Системный Друид. Том 2

Глава 6 Обезумевший зверь

Утром было по-настоящему зябко. Холод пришёл с севера за ночь и застеклил лужицы у крыльца тонкой коркой льда. Дыхание клубилось паром, мох вокруг хижины побелел от инея, а воздух был таким чистым и колючим, что обжигал горло изнутри.

Я потянулся на лежанке, чувствуя, как мышцы отзываются привычной утренней скованностью. Очаг прогорел за ночь, и хижина выстыла, пальцы ног мёрзли даже через шерстяные обмотки.

За перегородкой шевельнулся Торн. Скрипнул лежак, послышались шаги, без той шаркающей тяжести, что преследовала старика ещё месяц назад. Яд «Чёрной Колыбели» отступил окончательно, и Хранитель вернулся к прежней форме с упорством, которому можно было только позавидовать.

Торн появился из-за перегородки, уже одетый в свою шкуру с серебристым отливом, с посохом в руке. Его лицо было сосредоточенным, губы сжаты, седые брови нахмурены. Он посмотрел на меня.

— Собирайся. Сегодня пойдешь со мной.

Ни объяснений, ни привычного ворчания. Слова, произнесённые тоном, который я слышал у Торна всего пару раз — в моменты, когда дело касалось чего-то по-настоящему серьёзного. Так он говорил, когда разнимал Старейшину и Буревестницу на той памятной грозовой поляне.

Я кивнул, сбросил с себя шкуру-одеяло и начал одеваться. Кожаная куртка — подарок деда — штаны, сапоги. Нож на пояс, лук за спину, колчан. Котомку набил по привычке: мазь, верёвка, огниво, фляга, горсть вяленого мяса и сухарей. Торн ждал у двери, молча, без нетерпения, просто стоял и смотрел, как я собираюсь.

Мы вышли.

Лес принял нас утренним полумраком, холодным и тихим. Торн шёл впереди, его посох касался земли мягко, почти беззвучно, оставляя в инее аккуратные круглые отпечатки. Я двигался следом, подстраиваясь под его размеренный шаг, и сразу понял: мы уходим в ту сторону, куда дед ходил один. В ту часть леса, откуда он возвращался крепче, бодрее, с блеском в глазах, который я давно перестал списывать на простое упрямство старого организма. По сути, эту часть леса я еще не успел изучить, поэтому мне было любопытно, куда именно дед меня ведет.

Привычные ориентиры кончились через час. Каменистый брод через ручей, потом поваленная берёза с расплющенной верхушкой. За ними начинался лес, в котором я ни разу не бывал.

Деревья здесь стояли плотнее, их стволы были толще, кроны сплетались непроницаемым пологом, через который свет едва просачивался рассеянным, серым полумраком. Подлесок сгущался, лианы и низкорослый кустарник переплетались в спутанные заграждения, сквозь которые приходилось продираться. Тропа, если она вообще когда-то здесь была, давно исчезла под слоем мха и прошлогодней листвы.

Торн шёл так, словно знал каждый корень наизусть. Его ноги находили твёрдую почву там, где я видел только мшистую топь, а посох отводил ветки точными экономными движениями, расчищая путь ровно настолько, чтобы протиснулся один человек.

Воздух менялся по мере продвижения. Становился прохладнее, плотнее.

Мана сгущалась, и я ощущал её всей кожей: покалывание на предплечьях, лёгкое давление в висках, мурашки, бегущие по загривку. Это были места, пропитанные силой до самых камней, лес, в котором мана текла через почву и корни так же плотно, как вода по руслу.

Через два часа Торн замедлился. Поднял руку, давая сигнал остановки, хотя я и так замер, потому что увидел.

Впереди, между двумя исполинскими елями, земля вздымалась пологим холмом, из которого выступали корни. Толстые, узловатые, переплетённые в такой плотный клубок, что казались продолжением самого холма. Они принадлежали нескольким деревьям одновременно, сросшись в единое целое, образуя стену живой древесины, поросшую мхом и лишайником.

