Сладкий перец, горький мед

В группе ее считали последней девственницей отечества и уже давно перестали приставать насчет постельных нежностей. И как она оказалась права! Ведь на первом курсе все ребята были сущие дети, да и особым материальным благополучием никто из них не отличался, потому-то Люба и не одаривала никого из них своей благосклонностью, так что миф о ее недоступности оказался как бы правдой. Зато к третьему курсу в группе определился явный лидер. Чувствовалось, что паренек далеко пойдет. И лицом не урод, что вообще показалось Любе пределом мечтаний. Вот только была одна проблема: претендент оказался еще более недоступен, чем сама Люба. И как только она к нему не подкатывала, а Вовка Дрибница оказался не восприимчив к ее чарам.

В жизни трех подруг произошли перемены. Собственно, перемена произошла лишь с одной из них, но зато совершенно потрясла двух других: Луиза вышла замуж.

Таня с Симой даже не успели сообразить, как же все произошло. В кафешке Луиза познакомилась с неким Герой. Таня, хоть и присутствовала при этом знаменательном событии, но даже не запомнила ни лица нового знакомого, ни его имени — настолько заурядной личностью он ей показался. Неизвестно, понравился ли он Луизе с первого взгляда, или только с десятого, но факт остается фактом — всего через две недели нерегулярных встреч Гера сделал ей официальное предложение. Луиза приняла его с восторгом и, не откладывая дело в долгий ящик, жених и невеста на следующий же день подали заявление в загс. И, когда Сима с Таней узнали о столь многозначительном событии, влиять на подругу было уже поздно: за предсвадебными хлопотами Луиза не обращала внимания на то, что суженый не отличается ни яркой внешностью, ни фактурой, ни выдающимися личностными характеристиками, ни даже профессией.

Хоть Луиза и уверяла девчонок, что она дико влюблена в жениха, и Таня, и Сима догадывались об истинной причине столь безответственного решения подруги. Во-первых, ей явно импонировала безумная влюбленность парня. И не важно, что претендент на руку не обладает выдающимися способностями. Ну что с того, что работает он докером в порту? Ну и что, что живет в общежитии? И пусть невысок и кривоног, и пусть с перебитым в глубокой юности носом, и пусть, улыбаясь, сверкает железной фиксой. Зато любит! Во-вторых, немаловажным было следующее обстоятельство: Луиза по жизни была лидером. И разве могла она позволить подругам опередить себя в таком важном деле, как замужество? И ничего, что в данный момент она могла не опасаться, что кто-то из них возьмет да и выскочит замуж. Это сегодня им не за кого выходить, а завтра вдруг да и приспичит? Нет, она не может рисковать, она непременно должна первой из них выйти замуж. Ну и в-третьих, сколько можно быть незамужней девушкой? Ведь ей уже почти девятнадцать лет! Того и гляди, скоро старой девой назовут. Нет, пора, брат, пора!

Свадьбу отыграли пышную. Чтоб не ударить в грязь лицом, пригласили гостей сто шестьдесят человек. И неважно, что половину из них сами хозяева почти не знали. Зато широко, зато с размахом! И пусть, разгулявшись не на шутку, гости передрались друг с другом, зато на дольше запомнят знаменательное событие.

Веселились и Сима с Таней. Таня была свидетельницей, Сима сидела рядом с ней. От ухажеров отбою не было — жених пригласил чуть не всех докеров порта. Да только, в отличие от невзыскательной Луизы, Тане с Симой малограмотные кавалеры не нравились. Привыкли девчонки, понимаешь, в своих институтах-университетах к образованным и целеустремленным парням, никак им теперь не угодишь с женихами!

Особенно старался свидетель. Уж он и так, и этак перед Таней крутился, не упуская возможности лишний раз привлечь к себе ее драгоценное внимание. И понять его легко — Таня выглядела совершенно сногсшибательно в новом, специально к торжественному дню сшитом платье, с затейливо уложенными волосами. Коротенькая объемная невеста в безвкусном белом платье, с карикатурно наложенным макияжем на фоне свидетельницы выглядела золушкой при принцессе.

Веселились, впрочем, не все. Тетя Роза, мать невесты, в разгар свадебного банкета вмиг растеряла всю переполнявшую ее радость. Гера, подлец неловкий, зацепил клешней один из четырех дорогущих хрустальных фужеров, любовно принесенных матерью из дома для молодоженов и свидетелей. Сердце матери обливалось кровью: хрусталь, золото, бриллианты — вот, на ее взгляд, три составляющих успешной жизни. Вот что больше всего она любила, после, разумеется, дражайшей дочери. Муж по семейной иерархии шел лишь вслед за вышеуказанными сокровищами.

В понедельник Таня пришла в институт усталая, разбитая, с невыносимой головной болью. Два дня гуляли с утра до вечера. От количества выпитого шампанского под глазами залегли тени. Не хотелось учиться, не хотелось даже жить. Сейчас бы в постельку, да вылежаться пару деньков в полной тишине и абсолютном покое. И пить. Много-много холодного лимонада…

Таня подошла к фонтанчику. За неимением лимонада хотя бы простой холодненькой водички напиться… Когда, утолив жажду, разогнула спину, перед ней стоял лоснящийся Дрибница. От его вида Тане стало еще хуже.

— Здравствуй, Таня! Как погуляла?

— Не видишь, что ли, — у Тани не было физических сил скрывать раздражение. — Хорошо погуляли. Только мне теперь неделю плохо будет.

— Бедненькая, сочувствую. Ну ничего, это скоро пройдет. Давай вечером в кино сходим?

Таня представила, как в ее нынешнем состоянии она пойдет с Вовкой в кино, и ее чуть не стошнило:

— Нет!!! — пожалуй, излишне эмоционально ответила она.

— Что, так плохо? Ну тогда пойдем завтра? — Дрибница заискивающе заглядывал в глаза. И как это у него получалось с высоты такого роста?

Тане было так плохо. И так ей надоел этот назойливый Дрибница! Да когда же он поймет, что он ей на фиг не нужен? Ведь сколько раз уже давала понять, что он ей не интересен. Ну что, обязательно прямым текстом говорить надо? Ведь и обижать не хочется, в принципе ничего плохого он ей не сделал. Ну до чего же нуден, скушен! И поняв, что и завтра, и послезавтра, и через неделю, и через две, куда бы она ни пошла, а везде будет натыкаться на Дрибницу, неожиданно для самой себя Таня ответила:

— Ты знаешь, Вова, я на свадьбе познакомилась с одним пареньком и… В-общем, я выхожу замуж…

Сказала и сама опешила от такой откровенной лжи. Вовка же внешне остался спокойным, только глаза, и без того темные, вдруг сгустились до черноты, да желваки заходили быстро-быстро. Ответил только:

— Совет да любовь, — и отошел в сторону.

