»

Семенов Яков Федорович, в 1979 г. — майор, заместитель начальника ГСН «Зенит-2»

В конце августа — начале сентября 1979 года из Афганистана начали возвращаться слушатели из группы «Зенит-1».

Загорелые, похудевшие, приехавшие из-за «бугра» офицеры вызывали у нас белую зависть, к тому же некоторые приобрели там «кассетники» и прочий ширпотреб, который у нас тогда было невозможно купить. В общении с ними многое было непонятно — какие задачи они решали, чем занимались и в какой степени был задействован их оперативный потенциал. В то же время я был поражен после прослушки записи боя с душманами рассказом одного из моих слушателей о том, как падает сраженный пулей человек. Стало понятно, что прошедшие боевое крещение офицеры изменились внутренне, и они уже никогда не станут прежними.

Наконец 15 сентября томительное ожидание закончилось. Г.И. Бояринов вызвал меня и объявил, что я с группой офицеров должен вылететь спецрейсом на Ил-76 в Кабул утром следующего дня. Срок командировки — один месяц, вооружение штатное, форма одежды гражданская, документов с собой не брать. Приказы не обсуждаются, просить что-либо, жаловаться на что-то — не в моих правилах. Офицеры, слушатели КУОСа, мне были все знакомы, поэтому в этом плане у меня вопросов не было. А вот дома у меня было не все благополучно. Жена находилась в больнице. Дочки десяти и двенадцати лет, что делать с ними, ведь одних не оставишь?! К счастью, я входил в родительский комитет класса старшей дочери Ани и со всеми родителями учеников и классным руководителем у меня сложились хорошие отношения. Позвонил маме Аниной подруги, поделился своими проблемами, и она согласилась приютить детей. Пристроив детей, я помчался к жене в больницу, понимая, что разговор будет сложным. Но моя БЕРЕГИНЯ понимала, что по-другому я поступить не могу.

На следующее утро к моей группе добавили еще трех сотрудников управления «С» ПГУ и двух специалистов по связи. Вызывал любопытство груз — машина ГАЗ-66, в кузове которой находилось четыре зеленых ящика длиной около двух метров, шириной 60 см и высотой 40 см. Познакомились ближе с попутчиками. Два врача, сотрудник со знанием языка пушту и специалисты по УКВ и КВ связи. Сотрудник 8-го отдела Управления «С» Василий Степанович Глотов отвечал за сопровождение странного груза. Мы, как и принято в нашей среде, лишних вопросов не задавали.

Вылетели с Чкаловского аэродрома. Рейс был сверхсекретный, с остановкой на ночь в Фергане. В ходе общения с экипажем стало понятно, что в официальных документах рейс нигде не фиксировался. Взлетели, решили закусить прямо на рампе чем бог послал. Увидев табличку о том, что размещать на рампе груз более 500 килограммов запрещено, быстро переместил всю группу ближе к центру, несмотря на грузовик. На следующее утро взяли курс на Кабул. Экипаж самолета, видимо, после соответствующего инструктажа относился к нам душевно и позволял заходить в кабину к пилотам. Мне запомнились ощущения в кабине у штурманов над Памиром. Кабина устроена так, что под тобой и впереди видны простор и небо. Трудно передать это ощущение, когда кажется, что самолета нет, и ты просто паришь как орел над сказочными горами и вот-вот зацепишь одну из вершин.

Интересно было наблюдать и посадку. Самолет идет как бы по синусоиде, амплитуда которой становится все меньше и меньше при подлете к посадочной полосе.

Следует отметить, что обстановка 17 сентября в Кабуле была сложная. Бывший президент ДРА Тараки накануне был смещен со всех постов, и «на престол» вступил Хафизулла Амин. Экипаж и мы это понимали.

Посадка прошла благополучно. Грузовик с грузом заехал на виллу № 1, тут же вернулся обратно и был погружен в наш самолет, который моментально взлетел и взял обратный курс на север. Потом я узнал, что в четырех ящиках были вывезены из страны четыре министра будущего правительства Бабрака Кармаля.

После столь удачно проведенной операции на вилле было весело и оживленно, после напряженных дней, полныхтревоги и неизвестности, ведь Хафизулла Амин мог догадываться, где скрываются опальные министры. Теперь же наступило некоторое расслабление, все шумно обсуждали детали проведенной необычной операции даже для опытных чекистов.

Командиром отряда в те дни был сотрудник 8-го отдела Николай Сурков. Мы были хорошо знакомы по июльской командировке в Фергане. Это умный, спокойный, рассудительный и опытный специалист, и мне было очень жаль, когда его откомандировали на прежнее место работы.

Несколько дней у нас ушло на знакомство с новой обстановкой. Кабул — типично восточный город, расположенный на высоте 2000 метров над уровнем моря. Опоясанный горами, он производил сильное впечатление своей необычной природой. Высота на всех и на все оказывает влияние и даже на процесс приготовления пищи. Так, варка мяса занимает гораздо больше времени, поскольку вода закипает при меньшей температуре (сказывается меньшее атмосферное давление). Например, птицы не взмывают ввысь, как у нас, а сначала падают вниз, а уж потом устремляются в полет. Ближе к декабрю можно наблюдать необычную картину. Гонимое ветром снежное облако натыкается на темную горную вершину, оставляет снег на склонах и движется дальше, а вершина становится белой.

По городу протекала река Кабулка, куда стекали все нечистоты, и там же местные жители стирали, купались и брали воду для бытовых нужд. В то же время выделялись районы, где жили достаточно обеспеченные люди на своих виллах со всеми удобствами, включая свои колодцы. Советский Союз отстроил в городе два больших микрорайона, не примечательные по своей архитектуре, но сейсмоустойчивые. Позже, в 1983 году, когда я был в краткосрочной командировке в Кабуле и жил в квартире одного из домов советской постройки, произошло землетрясение в 7 баллов по шкале Рихтера, причем было несколько толчков подряд, все здания устояли, хотя ощущения были неприятные.

В столице в то время было довольно спокойно. В стране работало много наших специалистов: врачи, учителя, строители, геологи и др. С нашим участием строились школы, больницы, промышленные объекты, электростанции, дороги. Все это способствовало укреплению доверия афганцев к нашим гражданам (шурави). В те же годы множество афганцев учились в СССР, которые возвращались на родину высокообразованными специалистами и, конечно, вносили свой вклад в создание положительного образа нашей страны. Мы могли свободно передвигаться по городу на машине или пешком без оружия, соблюдая одно правило — в одиночку в город не выходить. В многочисленных небольших лавочках продавали разнообразный товар, который можно было купить при желании в долг. Были случаи, когда наши сотрудники шили костюмы и рассчитывались только при получении заказа.

Через несколько дней пребывания в Кабуле я попал в поле зрения начальника информационной группы представительства КГБ Эдуарда Константиновича Колбенева. Эдуард Константинович, опытный аналитик, трудоголик. В сложной политической обстановке ему приходилось готовить большой объем информации для Центра, значительная часть которой ложилась на стол первым лицам. Работая день и ночь сам, он искал специалистов по отдельным направлениям оперативной работы, чтобы в Центре было полное представление о внутренних тенденциях в политической жизни в Афганистане.

