Глава 2

2 октября, Иоаннесбург


Светлана Никольская

Камера была маленькой, и, хотя небольшое окошко, огороженное снаружи внушительной решеткой, открывалось, Светлане было душно. И страшно.

Нет, здесь не оказалось ни мрачных стен, ни сырости с плесенью, ни останков несчастных узников: светлая теплая комнатушка с узкой койкой, удобствами в углу, крепко сбитым столом, и двумя стульями и мощной железной дверью с гремящими засовами. И ей оставили ее одежду и даже сумочку, предварительно обыскав. Но стены давили, хотелось есть – время было уже сильно послеобеденное, – и плакать; голова уже болела от рыданий, а легче не становилось.

Свету привели сюда с утра, предъявили обвинение, и строгий судья выбрал мерой пресечения арест до конца следствия. Самое поганое, что против девушки свидетельствовали ее же коллеги. Рассказали, как обнималась-целовалась с драконом, как ночевала у него, как возила гостей куда скажут. С одной стороны, она девчонок, кидавших на нее виноватые взгляды, понимала – они тоже были напуганы. С другой – было мерзко, будто ценой ее свободы они покупали свою.

Светлана поднялась, прислонилась горящим лбом к прохладному стеклу. За окном осталась привычная жизнь: там где-то были ее славные родители, ее квартирка, за аренду которой нужно заплатить послезавтра, иначе хозяйка выселит. Хотя, скорее всего, в квартире уже идет обыск, а она посещала-то ее всего несколько раз с момента появления в гостинице красноволосых – поменять вещи, проверить почту.

Где-то там, за окном, далеко на юге был и Четери, который обещал, что вернется. И ей очень хотелось в это верить. И не верилось.

Стекло запотело от ее дыхания, и Света прикоснулась к нему губами, а потом долго рассматривала отпечаток. Самые обычные губы самой обычной девушки. Зачем она ему? Правильно, незачем.

Дверь загрохотала, и в комнату один за другим вошли несколько человек, вежливо здороваясь. Последним зашел смуглый мужчина в возрасте, осмотрел помещение и аккуратно прикрыл за собой дверь.

– Светлана Ивановна, присаживайтесь, пожалуйста, – сказал он с еле заметным мягким акцентом и даже попытался улыбнуться, но у него не получи лось.

Света послушно села на один из тяжелых стульев; смуглолицый расположился напротив, а остальные – на ее койке, так что она постоянно чувствовала их взгляды сбоку.

– Итак, – продолжил главный, – меня зовут Майло Тандаджи, и я веду ваше дело.

– Очень приятно, – пробормотала Светлана, улыбаясь, хотя приятно не было – от этого Тандаджи ее пробирала дрожь. Но профессиональная привычка улыбаться и быть вежливой сработала даже сейчас.

– Я очень надеюсь на добровольное и полноценное сотрудничество, – добавил следователь невозмутимо. – В ваших интересах рассказать нам все, что вы знаете о трех мужчинах, с которыми провели последние дни. Похищен член королевской семьи, куда ее могли унести – неизвестно. Цели похитителя неизвестны. Возможно, они известны вам?

Он замолчал, видимо, ожидая, что она начнет рассказ. И она молчала, не зная, что говорить.

– Давайте я вам помогу, – произнес следователь, похоже, поняв, что молчанием ответа не добьешься. – Когда вы познакомились?

– В начале прошлого месяца. Они заселились в нашу гостиницу.

– Они не показались вам странными?

– Немного, но я решила, что они издалека.

– Что показалось странным?

Света наморщила лоб.

– Акцент, произношение слов немного старомодное.

– Как их зовут?

– Я полных имен не знаю, но в базе гостиницы они должны быть.

– Они рассказывали, откуда они?

– Нет, – Света покачала головой под внимательным взглядом Тандаджи, – не рассказывали.

– Они делились своими планами?

– Нет. Я ничего не знала.

Тандаджи хмыкнул, сложил руки замком.

– Вы имели с одним из них интимные отношения, проводили почти все свободное время в их обществе, но при этом ничего не слышали и ничего не знаете?

Света покраснела, прямо запылала вся. Вот тебе и добрый следователь! Недаром ее от него трясет.

– Мы не много разговаривали, – наконец произнесла она. И, усмехнувшись, надеясь, что получилось порочно, как у бывалой, добавила: – Не до разговоров было.

– Понятно, – сухо констатировал следователь. Кивнул одному из сидящих на койке, тот протянул ему какую-то папку.

– Светлана Ивановна, – проговорил смуглолицый, глядя в папку. – Как вы объясните тот факт, что с четвертого дня вашего знакомства вы посещали государственную библиотеку, отдел прессы, и просматривали газеты и журналы, относящиеся к периоду семилетней давности?

Света сжала руки на коленях.

