Шторм-333. Взятие дворца Амина

Леонид Богданов В Кабуле

28 декабря все приводили себя в порядок, шли устные и письменные доклады в Москву. Консул занимался отправкой трупов убитых, а также транспортабельных раненых в Советский Союз.

29, 30 и 31 декабря Кабул постепенно, группами покидали наши подразделения спецназа, включая «Альфу» и «Зенит». Вечером, по-моему, 29 числа, на одной из вилл собрались на товарищеский ужин бойцы «Зенита». Присутствовал Ю.И. Дроздов, В.А. Кирпиченко, я и Б. Кабанов от представительства, полковник Л.П. Костромин. Ю.И. Дроздов, которому в принципе подчинялись подразделения спецназа, подвел некоторые итоги. Мы помянули погибших. Поздравили тех, кто остался жив и принимал активное участие в выполнении задачи, поставленной Москвой. 30 декабря меня пригласили на виллу «зенитовцев» тоже на прощальный ужин. Там я услышал несколько песен, которые исполнял один талантливый офицер, родом из Одессы. Тогда он был старшим лейтенантом. И песни уже посвящались событиям в Кабуле. Причем были написаны очень хорошие слова, а мелодии взяты из других известных песен. Более того, «зенитовцы» несколько песен записали на магнитофон. Насторожило меня то, что в песнях раскрывались некоторые подробности операции, которые тогда считались секретными. Все были строго предупреждены о неразглашении сведений, которые касались подготовки и проведения операции. Ведь в Центре и Кабуле уже работала специально созданная комиссия по уничтожению документов, относящихся к «Байкалу-79». Я сказал командиру группы:

— Приезжай в посольство, надо поговорить на эту тему. Что-то здесь не то.

А 31 числа «зенитовцы» напели целую пленку этих песен и подарили Б.С. Иванову в память о Кабуле. В них действительно по объектам расшифровывалась почти вся операция. Когда эта пленка дошла до Б.С. Иванова, он пригласил меня и резидента. Прослушали мы пленку и схватились за голову. Группа вечером 31-го улетала в Москву. Было решено срочно изъять пленки. Причем в то время несколько человек из «Альфы» находились во дворце, где разместился Бабрак Кармаль. Они представляли собой его личную охрану. Несколько сотрудников спецназа были в другом месте дворца, где размещались военные. Тогда офицера безопасности С. Бахтурина попросили съездить, по-моему, к военным. В. Чучукин поехал в резиденцию Б. Кармаля, а мы с Б.С. Ивановым направились на виллу, где располагался «Зенит». Отряд был построен на первом этаже, Б.С. Иванов еще раз выразил им благодарность за проделанную работу, сказал, что все будут представлены к правительственным наградам. Далее он сказал, что прослушал пленку, песни сделаны очень талантливо, но они содержат сведения, которые нельзя разглашать. Добавил, что если бы эта пленка попала к американцам, за нее можно было бы получить до 2 миллионов долларов. Меня это немного насторожило. Но затем Иванов дал указание все пленки сдать мне, а сам уехал. Бойцы отряда сложили пленки в чью-то зимнюю шапку и передали мне. Затем мы пошли в каптерку, выпили на прощанье по рюмке водки, я забрал пленки и уехал в посольство. Конечно, это не решило полностью проблемы. Во-первых, видимо, не все сдали свои экземпляры, а, во-вторых, когда они вернулись в Москву, раненые, попавшие в госпиталь, восстановили эти песни. Потихоньку они начали расходиться, если не массовым тиражом, то наверняка среди своих. Такая пленка есть и у меня.

31 декабря улетели в Москву Дроздов и Кирпиченко. А мы готовились к встрече Нового года. Я имею в виду коллективы посольства, торгпредства, экономсоветника. Это делалось организованно: каждый вносил определенную сумму денег за себя или за семейную пару. Во второй половине дня ко мне зашел полковник Голубев и сказал:

— Леонид Павлович, нас тут осталось 30 человек, мы еще не улетаем. Видимо, ночевать будем здесь, в подвале посольства. — А там было оборудовано помещение типа бомбоубежища. Этим вопросом занимался офицер безопасности, когда обстановка в Кабуле начала осложняться. Там стояли кровати, было белье и т. д. — Наступает Новый год. Что делать?