Таня облегченно вздохнула. Ну слава Богу! Конечно, не совсем красиво получилось, но уж теперь-то он от нее, наконец, отстанет!

Таня сказала первое, что пришло в ее не совсем здоровую после двухдневного веселья голову, и забыла. В это, наверное, трудно поверить, но она действительно напрочь забыла об этом разговоре. Она очень удивится, когда через несколько месяцев Вовка напомнит ей об этом эпизоде со словами:

— Это ты виновата. Видишь, что ты натворила?! Это ты во всем виновата!

Она очень удивится и, чтобы не обидеть Вовку, сделает огорченные глаза, подыгрывая ему. Но на самом деле она совсем не будет сожалеть о своих необдуманных словах, как и о последствиях, к которым они приведут. Но это потом, а сейчас она, утолив жажду, напрочь позабыла о неприятном эпизоде.

А Вовке было плохо. Как же ему было плохо! Мечта всей его жизни, все, ради чего он трудился, самое главное в его судьбе, можно сказать, внутренний стержень, на котором держалась личность Вовки Дрибницы, — все пошло прахом! Стержень был сломлен под самый корень. Не было больше Вовки Дрибницы, вместо него была теперь одна сплошная бесформенная развалина. Ушел смысл из его жизни. Для чего ему теперь жить? А главное — для кого? Тане оказалась не нужна его жизнь, как, впрочем, и сам он. Так зачем он еще жив, зачем дышит, зачем топчет землю понапрасну? Кончено, все кончено…

Первый порыв был броситься под машину, под поезд, с крыши Сашкиной восемнадцатиэтажки. Сидя на лекции, он во всех красках представил себе, как летит вниз, в небытие, как поток воздуха пробирается под полы пиджака, заполняет карманы, замедляя скорость падения. Он даже почувствовал, как ветер треплет его щеки и волосы, видел закрытыми глазами стремительное приближение асфальта. Сначала, с высоты восемнадцатого этажа, он был гладкий и однородно серый. Потом, по мере приближения к земле, Вовка стал различать сначала крупные трещины, за ними очередь дошла и до мелких трещинок и неровностей, покрывших асфальт, словно морщины столетней старухи… Всем своим существом Вовка вошел в плотную субстанцию земли-матушки и на некоторое время отключились все чувства. Потом — яркая вспышка света и отчетливая картинка: много цветов, печальная музыка и торжественное шествие за гробом, в котором покоится его, Вовкино, хладное безжизненное тело. Шествие возглавляет безумно красивая даже в уродливом черном платке Таня. Она убита горем, но от слез ее загадочные глаза цвета осоки стали еще прекрасней, еще ярче горит в них огонь молодости. А вот и Вовкины родители: они идут следом за Таней, но их почти не видно — настолько они сгорблены. Горе буквально вгоняет их в землю. Мамины глаза сухи и воспаленно-красны, они уже не могут плакать. Отец же рыдает надрывно, не в силах сдержать слезы от безумной горечи потери любимого сына…

Вовка вздрогнул и чуть не вскрикнул, настолько отчетливо представил себе собственные похороны. Да, броситься с крыши восемнадцатиэтажки — самый легкий выход. Но вообще-то это небольшая доблесть. Чего он добьется? Разве его смерть помешает Тане выйти замуж? Нет, не помешает. Она так и так выйдет замуж и будет счастлива. А что будет с его родителями? Каково это, пережить собственного сына? Да еще ладно бы, случай какой несчастный забрал, или болезнь неизлечимая, а то ведь — сам себя порешил! Ужас-то какой! И позор! Ведь самоубийство в христианстве считается чуть не самым страшным грехом. Нет, он не имеет права перекладывать свое несчастье на плечи родителей. Разве им легче будет пережить его смерть, чем самому Вовке потерю любимой? Нет, нет, и еще раз нет. А значит, он должен жить. И он будет жить. Он будет жить так, что Таня еще пожалеет о том, что не разглядела его, не поняла своего счастья. Он сумеет стать счастливым и без нее. Она выходит замуж? Что ж, тогда он женится. Теперь у него развязаны руки. Он ей больше ничего не должен…

Как раз в этот день у пятикурсников произошло важное событие: распределение. С самого утра весь курс волновался, ведь, как ни крути, а от этого распределения зависела дальнейшая жизнь каждого из них. Кого оставят в городе, а кому-то предстоит покинуть дом родной и отправиться на чужбину. Что-то их там ожидает?.. Только Вовка не волновался — у него уже давно был решен вопрос о свободном дипломе. Он — птица вольная, куда захочет, туда и устроится. Но это теоретически. На самом же деле он, конечно, будет работать в своей собственной фирме, состоящей на данный момент из двух подразделений: цеха по сборке компьютеров, приносившего не столько прибыли, сколько удовлетворения, и так называемой дочерней фирмы, занимающейся ввозом, таможенной очисткой, и продажей подержанных автомобилей, приносящей реальный доход. Доход настолько существенный, что в последнее время Дрибница все чаще задумывался о расширении, но пока еще не решил, в какую область направить стопы. Может быть, в сторону автосервиса? Вполне логично. Во-первых, можно покупать в Японии практически убитые машины почти задаром, а потом, приведя железяку в божеский вид в собственной автомастерской, продать за очень приличные деньги… Да и тот металлолом, который он уже пару лет ввозит в страну, долго самостоятельно бегать не сможет, как ни крути, а кому-то придется его чинить. Так почему бы не ему? Конечно, не ему лично, а его фирме? Это же живые деньги! Пожалуй, овчинка стоит выделки…

Пока сокурсники волновались у дверей деканата, заходя по одному в кабинет, чтобы услышать "приговор", Вова старался забыть о Тане. Он пытался настроить себя на рабочий лад, на решение финансовых и организационных вопросов. Но избитый прием сегодня работал из рук вон плохо. Мысли то и дело возвращались к Тане, к ее вероломному предательству. Вова чувствовал себя убитым, униженным и совершенно раздавленным. И, пожалуй, впервые в жизни ему захотелось напиться до беспамятства. И как раз вовремя, ведь по давней студенческой традиции распределение принято обмывать…

Обмыли. Обмыли так, что Вовка, залив водкой шары, неизвестно, от чего больше опьяневший — от спиртного ли, от предательства ли любимой, сделал предложение первой попавшейся под руку девушке. Стоит ли говорить, что счастливицей оказалась Люба? Ведь она, как чувствовала, не отходила от Вовки целый день и таки дождалась своего звездного часа!