– И при этом делали копии с запрошенных материалов. Например, копию статьи «Таинственное исчезновение темных принцесс»…

Он произнес название статьи нараспев, глядя на нее блестящими черными глазами.

– Ну и что? – голос жалко дрожал. – Мне заплатили за это, я и делала. Откуда я знала, зачем им это нужно?

– Знали, Светлана Ивановна, знали, – невозмутимо покачал головой Тандаджи. – Только зачем-то отказываетесь говорить, помогать нам. Вот скажите мне, вы ведь тоже женщина, неужели вам не жаль похищенную? Быть может, информация, которую вы скрываете, может спасти ей жизнь. А вы покрываете знакомых, которые бросили вас на растерзание спецслужбам. Думаете, они не понимали, что вас будут допрашивать?

– Да не знаю я ничего, – не удержалась, всхлипнула. Стало стыдно. По поводу принцессы она не задумывалась, все мысли были о другом. Пока ее высочество не вернулась, Света и не верила, если честно, что поиски увенчаются успехом. Да и не казалось, что драконы причинят принцессе вред. А по поводу заботы о ней… Светлана прекрасно понимала, что об этом они думали меньше всего.

– Понятно, – холодно повторил смуглолицый. – Сотрудничать отказываетесь. Марк, ты что-нибудь узнал?

Света повернула голову и увидела, как один из сидевших на койке, молодой человек с круглым лицом, покачал головой.

– На ней ментальный блок. Непрошибаемый. Ничего не считывается, ни воспоминания, ни даже эмоции. Единственное, что могу сказать, – врет. И боится. Так сильно, что даже блок не спасает.

Конечно, она боялась. Кто бы не боялся? И какой на ней может быть блок?

– Вот и наш менталист говорит, что врете, Светлана Николаевна. И кто вам поставил блок? Тоже не знаете?

Она отрицательно покачала головой, уже ненавидя и этот тягучий голос, и пугающий ее прищур.

– Что же нам с вами делать? Не пытать же, в самом деле?

Он произнес это будто в шутку, но в глазах его девушка видела готовность и пытать, и ломать, и допрашивать дальше. Заплакала от страха и жалости к себе; еще и желудок заурчал, видимо, окончательно проголодавшись от нервов.

– А сейчас ведь можете все рассказать, и мы вас отпустим, только браслет следящий наденем, чтобы иметь возможность вызвать, если появятся дополнительные вопросы, – добрым-добрым голосом увещевал Тандаджи. Добрым до тошноты. – Поедете домой, к родителям, покушаете, отдохнете. А то ведь придется родителей сюда звать, вдруг они расскажут больше? Камер у нас много, на всех хватит…

Это был точно рассчитанный удар, и он попал в цель. Только не родителей. У папы слабое сердце, у мамы нервы. Стоят ли этого ее драконы? И как дальше жить после того, что она сейчас сделает? Как уважать себя дальше? И что сказать тому, кто обещал вернуться, – если все-таки вернется?

– Не надо родителей, – сказала Света, давясь слезами и чувствуя себя школьницей на ковре у директора. И зачем только красноволосые с ней всем этим поделились? Вот и поиграла в сильную и стойкую, только хуже сделала. – Я все расскажу. Но я и правда не много знаю. Они откуда-то с юга, из пустыни. Говорили, что долго находились в горе́, потом проснулись. Ее высочество им нужна для заключения брака с их правителем.

Девушку еще долго допрашивали, по несколько раз задавая одни и те же вопросы, словно проверяя, уточняли детали, просили описать каждый день с утра до ночи, записывали за ней. Потом дали расписаться и действительно отпустили, надев предварительно на ногу плотный тонкий браслет с бирюзовой полосочкой. Этот браслет перемещал носителя к вызывающему, если тот не отзывался на приглашения добровольно. И ей категорически не рекомендовали пытаться его снять, иначе последствия будут очень болезненными.


Из камеры Свету вывели вполне доброжелательно, проводили до ворот и оставили одну. А чего им не быть доброжелательными? Пережевали ее и проглотили, как вафельную.

Чувство было омерзительное, от пережитого страха трясло, а от волнений болела голова. Девушка брела к автобусной остановке и с грустной усмешкой вспоминала, как высокомерно сердилась на девчонок-администраторов, давших против нее показания. А теперь она сама почувствовала на своей шкуре, каково это – предавать тех, кто тебе дорог. И оправдывать себя тем, что мало кто устоял бы против катка по имени Майло Тандаджи, она не собиралась.


Марина

Я открыла глаза с ощущением, что выбираюсь из какого-то зыбкого колышущегося серого киселя. Все тело болело, как после марафона. Видимо, разряд, полученный от Василинки, сработал как электростимулятор мышц. Простимулировала, так сказать, мне сестренка весь организм. Хотя я сама дурочка – полезла к ней, ничего не зная и не умея.