Мы познакомились, я обрисовал ему сферу своей научной деятельности и предложил методику сбора информации о противнике в вооруженной борьбе с контрреволюцией. Э.К. Кол-бенев коммуникабельный, у него хороший и добрый юмор, он дал мне полную свободу действий, помогал и советом, и делом, под руководством таких людей легко работается, и я был рад максимально поучаствовать в серьезной работе. Мне запомнилась его крылатая фраза: «Серость не любит серое вещество». Для начала я поставил в известность командира отряда Суркова, затем разработал методичку по сбору информации о состоянии борьбы с вооруженной контрреволюцией и передал ее всем советникам, работающим по линиям КГБ-МО-МВД в Кабуле и провинциях.

Учитывая тему аналитической записки — «Состояние борьбы с вооруженной оппозицией», у меня установились рабочие отношения с Николаем Семеновичем Радулом — советником в Управлении по борьбе с вооруженной контрреволюцией Министерства внутренних дел (Царандоя). Профессионал высшей пробы, Человек с большой буквы, прошел всю войну и хорошо знал тактику ведения партизанских формирований в тылу врага. В декабре месяце Радул выступил категорически против ввода советских войск в Афганистан, за что и был досрочно откомандирован в Союз. Я никогда не забуду его напутствия: «Яков, напрасно не суй голову под пули!» Эти слова я вспомнил, когда вел людей на штурм дворца Амина, и возможно, они спасли жизнь и мне, и многим офицерам моей группы.

Н.С. Радул

В ходе работы над справкой я в группе Радула выезжал в Джелалабад, где встречались с губернатором и обсуждали проблемы состояния борьбы с вооруженным противником. Город расположен близко от границы с Пакистаном, на высоте примерно 800 метров над уровнем моря в предгорьях Памира. В памяти осталась прекрасная картина: высокие, до 8000 метров вершины, уходящие в небеса и наполовину покрытые сверкающим белизной снегом, благоухающие кусты цветущих роз, цитрусовые сады с урожаем на вилле, где мы тогда разместились. Тогда подумал, что такое сочетание девственного снега и цветущих роз — и есть настоящий рай. Одноименная провинция граничит с Пакистаном, и здесь, как нигде, можно было видеть, как ведется борьба, какие методы и способы наиболее эффективны. По дороге на Джелалабад остановились у ГЭС Найроби, построенной с помощью СССР, обсудили существующую систему безопасности и внесли свои предложения, направленные на устранение выявленных уязвимых мест. Следует напомнить, что эта электростанция является важным источником поступления электроэнергии в Кабул.

Руководитель представительства КГБ Леонид Павлович Богданов торопил меня, видимо, в Центре не хватало информации для принятия взвешенного решения. Я, взяв период с марта по октябрь 1979 года, обрабатывал обширный материал по всем провинциям и по стране в целом, нередко информацию приходилось просто «выбивать» из сотрудников. К середине ноября аналитическая справка на 25 страницах печатного текста с приложениями в графическом виде была готова. На графике можно было четко видеть, что активность бандформирований во время сбора урожая практически равна нулю, в связи с этим напрашивался один вывод — в вооруженную борьбу втянуто сельское население. Количество активных штыков я определил примерно в цифру 60000 человек. Буквально через несколько дней примерно такие же цифры назвали наши источники, работающие по посольству США. Эти цифры не совпадали с отчетами наших военных советников, поскольку увеличение вооруженных сторонников оппозиции шло в минус всей их работы, и поэтому они преуменьшали цифры.

Л.П. Богданов поблагодарил меня за проделанную работу. Позднее, со слов Александра Ивановича Лазаренко, мне стало известно, что мой документ попал на стол к Ю.В. Андропову и в какой-то степени повлиял на принятие решения о проведении специальной операции в Кабуле.

В сентябре, октябре и ноябре в Афганистане происходили серьезные политические изменения. Несмотря на противодействие руководства Советского Союза, Хафизулла Амин не оставил бывшего президента страны Нур Мохаммада Тараки в покое, и он был задушен подушкой в середине октября месяца.

В Кабул между тем прибывали все новые группы КУОСовцев, которые в конце ноября — начале декабря размещались на трех виллах. Поляков А.К., командир отряда «Зенит», хотел отправить меня домой в конце ноября, как ему казалось в виде наказания за мою независимость, чему я на самом деле был бы тогда очень рад. Подготовка аналитической справки без его участия и его подписи казалась ему чуть ли не кощунством с точки зрения субординации и устава! Он не мог или не хотел понять, что быть в подчинении не значит быть глупее начальника. Я, конечно, ощущал негативное отношение (друзья говорили: «он ненавидит тебя!») к себе со стороны Полякова, но вел себя достойно, проще, не обращал на него никакого внимания. Буквально накануне мне передали слова А.К. Полякова об отмене приказа об отъезде.

Лирика лирикой, но неприятный осадок от общения с командиром отряда у меня оставался долго. Тем не менее я продолжал трудиться в представительстве КГБ, теперь мои обязанности расширились, и я должен был проводить инструктивные беседы с сотрудниками представительства, выезжающими в провинции. В то же время продолжал работать над инструктивными документами для афганских силовых структур, ведущих борьбу с вооруженной контрреволюцией. Мне нравилась работа, баклуши бить было некогда, время летело быстро, и его катастрофически не хватало.

Вспоминается случай, который в какой-то степени характеризует мое отношение со слушателями КУОСа. Конец ноября — начало декабря. К нам прибывает очередная группа офицеров и размещается на третьей вилле. Встречаем новичков по полной программе. Я задержался в гостях, и надо было возвращаться на свою виллу после наступления комендантского часа (расстояние около 2 км). Я решил пойти один, несмотря на строжайший запрет ходить в одиночку, да еще без документов и оружия. Меня добровольно пошли сопровождать два офицера, и мы благополучно дошли до моей виллы. На обратном пути обоих офицеров задерживает афганский патруль и держит всю ночь в участке Царандоя. После вмешательства сотрудников посольства офицеров отпустили. Началось разбирательство. Но не один из них не выдал истинных причин прогулки по ночному Кабулу. Представляю радостное лицо Полякова, узнай он тогда, что Семенов виноват в нарушении дисциплины. Но не повезло ему в очередной раз!

Начало декабря. Всем ясно, что обстановка сгущается, становится все более и более тревожной. Строгая конспирация не позволяла нам толком ничего понять, но все косвенные признаки указывали на грядущие серьезные события.

12 декабря на виллу прибывает машина с двумя офицерами, которые передали устное распоряжение Полякова следовать на военный аэродром Баграм.

Прибываю в Баграм. Там уже находится Юра Чекулаев, сотрудник 8-го отдела Управления «С» — он же заместитель командира отряда, с которым мы проводили сборы резервистов в Фергане в июле месяце. Здесь же в Баграме уже находилось большинство офицеров отряда «Зенит». Разместили наев больших армейских палатках, которые постоянно отапливались одной печкой, поскольку на дворе декабрь, и в Афганистане в это время морозы дают о себе знать. В этой неразберихе командир отряда забыл про питание офицеров, и мусульманскому батальону, расквартированному тоже в Баграме, пришлось поневоле быть гостеприимным. Толчея, сутолока — мне все это было знакомо еще по проведению масштабных мероприятий в Москве. Но здесь было иное. Здесь пахло порохом и смертью.