Любкиному ликованию не было предела. Во-первых, предложение, хоть и по пьянке, но сделано было во всеуслышание перед всей группой, а Дрибница не такой человек, чтобы пойти потом на попятный. А во-вторых, именно сейчас он нужен был ей больше жизни, ведь по страшному стечению обстоятельств, распределение ей выпало именно в тот самый райцентр неподалеку от отчего дома, в котором ее стараниями довелось лечиться всем селом. Да ее же там каждая собака знает, поди-ка, устрой там судьбу! А так она выйдет замуж за Дрибницу и никуда не придется уезжать. И никто никогда не напомнит ей о том страшном позоре!

Счастье распирало Любашу. Ах, как жаль, что не может она поделиться радостью с Евгением Трофимычем. Бедняга совсем занемог и его уж пару лет, как торжественно отправили на заслуженный отдых. Правда, уходя, он не бросил свою протеже на произвол судьбы, передал по эстафете более молодому заместителю, дождавшемуся, наконец, повышения.

Новоявленный начальник, Игорь Антонович Елисеев, несмотря на возраст, плавно подбирающийся к пятидесяти, выглядел максимум на сороковник: спортивная фигура, ухоженное холеное лицо опытного ловеласа, шикарные, без тени намека на лысину, темные волосы, лишь слегка, как бы кокетничая, на висках припорошенные солью седины. Сначала, едва заступив на долгожданную начальственную должность, Елисеев, как и Евгений Трофимович, забегал вечерами в диспетчерскую, наскоро делал свое дело, так же, как и предыдущий начальник, вполне довольствуясь более чем скромным убранством служебной каморки. Надо отдать ему должное: Любаше ни разу не довелось пожалеть о том, что Трофимыча отправили на пенсию. Душевные разговоры — дело, конечно, хорошее, но "прокормить" ими молодую здоровую девку, привыкшую к немалой доле секса в личной жизни, было не просто сложно, а откровенно невозможно. Бедняжка уж было чуть не поставила крест на имидже недотроги, да тут, как нельзя кстати, немощного Трофимыча заменил на ответственном посту импозантный Елисеев. То-то был праздник на Любкиной улице!

Игорь Антонович по достоинству оценил способности диспетчера и вскоре Любаша сменила ночные бдения у телефонных аппаратов на иные "дежурства". Елисеев сотоварищи раз в неделю посещали сауну. Банька располагалась в городском спорткомплексе рядом с бассейном, и целую неделю работала, так сказать, в открытом режиме, то есть для спортсменов и желающих со стороны. И только в четверг, в восемь часов вечера, банный отсек перекрывался ради нужд высокого начальства городского уровня. Тут была и пара-тройка чинов из горисполкома, иной раз и областные не обходили вниманием сие мероприятие, обязательными участниками "групповой парилки" были и начальники пониже рангом, но не значением: налоговики, представители торговой палаты, торгового же и рыбного портов, и даже главный медик города. А чтобы встречи на высоком уровне проходили повеселее, Елисеев, как верховный воодушевитель "коллективной помывки", организовал и девочек для "массажа усталых членов". Стоит ли говорить, что чуть ли не первой он пригласил обслуживать такие вечеринки Любу.

Теперь у Любаши отпала необходимость через ночь дежурить в диспетчерской. Она работала только четыре вечера в месяц, а зарабатывала при этом в два раза больше, чем выходило на дежурствах. Правда, в эти четыре вечера ей приходилось пахать, что называется, "по-стахановски", но это ее не то чтобы не огорчало, а даже, можно сказать, почти что радовало. "Почти " — потому что не все гости были так приятны внешне и, так сказать, внутренне, как Елисеев. Но и девочек было немало, так что не слишком-то и сложно, положа руку на сердце, было обслуживать такие вечеринки. Правда, все действо происходило в маленькой комнатке, исполняющей сразу несколько функций: это и раздевалка, и предбанник, и импровизированная столовая, и, в некотором роде, "спальня", потому-то обслуживать клиентов приходилось на глазах всех присутствующих. Ну да это не беда, Любаше к этому не привыкать. Да и другие в это время занимались практически тем же, так что стесняться, по большому счету, было некого.

Однако так продолжалось недолго. Вскоре "на высшем уровне" было принято решение сократить количество "обслуживающего персонала". От этого известия Любе стало дурно. Во-первых, она уже потеряла место в диспетчерской, а найти такую работу, чтобы не слишком мешала учебе, довольно проблематично. Просто так ей денег никто не даст, даже тот же самый Елисеев, в каком бы восторге от ее "услуг" он ни был. Ну и во-вторых, что не менее важно, чем во-первых, как же она теперь снова окажется на "голодном пайке"? Она уже привыкла к оргиям, даже не просто привыкла, а втянулась так, что без них жизнь будет скушна до безобразия. Ведь она по-прежнему на людях корчила из себя недотрогу-переростка, не теряя надежды выгодно выйти замуж. А мужика-то хочется! Кто-то, может, и умеет прожить без этого дела, а у Любки это получалось с большим скрипом: она ж, сколько себя помнила, почти всегда этим делом занималась. Сначала папашка, сукин сын, кобель ненасытный, совратил одиннадцатилетнюю рано созревшую дочь, потом Борька, одноклассник и будущий муж, в шестом классе завалил девку на сеновале, да она не слишком-то и сопротивлялась, разогретая за пару лет отцом-распутником. С тех пор и понеслась, что называется, душа в рай. Она и по рукам-то пошла от отсутствия мужика рядом. Ведь Борька, подлец, ушел в армию, бросил ее одну со своей мамашей-кровопийцей, а долго ли она, бедняжка, могла выдержать без крепкого мужского плеча? И не только, даже не столько, плеча…

Видимо, Люба не одна дорожила своей работой. Остальные девочки тоже не хотели уходить. Но Елисеев был тверд: останутся две самые выносливые. Решение было принято из двух соображений. Но девочкам сообщили только первое: мол, слишком тесно становится в предбаннике, когда мальчики и девочки собираются вместе. Но так как количество мальчиков сократить никак невозможно, ибо никто из них не изъявил желания добровольно выйти из клуба, то сокращение придется производить за счет девочек. Вторая, более веская причина, была в следующем: все "клубные мальчики" были женаты, занимали немалые посты в структуре города и области и, не дай Бог, об их клубных игрищах станет известно за пределами предбанника. Скандалище разгорится нешуточный. А этого допустить никак нельзя! В то же время, совсем отказаться от присутствия девочек они уже не могли. Вот если бы сразу остановились на варианте мальчишника — это одно. А, попробовав сладенького, так не хотелось "садиться на диету"! Как компромисс было принято решение сократить до минимума количество девочек, но так, чтобы не пострадало качество и была соблюдена секретность.