Ничего особенного, если смотреть бегло. Просто нагромождение корней у подножия холма, каких в глубинах Предела хватало. Но присмотревшись, я увидел линию. Горизонтальную, ровную, проходившую между двумя массивными корнями на высоте пояса. Тень под ней была глубже, чем полагалось.

Скрытый проход, замаскированный самим лесом, вросший в холм так органично, что даже с десяти шагов его можно было принять за обычное углубление между корнями.

Серый силуэт возле входа шевельнулся.

Сумеречный Волк лежал на плоском камне, устланном мхом, прямо у щели между корнями. Его тело было вытянуто вдоль прохода, массивные лапы скрещены, голова покоилась на передних конечностях. Серебристая шерсть матово поблёскивала в рассеянном свете.

Янтарные глаза открылись, когда мы подошли ближе. Зверь поднял голову, его взгляд скользнул по Торну и остановился на мне. Ни агрессии, ни настороженности. Спокойное признание, словно страж у ворот, пропускающий того, кого ждали.

Я кивнул ему. Волк медленно, лениво моргнул и опустил голову обратно на лапы.

Торн нагнулся и шагнул в проход. Я последовал за ним, пригибаясь под низким сводом корней, которые скребли по спине и макушке, цепляясь за лямки котомки.

Темнота обступила на три шага, потом впереди забрезжил свет, мягкий, зеленоватый, непохожий ни на дневной, ни на огонь лампы. Ещё несколько шагов по наклонному ходу, стены которого были укреплены камнем, плотно подогнанным к корневым переплетениям, и пространство раскрылось.

Подземное помещение размером с две хижины Торна, сухое и тёплое, с потолком, подпёртым четырьмя каменными колоннами, каждая обвитая живыми корнями, которые уходили в свод и терялись в каменной толще холма. Между корнями тлели крупные грибы-светляки, десятками рассаженные по трещинам и выступам, излучавшие тот самый мягкий зеленоватый свет, который превращал грот в подводную пещеру, залитую спокойным изумрудным сиянием.

Пол был каменным, гладким, с проложенными в нём неглубокими желобками, по которым стекала конденсировавшаяся со стен влага, собиралась в маленький бассейн у дальней стены и уходила через отверстие в полу куда-то в глубину.

Вдоль левой стены тянулись каменные столы. Три штуки, массивные, с выдолбленными в поверхности углублениями для ступок и подставками для реторт.

На ближайшем стояли медные тигли, потемневшие от многолетнего использования, рядом ряд перегонных колб из толстого стекла, соединённых стеклянными трубками в причудливую конструкцию, похожую на внутренности гигантского часового механизма. Колбы были чистыми, без налёта или осадка, но крепления истёрлись от постоянного использования.

У правой стены полки. Деревянные, уходящие от пола до потолка, забитые рядами глиняных горшков, склянок из тёмного стекла, берестяных коробов и холщовых мешочков, перевязанных бечёвкой. На каждой ёмкости надпись, выведенная мелким угловатым почерком, который я знал.

В дальнем углу притулилась печь. Низкая, выложенная из обожжённого кирпича, с дверцей из кованого железа и системой заслонок, позволявших регулировать подачу воздуха с точностью, невозможной для обычного очага. Рядом с печью лежала стопка угля, аккуратно сложенная пирамидой.

Я стоял у входа и молча осматривал пространство, позволяя деталям укладываться в общую картину. Сорт со своим оборудованием и убогой задней комнатой казался ремесленником-самоучкой по сравнению с тем, что я видел здесь. Настоящая лаборатория, выстроенная и оснащённая руками мастера, который точно знал, что ему нужно и как этого добиться.

— Добро пожаловать в мою мастерскую, — Торн стоял у центрального стола, опершись на него ладонью. Голос его звучал ровно, без торжественности, но с какой-то особой весомостью, которая приходит, когда человек делится чем-то сокровенным. — Тридцать лет я улучшал это место. Камень таскал из каменоломни в двух днях пути. Стекло заказывал у мастеров, через посредников, чтобы никто не знал, куда оно едет. Мне ни к чему было привлекать внимание.