Я пошел к послу Табееву, обрисовал ему ситуацию. Сказал, что надо как-то о людях позаботиться. Предложил, чтобы посольство, торгпредство и аппарат экономсоветника взяли бы на новогоднюю ночь по 10 человек из оставшихся 30 офицеров, не бросив их в праздник на произвол судьбы. Мы так и сделали. Все товарищи Новый год отмечали в советских коллективах. А 1 января 1980 года я связался с Москвой и попросил разрешения хотя бы дней на 10 выехать в столицу передохнуть. 31 декабря дали возможность вылететь на такой же отдых генералу Власову. Разрешение Ю.В. Андропова было получено, и 2 января я вылетел в Москву в краткосрочный отпуск.

Самолет разбежался по единственной взлетно-посадочной полосе, которой располагал кабульский аэродром, круто задрал нос и стал быстро набирать высоту, чтобы вырваться из кольца гор, которыми окружена столица Афганистана. Я посмотрел вниз и немного назад, все было покрыто снегом, город казался каким-то тихим, захолустным. Входе полета понемножку начал приводить в какой-то порядок свои мысли, набежавшие за истекший год. Мой первый заместитель Владимир Чучукин, которого мы называли «эрудит», последний период развития событий в ДРА именовал «незабываемый 1979-й». Он действительно был эрудированным человеком, закончил когда-то филологический факультет Московского государственного университета, затем ушел в разведку, немного работал в Америке, но вынужден был оставить это направление, так как ему не давали въездную визу.

При моем назначении руководителем представительства в Кабуле он сам пришел ко мне еще в Ясенево и попросил согласиться на его назначение в качестве заместителя. Так вот, характеристику прошедшего года, как года незабываемого, ввел он. И действительно 1979 год в жизни тех, кто имел отношение к Афганистану, был насыщен такими сложными, внезапными, неординарными событиями и ситуациями, начиная с марта, что забыть это невозможно. Работа была очень напряженной. Некоторые военные в своих мемуарах и публичных выступлениях, так называемые противники КГБ, набираются, я бы сказал, нахальства писать и говорить, что сотрудники КГБ чуть ли не бездельничали, только ходили по ресторанам и т. п. Все это, конечно, чушь, тем более в условиях Кабула. Работа была предельно напряженной в течение всего года. Я упоминал, что у афганцев выходной по пятницам, когда Москва работала. Поэтому мы не могли использовать этот день в качестве выходного. Более того, загрузка по пятницам усилилась, когда в посольстве поставили аппараты прямой связи. То есть нас не только иногда заваливали радиотелеграфными сообщениями, но каждую минуту можно было ожидать телефонного звонка. А в субботу и воскресенье, когда от Москвы можно было отдохнуть, работали афганцы. Так как мы были представительством при их спецслужбах и работали вместе с ними, то и в субботу, и в воскресенье, естественно, находились на рабочих местах. Даже резидентуре в этом плане было легче: если у сотрудников выпадало свободное время, они могли отдохнуть. Должен сказать, что руководство разведки понимало это. Помню, как однажды мне позвонил В.А. Крючков и в ходе разговора сказал:

— Проинструктируйте своих замов и возьмите три дня отдыха, не приходите на работу, займитесь своими делами, Леонид Павлович.

В принципе это было нереально. Конечно, кульминацией всех перипетий были события последних месяцев, особенно декабря. Настолько сложной была обстановка, что вдень приходилось решать от 2–3 до 10–12 различных проблем по конкретным ситуациям. Причем в большинстве случаев не было даже времени согласовать некоторые вопросы с Москвой. Приходилось принимать решения самостоятельно. Все это, конечно, требовало напряжения и физических сил, и нервной системы. Должен сказать, что была настолько сложная обстановка, что когда уже в мае 1980 года я встретился с Азизом Акбари в Софии, где он работал в посольстве Афганистана, и мы сидели с ним и беседовали, в разговоре он заметил:

— Я до сих пор не могу понять, как же вы все-таки вышли из такой сложнейшей ситуации, которая возникла в последние месяцы 1979 года?