И девочкам пришлось держать экзамен на выносливость. Битва была нешуточная. Соревнования пришлось проводить в три этапа — похлеще, чем на выборах президента! И только по результатам третьего тура определились победительницы. Любаша взяла победу количеством при неплохом качестве, другая же, Галя Буралакина, — редким, даже экзотическим умением. И за это ее редкое умение Любе пришлось взвалить на свои хрупкие плечи львиную долю "работы", так как Галя, мерзавка, при всем своем несравненном даре не могла обслужить за вечер больше троих "отдыхающих". Так что пахать теперь Любе приходилось в самом прямом смысле слова, отдуваясь за всех сокращенных "коллег по станку". В общежитие Любаша еле приползала, уставшая и "наевшаяся" до одури, буквально до тошноты. Но усталость была приятной, как у рабочего человека, качественно исполнившего свои нелегкие, но такие необходимые государству обязанности. К тому же сумма материального вознаграждения возросла многократно, пропорционально выполняемой работе. Уволенным же девочкам было выплачено пособие "по сокращению". Кроме того, каждая из них была строжайшим образом предупреждена о невозможности "выноса сора из избы" и поставлена в резерв. Ясное дело, что само по себе такое предупреждение не могло остановить обиженных красоток, но каждой было предъявлено довольно внушительное досье с многочисленными красноречивыми видео- и фотоматериалами компромата.

Уже больше года Любаша с Галей работают вдвоем. Сейчас Любе даже смешно вспоминать, как она уставала первое время. За год она наловчилась, что называется, насобачилась, выработала в себе необходимые для работы "конвейером" качества. И не только привыкла, но даже полюбила процесс обслуживания высокопоставленных клиентов "хором". К одному не могла привыкнуть. Как ни старалась, а так и не научилась наплевательски относиться к старческим особенностям некоторых клиентов. Иным для полного счастья достаточно было только посмотреть на ее "работу". Но Любе своеобразная профессиональная гордость не позволяла оставить клиента неудовлетворенным, и она злилась на себя и на престарелого государственного мужа, тратя непозволительно много времени на то, чтобы старичок все же получил то, за чем пришел, отрабатывала зарплату на совесть. И уже, можно сказать, почти чувствовала себя счастливой, а жизнь свою — вполне удавшейся и устроившейся, как тут вдруг, как снег на голову, уже почти нежданное счастье: Вовкино предложение руки и сердца. И пусть по пьянке, пусть наутро он пожалеет об этом, но заветное словечко сказано, и никуда он от нее теперь не денется! А "клубные мальчики"… Жаль, конечно, расставаться. Она к ним так привыкла, каждого из них по-своему полюбила, опять же — деньги получает за свою любовь нешуточные… Ну что ж, ничего не поделаешь… Деньги теперь для нее не будут проблемой, ведь замуж идет за денежный мешок. Да и в телесных радостях, наверное, ущерба не будет. Вот только хватит ли ей теперь одного Вовки?.. Судя по его внушительной фигуре, импотенцией он не должен страдать. Но, с другой стороны, Люба ведь уже сто лет не обходилась одним мужиком. Ведь уже давно только после третьего-четвертого клиента разогревалась, входила во вкус. А удовлетворение получала лишь к концу "рабочего дня". Да и, чего уж там, немалую роль в плане физического удовлетворения играло и многообразие самцов, размеров и стилей. Да ладно, как-нибудь да будет, все устроится, лишь бы замуж, лишь бы при деньгах…

— Спорим, никогда не угадаешь, кого я сегодня в загсе видела?! — Луизины глазки сверкали от возбуждения, злорадства и бог еще знает от чего, сплюснутый кончик носа вздернулся вверх, но ноздри не раздувались, из чего следовало, что взбудоражена она скорее радостной новостью, нежели удручающим известием.

С момента исторического бракосочетания Луизы с Герой прошло чуть больше месяца, а она уже ходила в загс узнавать, какие документы требуются для развода и вообще, какая инстанция занимается этим вопросом: загс или суд?

Чем ее так быстро разочаровала семейная жизнь, Луиза подругам не рассказывала. На все их вопросы о причинах развода помалкивала, изредка откупаясь скупым объяснением: "Надоело". Что именно надоело, о том Луиза скромно умалчивала. Единственное, что наверняка знали Таня с Симой, — это то, что Гера развода не хотел до такой степени, что не стеснялся уговаривать подруг молодой жены повлиять на ее решение и совершенно примитивно в их же присутствии валялся в ногах у пышущей ноздрями Луизы.

Вот так, благодаря грядущему разводу недавних молодоженов, Таня и узнала о скорой женитьбе Вовки Дрибницы. Сказать, что эта новость ее огорчила, было бы абсолютной и возмутительной неправдой. На самом деле сей факт невероятно ее позабавил. Не было ни досады, ни обиды, ни тем более зависти к более успешной сопернице. Только веселый заразительный смех, в котором слышалась, быть может, разве что капелька удивления: " как? Дрибница женится?! Вот умора!" Посмеялась и забыла. Курсовую скоро сдавать, а она и не начинала еще. А ведь не за горами и сессия, в конце мая, а на дворе — самая весна, апрель кипит ручьями, поигрывает неокрепшей травкой и так не хочется учиться…

Нет, Таня совсем не сожалела о грядущей Вовкиной женитьбе. Но отчего-то иногда такая грусть вдруг охватывала ее. Почему так? Почему? У кого-то личная жизнь бурлит и пенится, Луиза вон, не успела от свадьбы очухаться, как уже разводиться собралась, где-то кого-то любят, ведь даже Дрибница, и то, гляди-ка, жениться собрался, а она, Таня, никому не нужна… Даже Патыч, и тот пропал. Хотя… Уж за кем, за кем, а за ним-то Таня не скучала, так же, как и за Вовкой, но все равно обидно. А еще в любви клялся, замуж звал… Вот она, любовь его хваленая.