Самое интересное, если не сказать смешное, меня ждало впереди. Как говорится — и смех, и грех. Юра Чекулаев объявил мне, что я командир группы, в моем подчинении 20 офицеров. И я должен явиться на доклад к заместителю командующего ВДВ ВС СССР генерал-лейтенанту Николаю Николаевичу Гуськову. Ну, думаю, началось… Хотя было очень странно. Причем здесь ВДВ?! Какой доклад?! О чем?! И потом у чекистов нет такого ретивого чинопочитания, как в армии. Было немного забавно, как произносятся все эти регалии. Ясно, что майор должен идти к генералу. Но не более того.

Нехорошее предчувствие меня не обмануло. Захожу, вижу того самого генерала, который в Фергане был на плацу и проводил смотр мусульманского батальона. Докладываю:

— Майор Семенов по вашему приказанию прибыл.

Он в ответ:

— Доложите план действий по объекту «Дуб».

Вот тебе раз. У меня челюсть отвисла от удивления! Какой-такой «Дуб»?! Первый раз слышу. Отвечаю вопросом на вопрос:

— А что такое объект «Дуб»?!

Теперь уже у генерала отвисла челюсть от изумления.

— «Дуб» — это условное название дворца в центре Кабула, где находится резиденция Амина! — резко и громко рубанул генерал и замолчал, думая, что я все отлично знаю и просто прикидываюсь, не хочу говорить.

Отбросив робость, я поставил вопрос ребром:

— Чтобы доложить план действий, мне необходима подробная информация о дворце, и какие силы непосредственно придаются мне.

Только после этого Н.Н. Гуськов понял, что я действительно не в курсе дела. В книге Ляховского «Трагедия и доблесть Афгана» так описываются события тех дней. Гуськов Н.Н., который получал устные команды от начальника Генерального штаба Маршала Советского Союза Н.В. Огаркова и начальника оперативного управления Генерального штаба генерала армии В.И Варенникова, должен был обеспечить переброску подразделений в Кабул в распоряжение главного военного советника генерал-полковника С.К. Магометова.

Выходит, что Гуськов не был осведомлен о сути происходящих событий. Очевидно, кто-то сказал генералу, что чекисты готовы действовать, и им лишь нужна поддержка мусульманского батальона. Что касается меня, то, видимо, на роль командира такой группы претендовал кто-то из руководства отряда, но в последний момент струхнул, не захотел лезть под пули и, не передав мне никакой информации, бросил меня на «ржавые» гвозди. И такое может быть в нашей жизни, когда возникают опасные ситуации с риском для жизни. Уж больно странная несогласованность проявилась в тот момент в связи с моим назначением на место командира группы «Зенит» на основном объекте «Дуб».

Генерал пояснил, что в мое распоряжение поступают следующие силы и средства: рота «мусульманского» батальона, взвод 9-й парашютно-десантной роты, взвод АГС-17, взвод ЗСУ-23-4. Мне стало понятно, что настало время серьезных действий и некогда рассуждать на тему: кто прав, кто виноват в отсутствии информации об объекте боевой атаки. Он поставил задачу к вечеру раздобыть всю необходимую информацию и все же представить план действий. Задача поставлена, и первым делом я должным образом опросил переводчика Нурика Курбанова, который находился в Кабуле уже четыре месяца, неплохо знал город и даже был в этом дворце.

С его слов стало понятно, что имеющихся у нас сил крайне недостаточно для штурма. Дворец охраняло более двух тысяч хорошо обученных гвардейцев. Вокруг здания — высокая металлическая ограда. У центральных ворот — два танка, которые были расположены так, чтобы в случае чего не дать любой технике проникнуть на территорию.

Поговорил с работниками представительства КГБ. Они на пальцах примерно объяснили, что находится внутри дворца и где могут находиться первые лица государства. К вечеру, набросав примерный план, я пошел вместе с командиром приданной мне мусульманской роты на доклад к генералу. Бодро доложил обстановку, план действий, рассказал о танках и о возможных вариантах их подавления с помощью «Шилок» (зенитно-артиллерийские комплексы, которые могут работать и по наземным целям). Во время доклада я внимательно смотрел на генерала и видел, что и он прекрасно понимает бессмысленность этой затеи, но ничего поделать не может. Я не мог понять главного — о какой внезапности этого штурма можно говорить, если до цели 60 километров и предстоит прорваться через четыре блокпоста, а затем по тесным улицам миллионного города выйти в центр города и атаковать дворец! Фактор внезапности надо исключить однозначно. Тогда что?! При соотношении нападающих и обороняющихся один к двадцати — дворец охраняло более 2000 отлично подготовленных гвардейцев — можно ли надеяться хоть на какой-то успех?! Ответ, явно, отрицательный.

Следовательно, думал я, наша атака является лишь элементом некой неизвестной нам стратегической задачи. С этой мыслью я и жил, правда, никому об этом не говорил.

Весь следующий день 13 декабря прошел в организационных мероприятиях по подготовке к операции, я расспрашивал и анализировал получаемую информацию, ближе знакомился с офицерами, распределял их по подгруппам и боевым машинам, уточнял схему охраны объекта, отрабатывал вопросы взаимодействия с приданными мне силами.

Вечер и ночь перед штурмом прошли в каком-то тумане. Получили полный боекомплект: пять рожков с патронами к автомату и потри гранаты. Спали на раскладушках, в одежде, не снимая обуви, в обнимку с автоматами. Ночью повернешься неудачно и чувствуешь, что под боком что-то твердое, а это, оказывается, граната закатилась под бок. Так прошла ночь перед штурмом.

14 декабря в 15 часов 30 минут поступила команда на выдвижение. Я довел задачу до подгрупп. В первой машине старшим был назначен Нурик Курбанов, поскольку он знал город и только он один среди нас владел языком дари. Вдруг ко мне подходит Юра Чекулаев, заместитель командира отряда «Зенит», и требует посадить Курбанова в другой экипаж. Очень жестко, как я это умею, когда речь идет о деле, посылаю его ко всем чертям. Сам сел в третью машину. Точно не помню, записей не вел, но около 16:00 все офицеры были распределены по боевым машинам и уже начали выдвижение, когда последовала команда «отбой». Как позже нам стало известно, оказывается, Гуськову Н.Н. позвонил генерал армии Варенников и отдал команду вернуть все подразделения в исходное положение.

Чуть позже поступила команда от начальника Генерального штаба ВС СССР об отмене всей операции.

Что же тогда случилось на самом деле? Леонид Павлович Богданов, руководитель представительства КГБ СССР в Афганистане, в своих воспоминаниях объясняет приказ об отмене штурма тем, что попытка отравить Амина, что должно было произойти параллельно со штурмом, не удалась. Вроде как на стол, по обычаю, подали кока-колу в графинах, и отравляющее вещество в таком напитке не сработало.