Но вот 1979 год закончился, операция была проведена. Не хочу проводить ее анализ, но все-таки некоторые особенности отмечу. Сама операция была уникальной по целям и масштабам. Ведь отдельные подготовительные мероприятия проводились не только в Афганистане, но и в Советском Союзе (Москва, Ташкент), Чехословакии и даже в Болгарии. Это является одной из отличительных черт операции. Другая особенность — это редкий случай, когда вся подготовка к операции прошла без серьезной утечки информации, удалось сохранить тайну, а, значит, обеспечить внезапность операции. Она носила многоплановый характер. Было много составляющих при подготовке и в ходе операции, которые нужно было не только учитывать, но часть из них к ее началу нейтрализовать, а некоторые усилить в выгодном нам направлении. Кроме того, «Байкал-79» носил комбинированный характер: проводились агентурнооперативные мероприятия, которые в ряде случаев сочетались с приемами общевойсковой тактики. Далее, впервые в операции использовались относительно большие силы специального назначения разведки и в целом КГБ СССР. Кроме того, она проводилась, и довольно успешно, в тесном взаимодействии с некоторыми подразделениями спецназа ГРУ. В ходе операции было налажено тесное взаимодействие наших оперативных подразделений с частями Советской Армии, ее воздушно-десантных войск. Ну и, по-моему, сами воздушно-десантные войска в операции подобного рода использовались впервые.

И все же подробно остановлюсь на одном моменте. Когда я вспоминаю те декабрьские события, в частности, 27 декабря, у меня возникает мысль, все ли было сделано правильно, везде ли мы добились максимальных результатов с точки зрения наших интересов и везде ли наши потери были оправданны? У меня возникает вопрос об операции, которая именовалась «Шторм-333». Про нее очень много написано и ее руководителями, и непосредственными участниками штурма, подробно описаны план, силы, средства, этапы, динамика событий. Есть даже описания действий отдельных бойцов и командиров. Поэтому я не хочу в нее вдаваться, тем более, что, как уже говорил, сам непосредственно в этой частной операции участия не принимал. Если бы меня спросили, я бы сказал, что планирование операции, ее организация и ее проведение — все было проделано на высоком уровне. Я уж не говорю о том, что непосредственные участники штурма проявили самый настоящий героизм и профессионализм в решении задач, которые были поставлены перед отрядами, группами или отдельными офицерами и бойцами.

Но, честно говоря, не помню, чья была идея — проблему дворца Амина решить путем штурма. Я рассказывал: когда составлялся план «Байкала-79», он наносился на карту и к нему писалась легенда, то задачи и обязанности руководящего состава представительства, резидентуры и некоторых офицеров, прибывших из Центра, были подробно расписаны, за ними закреплены конкретные объекты. Я проходил по трем пунктам плана как ответственный, но не имел никакого отношения, естественно, к планированию частной операции по дворцу президента. Поэтому не знаю, кто был ее инициатором. Но понимаю, что когда возникла идея, и довольно крупная войсковая операция была утверждена, весь дальнейший план действий следовал этой идее. Говорю об этом потому, что все-таки самые большие потери мы понесли при штурме дворца. Только сотрудников КГБ потеряли четверых убитыми и 17 ранеными. Для меня это было не то чтобы шоком, но страшно неприятно, досадно и, я бы сказал, неожиданно. И не только с высоты сегодняшних дней. Эта мысль появилась давно. Мне кажется, что задачу овладения объектом можно было решить другим путем или другими путями. И вообще, может быть, и не нужно было бы его захватывать, если бы мы имели по X. Амину более эффективные результаты с использованием других оперативных и технических средств. Каким путем конкретно нужно было идти, у меня никаких идей нет. Я об этом не думаю, но инстинктивно, внутренне, мне кажется, что задачу можно было решить иначе, возможно, с меньшими потерями. Не исключаю, что я ошибаюсь, но это чувство у меня постоянно присутствует.