Он провёл ладонью по гладкой столешнице, стирая невидимую пыль.

— Здесь я создаю составы для растений и зверей Предела. Мази для деревьев, поражённых паразитами. Подкормки. Целебные отвары для мана-зверей, которых нельзя подпустить к обычному лекарю, потому что они убьют его раньше, чем он успеет понять, что лечит, — Торн хмыкнул, и в этом коротком звуке мелькнула тень застарелой усталости. — Баланс леса держится на таких вещах, внук. На мелочах, которых никто не видит, о которых никто не спрашивает.

Я подошёл к ближайшей полке, разглядывая этикетки.

«Дубовая эссенция, концентрат». «Сосновый экстракт, для корневой обработки». «Антигрибковый состав, серия третья».

Десятки наименований, большинство незнакомых, но логика расположения была понятной: слева лечебные, справа подкормки, внизу яды и репелленты для защиты от паразитов.

Каменные бархатные мхи в глиняных горшках. Связки сушёных корней, обмотанных промасленной тканью. Пузырьки с маслами, на которых потемнели от времени пробки. Всё было организовано с тем педантизмом, который можно видеть у старых мастеров, привыкших к порядку как к основе ремесла.

Но часть полок пустовала. Я заметил это сразу, профессиональным взглядом, которому не нужны подсказки. Правый нижний ряд стоял почти голым, из двенадцати ячеек заняты были четыре. Средняя полка лечебных составов зияла брешами, горшки сдвинуты к краю, заполняя пространство, которое раньше занимали их соседи. На верхней полке, где стояли самые редкие ингредиенты, пылились шесть пустых берестяных коробов.

— Противоядие для себя я варил здесь, — сказал Торн, перехватив мой взгляд. — Из того яда, что ты добыл. Три дня работы, почти без сна. Потратил половину запасов на стабилизацию формулы, потому что «Чёрная Колыбель» разъедала каждый состав, который я пробовал, пока не нашёл правильную устойчивую последовательность.

Он кивнул на пустые участки полок.

— Сюда я приходил последние недели. Восстанавливал силы у источника маны, который питает грот через корни. Здесь концентрация выше, чем где-либо в Пределе, кроме самого Сердца, да еще пары особых мест. Отравление отступало быстрее, когда я проводил здесь по нескольку часов.

Я обошёл мастерскую по кругу. Руки сами потянулись к перегонным колбам, к тиглям с матовыми стенками, к подставке для реторт с регулируемым наклоном. Каждый инструмент был знакомым по назначению, но превосходил всё, с чем я работал у Сорта или в хижине, по точности, по качеству, по продуманности конструкции. Перегонная система могла разделять смесь на пять фракций одновременно. Стеклянные трубки были откалиброваны по диаметру, обеспечивая равномерный поток жидкости.

— Это… — я подбирал слова, но те казались мелкими, недостаточными для того, что я чувствовал. — Это меняет всё.

Торн посмотрел на меня, и на его лице, обычно закрытом, как книга, промелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Я вижу, как ты растёшь, — сказал он просто, без украшений. Старик признавал мои действия, ведь все это время я ему демонстрировал другого Вика. — Травы, составы, повадки зверей, всё схватываешь быстрее, чем я ожидал. Пора тебе работать с настоящим оборудованием, а не с тем хламом, который Сорт продаёт своим ученикам. Но учти, продавать не стоит, все, что я делаю тут — на пользу леса и для личного пользования.

Он обвёл рукой мастерскую.

— Считай это наследством. Рано или поздно всё это станет твоим. Лучше, если ты будешь знать, где что лежит и как работает.

Слово «наследство» упало в тишину грота, тяжёлое, как булыжник в тихий пруд. Я посмотрел на деда, на его прямую спину и жёсткие, как всегда, глаза, и проглотил вопрос, который не следовало задавать. Да и не готов я был еще к такому вот решению.