Как бы то ни было, Бабрак Кармаль и его правительство, которые ждали своего звездного часа в Баграме, вынуждены были вернуться в Советский Союз и ждать лучших времен. Лично мне кажется, что даже в случае удачного исхода с отравлением Амина шансов на взятие дворца у нас не было никаких.

Прошло не одно десятилетие, и, возвращаясь к событиям давно минувших дней, возникает один и тот же вопрос — кто принимал решение на столь авантюрные действия в середине декабря 1979 года?

Как пишет в своей книге Александр Андреевич Ляховский «Трагедия и доблесть Афгана», главный военный советник в Афганистане генерал-полковник С.К. Магомедов позвонил министру обороны Д.Ф. Устинову 14 декабря и в присутствии Б.С. Иванова, В.А. Кирпиченко, Л.П. Богданова доложил ему: «Товарищ министр, у меня нет сил для решений такой задачи, очень мало сил. Мы не выполним задачу». В ответ Устинов сказал: «Вы что, товарищ Магомедов, трусите там?» Главный военный советник твердо стоял на своем.

Точно так же заместитель командующего ВДВ Н.Н. Гуськов в разговоре с Устиновым высказал сомнение в целесообразности проведения операции имеющимися силами. Однако все же команда на боевые действия поступила.

Так все же, кто настоял на применении силы? Мне кажется, это было руководство КГБ СССР и, прежде всего, Б.С. Иванов, которого убедил Бабрак Кармаль, что в стране у него достаточно сторонников и он способен взять власть в свои руки. Эта уверенность подкреплялась информацией, полученной от афганских источников и отраженной в аналитической справке Вячеслава Павловского (офицер «Зенита»). Однако, к великому сожалению, и афганские источники, и Бабрак Кармаль выдавали желаемое за действительное, когда утверждали, что мы сами справимся и возьмем власть в свои руки, на нашей стороне подполье и широкие народные массы. Данный факт следует отнести к минусу работы разведки и представительства КГБ.

Как показали события 27 декабря, только через три дня после проведения ликвидации Амина «здоровые силы Афганистана», так тогда в советской печати называли сторонников Бабрака, вышли из подполья и получили оружие из рук зенитовцев (оружие было заблаговременно завезено на наши виллы).

Получив передышку, я решил провести визуальную разведку объекта «Дуб». Нашел транспорт, попросил у одного из офицеров цивильную одежду и без документов прикрытия, без знания язьжа и не имея даже плана города отправился в город, несмотря на напряженную обстановку после событий 14 декабря.

В поездку напросился один из преподавателей КУОСа, и я обрадовался, поскольку обстановка в городе была непростая. Меня поразил отказ этого офицера пойти со мной вместе на визуальную разведку. Вот тебе раз, вот тебе и товарищ! Не буду называть его фамилию, его уже нет в живых, пусть земля ему будет пухом. В жизни бывает всякое.

Я медленно обошел дворец по периметру, стараясь максимально запомнить все детали. Обратил внимание на примыкающее к дворцу солидное, хорошо охраняемое здание. Когда вернулся в Баграм и переговорил с сотрудниками резидентуры КГБ, понял, что это генеральный штаб афганской армии.

В тот же вечер на встрече с Н.Н. Гуськовым доложил о проведенной визуальной разведке, о том, что к дворцу примыкает хорошо охраняемый объект — здание генерального штаба, и предложил уточненный план штурма дворца. Относительно генерального штаба предложил взять его штурмом сразу после взятия дворца. Получил одобрение генерала о проделанной за день работе со словами: «Молодец, думающий командир». Бальзам на сердце — всегда приятно!

После событий 14 декабря Амин, почувствовав опасность для жизни, в течение трех дней переехал в ныне широко известный дворец Тадж-Бек.

17 декабря вслед за Амином мусульманский батальон и группа «Зенит», имея на то согласованное разрешение, выдвинулись в район дворца Тадж-Бек. Сам марш лишь отдаленно напоминал марш-бросок, подводила техника, приходилось два или три раза останавливаться из-за проблем с бронетранспортерами. Представляю себе боевую обстановку, когда дорога каждая минута, иначе эффект внезапности может быть сведен к нулю, а значит и операция обречена на неудачу.

Разместили нас в недостроенных казармах. Полы цементные, окна вставлены не везде, в комнатах свободно гуляет ветер. Экстрима сколько хочешь! Я на правах первопроходца увидел рядом с казармой, на холме, небольшую постройку вроде украинской мазанки. Поднялся на холм, оказалось, что это по сравнению с казармой комфортное, чистое и теплое помещение. Кроме того, оттуда хорошо просматривался дворец и подходы к нему. Разместил свою группу на приглянувшемся мне холме. Рядом заняли удобную позицию две наши «Шилки».

Конечно, не обошлось и тут без завистников. Назначенный Поляковым старшим в казарме Толя Рябинин на одном из утренних построений приказал мне вместе с группой спуститься с нашей горы в казарму. Я при всех послал его на три буквы.

Сотрудники «Зенита» на броне ЗСУ-23-4 «Шилка» накануне операции

С семнадцатого до двадцать второго декабря у меня были ежедневные встречи с руководством операцией. Командир отряда Поляков был выключен из процесса, и это было абсолютно правильно, чтобы избежать эффекта испорченного телефона. Иногда на таких совещаниях присутствовал и командир мусульманского батальона майор Халбаев. На одном из совещаний я насчитал семь генералов: генерал-полковник С.К. Магомедов, генерал-лейтенант А.А. Власов, генерал-лейтенант В.А. Кирпиченко, генерал-майор милиции А.М. Косогов-ский. Фамилии остальных генералов запамятовал. Руководил совещанием генерал-лейтенант Борис Семенович Иванов.

С Вадимом Александровичем Кирпиченко, тогда заместителем начальника Первого Главного Управления (разведка), я встретился через двадцать пять лет на одном ветеранском мероприятии, и он продемонстрировал, насколько у него цепкая память. Он узнал меня, вспомнил те события, а ведь у него по роду работы было множество разных встреч, и какой-то майор мог запросто забыться.

Как всегда на этих совещаниях, все вопросы в конечном итоге сводились к одному — что делать с главой государства в случае его захвата? Ни один из генералов ни разу не сказал мне, что Амин должен быть ликвидирован, хотя по вопросам было понятно, какого ответа они ждут. Естественно, и я отвечал уклончиво, буду действовать, исходя из складывающейся обстановки, но Амин никуда не уйдет. Такие ответы нравились не всем генералам, у некоторых из них сложилось мнение обо мне как о человеке нерешительном. Позже от Юрия Ивановича Дроздова я узнал, что стоял даже вопрос о моей замене, однако время «Ч» неумолимо приближалось, и я остался командиром группы до конца. Видимо, сыграло в мою пользу то, что уже были отработаны вопросы связи, я знал офицеров, да и приобретенный опыт проведенных в 1978 году учений под Лугой, где я хорошо себя зарекомендовал, были на моей стороне. Я, конечно, и не догадывался о тучах надо мной, и продолжал работать.