Итак, 2 января 1980 года я прибыл в Москву, встретился со своей семьей. 3 января поехал на работу, был на докладе у В.А. Крючкова. Примерно около часа мы с ним проговорили, я рассказал о событиях, как видел их со своей стороны. Он высоко оценил действия всего коллектива, выразил благодарность и мне. Затем сказал, что на следующий день, 4 января меня примет Ю.В. Андропов, часов в 12 на Лубянке. Была суббота. Я приехал к Ю.В. Андропову. Он очень хорошо выглядел, чисто выбритый, цвет лица такой приятный. Сидел без пиджака, в розовой рубашке, поверх нее надеты подтяжки. Тепло поздоровались. Я знал Ю.В. Андропова раньше, много с ним встречался, о чем расскажу ниже. В этот раз он меня опять-таки спросил о положении в Афганистане, задал некоторые вопросы о деталях проведенной операции. Я выразил беспокойство насчет специальных боевых средств, которые имеются в распоряжении Комитета госбезопасности. Заметил, что эти средства не являются надежными, могут подвести в боевой обстановке; не исключено, что некоторые потери, которые мы понесли во дворце, связаны с тем, что используемые средства не соответствовали приложенным к ним инструкциям. Мы в Кабуле как-то вышли из положения. Но дело в том, что могут быть другие ситуации, и несовершенство спецсредств может привести к крупным провалам, к скандалам, в том числе и международным. Он согласился со мной, сказал, что все нужно учесть. Я знаю, что за этот участок работы в КГБ СССР отвечал Чебриков. До него потом тоже доведут наше мнение. Еще накануне, будучи в Ясенево, я от кого-то узнал, что в разговоре с Крючковым Андропов сказал, что нужно всех участников операции из Кабула постепенно вывезти в Москву. Поэтому, когда шла беседа, я, между прочим, вставил фразу:

— Юрий Владимирович, по моему мнению, всех сотрудников, которые участвовали в декабрьских мероприятиях, надо постепенно заменить, разрешить им выезд в Советский Союз.

Он сразу:

— Ты так думаешь?

Я:

— Мне кажется, это было бы верно.

Он сразу подтвердил:

— Правильно ты думаешь, правильно.

Но дальше я не пошел. Имею в виду, не стал выдвигать просьбу в отношении себя, считая это не очень удобным. Однако минут через 50 беседа закончилась, мне нужно было уходить. Но Ю.В. Андропов спросил:

— У тебя есть ко мне вопросы?

Я отвечаю:

— Нет. — Потом оговариваюсь: — Да, пожалуй, есть.

— Ну, давай. Что у тебя?

Я говорю:

— Юрий Владимирович, долго вы хотите меня там держать?

Он отреагировал:

— Я хотел бы недолго.

Внутренне я так обрадовался, что дальше решил не уточнять. Говорю:

— Все. Больше у меня вопросов нет.

На этом встреча с Андроповым закончилась. Но 5 января меня нашли сотрудники международного отдела Центрального комитета партии и попросили 6-го зайти к ним, сказав, что со мной хотел бы поговорить заместитель заведующего международным отделом Ростислав Александрович Ульяновский. Ульяновского я хорошо знал. Помнил его еще по Индии, когда он был, по-моему, консультантом в международном отделе. Ульяновский приезжал в Дели встречаться с коммунистами. Обычно мы как-то помогали в организации встреч с руководством компартии. Помню, возил его. С ним много раз встречался и по делам компартии Индонезии, когда работал в Джакарте. Много раз мы беседовали. Более того, перед нами был поставлен ряд задач, о которых я расскажу ниже. Их мне приходилось решать в контакте с международным отделом и лично с Пономаревым, Ульяновским, с товарищами на уровне завсекторов и т. д.

Итак, 6 января я вместо отдыха пошел на очередную встречу с Ульяновским. Сидели мы один на один. Ульяновский был крупным востоковедом, а в Афганистане он бывал еще в 1920-е годы после установления дипломатических отношений. И, конечно, хорошо знал все проблемы страны. Он спрашивал мое мнение по некоторым вопросам, я интересовался планами международного отдела. Ульяновский рассказал мне об одном примечательном событии. Это, кстати говоря, к вопросу о том, как принималось решение о замене Амина другим руководителем. Это важно потому, что опять-таки некоторые нечистоплотные писаки пытаются утверждать, будто чуть ли не представительство КГБ выступило с инициативой заменить Амина на посту генсека НДПА. Поэтому я пересказываю разговор с Ульяновским. Дело в том, что в свое время была создана комиссия Политбюро ЦК КПСС по Афганистану, куда входили Громыко, Андропов, Устинов, Пономарев. А при комиссии существовала рабочая группа. Вот Ульяновский входил в состав этой рабочей группы и был там на правах руководителя.

Так он мне рассказывал, что уже после того, как X. Амин совершил переворот в Кабуле, и уже после убийства Тараки эта рабочая группа сидела в кабинете Ульяновского и готовила материалы к очередному заседанию комиссии Политбюро по Афганистану. Неожиданно открылась дверь, зашел Леонид Ильич Брежнев и спросил: «Чем вы занимаетесь?» Ульяновский ответил, что они готовят документы по Афганистану. Тогда Брежнев бросил фразу: «Амин нечестный человек» и вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Как говорил Ульяновский: «Мы, естественно, поняли позицию генерального секретаря, восприняли ее как указание к действию и стали думать о том, как заменить Амина на честного человека».