Как горох посыпались воспоминания, и голова закружилась. Огромный уносящий Ангелину ящер. Черные глаза Василины и клокочущая внутри нее энергия. Почему в нашей семье ничего не может пройти нормально? И где же Вася, почему я ее не чувствую?

Я дернулась, и от икр по телу побежала судорога, выламывая суставы так больно, что я до крови закусила губу. Видимо, сестренка до кучи выжгла мне и необходимые электролиты. Кстати, вот и капельница, а судя по этикетке, капают мне как раз витаминно-минеральный коктейль и глюкозу. Это от истощения. Сколько же я была без сознания?

Я лежала в больничной палате, просто шикарной по сравнению с эконом-вариантом палат на моей работе. И цветы там в комплект не входили. И шоколад. Вот это сервис!

Вкусное и красивое лежало на столике, до которого еще нужно было дотянуться. Да и в туалет хотелось сильно. Пощупала внизу живота рукой – катетеров не наблюдалось.

Я осторожно пошевелила ногой, потом второй. Начала крутить стопами, кистями, головой, разминая мышцы, вдыхать и выдыхать, задействуя диафрагму. Прикрыла капельницу, аккуратно вытащила трубку из закрепленной на тыльной стороне ладони кисти. И наконец села.

Конечно, закружилась голова, но это было нормально. Очень беспокоило то, что я не чувствую Васюту. Не случилось ли чего?

Сходила в заветную кабинку, а вот на душ не решилась. Зато в зеркале обнаружила очередную радость: мои прекрасные волосы до попы то ли обгорели, то ли расплавились и теперь с одной стороны висели прядями чуть ниже плеч, а с другой вились на уровне уха. Да, недолго я походила с гривой. Хотя чего жаловаться? Главное – жива, цела и в рассудке осталась, а ведь могла и умом тронуться от замкнутой на себя энергии.

На пути к выходу из палаты сцапала пару конфет из коробки с шоколадом и машинально отметила, что у цветов нет записки. Красные и фиолетовые с крапинками белых, терпко пахнущих полевых «звездочек». Красиво.

Ладно, надо идти узнавать, сколько прошло времени и где Василинка. И что с Ани. Ее я тоже не чувствовала, и это начинало меня беспокоить. Надеюсь, я не проспала много лет, как героиня популярного недавно фильма.

«Не думай всякие глупости».

«Ну хоть что-то на месте».

Накинула висевший на крючке возле выхода халат, сунула ноги в тапочки и пошаркала по коридору. По всей его длине стояли охранники, а навстречу уже бежала взволнованная медицинская сестра, причитая, что мне нельзя вставать и необходимо срочно возвращаться в палату, а она вызовет врача и виталиста на осмотр. Она была права, но вернуться и спокойно лежать, не получив ответы на вопросы, я просто не могла.

– Сколько я была без сознания? – спросила я, как только женщина выговорилась. Голова ощутимо кружилась и слегка подташнивало, поэтому пришлось опереться о медсестру и шаркать обратно.

– Почти четыре дня, Марина Михайловна, – ответила она, укоризненно глядя на меня. Стало немного стыдно перед коллегой. Сама не переносила излишне резвых пациентов, думающих, что раз операция уже прошла, то все хорошо и можно не соблюдать режим – отчего случались расхождения швов, кровоизлияния и прочие неприятные вещи.

Четыре дня – не так плохо; надо же, как быстро справился организм.

– А что с моей сестрой? Что с Василиной? Она жива?

Мало ли что? Последний раз, когда я ее видела, Васю так корежило, что я не могла не беспокоиться. И я не чувствовала ее и других сестренок тоже. Все-таки не чувствовала, и это было очень непривычно. Будто я оглохла или потеряла чувствительность рук.

– Ее величество в палате в конце коридора, жива-жива, – успокаивала меня медсестра, открывая дверь в палату. Ну слава богам.

– Я хочу ее увидеть, – заупрямилась я, чувствуя себя тем самым неугомонным пациентом. – С ней что-то серьезное?

– Вот пройдете осмотр, и я отвезу вас к ней, – медсестра помогла снять халат, уложила меня на койку. – Вы только, пожалуйста, ваше высочество, сами больше не выходите. Если что-то нужно – вот кнопка вызова, я в течение минуты приду.

Да уж, в нашей больнице кнопок точно не было.

– После осмотра мы вас накормим, если доктор разрешит. И, если захотите, я помогу принять душ.

– Захочу, – пробормотала я, смиряясь с доводами разума. – Но потом – к сестре.

– Хорошо-хорошо, – медсестра снова воткнула трубку капельницы в катетер, подкрутила, чтобы капало интенсивнее, и ушла.