На одном из совещаний получил на руки радиостанцию воки-токи, были установлены позывные: Иванов Б.С. — 1; Богданов Л.П. — 2; Магомедов С.К. — 3; Власов А.А. — 7; генерал-майор милиции Косоговский А.М. — 11; майор Семенов Я.Ф. — 12. Как видно, в этой схеме связи Дроздов Ю.И. отсутствует. На объекте «Дуб» были установлены такие кодовые слова: «шторм-333» — выход на операцию; «зарево-555» — вышел к объекту; «ураган-666» — приступил к операции; «буря-777» — веду бой; «штиль-888» — задание выполнил; «тишина-999» — сопротивления нет.

Дворец Тадж-Бек располагался на высоком поросшем густым кустарником крутом холме, куда вела одна-единственная дорога, охраняемая круглосуточно, и чтобы попасть к парадному подъезду на машине, надо было проехать круг по серпантину. Чтобы подняться к зданию с торца, куда вела узкая лестница и по которой моей группе предстояло атаковать дворец, надо было преодолеть три крутых подъема высотой каждая не менее пяти метров, две пологие площадки по два метра. С этой же стороны был въезд на серпантин вокруг дворца, находилась казарма (примерно 20 гвардейцев), был оборудован ДОТ с крупнокалиберным пулеметом, с противоположной стороны был выставлен пост. В самом дворце постоянно находилось около двухсот гвардейцев. В расположенных в шаговой доступности от дворца трех казармах дислоцировались около 2000 вооруженных гвардейцев. Стены дворца были способны выдерживать удары авиации.

При таком соотношении сил внезапность становилась важным фактором успеха операции, и я по-прежнему настойчиво искал любую возможность для получения информации о дворце (охрана, внутренний план, энергоснабжение, связь и все то, что дало бы возможность тщательно спланировать действия группы в здании). Не помню, кто из резидентуры дал мне план половины второго этажа дворца, который значительно облегчил принятие решения. Кроме того, я установил круглосуточное наблюдение за дворцом, благо наша мазанка находилась на горе. В то же время приходилось решать и насущные хозяйственные вопросы в интересах своей группы (главным образом питание, физическая подготовка, боевая подготовка). 20 декабря под «легендой» моего дня рождения мы отметили профессиональный праздник — День чекиста, на который пригласили Колесника В.В. и Швеца О.У., оба из ГРУ Генштаба МО СССР, они прибыли для непосредственного управления мусульманским батальоном. Душевно посидели в дружеской обстановке, наша «легенда» вскоре была ими раскрыта, но добрые отношения, сложившиеся именно 20 декабря, способствовали позднее решению боевой задачи.

Так, через неделю, 27 декабря, Василий Васильевич Колесник скажет мне, что потерь при штурме не избежать, и обозначит их цифрой в 40 процентов (к сожалению, он оказался прав). Он, кстати, посоветовал мне сесть в БТР к левому борту, что я и сделал.

19 декабря в Кабул прилетели Ю.И. Дроздов, начальник Управления «С» ПГУ КГБ СССР, и Э.Г. Козлов, сотрудник того же Управления, куратор КУОСа.

Отношение Юрия Ивановича ко мне в целом я считаю добрым. Вспоминается случай, когда мы оба уже были уволены со службы. Я пришел к Юрию Ивановичу, и он подарил свою книгу «Нужная работа» и подписал: «Уважаемому Якову Федоровичу Семенову — одному из самых первых афганцев-каскадеров, которому автор обязан многим, с признательностью и большой благодарностью». Теплые слова, но меня поразило другое, а именно то, что он спросил меня, не нуждаюсь ли я в деньгах. Я поблагодарил и отказался, хотя именно в тот момент и испытывал определенные материальные трудности.

Как пишет Богданов в своей книге, руководитель операции генерал-лейтенант Б.С. Иванов не очень дружелюбно отнесся к появлению Дроздова в Кабуле. 24 декабря он направил его в недостроенные казармы и поручил руководить штурмом. Трудно сказать, чья это недоработка, но связь с Б.С. Ивановым оставалась по-прежнему только у меня, и Юрий Иванович оказался вне игры в самый ответственный момент — взятия дворца.

23 декабря в Кабул прибыла группа «Гром» (из «Альфы») с командиром майором Михаилом Михайловичем Романовым. Офицеры группы отличались своей спортивной подготовкой, среди них были призеры чемпионатов Европы, СССР и общества «Динамо» по боксу и борьбе, а главное, они притерлись в составе боевых подразделений при решении практических задач. Я быстро сошелся с Мишей Романовым, и наши добрые, дружеские отношения пошли на пользу дела при штурме дворца. При обсуждении плана штурма я и Романов договорились, что будем действовать вместе. Главное и принципиально важное при этом было не допустить взаимных потерь.

Установили пароль-отзыв «Яша-Миша». «Миша-Яша» распределили зоны ответственности подгрупп во дворце и порядок зачистки помещений.

По нашему плану «Гром» выдвигается и уходит влево на серпантин, наш «Зенит» идет следом и атакует дворец с торца. В это время «Гром» по серпантину поднимается к дворцу. Собрав обе группы у фасада, начинаем зачистку помещения с целью найти самого Амина. Мусульманский батальон участия в зачистке дворца не принимает. Многие офицеры этого батальона обижаются, когда им напоминают об этом, но факт остается фактом, задача батальона была доставить группы «Зенит» и «Гром» к дворцу и не допустить подхода афганцев со стороны казарм.

Этот план мы с Мишей обсуждали неоднократно и договорились действовать согласно ему, кто бы из руководства что ни говорил.

25 декабря, чтобы максимально усыпить бдительность руководства гвардии, был организован дружеский обед. В ходе общения до руководства гвардии было доведено, что личному составу нашего батальона необходимо постоянно тренироваться, совершенствовать тактическое мастерство и не надо обращать внимания на передвижения техники.

Однако события 27 декабря показали, что «дружеский» обед не размагнитил бдительность афганских гвардейцев. 25 декабря в Кабул прибыл Григорий Иванович Бояринов с мандатом возглавить отряд «Зенит» и заменить Полякова. Однако уже на следующим день на второй вилле в присутствии нескольких офицеров, в том числе и меня, Ю.И. Дроздов с полчаса чихвостил Г.И. Бояринова за якобы нарушение субординации и, не давая опомниться, забрал его к себе в казармы. Для нас это был шок. Скорей всего причиной такого разноса Г.И. Бояринова была подковерная деятельность Полякова и его друга Козлова.

Под легендой поиска места для встречи Нового года мы — Романов, я и еще два офицера из его группы — сделали вылазку 26 декабря в элитный ресторан, откуда хорошо просматривалась вся территория вокруг дворца. Оказалось, что ресторан облюбовали офицеры гвардии и устроили там наблюдательный пост, они долго и настойчиво на ломаном русском языке задавали каверзные вопросы о цели посещения ресторана, и нам с большим трудом удалось отвязаться от них и благополучно вернуться в казармы.

Вечером 26 декабря мы вдруг увидели на горизонте яркую вспышку. Как потом выяснилось, это разбился наш военно-транспортный самолет с тем самым экипажем, с которым я прилетел в Кабул. Жаль ребят, пусть земля им будет пухом!