Вот так, якобы, было дано начало операциям, связанным с приходом к власти Бабрака Кармаля. Но, думаю, к этой работе подключились и другие ведомства. Я не видел материалов, решений по этому вопросу, но наверняка прорабатывать его начали и Министерство иностранных дел, и Министерство обороны, и Комитет госбезопасности. Это один из вариантов начала работы по замене X. Амина. Кроме того, Ульяновский рассказал мне, что Брежнев как-то бросил фразу: «Неужели у нас нет полутора десятков опытных, хороших коммунистов и партийных работников, которых можно было бы направить в Афганистан для оказания содействия Народно-демократической партии, ее руководству по партийному строительству и усилению влияния партии».

Тут же Ульяновский сказал, что уже принято решение направить туда 15 человек во главе со вторым секретарем Центрального комитета КП Узбекистана Леонидом Ивановичем Грековым. Я, честно говоря, высказал свое мнение в том плане, что вряд ли вся эта группа сможет выехать для работы на места, на периферию. Ведь было 14 провинций. Значит, планировалось в каждую провинцию направить по партийному советнику, еще один должен был находиться в Кабуле. Я Ульяновскому выразил сомнение, сказав, в частности, что там, где есть наши представители, советники по линии КГБ, там, конечно, они могут помочь, оказать содействие партсоветникам, но это лишь Герат, Кундуз, Газни, Мазари-Шариф, Джелалабад, Кабул. В эти точки еще можно направить партийных советников, а остальные провинции частично находятся под контролем мятежников, душманов, и никого из наших там нет. Как они могут там жить, работать? Там, уверен, и партийных организаций нет. Поэтому я заметил: «Вы придете к тому, что будете держать целую группу в общем-то лишних людей в Кабуле». Он говорит: «Ну, давайте сейчас попробуем, посмотрим. Такое решение принято. Можно уже на месте это дело скорректировать». Вот такая примерно беседа была у Ульяновскою. Я просидел у него больше часа, затем мы попрощались. Мой краткосрочный отпуск продолжался.

12 января 1980 года я вместе с генералом Андреем Власовым вновь вылетел из Москвы в Кабул. Летели спецрейсом, нашим самолетом. Из пассажиров еще была только одна женщина, жена одного из офицеров пограничных войск, которые работали в представительстве. В Ташкенте сделали остановку, переночевали и на следующий день прибыли в Кабул. В городе было сравнительно тихо, хотя везде на улицах, на основных перекрестках стояли наши бронемашины воздушно-десантных войск и, так сказать, поддерживали порядок. На следующий день я поехал в службу безопасности и там встретился, наконец, с Наджибуллой, который Бабраком Кармалем был назначен на должность начальника этой службы. По профессии он врач, и, конечно, был далек от такой сферы деятельности, как разведка и контрразведка. За полтора с небольшим года это уже был четвертый начальник службы безопасности, и мне надо было начинать с ним все с азов, сначала, — опять учеба, инструктажи, советы, разговоры, рассказы и т. д.

Наджибулла произвел на меня хорошее впечатление в личном плане, чисто в человеческом — общительный, грамотный, внимательный, умел слушать, деликатно высказывал свое мнение. Но, естественно, он начал с некоторых изменений в кадровом составе. А прошло уже почти 2 недели, как он был назначен на эту должность (я отсутствовал). Заменил он заместителей, начал более низкие звенья тоже, по его словам, укреплять надежными для него людьми. Вот только теперь я столкнулся с «Парчамом». Наджибулла парчамист. А служба безопасности вся до прихода Бабрака Кармаля состояла из халькистов. У некоторых наших военных в ряде публикаций есть абсолютно неверные утверждения, что представительство КГБ все время поддерживало и ориентировалось на «Парчам». А первого парчамиста Наджибуллу я увидел только 14 января 1980 года. До этого никаких контактов с парчамистами не было и не могло быть. С Наджибуллой я вел разговоры на тему расстановки кадров. В частности, я говорил:

— Видимо, нельзя сейчас менять весь оперативный состав, особенно среднее звено. Во-первых, там уже десятки, сотни людей, которые прошли подготовку. Они в какой-то степени являются специалистами своего дела. Мы затратили и силы, и финансовые средства на их подготовку, переподготовку на рабочих местах, на краткосрочных курсах в Кабуле. Организованы курсы на территории Советского Союза, в Ташкенте. Это, во-вторых. А, в-третьих, они были допущены к секретным делам, и нельзя сейчас их увольнять, просто оставлять на улице.