Доктор и сопровождающий его виталист появились буквально через пять минут, провели осмотр. Заключили, что я в норме, просто истощена и немного обезвожена. Даже обещали, что выпишут домой, если завтра с утра все по-прежнему будет в норме.

Легкий бульончик с овощами, подсушенный хлеб, какой-то витаминный коктейль – и я почувствовала себя человеком. Захотелось спать, будто четырех суток было недостаточно, но я упрямо вызвала медсестру, чтобы принять обещанный душ и переодеться в чистое. И наконец меня на коляске торжественно повезли по коридору в сопровождении молчаливой охраны.

Из-за дверей Василининой палаты раздавался ее голос, непривычно резкий и строгий. Охранник постучался, подождал немного, заглянул внутрь и сообщил:

– К вам принцесса Марина Михайловна, ваше величество. Можно?

– Конечно! – раздался радостный голос Васюты. – Я уже жду не дождусь, когда она до меня добредет.

Меня завезли в палату и, поклонившись, вышли. Сестричка, бледненькая и серенькая, радостно и виновато улыбалась мне, полусидя-полулежа на сложенной койке. Тоже с капельницей, но с аккуратно убранными волосами, не в больничной одежде, а в чем-то удобно-официальном. И самое главное – со своими допереворотными кудряшками и со своим пусть повзрослевшим и чуть пополневшим, но невероятно красивым лицом. Я уже и забыла, какая она миленькая, тоненькая и мягкая на самом деле. Рядом с ней в детской кроватке лежала Мартинка и, несмотря на отсутствие тишины, сладко спала.

Я повернула голову и поняла, почему сестра выглядит так официально: в закутке напротив кровати вежливо стояли поднявшиеся с моим появлением премьер-министр Минкен и начальник разведслужбы Тандаджи.

– Приветствую, господа, – я подкатилась к сестре и наклонилась к ней, обнимая. Ну и пусть нарушение этикета; зато она цела, улыбается даже. – Я так рада, что все в порядке, Васюш. Расскажи, что произошло, пока я отдыхала.

– Не все в порядке, к сожалению, – она заглянула мне в глаза, отстранилась. – Мы с лордом Минкеном и подполковником Тандаджи как раз обсуждаем поиски Ангелины. Пока не нашли. Вы можете быть свободны, господа, – обратилась она к мужчинам. – Майло, жду вас завтра с отчетом. Премьер, пожалуйста, подготовьте мне доклад о восстановлении разрушенных городов и адресной помощи. Спасибо вам за то, что так активно работаете и стараетесь ввести меня в курс дела.

– Как может быть иначе, ваше величество? – галантно ответил Минкен, и они распрощались.


Мы долго сидели рядом, пили ужасающе сладкий чай, и Василинка рассказывала обо всем, что случилось с того момента, как на нее опустилась корона. Я слушала и тихонько обалдевала. Моя домашняя сестричка в роли обольстительной сирены; Мариан, защищавший ее от толпы мужиков; монархи соседних стран, помогавшие ей прийти в себя. Камень, оказавшийся кровопийцей, и восстановленная Стена. Безрезультатные пока поиски Ангелины и разумные драконы-оборотни, укравшие сестру, – а мы и понятия не имели, что они существуют.

Проснулась Мартина, и вызванная няня принесла смесь в бутылочке, уложила племяшку на руки сестре, и та стала ее кормить.

– Из-за большой кровопотери мне пока нельзя кормить грудью, да и молоко особо не приходит, – Васюша с грустью смотрела на малышку. – Она сначала отказывалась брать соску, а теперь не оторвать. А ведь мальчишек я выкормила сама.

– А где они сейчас? – полюбопытствовала я, переваривая ее рассказ. Я была права, нормально у нас ничего пройти не может.

– Во дворце, с Марианом, – отозвалась сестра, гладя дочку по маленькой ручке. – Он как с ума сошел на почве безопасности, перестраивает систему охраны дворца. Злится, что не смог уберечь Ангелину. Приходит – взгляд страшный; не говорит, конечно, но все равно видно, что самоедством занимается. А что он мог сделать, кто вообще мог такое предугадать? Хочу предложить ему должность начальника охраны, когда успокоится немного. Все равно нам всем придется находить себя в новых обстоятельствах…

И так печально это прозвучало, так тоскливо.

– Что, трудно, сестренка?

– Не то слово, – пожаловалась она. – Только очнулась, и пошли потоком. Министры, парламентарии, губернаторы, генералы. Всем что-то нужно, голова пухнет. Два секретаря, а толку? С отцом всего дважды получилось созвониться, у них все в порядке, скоро приедут. Думала Каролинку оставить вне дворцовой жизни – так все в Орешнике уже знают, кто есть кто, учиться нормально не получается. Хорошо, что Полли и Алина пока не раскрыты, хотя это дело времени. В университетах они под фамилией Богуславские, а сложить два и два нетрудно. Полинка вот-вот должна вернуться, а с Алиной отец говорил, у нее все в порядке, учится.