День 27 декабря 1979 года начался буднично, но в 15:00 Ю.И. Дроздов вызвал меня и Михаила Романова и устно поставил задачу на штурм дворца.

Слова генерала были простые, не было киношных «слушай команду» и тому подобное. Приказ выглядел как просьба: «Ребята, не подведите!» Он знал, что посылает нас на верную смерть, кто-то уже не вернется с задания.

Никаких карт, планов, бумаг — только слова, слова. Мы доложили план действий, который Дроздов одобрил. Он сказал, что в штурме будут участвовать Асадулла Савари (будущий заместитель премьер-министра страны) в группе «Гром» и Саид Мохаммад Гулябзой (будущий министр МВД) в моей группе. Кроме того, в экипаж четвертого БТРа «Зенита» включен Г.И. Бояринов. Много лет спустя на встрече ветеранов Учебного центра СВР Голубев Александр Титыч (тогда сотрудник ПГУ, позднее генерал-лейтенант, непродолжительное время возглавлявший СВР), который как раз и должен был находиться в этой боевой машине, рассказал, что он уступил свое место Г.И. Бояринову после его настойчивых уговоров. Кто тогда мог знать, что он напросился на свою смерть.

Я сразу же спросил у Юрия Ивановича: «Что, Григорий Иванович — мой начальник? Как поступать, если он начнет вмешиваться в наш план действий?»

На что получил ответ:

— Действуй по своему плану и не реагируй ни на чьи указания.

Чтобы окончательно избежать лобового столкновения при руководстве операцией, я предложил направить Г.И. Бояринова на узел связи во дворце. Это предложение было одобрено. Эвальд Козлов напросился в машину Миши Романова.

На этот раз я решил идти в атаку на первом БТРе, взял с собой переводчика Курбанова и Саида Мохаммад Гулябзоя. Казалось бы, по всем канонам военной науки командир не должен идти на штурм первым и тем самым подвергать риску исход боя, но я тогда рассуждал по-другому и действовал по принципу: командир впереди, и остальные должны следовать его примеру. Средства связи в группе отсутствовали, а для связи с руководителем операции Ивановым Б.С. только у меня была радиостанция воки-токи (которая в то время была дефицитом). В ходе подготовки операции, еще до прибытия группы «Гром» и Ю.И. Дроздова, были распределены радиостанции воки-токи, отработаны кодовые слова, означающие начало операции, ее ход и названия объектов. Очевидно, по этой причине у меня не было прямой связи с Ю.И. Дроздовым, и он не мог влиять на ход боя во дворце. Он получал информацию от В.В. Колесника, который управлял действиями мусульманского батальона.

Эвальд Козлов

Итак, готовность номер один. Выпили по граммульке положенные фронтовые, с трудом добытые в посольстве. По совету фронтовика Бояринова не закусывали, так как любые ранения на сытый желудок переносятся сложнее. Мы на боевых машинах, в бронежилетах, касках, без документов, в афганской форме и со славянскими лицами готовы идти вперед!

Первые же минуты штурма сломали весь наш тщательно подготовленный план. Дроздов направил «зенитовцев» на штурм первыми, хотя группа «Гром» по плану должна была идти впереди, поскольку броня у БМП по сравнению с БТР была мощнее, и по времени обе группы смогли бы атаковать дворец почти одновременно. Я с первой подгруппой на БТРе попал на открытом пространстве под шквал огня из крупнокалиберного пулемета. Этот огонь нес смерть, но нам удалось проскочить в мертвую зону у нижнего яруса дворца с перебитыми колесами. Вторая машина была подбита и сгорела (а ведь в ней должен был находиться я). Погиб Боря Суворов, командир подгруппы, остальные получили ранения разной степени тяжести. Суворов, офицер из Омска, хороший спортсмен, первоначально был включен в состав другой группы и на другой объект, где не было жертв. Он неоднократно подходил ко мне с просьбой взять к себе, и я не устоял, теперь же, вспоминая события тех дней, я корю себя за мое решение. В третьей машине контужено два офицера. «Шилки» поливают дворец огнем, снаряды отскакивают от стен прямо на наши головы. Вижу, только через несколько минут появляются БМП «Грома», за ними наш четвертый БТР.

Позже я спросил Юрия Ивановича Дроздова:

— Кто изменил план действий?

— Я, — ответил он.

Офицеры ((Зенита» у сгоревшего БТРа, в котором погиб Б. Суворов

Попытка выйти к дворцу с торца сразу не удалась, поскольку пулемет не давал поднять головы. В память врезались уже навечно пули — шаровые молнии, летящие из жерла крупнокалиберного пулемета на расстояние всего метров 15. Я их и сейчас, как тогда, вижу. Вокруг сплошные автоматные очереди, «Шилки», ведущие беспрерывную стрельбу по зданию, и их снаряды, отскакивающие от стен прямо на нас, временами гулкие выстрелы гранатометов — все это было похоже на ад. У торца быстро подавили очаг сопротивления группы гвардейцев. Я снова бросаюсь вперед и наверху лоб в лоб сталкиваюсь с Мишей Романовым и Эвальдом Козловым. Без слов, стреляя на ходу, бежим к центральному входу и врываемся на первый этаж. К этому моменту наши ряды уже значительно поредели. Те самые проклятые 40 процентов потерь убитыми, тяжело и легкоранеными, о которых предупреждал В.В. Колесник.

Увидел среди офицеров Бояринова (он погибнет через несколько минут), успел ему улыбнуться и, действуя как некий заведенный механизм, бросаюсь наверх, на второй этаж. Потом выяснилось, что к тому моменту Миша Романов уже был контужен и не двигался.

За мной устремились и другие офицеры. Никто не кричал «За Родину!» и чего-то подобного. Все происходило так, словно для нас это было обычное дело, повседневная работа.

В моей группе оказались офицеры «Грома» Виктор Карпухин, Саша Плюснин, Виктор Анисимов, Сережа Голов, Эвальд Козлов. Тут сработало то, что офицеры «Грома» уже знали меня и, глядя на мои уверенные действия, решили, что я наверняка знаю, где находится Амин. Если бы это было так!

Стрельба не затихала ни на улице, ни в здании. На узкой лестнице, ведущей на второй этаж, перед самой площадкой все залегли. Виктор Анисимов, лежащий рядом, просит гранату. Киваю головой. Лежим вплотную, ему удобнее было взять у меня гранату в подсумке и бросить, чем мне самому. Виктор осторожно берет гранату, бросает, за ней вторую. Обе попадают в дверную филенку, отскакивают и медленно катятся на нас. Еще немного, и быть беде. Но, к счастью, ковер на полу замедлил их движение, и они рванули на площадке в метре от нас. Осколки разлетелись во все стороны, и при этом зацепило Сережу Голова.

После взрыва гранат выскакиваем на площадку. В это время к нам подтянулись «зенитовцы» из моего экипажа — Нурик Курбанов и Саша Карелин, которые уже прочесали второй этаж с торца. Не останавливаясь, устремляемся в противоположную сторону и действуем по отработанной схеме: гранаты, автоматные очереди.