Мохаммед Наджибулла — «Доктор Наджиб». Руководитель ХАД (1980–1985 г.), будущий Генеральный секретарь ЦК НДПА и президент ДРА

Более того, в качестве примера я привел приход в КГБ Ю.В. Андропова. Когда он пришел в Комитет государственной безопасности, а это было 16 мая 1967 года, на партийном активе комитета, на котором присутствовал и я, Ю.В. Андропов начал свое выступление с того, что сказал:

— Не вы пришли ко мне, а я пришел в ваш коллектив. Поэтому весь коллектив остается на месте, все работают на своих участках. — Но при этом он заметил: — Конечно, несколько новых человек будут занимать должности, которые я выделю для них. Эти люди будут для вас со стороны. Но весь основной состав остается прежний и должен не опускать руки, не снижать темпы и результаты работы.

Вот так, говорю, поступил Андропов. Видимо, и здесь нужен примерно такой подход к проблеме. Вы что, из парчамистов хотите делать новые органы? Мы же выступали и выступаем за единство партии, и вы сами выступили за единство. Вторым человеком в государстве сейчас является Асадулла Сарвари, представитель «Халька», министром внутренних дел — Гулябзой, тоже представитель «Халька» и т. д. Поэтому, говорю, надо единство сохранять, очень опасно наделать опять кадровых ошибок.

Наджибулла соглашался с такими рассуждениями, но вместе с тем давал понять, что ему все-таки нужна группа людей более близких, более надежных, чем те, которых он мало знает или совсем не знает. Так что проблема возникла. А я оказался в таком положении, что начал работу уже с четвертым руководителем органов безопасности, и к власти в ДРА пришел уже третий руководитель государства и партии. Приехал я при Тараки, затем был Амин, теперь пришел Бабрак Кармаль. Это тоже не могло не отразиться на нашем сотрудничестве, на развитии органов безопасности. И, кстати говоря, уже через несколько дней после декабрьских событий[18] ко мне приехал Асадулла Сарвари на рабочий обед. Он начал разговор с того, что я знаю людей, знаю события, и что, видимо, мне следует написать книгу. Затем подошел Борис Семенович Иванов, по-моему, на этом же обеде, мы сидели втроем. Только начался разговор, Асадулла Сарвари вынимает из брючного кармана лист бумаги и говорит:

— Вот посмотрите, что у нас сейчас делается в Политбюро. Вот его состав, на этом листе. Здесь столько-то процентов халькистов, а столько-то процентов парчамистов. Парчамистов на столько-то человек больше, чем халькистов, это неправильно.

Бабрак Кармаль

Тут я не выдержал, встал, по-моему, стукнул кулаком по столу и сказал:

— О чем опять разговор идет? Советский Союз пошел на огромные материальные издержки, на издержки политические, введя войска в Афганистан, чтобы сохранить страну, этот строй, оказать вам помощь на условиях единства партии, а не внутрипартийной борьбы. Вы, взрослые люди, и сейчас опять заявляете: этих больше, этих меньше…

Асадулла Сарвари взял себя руками за горло, посмотрел и говорит:

— Знаете что, держите нас за горло. Такой у нас менталитет. Если нас не держать все время за горло, мы можем опять прийти к разногласию, к обострению борьбы.

Вот такой разговор был уже в первые дни после моего приезда в Кабул в январе 1980 года.