Нет, замуж за Патыча она все равно бы не пошла. Да и не любит она его. Ей просто чрезвычайно приятны его ласки. Но вряд ли он ласкает ее как-то по-особенному, наверняка и другой будет ласкать ее не хуже. Вот только где он, другой? Нету… Никого у нее нет, кроме Патыча. Да и того давненько не было. И поэтому Таня иногда скучала за ним, но не более, чем за другом. Она привыкла к тому, что он всегда рядом. Порой злилась на него, когда ухажеров от нее отбивал, ругалась, прогоняла, а когда исчезал надолго — с удивлением обнаруживала, что скучает, словно бы исчезло что-то важное из ее жизни. Но даже в самые тяжелые минуты, или, напротив, самые меланхолические, плаксиво-сопливые часы ни на мгновение не допускала возможности амурных дел с Патычем. Нет, Лешка — просто один из столбов, на коих покоится ее жизнь. Обыкновенный столб, чурбан, неодушевленный предмет, но убери этот столб — и что с ней станет? Лишится надежной опоры, упадет. Так что вроде не нужен ей Патыч, а, с другой стороны, без него-то совсем никак…

Словно почувствовав, что необходим Тане, Лешка объявился в тот же день. Была суббота, середина апреля, и, вопреки обыкновению, Патыч не стал дожидаться, когда Таня поведет собаку на прогулку. Набрался наглости и позвонил в дверь.

— Давненько не было. Я уж думала, не женился ли ненароком, — и, словно только что увидела, приподняла очаровательные брови: — Хм, цветы? Чего это вдруг? Ну проходи, пропажа, уж коли пришел…

"Уж коли пришел". Лешка дернулся, как от неожиданного удара. Не таких слов он ожидал после двухмесячного перерыва. Ну что ж, хоть не прогнала, и то удача. Гляди-ка, даже в дом позвала.

Тем временем Таня по-хозяйски забрала у гостя букет и пошла наливать воду в вазу.

— Проходи, проходи, не стесняйся. Родители укатили на дачу, Серега болтается где-то, — донесся до Патыча ее голос.

Лешка прошел. Он был впервые в ее доме и теперь, пользуясь отсутствием в комнате хозяйки, с интересом оглядывался по сторонам. Да, здорово люди живут. Это хорошо, что он три года суетился, готовил квартиру к приему молодой жены. Как чувствовал, что Таня привыкла к определенному уровню жизни. Вроде и привел малость дом в порядок, но такой уровень достигается годами: добротная мебель из натурального дерева, хороший ремонт, картины на стенах… Ну ничего, вот поженятся, он ее жемчугами осыплет, мехами укроет, квартиру кооперативную построит. Все у них будет, дай только время…

Тем временем Таня появилась на пороге гостиной, неся в руках вазу с цветами. Поставила на красивый овальный столик, расправила розы.

— Ну чего стоишь? Присаживайся, не стесняйся. Кофе, чай? Или чего покрепче?

Лешка осмелел:

— Лучше кофе. Хотя можно бы и чего покрепче, повод имеется, но все-таки лучше кофе.

Таня хмыкнула на такую таинственность:

— Кофе, так кофе. Сейчас сварю. Посиди пока. Или хочешь — пошли со мной на кухню. Чего тебе тут одному отсиживаться.

Пока Таня готовила кофе, Патыч продолжал оглядываться по сторонам. Кухонька была маленькая, но уютная. Хозяева явно переставили мойку на смежную стену, отчего стало возможно функциональное использование традиционно неподступного участка: на месте мойки нынче стоял угловой шкаф, благодаря чему рабочая стена кухни как бы раздвинулась, позволяя вытянуть в одну линию рабочий стол, плиту и холодильник. Зато противоположная сторона оказалась свободной от рабочей мебели и там удобно разместилась обеденная зона: угловой диванчик и небольшой стол. "Да," — подумал Лешка, — " интересное решение. Все гениальное — просто. И маленькая кухня оказалась не такой уж маленькой. Надо взять на вооружение".

— Чего молчишь? Давай рассказывай, куда пропал, куда девался. Совсем позабыл меня, позабросил.

Когда кофе был готов, они устроились тут же, на кухне, на уютном угловом диванчике. Кофе был еще слишком горячий, а Лешкина смелость куда-то подевалась, и теперь он не знал, как начать разговор. А Таня уже начала откровенно подсмеиваться над нерешительным влюбленным:

— Ну давай, колись, что за повод у тебя такой торжественный, что ты вдруг отважился прямо домой прийти, да еще и с цветами. Два месяца ни слуху, ни духу, а тут вдруг — здравствуйте, явился не запылился, да нарядный. Ну давай уже, Патыч, не томи, заинтриговал.

Лешка, истомившийся от собственной нерешительности, вдруг разозлился:

— Между прочим, у меня имя есть. Что ты заладила: "Патыч", да "Патыч", как собачку какую… Я Алексей, между прочим…

— Ах, Алексей… Ну, прости Алексей, учту на будущее. Итак, Алексей, как Вас по батюшке? Слушаю внимательнейшим образом. Какая такая нужда занесла Вас в наши края? За какой, так сказать, надобностью?..

Патыч разозлился еще больше, теперь уж на себя. Черт его дернул за язык! Все пошло не так, все через задницу. Столько лет ждал этого дня, а тут — на тебе, растерялся, как первоклассник! А Танины прекрасные глаза откровенно насмехаются над Лешкой, смотрят на него, как на просителя какого… Красный от злости и досады, с проступившими на гладковыбритом лице капельками испарины, он выпалил совсем не так, и не совсем то, что готовился сказать. В любом случае, даже если текст его выступления и не далеко ушел от домашней заготовки, то тон, которым это было произнесено, сложно было принять за должный и почтительный:

— Пантелеич я, Алексей Пантелеич. И не надо мне от тебя ничего, не просителем пришел… Пришел сказать, что уже пять лет мы с тобой знакомы, поздравить пришел со своеобразным юбилеем. И…, - замялся ненадолго, не зная, как продолжить, ведь не так гладко и красиво получалось, как репетировал дома перед зеркалом. И чего его понесло, чего разорался? Дурак! — И хватит уже, пять лет я за тобой, как хвостик бегаю. Жениться пришел!

