Сильнее меня

Глава 11

— Что с твоим питанием? — слышу я вопрос матери в трубке.

— С ним все нормально, — отвечаю я. — Только что пообедала.

— Я не про только что, — пеняет она. — Я спрашиваю в общем. Как ты питаешься?

Мать никогда не подсластит пилюлю.

Никогда не спросит… деликатно. Всегда только вот так — напрямую, в лоб. Без осторожности, без вступления. В то время как для меня вопрос деликатный даже спустя семь лет. Очень личный.

Но больше всего я ненавижу другой вопрос. Он мог задаваться в разной форме: в более ласковой от отца или более жесткой от матери, но эффект всегда был один — паника, от которой немели пальцы. А потом, спустя время — злость.

«Ты же не хочешь опять попасть в больницу?»

— Нет! Я не хочу! Я этого не хочу! — так я орала внутри себя, отвечая на этот вопрос.

И я хотела, чтобы его перестали мне задавать. Слава богу, я этого дождалась.

Я знаю, что заставила мать понервничать тогда, из-за меня она отказалась от хорошей работы после переезда. Ей пришлось приглядывать за мной какое-то время, когда меня выписали из больницы: готовить, следить за моим рационом, возить меня к психологу, который объяснил, что у меня нервный срыв из-за резкой смены обстановки и завышенных требований к себе.

После выписки мать взяла мою жизнь под тотальный контроль. Питание, распорядок дня, общение, учеба. Я хотела выкарабкаться только для того, чтобы не задохнуться.

— Я питаюсь как обычно. Завтрак, обед и ужин, — отвечаю я без препирательств. — Иногда даже два ужина, — добавляю я в качестве шутки, впрочем, она на нее не реагирует.

— Очень хорошо, — говорит мама. — Как у тебя с работой?

Рассказывать о том, что в моей коллекции наградной дребедени пополнение, просто нет желания. Может, дело в том, что я уже получила свои поздравления…

— Все нормально… — отвечаю я. — Работы много, это... значит, я востребованный человек.

— Хорошо. Молодец.

Я немного морщусь от ее «похвалы», но отвечаю ровным голосом:

— Спасибо...

Наверное, она кивает на том конце провода. Я слышу, как мать перемещается по кухне: сначала хлопает холодильником, потом включает посудомойку.

— Мы с отцом собираемся в Сочи на неделю, — говорит она. — Его пригласили арбитром на турнир, мы решили остаться подольше.

— Вау…

— Загляни на неделе. Не пропадай, ты знаешь, я этого не люблю.

Я рассеянно мычу в ответ.

Держа телефон между плечом и ухом, гоняю бегунок под развернутым на экране ноутбука видео.

Я преднамеренно отключила звук, мне вполне хватает картинки — Голиков в телестудии с прикрепленным к воротнику тенниски микрофоном. Его губы шевелятся, периодически улыбаются. Интервью у него берет девушка, которой его обаяние явно зашло.

У меня не было возможности это видео пропустить. Кирилл опубликовал его сегодня, и оно лезет рекомендациями отовсюду.

У Голикова своя студия видео— и звукозаписи, они делают рекламные ролики, презентации и так далее. В этом году у них появились спонсоры, и они выиграли какую-то премию — засветились по-крупному. И продолжают светиться, не упускают такую возможность.

Он всегда был таким… центром внимания. В школьные годы в том числе.

У него была толпа поклонниц, а меня… снедало желание стать его единственной. Наверное, во всем виноваты мои завышенные требования к себе! В любом случае он «заметил» меня в первую же нашу встречу.

Мы впервые встретились на дне рождения моего отца, нам обоим было по четырнадцать, а в шестнадцать Голиков позвал меня в кино.

Все были довольны. Мои родители, его родители. Мы казались идеальной парой. Рядом с ним всегда было интересно, Голиков всегда находился в центре каких-то событий. Собирал внимание, которое так любил. И ему всегда нравилось, как я на него смотрю — влюбленно, зачарованно, ловя каждое слово.

Я забываю о Голикове в тот момент, когда на телефоне всплывает пуш.

Примерно час назад я отправила Багхантеру сообщение. Спросила, над чем он сейчас работает.

baghunter: «Это корпоративная тайна».

На мне мгновенно появляется скафандр. Тот самый, который отрезает от всех звуков вокруг, а их здесь достаточно, ведь я нахожусь в уличном кафе.

На мне леггинсы и толстовка, так что я не боюсь замерзнуть, если солнце вдруг скроется за тучу. И мне уже стало слегка жарко.

Пора бы к этому привыкнуть!

Мы общаемся в таком режиме уже два дня — обмениваемся сообщениями.

Я по-прежнему не спрашиваю о его планах на субботу. Это… просто мазохизм. Я не спрашиваю, а он не делает попыток прояснить ситуацию, от этого каждая минута проходящих дней ощущается остро.

Иногда Багхантер пропадает на несколько часов, и я отвечаю ему тем же! Возможно, у него есть основания для таких офлайнов, даже скорее всего есть, но это не спасает меня от желания слегка ужалить его в ответ.

Я: «Если расскажешь, придется меня убить?»

baghunter: «Нас обоих».

Боже…

Я улыбаюсь.

Я: «Как все серьезно».

Он бросает мне эмодзи, а вслед за ним — вопрос.

baghunter: «Как настроение?»

Я: «У меня всегда хорошее. Ты не заметил?»

baghunter: «Я видел тебя два раза в жизни».

Я: «Ладно. Тогда ЧТО ты заметил?»

baghunter: «В тебе?»

Я: «Да».

Он замолкает, но остается в Сети.

От этого сердце делает паузу. В ожидании я смотрю на экран, прекратив моргать. Прекратив дышать. Если однажды он все-таки пришлет мне свой член, я испытаю эмоций больше, чем от перевязанного красным бантом «Мерседеса».

Ведь при общении с этим человеком я ни на секунду не забывала, что член у него есть. Я думаю об этом гораздо чаще, чем о цвете его глаз или о том, как отлично он управляется с цифрами.

Багхантер видит их повсюду, как… машина.

Фото, которое он прислал мне два дня назад, — это электронное табло с расписанием рейсов аэропорта. Интересующий меня он взял крупным планом. Рейс двадцать-двадцать.

Я забываю обо всех комплиментах, полученных за последние десять лет, когда читаю на экране следующее сообщение.

baghunter: «Тебе идет твое имя».