Кроме того, в эти дни я съездил в штаб-квартиру оперативной группы министерства обороны, которая тоже разместилась на окраине Кабула в одном из бывших зданий дворцового типа. Когда-то это был гостевой дом. Мне рассказывали, что там в свое время останавливался Подгорный. Возглавлял опергруппу первый заместитель министра обороны СССР маршал Советского Союза Сергей Леонидович Соколов. Я представился. Он меня очень тепло принял. Посидели мы в креслах возле маленького столика, выпили по рюмочке, по второй коньяку, по чашечке кофе. У нас общих конкретных задач не было. Я ему коротко рассказал о представительстве, об обстановке, как я ее понимал, о наших задачах. Он рассказал мне свою историю: как он прибыл в Афганистан. В частности, по его словам, он находился в декабре 1979 года в отпуске в Карелии. Ему позвонил Устинов, сказал, что создастся оперативная группа по вводу войск в районе Термеза, и просил его подлететь туда на пару-тройку дней, посмотреть, как все будет организовано. Он прилетел, начался ввод войск. Устинов опять позвонил, сказав:

— Ну, ты там уже недалеко от Кабула, тогда слетай и в Кабул, посмотри, как там складывается ситуация.

Вот так маршал Соколов, по его словам, попал в Кабул. С ним вместе был в то время генерал армии Ахромеев, заместитель начальника генерального штаба. Я и с ним познакомился, с Сергеем Федоровичем. Надо сказать, что и потом я периодически, не часто, но заезжал в эту ставку или один, или с кем-нибудь еще. В частности, в Кабул как-то приехал заместитель министра внутренних дел Елисов, с ним я тоже был в ставке. С. Соколов и С. Ахромеев всегда гостеприимно встречали нас. Разговоры были доброжелательные. Они не вмешивались в наши дела, мы тем более не лезли в детали тех вопросов, которыми занималась эта оперативная группа.

Обстановка в целом в стране продолжала ухудшаться. По моему мнению, ввод наших войск был неудачен вот с какой точки зрения. Некоторые товарищи впоследствии говорили, что наши войска были введены чуть ли не с миротворческими целями, т. е. как миротворческие силы. Но я думаю, что это не совсем правильно. Дело в том, что уже шла гражданская война. Причем ею была охвачена практически вся страна. Наши войска вошли сюда в этот острый период и, конечно, не могли занимать нейтральную позицию по отношению к противоборствующим силам. Ясно, что войска были на стороне существующего режима и потому были вынуждены участвовать в операциях и боевых действиях того режима, который поддерживал Советский Союз. Это, конечно, в корне отличало их от так называемых миротворческих сил. В то же время и оппозиция приобрела уже большой опыт. Она развернула широкие действия не только на территории Афганистана, но и на территориях сопредельных государств. В Пакистане были созданы специальные базы по подготовке боевых групп, отрядов, налажено снабжение оружием, деньгами. Меньше это было заметно из Ирана, хотя такие свидетельства все же были.

Бабрак Кармаль, придя к власти, естественно, был на первых порах занят организационными мероприятиями внутри партии и внутри правительства. Занимался, конечно, и военными делами. Хотя все больше пытался то ли переложить тяжесть борьбы, то ли опереться на советские войска. Я как-то приехал к маршалу Соколову, он мне говорит:

— Ты знаешь, чего я боюсь? Самое страшное, что эта афганская армия, т. е. армия Демократической республики Афганистан вся разбежится, и мы останемся один на один с массой мятежников на всей территории страны.

Так что обстановка имела тенденцию к осложнению. Ну и сам Бабрак Кармаль был своеобразным человеком, у него было много недостатков личного плана. Вспоминаю, как-то посол Табеев организовал обед в посольстве для членов политбюро и секретарей центрального комитета Народно-демократической партии. У меня и сейчас где-то хранится меню с того обеда с автографами присутствовавших там афганцев. Бабрак Кармаль, как обычно, выпил, видимо, свою норму, немного разошелся, и в конце концов, уже когда обед закончился, вдруг начал довольно грубовато указывать всем своим соратникам на то, что им следует покинуть посольство. Они разошлись к своим машинам. Когда гости покинули зал, где проходил обед, Бабрак Кармаль вдруг вслух заявляет:

— Это все английские агенты. Это агенты английской разведки, им нельзя доверять.

Все было, конечно, неожиданно и явно говорило о том, что у него бывали моменты неуравновешенного поведения. Во всяком случае, уже через некоторое время, помню, мы разговаривали с Ивановым, и я так осторожно высказал мнение, что Бабрак Кармаль, видимо, не тот человек, который может справиться с ситуацией, сложившейся в стране. Борис Семенович сказал мне:

— Да, тут проблемы есть. Но ты знаешь, когда готовился документ о помощи здоровым силам НДПА, а его писали несколько ведомств, ставили подписи руководители этих ведомств, там был пункт о замене X. Амина и стояла фамилия Кармаля. Я в скобках вставил фразу: «В качестве одного из вариантов можно было бы рассмотреть кандидатуру Кармаля Бабрака».