Вместо этого я подошёл к ближайшей полке и начал изучать содержимое горшков, аккуратно снимая крышки и принюхиваясь к содержимому. Каждый запах рассказывал свою историю: горькая полынь, сладковатая смола, терпкий корень, едкий минерал.

Руки двигались привычно, уверенно, как дома.

Торн наблюдал за мной. В его взгляде была не гордость — что-то более скупое и одновременно более ценное. Молчаливое и окончательное признание того факта, что человек перед ним достоин доверия. Возможно, он в данный момент даже испытывал в какой-то мере облегчение от этого, но все же скрывал свои эмоции за суровой маской, как и всегда.

Мы провели в мастерской несколько часов до полудня.

Торн показывал расположение запасов, объяснял назначение каждого инструмента, делился тонкостями работы с перегонной системой, которые не были записаны ни в одной книге. Я запоминал, задавал вопросы, на которые старик отвечал коротко и точно.

Когда мы наконец выбрались наружу, полуденное солнце пробивалось сквозь кроны яркими столбами света, и лес вокруг выглядел совсем иначе, чем в утренних сумерках. Иней растаял, мох вернул себе изумрудную яркость, а воздух потеплел, наполнившись запахом хвои и влажной земли.

Сумеречный Волк всё ещё лежал у входа. Он поднял голову, когда мы вышли, лениво моргнул янтарными глазами и снова опустил морду на лапы.

Торн повернул на восток.

— Идём. Есть ещё кое-что.

Я шёл за ним молча, перестраиваясь с радости от увиденной мастерской, на настороженность, которую вызывал тон деда. Торн вёл меня куда-то ещё, и по тому, как напрягались его плечи при каждом шаге, я понимал: следующая остановка будет куда менее приятной. Она была основной, ту, что он запланировал с самого утра.

Идти пришлось недолго, может, полчаса. Лес менялся постепенно: деревья редели, подлесок расступался, открывая пологий склон, усыпанный серым щебнем. Запах пришёл первым, прежде чем глаза увидели то, что его порождало. Тяжёлый, приторный, с металлической кисловатой нотой, которая цеплялась за нёбо и забивалась в горло.

Запах разложения. И ещё чего-то, чему я пока не знал названия.

Торн остановился на краю распадка, там, где ельник обрывался у подножия невысокого гребня. Я встал рядом и посмотрел вниз.

Распадок был развороченным. Буквально перепаханным, словно по нему прошёл бульдозер, обезумевший от ярости. Деревья лежали, вывернутые с корнями, стволы переломлены, как спички, корневые комья торчали из земли чёрными щупальцами. Борозды в почве уходили вглубь на полметра, каждая шириной с тачку, оставленная чем-то тяжёлым, что волочилось или рыло землю с остервенением, которому плевать на камни и корни. Кустарник по краям распадка был срезан, будто бритвой, ветки торчали свежими белыми щепками, ещё не успевшими потемнеть.

Трупы я увидел позже.

Три тела. Два рогатых зайца, вернее то, что от них осталось: раздавленные тушки, вбитые в землю с такой силой, что мех и мясо смешались с глиной. Третий был покрупнее — серебристая лиса с хвостом-пером, из тех, что я видел в глубине Предела. Её тело лежало у поваленной сосны, переломленное пополам, шерсть потемнела от крови, мёртвые глаза стеклянно уставились в серое небо.

Трава вокруг трупов почернела, словно обугленная, хотя следов огня видно не было. Она просто умерла, побурела и скрутилась, будто её обдали кипятком.

Торн стоял на краю борозды, которую некто пропахал через ельник. Старик смотрел на вывороченные корни, на тела мелких зверей, на почерневшую траву. Его лицо стало таким, каким я его ещё видел, старым, усталым и печальным. Морщины залегли глубже, плечи чуть опустились, и посох в его руке не помогал расправить их.

— Ядро треснуло, — сказал Торн, присев и коснувшись земли ладонью. Пальцы его вдавились во влажную почву, и он застыл на несколько секунд, будто прислушиваясь к чему-то, что доносилось из самой глубины. — Чувствуешь? Мана идёт рваными волнами, как кровь из порванной артерии. Он не контролирует выбросы. Он уже не понимает, где находится. Не различает врага и дерево, зверя и камень.