Бедная сестренка.

«А ведь ты хотела быть на ее месте».

«Упаси боги от такой радости».

– Не понимаю, как с этим справлялась Ани, – Василина положила малявку на плечо, тихонько похлопала ее по спинке. Детка смешно икнула, засопела. – Никогда не думала, что мне суждено будет занять ее место. Какая-то глупая шутка свыше. Я только надеюсь, что мы ее найдем, и я смогу вернуть ей корону.

– Ты же знаешь, что не получится, Вась, – сказала я серьезно. – Из вас двоих корона выбрала тебя.

– Знаю, – признала она со вздохом. – Но как бы я хотела, чтобы она была здесь! Я с ума сойду, пока разберусь со всем этим. Мариш, я понимаю, что ты еще совсем слабенькая, но, может, когда почувствуешь себя лучше, сможешь поехать с поисковой группой? Я сама только ощущаю, что она где-то на юге, жива, но, хоть убей, никакой конкретики. А у тебя всегда это лучше всех получалось…

– Я бы с радостью, Вась, но со мной что-то после удара случилось. Я вас вообще не чувствую. Никого. Я как очнулась – испугалась, думала, что-то страшное с вами произошло…

– Прости, Мариночка, это все из-за меня. – Теперь я с ужасом увидела в глазах сестры слезы. Она улыбнулась моему испугу, виновато шмыгнула носом. – Вот такая я королева-плакса. Позорище. У меня после родов гормоны играют: то реву, то ругаюсь. Сила еще эта неуправляемая, как разозлюсь – всё вокруг летает, меня уже весь персонал боится. Тут пришли министры за подписями о своем переназначении, а у Мартинки колики, я нервничаю. Сорвалась на них, чуть по стенам не размазала. Бедный Мариан. Как он меня терпит – непонятно. Я уже измотала его своими жалобами.

– Он тебя любит, – сказала я с теплотой и некоторой тоской.

– И за что, скажи? Я себя чудовищем каким-то чувствую. Тебя чуть не убила, зачаровала половину аристократии, муж весь избитый ходит, как и твой Кембритч.

Я пропустила слово «твой».

– Вот его мне вообще не жалко, Вась. Если бы не он, ничего бы этого не произошло. Я бы по-прежнему работала в больнице, Ани – в школе, вы с Марианом спокойно жили бы в поместье, девчонки учились…

– …А страна катилась бы в пропасть, – строго сказала внезапно успокоившаяся сестра. – Марина, я понимаю, что он поступил с тобой жестоко и подло. И не заставляю любить его или прощать. Вряд ли и я смогу простить его за тебя. Но ведь выбора у нас не было, рано или поздно пришлось бы вернуться. И если бы это случилось поздно, погибло бы еще больше людей.

– Зато у него был выбор, – ответила я упрямо.

– У него и на коронации был выбор, – сестра аккуратно положила снова задремавшую дочку в кроватку. – Он мог и не помогать Мариану. И тогда, возможно, переломом носа мой медведь бы не отделался.

Ну конечно, за мужа она готова простить кого угодно. Жаль, что я не такая добрая.

«Ты предвзята и знаешь об этом. Тебе просто не за что будет держаться, если ты перестанешь на него злиться».

– Когда тебя выписывают? – сменила я тему.

– Обещают завтра. Тебя тоже?

– Ага, если показатели будут в норме.

– Ты останешься во дворце? Я одна не выдержу, Марин. Хотя бы на месяц, а? Меня обещал Алмаз Григорьевич научить справляться с силой, коллеги зовут к себе с визитами. Тоже обещают показать, что умеют. Может, и ты со мной, Марин? Тебе тоже нужно поучиться. Ведь пока дети не вырастут, случись что со мной и если Ани не вернется, тебе быть регентом.

Я хотела сказать, что она не одна, что у нее есть муж, семья, что приедет отец с Каролишей, а мне дурно от мысли, что я еще хоть какое-то время пробуду во дворце. Что обязательно найдут Ангелину, что регент из нее куда лучше, чем я. Что удар, скорее всего, выжег не только умение чувствовать сестер, но и вообще всю мою силу, и поэтому учиться мне будет нечему. Что с Васей ничего случиться в принципе не может – с таким-то мужем.

Но я была ей нужна и поэтому сказала:

– Конечно, Васют, я буду с тобой столько, сколько потребуется.