Поперхнулся от собственной наглости и быстренько поправился:

— То есть я делаю тебе официальное предложение. Тебе уже восемнадцать, я уже не бандит, рабочий человек, зарабатываю прилично. Я ждал тебя три года, а теперь давай жениться. Вот.

И замолчал. От дурацкой тирады было стыдно, тугой крахмальный воротничок парадной рубашки нещадно давил на шею, и Лешка, не в силах расстегнуть негнущимися пальцами маленькую пуговку, рванул ворот так, что пуговка отскочила вместе с кусочком ткани.

За столом повисла тягостная тишина. Патыч молчал, не поднимая глаз на прекрасную хозяйку. Таня тоже не смотрела на гостя — не слишком-то привлекательно он выглядел в эту минуту: пунцовый, потный, готовый лопнуть не то от стыда, не то от гнева. Пауза затягивалась.

Когда молчать дальше стало уже попросту неприлично, Таня сказала:

— Действительно, не просить пришел — требовать…

Патыч по-прежнему отмалчивался. Да и что говорить? — по Таниному голосу понял, что ничего хорошего не услышит.

Не дождавшись реплики гостя, Тане пришлось продолжить:

— Пять лет, говоришь, хвостиком бегал? Три года ждал? А скажи-ка мне, Алексей Пантелеич, обещала ли я тебе что-нибудь? Поощряла ли твои ухаживания? Нет уж, дорогой, ты не отмалчивайся, ты мне ответь: поощряла или нет?

Несколько мгновений подождала ответа. Вновь не дождалась:

— Молчишь? Нечего сказать? А это потому, что я никогда ничего тебе не обещала. Я все эти пять лет твердила тебе: "Не теряй время". Было такое? Или я что-то путаю? Хватит молчать! Смотри на меня! Леша!!!

Глас вопиющего в пустыне.

— Я не могу вести диалог одна, — и, вконец разочарованная, Таня развернулась и вышла из кухни.

Посидела несколько минут в гостиной, ожидая, что гость присоединиться к ней и им все-таки удастся поговорить по-человечески. К разговору о браке Таня не была готова. Она была уверена, что Патыч давно поставил крест на их совместном будущем, понял, что они могут быть только друзьями. Однако нет, не понял. А жаль… Таня привыкла к нему, как к чему-то постоянному. Нет, не любила его, но по-своему была к нему привязана. Наверное, это был лишь отголосок любви возможной, но не состоявшейся. Но так или иначе, а терять Патыча насовсем не входило в Танины планы. Как, впрочем, и брак с ним.

Посидела еще несколько минут, все ждала. Ожидание быстро наскучило и она включила телевизор. Пощелкав кнопками, остановила выбор на "Собаке на сене". Ухмыльнулась про себя: "А не я ль та самая собака на сене?" Когда герой Караченцова в кадре затянул "Судьба ласкает молодых и рьяных", в дверях, наконец, появился Патыч. Таня словно и не заметила его появления, продолжала с наигранным интересом следить за конкуренцией молодого и старого претендентов на руку очаровательной Дианы.

Постояв немного в дверях и не удостоившись внимания негостеприимной хозяйки, Леша прошел в гостиную и присел на диван рядом с Татьяной. А та, словно дитя малое, игралась в обиженную и по-прежнему не обращала внимания на влюбленного гостя.

Лешка положил руку на Танину ладошку:

— Прости…

Та отмалчивалась.

— Я дурак. Я полный идиот. Завелся на ровном месте. Прости? — а сам наклонился, пытаясь заглянуть в ее глаза.

Таня отвернулась, так и не сказав ни слова. Патыч обнял ее, притянул к себе и нежно поцеловал в губы. Та сначала поддалась на ласку, ответила было на поцелуй, но когда он стал затягиваться, из обычного будничного плавно перейдя в пламенный, возбуждающий, резко отодвинулась:

— Не надо, Леша. Дурак ты не сейчас, дураком ты был, когда отхлестал по щекам маленькую глупую девчонку, уже поверившую в твои чувства и готовую броситься в омут любви. Ведь я тогда почти уже любила тебя, а ты поспешил, унизил…

Патыч вновь вспылил:

— Ну сколько можно! Хватит уже мне этим в рожу тыкать! Я три года вымаливаю у тебя прощения, а ты…

— А я все не прощаю и не прощаю, — перебила Таня. — И никогда не прощу. А ты этого никак понять не можешь. Понять и принять. Лешка, ты пойми, дурья твоя башка, — я ж не наказание такое для тебя выдумала, я действительно не смогу тебя простить! Есть девчонки, которые с легкостью бы простили, а я не могу. Ты хороший, добрый. Я знаю, что ты раскаиваешься в том поступке, но я не смогу тебя простить, какой бы хороший ты ни был. Да, я знаю, что ты меня любишь. Но я уже не смогу полюбить. Ты прервал мою любовь в самый ответственный момент, когда она только зарождалась. А теперь уже поздно…

Лешка перебил ее поцелуем. Таня вновь вырвалась, попыталась было продолжить монолог, но Патыч зажал ей рот ладонью, не давая говорить:

— Я все понял. Ты меня уже так наказала, что я больше никогда в жизни ни на одну женщину руку не подниму. Ну дурак был, не понимал, как с настоящей женщиной надо себя вести. Я больше не буду. Хватит меня казнить. Ведь три года прошло. Я клянусь тебе, что больше никогда…

Таня, наконец, вырвалась из его оков:

— Да пойми ты, наконец: уже слишком поздно! Не в том дело, будешь ты или не будешь. Хотя я и придерживаюсь другой точки зрения: мужчина, ударивший раз, никогда не остановится. И дай Бог, чтобы я ошибалась. Лёшенька, милый, ты мой самый близкий друг, я так привыкла к тебе, и я люблю тебя, как друга…

Патыч порывался было сказать что-то, но она решительно остановила его взмахом руки:

— Но только как друга, понимаешь? Я уже не смогу тебя полюбить иначе. Это приблизительно так же, как перебить сон. Вот знаешь, когда только начинаешь проваливаться в сон, и вдруг тебя что-то разбудит — потом, как ни силься, а уже не заснешь. Вот так и здесь. Я была на волосок от любви, а ты той пощечиной прервал зарождающуюся любовь. И теперь, как бы я того ни хотела, а просто физически не смогу полюбить — тот волосок разорван! Ты бесконечно близок и дорог мне, но я никогда не смогу любить тебя так, как женщина должна любить мужчину, понимаешь? Это не месть, не каприз, не злопамятство. Я все давным-давно простила, вот честно-честно — никакой обиды уже не держу! Ты мне очень дорог, и я не хочу, чтобы ты ушел из моей жизни совсем, но я хочу, чтобы ты остался в ней, как друг. Лёш, ты найди себе другую девушку, а? Их вокруг много хороших и одиноких. И ты ведь сильно изменился, ты стал другим человеком. Теперь за тебя любая пойдет…

— Да не нужна мне любая! — возмутился Патыч. — На кой хрен мне другая, если я пять лет схожу с ума от тебя?! Мне ты нужна!