Вдруг слышим истошный женский крик: «Амин, Амин…» Врываемся в коридор, и я вижу справа, у барной стойки, лежит мертвый человек в полосатых трусах и белой майке, очень похожий по фотографиям на Хафизуллу Амина. Недалеко от него в углу женщина и дети (как оказалось, жена Амина с детьми). Для опознания трупа вызываю Гулябзоя, который лично знал Амина и который подтвердил, что этот человек и есть Амин.

Докладываю по рации Б.С. Иванову:

— Главному конец. Имею с нашей стороны погибших и много раненых.

В ответ приказ:

— Отступайте!

Приказ удивил, и я не стал спешить с его выполнением. Вся операция заняла около 45 минут.

Позже о событиях в Афганистане генерал Александр Ляхов-ский написал книгу «Трагедия и доблесть Афгана». В фундаментальной работе на восьмистах страницах на основе многочисленных интервью, исторических материалов и документов и собственного опыта он дает правдивую картину о войне в Афганистане. В ней подробно рассказывается и о первых часах этой войны — штурме дворца Амина. В своем интервью я говорил Ляховскому, что по рации я докладывал Б.С. Иванову. Ляховскому как военному человеку было непонятно, почему это происходило именно так. Ведь если руководил операцией Ю.И. Дроздов, то и докладывать надо было ему! Поэтому в своей книге на странице 291 он пишет:

«…Я (командир группы «Зенит» майор Яков Семенов) доложил по рации генералу Дроздову, что дворец взят. Главному конец». Чтобы читателю было понятно, что это не так, сошлюсь на газету «Спецназ России» № 1 за январь 2009 года. На странице 6 газеты на вопрос, откуда вы наблюдали за ходом операции, Ю.И. Дроздов отвечает: «Вместе с Колесником с командного пункта, вырытого на гребне горы рядом с одной из «Шилок». Уже стемнело. По кратким радиосообщениям командиров взводов мусульманского батальона мы чувствовали ритм разворачивающихся событий, нарастание и затухание боя. В какой-то момент огонь резко усилился, а потом наступила тишина. Кстати, насчет связи. Я на протяжении всего штурма поддерживал контакт с находившимся на узле связи «Микрон» Б.С. Ивановым. Почему-то связь была очень неустойчивой».

Легко понять, что Колесник поддерживал связь с командирами взводов мусульманского батальона, которые не знали и не могли знать, как идет бой во дворце, а у Ю.И. Дроздова связи со мной не было, а с Б.С. Ивановым связь была никудышная.

Генерал Александр Антонович Ляховский проделал воистину титанический труд, издав эту книгу. Если бы не он, многие события той войны отдельными его участниками трактовались бы субъективно. Он рано ушел из жизни, пусть земля ему будет пухом, и я благодарен судьбе, что она познакомила меня с этим человеком. Александр написал дарственную надпись на своей книге, и его слова мне дороги:

«Легендарному командиру группы «Зенит» Якову Федоровичу Семенову! С глубоким уважением и восхищением доблестью и отвагой в память о тех незабываемых днях. Искренне Александр Ляховский».

Однако вернемся в тот декабрьский вечер 1979 года. Примерно через час после моего доклада Б.С. Иванову во дворец прибыл Ю.И. Дроздов, и уже с этого момента все дальнейшие действия во дворце проходили под его непосредственным руководством. Ночь прошла в боевой обстановке. Тут и там раздавались выстрелы, продолжалась зачистка помещений дворца.

Группа офицеров пыталась безуспешно найти документы, которые указывали бы на тайную связь Амина с американскими спецслужбами.

Утром следующего дня Эвальд Козлов и я перевезли семью Амина в расположение нашей казармы и передали их членам нового правительства Афганистана. При этом запомнился прискорбный факт — на наших глазах погиб весь боевой расчет мусульманского АГСМ от прямого попадания миномета гвардейцев роты Востротина. Эти потери связаны с невероятной остротой обстановки, их невозможно было избежать, но было очень больно и обидно за элементарное отсутствие координации в действиях ГРУ и ВДВ.

После полудня 28 декабря Эвальд Козлов сел за руль «Мерседеса» Амина и мы, Ю.И. Дроздов, Олег Швец, Василий Колесник и я, поехали в наше посольство. Там уже обо всем знали и тепло и искренне нас встретили, оказывая всяческие знаки внимания. Возвращались поздно вечером. По дороге к дворцу нас остановил выставленный десантниками патруль и потребовал назвать пароль. Я наугад назвал цифру, и мы благополучно миновали пост, но буквально через двести метров были обстреляны другим постом. Только услышав громкий русский мат, гвардейцы прекратили стрельбу. Результатом обстрела стали несколько пулевых отверстий на машине в районе радиатора. Василий Колесник взял у патруля БМП, в который пересели Дроздов и Швец, а Козлов и я остались в «Мерседесе» на буксире у БМП, и в итоге все благополучно доехали до казарм. До глубокой ночи снимали стресс и говорили на разные темы.

Я с трудом все же смог поздней ночью за рулем уазика подняться по серпантину на гору (дороги как таковой не было), отдать ребятам подарки и рухнул спать.

29 декабря все «зенитовцы» вернулись на свои виллы. В тот же вечер шумно отметили наступающий Новый год. Руководство строго-настрого предупредило нас о сохранении в тайне всего, что произошло в эти дни в Кабуле. Были запрещены любые записи, дневники и песни, которых уже было немало написано на афганскую тематику, в которых иногда косвенно, иногда прямо рассказывалось об участии спецназа КГБ СССР в приходе к власти Бабрака Кармаля. Но тяжело утаить шило в мешке, офицеры не спешили отдавать свои творения, а техника позволяла записывать и размножать порой неплохие по содержанию, но главное с душой исполненные песни. Я же, начав писать дневник в те дни, остановился и к теме Афганистана вернулся спустя тридцать лет.

Еще с неделю мы куролесили по Кабулу, забирались в какие-то дыры, трущобы, закоулки, где невозможно было не то, что проехать на машине, но и пройти нормально пешком. Но необходимо было дать разрядку организму, сбросить адское напряжение последних дней, и в этом никто уже нам не мог помешать.

Представители иностранной прессы в кабинете Амина, охрану и контроль осуществляют бойцы «мусульманского» батальона. 28 декабря 1979 г.

События 27 декабря изменили мою психику, отношение к жизненным ценностям. Внешне я остался, как мне кажется, тем же Яковом, которым был раньше, но внутренне таким, каким был до боя, я уже никогда не буду. Для постороннего человека афганский синдром непонятен, а люди, прошедшие через кровь и пули, меня прекрасно понимают.

Тогда, на следующий день после штурма, 28 декабря мы решили, что ежегодно будем встречаться 27 декабря в 15:00 на Ленинских горах в Москве. Эта традиция сохранилась и по сей день, правда, ряды наши редеют с каждым годом. В 1980 году не было законов об общественных организациях, и мы, несмотря на противодействие руководства, собирали по пять рублей (по нынешним ценам это примерно по 2 тысячи, если не больше) и рассылали посылки с продуктами семьям погибших.