Я присел рядом, положив ладонь на землю в паре шагов от Торна. Ощущение было отвратительным. Мана здесь двигалась судорожно, толчками, каждый из которых обжигал каналы восприятия тупой горячей болью. Волны шли ритмично, с интервалом в несколько секунд, как пульс, который пытается выровняться и каждый раз срывается.

— Скальный Кабан? — понял я, о чем речь. — Тот, о котором говорил Борг.

Торн медленно кивнул.

— Он самый. Я надеялся, что тварь уйдёт обратно. Было слишком много других дел, слишком мало времени, — старик поднялся, отряхивая ладонь о штанину. — Ошибся. Кабан не мигрирует, его кто-то выгнал с привычного места обитания. И он обезумел, возможно, получив серьезное ранение.

Слова повисли в воздухе, будто были каким-то приговором.

— Можно стабилизировать ядро? — я повернулся к деду. — Как я стабилизировал яд у тебя?

Торн медленно покачал головой.

— Яд — это чужеродное вещество, его можно нейтрализовать. А это… — он провёл рукой вдоль борозды, указывая вглубь леса. — Это как пытаться склеить разбитый горшок, пока в нём кипит вода. Ядро разрушается изнутри, каждый выброс ломает его дальше. Даже если бы у нас был лучший целитель королевства, лучший артефактор и месяц времени… Мана-зверь не даст к себе приблизиться. Он сейчас атакует всё, что движется. Он боится всего, потому что всё причиняет ему боль.

Я стоял, глядя на борозду, уходящую в чащу. Развороченная земля, мёртвая трава, трупы зверей, которым просто не повезло оказаться рядом.

Память вернула меня в прошлое. Амурская тигрица. Приморье, семнадцать лет назад. Поезд отсёк ей задние лапы на переезде, позвоночник сломан в двух местах, но сердце ещё билось. Глаза смотрели на меня, полные боли и непонимания. Когда тело перестаёт слушаться, а мозг отказывается принять, что мир вдруг стал враждебным. Она была жива, и это было хуже, чем если бы она была мертва, потому что живое существо не должно так страдать.

Я сделал то, что должен был сделать. Потом сидел на насыпи полчаса, глядя на рельсы, и курил сигарету за сигаретой, хотя на тот момент бросил пять лет назад.

Здесь то же самое. Только зверь весит как грузовик, покрыт каменной бронёй и способен переломить тебя пополам одним ударом копыта.

— Отчего ядро мана-зверя могло треснуть? — спросил я. — Как вообще такое могло произойти? Я думал мана-звери… стабильны, что ли?

Торн стоял, скрестив руки на посохе, и смотрел вдаль, туда, где борозды скрывались за поваленными стволами.

— Скальные Кабаны привязаны к территории сильнее, чем большинство мана-зверей. Это особенность их вида. Их ядро формируется в резонансе с породой, с камнем, в котором они роют норы и через который пропускают ману. Когда зверь готовится к переходу на следующий ранг, связь с местом становится крепче. Ядро раскрывается, впитывает энергию, перестраивается, — старик помолчал, подбирая слова. — Если в этот момент уничтожить его логово, разрушить камень, в котором он жил, выжечь землю вокруг… Связь рвётся. Ядро, раскрытое для перехода, получает обратный удар. И в итоге во многих случаях трескается.

Он повернулся ко мне.

— Такое могло произойти, только если кто-то уничтожил его дом. Насильственно, целенаправленно, в самый уязвимый момент. Выгнал его, заставил бежать с ядром, которое ещё не завершило перестройку.

В голову приходили только люди графа. Учитывая, что они совсем не уважают природу, только они могли сделать такое. Впрочем, лес граничит со многими владениями, да и нельзя отрицать того, что здесь могут ходить и отдельные отряды, преследующие собственные цели.

— Если кабан доберётся до деревни… — начал я.