Таня помолчала, не найдя, чем парировать его тираду, прижалась к его плечу. Молчал и Лешка, обняв ее. Так и сидели, медленно раскачиваясь в такт закадровой музыки. Патыч вдыхал одуряющий запах ромашки, исходящий от ее волос, а в глазах его стояли слезы. Она была так близка сейчас, но никогда еще не была так далека. И страшнее всего для него было понимание того, что вот сейчас, сию минуту, он прощается со своей любовью. Никогда, никогда не будет свадьбы, не приведет он в свой дом жену с самым красивым в мире именем Татьяна…

Первое мая подруги отмечали в кафе "Утёс". Теперь это уже не был тот праздник, что раньше. Уже никто, если не считать сотни-другой престарелых коммунистов, не ходил на маёвки, не было той праздничной атмосферы в городе, когда все такие нарядные, веселые, а детишки непременно со связками разноцветных воздушных шариков. Увы, совершенно незаметно такой привычный праздник детства канул в лету, оставив после себя морально ничем не оправданные два выходных дня. Но — оправданные или нет, а выходные есть выходные, а значит, есть и повод встретиться, посидеть, почирикать о наболевшем, ведь постепенно дорожки подруг разошлись и видеться они стали гораздо реже, чем раньше.

За столиком сидели втроем. Увы и ах, но в данный момент ни одна из подруг не могла похвастать личным счастьем. Луиза находилась в состоянии перманентного развода с Герой, Сима — хронически одинокая после предательства любимого, а Таня… А Таня, отказав Патычу и фактически собственноручно толкнув Дрибницу в объятия другой женщины, по собственной глупости осталась у разбитого корыта.

— Ну ладно — Патыч. Я понимаю, он тебе не пара, — разогретая шампанским, Луиза столь широко жестикулировала в поддержку своим словам, что чуть не столкнула со стола пепельницу. — На хрена он тебе нужен, работяга. Провоняет весь дом соляркой. Да и где бы вы с ним жили? У его престарелой мамаши в однокомнатной хрущобе-маломерке? Тут даже говорить не о чем. А вот Вовку ты прошляпила. Вот и вся его хваленая любовь. А ты говорила: "Он однолюб, он никогда не посмотрит на другую". Вот тебе и однолюб. Он и смотреть по сторонам не стал, он просто женился.

Слушать критику в свой адрес Тане было не очень-то приятно. К тому же, как и Луиза, она тоже находилась под действием выпитого шампанского, а потому довольно бесцеремонно прервала подругу:

— Ну положим, не женился, а только собирается. Да стоит мне только пальчиком шевельнуть, как его таинственная невеста останется с носом. Просто он мне на фиг не нужен, ваш Дрибница. Пусть себе женится. Бог с ним.

Но Луизина горячая кровь не смогла смириться с таким доводом. Она вообще плохо понимала, как может быть не нужен обладатель тугого кошелька, перспективный бизнесмен, к тому же, вовсе не урод.

— Ха! Рассказывай сказки, не нужен! Это ты ему не нужна, получше себе нашел. А ты сиди, и жди у моря погоды. Дофыркалась! Да он, скорее всего, и не имел к тебе теплых чувств, так, разве что побаловаться.

Этого уже Таня не смогла стерпеть:

— Спорим? Только пальчиком поманю, и не будет никакой свадьбы! Я не знаю, на ком он собрался жениться, но хочет он жениться только на мне. Захочу — на мне и женится. Только этого-то я как раз и не хочу…

В спор вмешалась сидевшая до этого тихонько Сима:

— Так и скажи: "кишка тонка". Как же, "не хочу". Рассказывай! Если у него в неполных двадцать три уже квартира, машина, два предприятия и денег навалом, то что у него будет к тридцати? Слабо тебе, крошка! Прошляпила!

Гордыня взыграла выше крыши и Таня протянула над столом руку:

— А спорим?! Свадьба состоится, только невестой буду я!

Конечно, на трезвую голову никто из них не только не стал бы спорить по столь неоднозначному, даже судьбоносному поводу. Трезвыми они даже не стали бы обсуждать хотя бы теоретическую возможность этого. Но алкогольные пары затуманили мозги, все в этот момент выглядело иначе и значительно проще, и Луиза поддержала спор, подхватила Танину руку, а Сима символически разбила сцепленные ладони. При этом спорящие стороны совершенно упустили из виду один немаловажный момент: никто из них даже не спросил, а на что, собственно говоря, они спорят? Что на кону? Бутылка шампанского, коньяку, или, может, некая денежная сумма? Это никому не было интересно. Важен был лишь предмет спора. Итак, пари было заключено.

Наутро после первомайских посиделок в "Утесе" Таня проснулась в ужасном состоянии. Во-первых, сказывалось принятое накануне на грудь шампанское. Но не так много его было выпито, а потому не от него ей было плохо. Потому что во-вторых первой мыслью после пробуждения было: "Что я наделала! Зачем ввязалась в дурацкую дискуссию?!" Полная недоумения и отвращения к себе самой, отправилась в ванную. И под душем, и, чуть позже, на кухне, пока варился кофе, костерила на чем свет стоит свою нетрезвую гордыню. Конечно, во всем виновато шампанское — разве трезвая она решилась бы на столь откровенную авантюру? Да ладно бы, если бы действительно хотела замуж за Вовку, не так даже важно — по любви ль, по меркантильным ли соображениям. Но ведь обиднее всего то, что он не нужен был ей ни так, ни этак! Не нужна его квартира, не нужна машина, и не нужен он сам ни под каким соусом-маринадом!