Через два или три дня Ю.И. Дроздов вызвал меня и попросил оценить действия офицеров во время боя. Пытаясь дать объективную оценку в бою отдельным офицерам, кто проявлял, мягко говоря, медлительность во время штурма, я получил замечание от Юрия Ивановича, который подчеркнул, что это был для всех первый бой и об этом нельзя забывать.

Говоря в целом о «зенитовцах» в этом бою, можно выделить группу отчаянных и смелых. Один из таких — Володя Рязанцев, который получил сквозное пулевое ранение бедра правой ноги, сам себя перевязал и продолжил бой. Саша Новиков, тяжело раненный в живот, не терял бодрости духа и как мог поддерживал других раненых.

Все офицеры были награждены государственными наградами разного достоинства. У меня хранится копия телеграммы-молнии нашего руководства к Ю.В. Андропову, в которой около двадцати человек, поровну офицеры «Зенита» и «Грома», представлены к званию Героя Советского Союза. Там была и моя фамилия. Потом список сократили до семи. Я опять вошел в него.

В итоге звание Героя Советского Союза получили трое: Г.И. Бояринов (посмертно), сын адмирала Эвальд Козлов и внук генерала Виктор Карпухин. Много лет спустя, когда я был в Академии ФСБ по делам у А.И. Цветкова, я прочитал в чекистском кабинете представление на Козлова о присвоении ему звания Героя Советского Союза, где было написано, что он при штурме командовал группой. Какой?! Никто не знает! Конечно, такая несправедливость меня поразила. По мне, пусть бы писали, что угодно, но зачем же подменять людей, топтать историю?! Недавно на сайте СВР я прочитал, что группой «Зенит» при штурме дворца Амина командовал майор Я.Ф. Семенов, что меня сильно порадовало.

Интереснейшая метаморфоза произошла с А.К. Поляковым. В изначальном списке он числился среди лиц, представленных на медаль, а в итоге получил орден Ленина. Чтобы закончить тему Полякова, расскажу эпизод, который мне стал известен через несколько лет после штурма. Как часто в жизни происходит, встречаются люди-завистники. Одним из таких людей оказался преподаватель КУОСа, который написал на имя Полякова рапорт, в котором доносил, что офицер из группы Семенова во время зачистки здания после штурма взял крупную сумму афгани (местные деньги). В ходе служебного расследования Поляков пытался главным образом найти компрометирующие меня факты, но в результате правда все же победила, и он вынужден был отстать от меня со своими подозрениями. Я узнал о доносе много лет спустя и, встречая доносчика (сегодня его нет в живых), смотрел пристально ему в глаза, и тот отводил взгляд. Возможно, этот донос был использован Поляковым в документах на представление о награде.

Г. И. Бояринов

Прошло, наверное, десятилетие, и, к чести А.К. Полякова, на одной из тусовок ветеранов 8-го отдела Управления «С» он подошел ко мне и сказал: «Зря я тебя прессовал». Бог ему судья. Но среди ветеранов он, как и Эвальд Козлов, являются нежеланными гостями.

На второй день после штурма меня вызвали на опознание погибших. Надо признать, процедура довольно неприятная, и потом видеть погибших товарищей, которых ты хорошо знал, — тяжелая психологическая нагрузка.

Прежде всего чувствуешь ответственность, почему не уберег и что сказать родным и близким — сын (муж, брат, отец) погиб смертью храбрых, — но ты-то сам живой? Чтобы закончить эту печальную тему, скажу, что когда я бывал на похоронах моих товарищей, погибших в Афганистане, ничто не вызывало большего сострадания, чем слезы матери, которые и у меня самого, далеко не сентиментального, вызывали слезы на глазах.

Возвращение на родину было запоминающимся. Взлетев в Кабуле, мы сделали посадку в Ташкенте, где к нам подсадили раненых офицеров из «Зенита» и «Грома», некоторых под капельницами. В голову лезли самые бредовые мысли, одна из которых была следующая: авиакатастрофа позволила бы избавиться от свидетелей сверхсекретной операции, по крайней мере, отодвинуть появление информации о ней на неопределенное время. В Чкаловском приземлились поздно вечером, где нас ожидала более чем скромная встреча: машины скорой помощи и автобусы до объекта. Сдали оружие, и заместитель начальника курсов нам объявляет, что отвезти в Москву не может, так как нет транспорта. Я выругался и заявил, что пойду пешком. Через пару часов все же нашли автобус, и нас развезли по домам. Так встречала страна своих героев.

Какие выводы можно сделать из успешно проведенной операции? Мы с честью выполнили задачу, и я попал в историю специальных операций как командир группы «Зенит», несмотря на попытки некоторых генералов замолчать этот факт, фальсифицировать историю. Мы сильны задним умом, как говорят в народе, но я и тогда, и тем более сейчас обязан сказать о следующем. Вот некоторые выводы.

Главное внимание при проведении такого рода операций следует уделять подбору членов группы и их подготовке к действиям на аналогичных объектах. К учениям 1978 года была подготовлена группа из 14 офицеров, которые вошли в отряд «Зенит», но на мою настойчивую просьбу включить их в состав моей группы я получил отказ, и только Володя Рязанцев оказался у меня.

Например, американские спецназовцы при подготовке операции по бен Ладену, имея уже боевой опыт, два месяца отрабатывали тактику действий на макете, специально выстроенном в США. Обама лично принимал решение по операции и в режиме онлайн через беспилотника отслеживал ее ход.

Проведение такого рода операций предполагает тщательную проработку всех деталей материально-технического обеспечения. В нашем случае можно назвать немало, казалось бы, мелочей, которые могли бы оказать серьезное влияние на ход операции. В качестве примера могу назвать отсутствие фонариков, и если бы освещение во дворце отключили, то неизвестно, как бы закончилась вся операция, во всяком случае, потребовалось бы значительно больше времени.

Если в операции задействованы различные структуры, то, очевидно, должен быть создан на это время и соответствующий орган. Как может заместитель командующего ВДВ генерал-лейтенант ставить задачу майору, преподавателю КУОС BKLU КГБ?

Конспирация при подготовке операции не должна быть помехой для координации действий различных силовых структур.

Цели и задачи операции должны быть доведены до исполнителей в четкой форме и задокументированы, иначе возникают ситуации, подобные истории в Вильнюсе, когда М.В. Голова-това Литва сделала военным преступником. Возникает вопрос, а за что тогда отвечает Горбачев?

Отношение к участникам операции. После операции Обама собрал всех участников на базе в США, поблагодарил за успех и каждому пожал руку.

Фидель Кастро, встречая кубинский спецназ после выполнения сложных задач в Анголе, всегда встречался с личным составом и оказывал соответствующие почести.

К сожалению, в нашей стране было другое отношение к боевым офицерам, прошедшим Афган. В первые годы даже похороны погибших проходили «по-тихому», и только через год после ввода войск стали хоронить с почестями, но без упоминания слова Афганистан. Отношение у многих государственных чиновников к «афганцам» скорее пренебрежительное, чем уважительное. Фраза «Мы вас в Афганистан не посылали» стала крылатой в устах бюрократов.

На этой грустной ноте приходится заканчивать воспоминания о штурме.