— Пройдёт насквозь, — Торн закончил фразу, и его голос прозвучал глухо, как скрип старого ствола под ветром. — Стены Пади его задержат меньше, чем на минуту. А потом он дойдёт до вяза. И тогда грязная мана хлынет в корни, в Лей-линии, во всю сеть, которая питает Предел. Последствия будут ощущаться годами.

— Его нужно остановить.

— Его нужно убить, — поправил Торн. — Это милосердие, внук. Самое тяжёлое, какое бывает.

Тишина между нами заполнилась шелестом ветра в мёртвых ветвях поваленных деревьев. Где-то вдалеке, приглушённый расстоянием, раздался глухой удар, потом ещё один, потом протяжный и жалобный треск, с каким ломается ствол, простоявший сотню лет.

Кабан был где-то там. Крушил лес, не разбирая дороги, ведомый болью, которая не утихала и не отпускала.

— Обезумевшего зверя найти сложно, — Торн поднял посох и ткнул им в борозду. — Он непредсказуем. Может повернуть в любой момент, может бежать по прямой полдня, может затаиться и ударить из засады. Ядро выбрасывает волны, которые сбивают чутьё, даже моё. Я чувствую его присутствие, но определить точное направление не могу.

Он посмотрел на меня, будто нехотя принимал решение.

— Нам придётся разделиться. Я возьму юго-восток, где следы уходят к старым каменоломням. Ты пойдёшь на северо-запад, проверишь распадки и ельники ближе к Черному вязу. Серый пойдёт с тобой.

Сумеречный Волк. Страж, который лежал у входа в мастерскую. Торн доверял мне достаточно, чтобы отправить одного, и достаточно заботился, чтобы приставить охрану.

— Если найдёшь его, — Торн положил тяжёлую ладонь мне на плечо, и пальцы его сжались на мгновение, крепко и коротко, — не вступай в бой. Ты сильный, я вижу, как ты вырос. Но Скальный Кабан на вершине четвёртого ранга, с каменной бронёй и ядром, которое выбрасывает ману бесконтрольно. Даже если оно треснуло, силы у него хватит, чтобы размазать тебя по камням.

— И что тогда?

— Отступай. Веди его в мою сторону, если получится, Серый отправится ко мне и передаст сигнал, я пойму. Или просто уходи и жди, я найду тебя. Волк дорогу покажет.

Он убрал руку и отступил на шаг.

Жест вроде простой и огромный одновременно. Торн отпускал меня одного в глубину Предела, на поиски обезумевшего зверя четвёртого ранга. Старик, который два месяца назад запрещал мне высовываться за околицу хижины, теперь стоял передо мной и говорил: иди, справишься.

— Понял, — сказал я.

Торн кивнул, но я прекрасно видел, что он был не полностью уверен в своем решении. Беспокоился.

Мы вернулись к хижине засветло. Остаток дня я провёл за сосредоточенной подготовкой, как в те ночи перед выходом против звероловов.

Котомка собиралась иначе, чем для обычных вылазок. Мази заживления — три порции. Концентрат сонной крапивы — два пузырька, на случай, если придётся замедлить зверя, хотя бы на пару секунд. Раздражающая паста из огневки — одна банка. Бинты, верёвка, кресало. Фляга с водой, обработанной укрепляющим составом, чтобы держать тонус.

Лук Борга я проверил трижды. Тетива натянута ровно, без провисания. Древки стрел прямые, оперение не обтрёпано, наконечники заточены и смазаны. В колчан вошло пятнадцать штук, включая три с утяжелёнными наконечниками из железа, которые Фрам выковал по моему заказу совсем недавно.

Нож. Провёл пальцем по лезвию, убедившись, что «Рассечение» работает. Сталь отозвалась лёгким покалыванием.

Торн сидел за столом, перебирая какие-то корни и склянки для собственного выхода. Мы не разговаривали. Тишина между нами была рабочей, привычной для двух людей, занятых одним делом.

Заснул я сразу, как только голова коснулась подушки. Тело знало, что утром ему понадобятся все силы, и отключило сознание, как гасят масляную лампу.