Люк Кембритч

Самый паршивый день – день, когда от тебя ничего не зависит. Ты, несмотря на доходчивые угрозы начальства приклеить тебя к койке, если не долечишься, сбегаешь домой. А вслед за тобой приезжают штатные виталисты и врачи, фиксируют тебе ногу и начинают интенсивный курс восстановления. А невозмутимый любимый руководитель говорит, что раз некий Кембритч такой прыткий и так торопится встать в строй, то он ему в этом поможет. Заодно тот получит массу острых ощущений – ведь ему, Тандаджи, для такого ценного сотрудника ничего не жалко.

И плевать, что сращиваемая наскоро нога болит, словно из нее демоны тянут все жилы, и кричать не позволяет только нежелание ударить перед коллегами в грязь лицом. Плевать, что повышается температура и иногда случаются некрасивые судороги. Этот способ восстановления и не используется-то почти, потому что крайне дорог, и при этом не каждый его выдержит.

А вот ругаться можно, что ты периодически и делаешь, как капризная старая дама, услаждая слух меняющихся от усталости виталистов, проверяющих состояние многострадальной конечности врачей и собственных слуг затейливыми матерными руладами во время особо пронзительных ощущений. Но это ничего. Главное – через три дня ты будешь как новенький.

Вот только тебе нельзя ни обезболивающих, потому что тормозят процесс регенерации, ни алкоголя – по той же причине, ни животных продуктов по причине токсичности, ни сигарет. Последнее хуже всего, и к бесконечной, круглосуточной, выматывающей боли добавляется еще и никотиновая ломка. От которой кашки и овощные супчики не спасают.

Спасался лорд Кембритч постными блинами с вареньем и постными же драниками, которые очень любил и которые ему, «чтобы порадовать бедного мальчика», готовила сострадательная Марья Алексеевна. Заодно она кормила и штатных врачей с виталистами – «вон какие у всех глаза голодные», – поэтому в его спальне и столовой в надежде на очередную порцию амброзии из рук домоправительницы частенько тусовались и те, чья смена уже прошла или еще не наступила. И ладно бы просто тусовались – за это время повариху пытались нагло, прямо при нем сманить. Врач Сергей Терентьевич, на десять лет младше Марьи Алексеевны, сразу после порции оладьев с яблочным припеком предложил ей руку и сердце. А на бурчание Люка ответил, что он о такой женщине всю жизнь мечтал, а он, Люк, своего счастья не видит.

Величественная, внезапно заневестившаяся домоправительница врачу отказала, объяснив это тем, что подопечный без нее совсем пропадет. Но, судя по настрою эскулапа, ее ждала длительная осада, а Люку нужно было задумываться о поиске новой экономки и новой поварихи, потому что вряд ли кто-то еще сможет совмещать эти две ипостаси.

Надо ли говорить, что на второй день, когда его внезапно решил посетить отец, Люк был, мягко говоря, не в настроении? Почтенный граф с некоторым удивлением осмотрел заседающих в столовой виталистов, приняв их то ли за дружков сына, то ли за хиленькую охрану. Выпил пару бокалов коньяка, ожидая, пока врач закончит осмотр и сын примет его. Кембритч-старший очень тщательно относился к соблюдению этикета и, раз зашел без предупреждения, решил реабилитироваться, дав наследнику хотя бы иллюзию принятия решения.

Через полчаса, когда осмотр закончился и коньяк тоже, он спокойно прошагал в спальню, настроившись на длительный разговор.

Люк таки подтянулся и уселся на подушках, чтобы выглядеть не так беспомощно, хоть и трясло его от небольшого усилия минуты две; он даже успел немного выправить перекошенное лицо. Но папаша все равно разглядывал его с некоторой опаской, словно прикидывая, не отдаст ли наследник концы во время их общения.

– Для начала я хочу похвалить тебя, сын, – как всегда торжественно начал отец, когда с приветствиями было покончено и Кембритч-старший разместился в удобном кресле. – Ты, к моему удивлению, прекрасно зарекомендовал себя во время этого неудачного происшествия.

Под «неудачным происшествием» он, очевидно, подразумевал прошедшую коронацию.

– Ты ответственно подошел к помолвке и, если бы не странная воля богов, сейчас был бы уже принцем-консортом. Я рад, что ты понял всю важность поддержания чести рода и влияния нашей фамилии.

Люку не нужно было ничего отвечать – речь диалога не предполагала, пока не закончится.

– Но, к сожалению, королевой стала эта девочка, вторая Рудлог. Наша партия в смятении: если старшая хоть какую-то толковость показывала и при должном нажиме стала бы для нас приемлема, то младшая пока занята детьми, а муж ее – настоящая проблема.