Уже во второй половине января 1980 года стало ясно, что проблема Б. Кармаля существует, есть большие трудности, но как ее решить, я, например, не знал и не берусь об этом говорить.

Мне лишь пришла на память фраза врача-диетолога, сказанная после декабря 1979 года. Когда я спросил ее, как у них дела на работе, она ответила:

— У нас все идет по плану. Мы кормим руководителей Афганистана на убой.

Леонид Костромин …и в Лефортово

Где-то в начале января 1980 года меня вызвал начальник внешней разведки (ПГУ) В.А. Крючков. Разговор был коротким:

— Поезжайте в Лефортово, там Асадулла Амин, племянник Хафизуллы Амина, вы его знаете (я его не знал. — Л.К.), поговорите с ним, пусть расскажет все, что знает об убийстве Н.М. Тараки и что этому предшествовало. Будет артачиться, скажите, что в таком случае он будет передан в руки новых афганских властей со всеми вытекающими отсюда последствиями. Это указание Юрия Владимировича. Все понятно?

Чего тут было не понять? Асадулла Амин во время правления своего дяди Хафизуллы Амина был руководителем афганской службы безопасности, и следовательно, знал ответы на поставленные Крючковым вопросы. Заданы они были, я думаю, неспроста: на зверскую расправу над Тараки почти сразу после его визита в Москву осенью 1979 года очень болезненно отреагировал Л.И. Брежнев, который лично с ним беседовал и тактично предупредил о возможной опасности, которая может исходить от «верного ученика» (X. Амина) и будет направлена на «любимого учителя» (Н.М. Тараки).

Опустим здесь подробности и причины, по которым Асадулла Амин оказался в Москве в одной из московских клиник еще до смещения X. Амина. У него было острое заболевание печени, похожее на вирусный гепатит, и он проходил курс лечения, который, видимо, еще не закончился, когда его перевели в тюрьму Лефортово после событий 27 декабря 1979 года. Асадуллу, еще молодого человека, я нашел в плохом состоянии: он был какой-то желтый, жалкий, потерянный. После обмена приветствиями Асадулла, узнав, кого я представляю, тут же начал канючить, говорить, что не понимает, почему оказался в Лефортове. Я ему довольно твердо сказал, что он все прекрасно понимает, что не нужно строить из себя невинную овечку: за его деяния на посту начальника аминовской службы безопасности, повинной в кровавых репрессиях, ему, вероятно, придется предстать перед судом у себя на родине.

Я кратко рассказал ему о последних переменах во властных структурах Афганистана, о казни X. Амина, назвал состав нового афганского правительства и добавил:

— Если вы хотите облегчить свою участь, то должны откровенно и честно, последовательно и подробно рассказать мне о расправе над Тараки, о том, кем и когда принималось это решение, кто был исполнителем, что вменялось ему в вину, как он вел себя в последние дни жизни и т. д.

Выслушав меня, Асадулла сразу же замкнулся в себе, начал юлить, утверждать, что ничего не знает, клялся в верности СССР, ссылался на молодость и просил передать его личное письмо Л.И. Брежневу. Я ему возразил:

— Послушайте, будучи главой службы безопасности, вы просто не могли не знать о готовящейся расправе над Тараки, не говоря уже о том, что Хафизулла Амин, по приказу которого Тараки был убит, приходится вам родным дядей. Что касается вашего письма Л.И. Брежневу, то я здесь как раз для того, чтобы облегчить вашу участь и без обращения к нему, но при условии, что вы все честно и подробно мне расскажете.

Но Асадулла оказался твердым орешком. Он упрямо стоял на своем и ничего из того, что интересовало руководство КГБ, мне не рассказал. Я несколько раз просил его обдумать мое предложение, но он не пошел навстречу. Тогда, как мне и было поручено, я ему заявил:

— Не хотите — не надо. Пеняйте теперь на себя: вас передадут в руки законных афганских властей и вашу судьбу решит трибунал.

Лефортово есть Лефортово, и еще до моего возвращения в «контору» В.А. Крючков и Ю.В. Андропов знали о содержании моей беседы с Асадуллой, и письменного отчета о ней не потребовалось.