Рассвет пришёл серым и промозглым. Я вышел из хижины, когда небо едва начинало светлеть, а деревья вокруг стояли чёрными силуэтами на фоне пепельного горизонта. Воздух был сырым, пах мокрой хвоей и грибами.

Торн уже ушёл. Его лежак был пуст, посох исчез с обычного места у двери, а на столе лежала записка с одним словом, написанным угловатым почерком: «Осторожнее».

Я закинул котомку на спину, подогнал ремни, проверил нож и лук. Вдохнул глубоко, выпуская воздух через сжатые зубы.

Тропа к месту, где мы с Торном стояли вчера, заняла час. Оттуда я повернул на северо-запад, как было условлено, двигаясь вдоль гребня, который отделял ельники от каменистых распадков.

Серый шёл где-то рядом. Я не видел волка, но ощущал его присутствие — лёгкое давление на границе восприятия, которое «Усиленные Чувства» интерпретировали как что-то среднее между запахом и звуком. Серебристая тень, скользящая параллельным курсом в пятидесяти шагах, за стеной подлеска, бесшумная и терпеливая.

Лес менялся по мере продвижения. Ельник уступил место смешанному лесу, потом берёзовой роще, потом снова ельнику, но уже другому, более старому, с толстыми стволами и просторными промежутками, через которые гулял ветер. Мох покрывал землю сплошным ковром, пружинящим под сапогами.

Первые два часа прошли без особых находок. Я двигался медленно, проверяя каждый подозрительный участок: поваленные деревья, разрытую землю, потемневшую траву. Усиленные Чувства работали в рассеянном режиме, вылавливая запахи и звуки из окружающего пространства, фильтруя привычный лесной фон.

На третьем часу я свернул к распадку, который огибал невысокий холм с каменистой макушкой. Тропа здесь была звериной, узкой и петляющей, и я шёл по ней осторожно, пригибаясь под ветвями.

Четвёртый час принёс запах. Слабый, рассеянный, но безошибочный для того, кто уже его чувствовал. Кислая гниль умерших растений, металлическая горечь повреждённой маны, тяжёлый мускусный дух крупного зверя, пропитавший воздух, почву и кору деревьев.

Пятый час привёл меня к цели.

Верхушки деревьев были сломаны, торчали белыми обломками на фоне серого неба. Кроны обрушились вниз, образовав завал из веток и листвы, через который пробивались тусклые лучи света.

Я поднялся на гребень и посмотрел вниз.

Распадок был уже, чем вчерашний, с более крутыми склонами, поросшими мхом и папоротником. На дне лежали деревья, вывернутые с корнями, шесть, может, семь стволов, каждый толщиной в мой торс. Земля между ними была перепахана бороздами, глубокими, свежими, с рыхлыми краями, которые ещё не успели осесть.

Борозды шли в одном направлении — на северо-восток, уходя за поворот распадка. Края были ровными, параллельными, вырезанными чем-то широким и тяжёлым. Копытом, обшитым каменной бронёй.

Я присел на гребне, положив ладонь на мох. Мана под землёй дёргалась рваными толчками, горячими и болезненными, каждый сильнее предыдущего, как последние удары сердца, которое вот-вот остановится.

Свежее. Очень свежее. Может быть, часовой давности.

Серый появился слева, бесшумно, как дым. Волк стоял на гребне в трёх шагах от меня, вздыбив шерсть на загривке, янтарные глаза сфокусированы на дне распадка. Его ноздри раздувались, и тихое, почти неслышное рычание вибрировало в горле.

Мана-зверь был рядом.

Скальный Кабан на вершине четвёртого ранга. С каменной бронёй, с треснувшим ядром, выбрасывающим волны грязной маны, делающей его безумным. Я развернул Усиленные Чувства настолько, насколько мог себе позволить, но зверя не почувствовал. То ли был дальше, то ли выбросы маны меня сбивали.

Но одно я знал точно, встреча с мана-зверем была неизбежной.