С такой характеристикой Байдека Люк был вполне согласен, что не мешало ему почувствовать удовлетворение от расстройства папаши. «Конечно, его вы под себя не подомнете», – подумал он, морщась от очередного приступа боли. Кембритч-старший, видимо, воспринял эту гримасу как поддержку оценки новоиспеченной королевы и ее супруга, поэтому продолжил более вдохновенно:

– Сейчас идут поиски твоей невесты, но, честно говоря, я крайне сомневаюсь, что ее найдут живой. Ты же очень удачно зарекомендовал себя во время этого побоища, догадавшись помочь этому… барону. Всегда знал, что в тебе есть понимание политической перспективы, сын! Теперь нужно только не растерять приобретенный вес и сблизиться с королевской семьей по максимуму!

Несмотря на боль, Люк едва не рассмеялся. Папаша был непробиваем, и в стремлении к власти его вообще ничего не могло смутить.

– Я постараюсь включить тебя в список советников при каком-нибудь министерстве, а ты уж поднапрягись и прочитай пару учебников по экономике или лучше по управлению в сфере сельского хозяйства – министр-аграрий мне давно задолжал услугу. Будешь делать политическую карьеру, сын! И если старшую Рудлог так и не найдут, присмотрись к третьей принцессе. Она немного замкнута и инфантильна, но ты известный дамский угодник, сможешь раскрутить ее на чувства. Так даже лучше будет: вряд ли ты бы смог управлять старшей, а тут девочка совсем бестолковая, просто подарок для нас.

Этого еще не хватало.

– Э, нет, папенька, – прохрипел Люк, невежливо перебивая развернувшегося мечтами ввысь и вширь лорда Кембритча-старшего. – Договор наш был о женитьбе на будущей королеве. Королева внезапно оказалась уже замужем, так что перед вами я чист и ничего не должен.

– Ты должен фамилии, которую я тебе дал! – загремел спущенный на землю лорд, сурово хмуря брови.

– Я верну долг каким-нибудь другим способом, – раздраженно ответил Люк. – Но не прыгая от одной сестры к другой. Это нелепо и уж точно не прибавит нам веса. Да над нами смеяться будут, отец!

Страх перед насмешками был тем немногим, что могло остановить трясущегося над своей репутацией отца. Тот задумался, пока Люк чуть в обморок не падал от дерганья и судорог в конечности и мечтал, чтобы родитель наконец удалился. Да уж, прав был Тандаджи: остротой ощущений он обеспечен по самое горло.

– Но со старшей-то ты уже помолвлен, – задумчиво сказал лорд-старший. – Если ее найдут, ты же не откажешься от своего слова?

– Если она сама не откажется, я сделаю то, что обещал, – кривясь, ответил Люк.

– Ну, – оживился граф Кембритч, – тогда будем молиться за удачные поиски. Старшая, младшая – мне неважно. Главное – близко к королевской семье. Я рад, что ты понимаешь свою ответственность, сын… – завел он по второму кругу.

Люка спас зашедший врач, который очень вежливо попросил старшего лорда продолжить разговор позже, чтобы он мог провести осмотр. Обычного доктора Кембритч бы проигнорировал, но этот был из королевского лазарета, и существовал риск, что он может пожаловаться королеве. Поэтому граф с достоинством попрощался, сказал, что выяснил все, что хотел, и удалился.


– Вы не могли принять его после выздоровления, лорд? – мягко выговаривал Сергей Терентьевич, подавая Люку витаминный коктейль. – Вы же знаете, что нельзя делать перерывы. Полчаса перерыва без виталиста – плюс шесть часов к регенерации. Так бы уже завтрашнюю ночь поспали без боли. А сейчас опять прочувствуете все прелести разогреваемого метаболизма.

– Можно покурить, раз все равно перерыв сделали? – с надеждой спросил Люк, поглядывая на стол с лежащим в нем блоком сигарет.

– Можно, конечно, – добродушно согласился врач, – если готовы к непрекращающейся рвоте после.

Виконт махнул рукой и обессиленно упал обратно на подушки. Вошли виталисты. Удовольствие продолжалось.

* * *

Начальник разведуправления читал донесения агентов и, пока никто не видит, недовольно хмурился. Он не сомневался, что с восшествием новой королевы на трон работы у его ведомства прибавится, но даже не подозревал насколько.

Премьер-министр Минкен, будучи местоблюстителем трона, в той или иной степени устраивал всех.

Лордов – потому что он был одним из них и они имели возможность его подвинуть. Военных – потому что он правил именем монархии Рудлог. Простых горожан – потому что был в достаточной степени социалистом, чтобы не вызывать раздражения. Купцов и предпринимателей – потому что никогда не забывал о важности поддержки капитала. Непокорный Север – потому что оставил ему автономию и дал его военным подразделениям звание «Северное войско Рудлога» в знак уважения к их стойкости во время переворота. Сытый Юг – потому что не претендовал на их виноградники, пшеничные поля и стада и не душил налогами.

И вот это хрупкое, устраивающее всех равновесие, которое Минкен с упорством создавал шесть с половиной лет, угрожающе дрожало и грозило рассыпаться просто потому, что никто не знал, чего ждать от королевы. Зато все понимали, что, пока есть муж, который встал за нее против всего цвета молодого дворянства, влиять на ее величество Василину Викторовну не получится. Да и ограничены теперь были лорды в методах давления. Кто может гарантированно определить, где проходит грань между простым воздействием во благо родины и умышленным причинением вреда? А уж быть проклятым точно не хотелось никому.

Вот и затаились аристократы как тараканы – до поры до времени, конечно, – используя слабость королевы и ее нахождение в больнице для создания внутренних договоренностей, коалиций и общего обсуждения на тему «Как жить дальше, чтобы королева нам не мешала жить так, как раньше?».

Но кроме принесших клятву вассалов достаточно было и других заинтересованных в сохранении ситуации влиятельных групп. Олигархи и купцы, долгое время удачно спонсировавшие ту или иную партию взамен на не самые выгодные для страны, зато вполне выгодные для торговли законы, конечно. Нет, они не наглели, но гарантированно оставляли себе в законодательстве лазейки для не очень легальной деятельности.

Таможенные и полицейские органы и их высшие чины, не являющиеся дворянами, но живущие получше многих дворян. Далеко не все из них, конечно, но те, кто заработал себе состояние на хлебных местечках, и те, кто не был арестован или скинут своими же до сих пор, были очень умны и очень хитры. И имели множество влиятельных покровителей, которые ему, Тандаджи, без весомейших доказательств были не по зубам.

Пригревшиеся на околоминистерских постах советники и консультанты – дети тех самых лордов и купцов, пристроивших отпрысков к щедрой кормушке.

Губернаторы и мэры части городов и регионов, которые исправно платили налоги в казну и не рыпались сильно против центра, но при этом были всесильными мини-царьками на своих постах.

Бесконечное количество людей, которым находящиеся у власти что-то обещали взамен на определенные услуги и которые это что-то в связи с изменившейся конъюнктурой могли и не получить.

Короче говоря, нормальный муравейник честолюбцев и сребролюбцев внутри нормального государства, ничем не отличающийся от любого другого. Кроме, наверное, Йеллоувиня: там с этим строго, чуть что – сразу в тюрьму, ждать казни. Разница между Рудлогом и остальными государствами была в том, что у соседей вся эта система была давно встроена в вертикаль монархии. В Рудлоге же восстановленная монархия смешивала все карты и рушила выстроенные, наработанные схемы.

И это не могло не привести часть участников упомянутых схем к мысли, что землетрясения теперь уже далеко, да и кто знает, случилась ли бы глобальная катастрофа на самом деле, или это выдумка монархистов, пожелавших вернуть венценосную семью на трон и использовавших естественные стихийные бедствия как предлог для своих действий. А вот мешающая им королева и ее семья – близко, очень близко. И значит, ее можно убрать. И даже нужно убрать, а то время идет, деньги теряются.

Самое паршивое, что Тандаджи, судя по документам, придется проверять чуть ли не каждого своего сотрудника на причастность к зарождающемуся заговору. Потому что все указывало на то, что в ведомстве завелась крыса, а то и сразу парочка. Иначе как объяснить неожиданную готовность отдельных мздоимцев к проверкам, когда проверки эти планировались буквально накануне? Или двух раскрытых агентов, работавших под прикрытием?

Был способ легко и просто вычислить предателей, и в ближайшее время Майло собирался этим заняться. Нужно просто собрать всех сотрудников и загрузить их работой, а потом посмотреть, какая информация куда уйдет. И болящих, и раненых, и отпускников, и даже – тут он поморщился – тех, что со сломанными ногами и дурной головой.

Пролистав документы, Тандаджи недовольно посопел, посмотрел на часы. Через полчаса нужно идти домой, иначе супруга снова устроит вечер показательного молчания, а мама – вечер показательной болтовни, в пику невестке. Иногда он желал, чтобы они поменялись инструментами воздействия.

Но прежде чем уйти, подполковник снял ботинки и носки, скрестил ноги, наклонился, сел и выдохнул. Затем поднял таз, глядя в потолок и высунув до упора язык. Скрутился влево, вправо, перевернулся, встал на голову, подняв вверх сплетенные ноги с оливковыми ухоженными ступнями.

Ежедневные утренние и вечерние комплексы до-тани – оздоровительной духовной и физической практики с его печальной нищей родины – помогали бывшему тидусскому мигранту практически никогда не терять хладнокровия. Они также служили прекрасным стимулом для пищеварения. И поддержания потенции. Иногда после вечерних баталий только это могло заставить жену открыть рот. В хорошем, конечно, смысле.

Жаль, что до-тани никак не могла поспособствовать закрытию рта матушки, но Тандаджи относился к этому со всем терпением человека, уважающего старость давшей ему жизнь женщины.

Загрузка...