Однако, назвался груздем — полезай в кузовок. Уж коли поспорила, стыдно идти на попятную и объяснять подругам, что пошутила. Ведь никогда в жизни не поверят, что он ей даром не нужен. Всю жизнь насмехаться будут. "Ну уж дудки, я не доставлю вам такого удовольствия! Уж лучше выйду замуж за Дрибницу и пусть мне будет хуже", — мысленно обратилась к подругам Таня. Пусть назло подругам, но она непременно выиграет этот спор! О том, что при этом придется испытать Вовке, Таня в тот момент думать не могла.

Решение созрело само собой. Приведя себя в чувство при помощи крепкого кофе, Таня отправилась на поиски Дрибницы.

Первое же предположение, пришедшее в голову, оказалось верным. Где он мог находиться в выходной? Конечно, у делового человека не все как у людей, но Таня решила начать поиски с гаража. И оказалась абсолютно права.

Вовкин гараж находился в том же кооперативе, что и гараж Таниного отца. Собственно, гараж был не совсем Вовкин. Официально он числился за его дядькой Чудаковым, но Павел Степанович давно уже ставил свою машину в другом месте.

Увидев незваную гостью, Дрибница слегка обалдел. Было заметно, что он пытается скрыть удивление и радость, но это давалось ему с трудом. Таня же вела себя совершенно непринужденно, словно в ее приходе к нему не было ничего необычного, вроде она приходит сюда каждое воскресенье.

— Ну и привет. Шла себе мимо, вспомнила, какой сегодня день и думаю: " А не зайти ли? А помнит ли он, что за день сегодня?", — и при этом многозначительно посмотрела в округлившиеся Вовкины глаза.

Вовка ответил не подсчитывая и не вспоминая:

— Помню. Сегодня второе мая. Пять лет назад в Нахаловку приехала одна маленькая, но уже тогда очаровательная девочка с глазами цвета осоки.

Таня улыбнулась:

— Хм, да ты почти поэт! Придумал же: "глаза цвета осоки"! Просто зеленые. Самые обыкновенные зеленые глаза.

— Это тебе кажется, что обыкновенные.

Помолчали. Таня облокотилась на капот Тойоты. Поиграла глазками, спросила для продолжения беседы:

— И что, прямо тогда же, пять лет назад, разглядел необыкновенные глаза?

— Да, — Вовкино красноречие испарилось. Не надолго же его хватило!

Таня рассмеялась:

— Там же еще нечего было замечать, еще не во что влюбляться! Я же была совсем маленькая и смешная!

— Для меня ты уже тогда была самой красивой девочкой на всем белом свете.

Еще помолчали. Таня не могла понять: он всегда такой постный и молчаливый, или это она так на него действует? Однако молчание затягивалось, что начало ее серьезно раздражать. Это что же, она должна тащить весь разговор на себе? Придумывать реплики для себя и для того парня?!

— Поменял лошадку? — спросила Таня, погладив капот жемчужно-зеленой машины. — По-моему раньше ты ездил на серой.

— Да, это другая. Надоело ездить на дровах. Купил новенькую, прямо в целлофане. Только бантика на крыше не хватало.

Опять помолчали. В конце концов Тане это надоело:

— Вот и поговорили. Ну ладно, у тебя, наверное, куча дел. Не буду надоедать. Пока, — и, цокая тоненькими каблучками по грязному бетону, Таня направилась к выходу, игриво махнув на прощанье шелковым шарфиком.

А Вовка стоял и смотрел, как уходит его мечта. О, какая буря эмоций бушевала сейчас в нем! Пять лет он мечтал об этой девочке, пять лет не знал, как обратить на себя ее драгоценное внимание, и теперь, когда вот она, сама пришла, а он стоит истукан-истуканом, и слова из себя выдавить не может! Ему бы бросится вдогонку, упасть ниц перед ней, и целовать носки ее туфель, и умолять, умолять, умолять… Но порядочность, его дурацкая порядочность — а как же Люба? Ведь они уже подали заявление, ведь свадьба через полмесяца!

Он схватил ее за руку уже на улице, почти у самого выхода с площадки гаражного кооператива:

— Подожди, не уходи! Посмотри, какая погода чудная. Поехали на пляж, представляешь, какое сейчас море красивое?

Море и впрямь оказалось красивым. Темно-лазоревое, с белыми барашками у самого берега. А вокруг пусто-пусто, для пляжного сезона еще слишком рано. Море, желто-серый песок, да разбросанные где-нигде деревянные зонтики с облупившейся краской. И лишь тихий нежный рокот волн нарушает тишину мирозданья…

Вова учил Таню водить машину. Таня повизгивала от восторга на резких виражах, а Вовка хладнокровно взирал на все ее издевательства над новенькой Тойотой: на слишком резкий старт, на еще более резкое торможение, когда бестолковая ученица со всей дури вдавливала чувствительную педаль тормоза до отказа, и чуть не лопались шины, и непристегнутый ремнями безопасности Дрибница чуть не вылетал через лобовое стекло. Что машина? Железо и только, неодушевленный предмет. Зато рядом с ним сейчас сидела самая красивая, самая желанная, единственная девушка на свете. Его Таня…

После совместной вылазки к морю прошла почти неделя. Таня больше не появлялась, а сам Дрибница не отваживался на решительный шаг. До свадьбы оставались считанные дни, ведь страшный для Вовы день был назначен на семнадцатое число.

От невесты не было проходу. Она маячила перед будущим супругом с утра до вечера: доставала его в офисе и дома, прожужжала все уши описанием своего свадебного наряда. Ее назойливость страшно раздражала, но Дрибница сдерживал себя изо всех сил. Какое право он имеет сердиться на нее? Разве она в чем-то виновата? Это он, идиот, предложил ей выйти замуж. То обстоятельство, что он был по-свински пьян, его ни в коей мере не оправдывало: не можешь пить — не пей. А уж если и нажрался до поросячьего визга, то умей контролировать свои эмоции и слова, особенно сказанные привсенародно. Не сумел решить личные проблемы без подключения широких масс населения — твои проблемы. Но уж коли предложил девушке вступить в законный брак — женись и точка. И пусть тебе будет хуже, но позорить девку не моги.

А Таня, как же Таня? Ведь она, бедняжка, даже не догадывается, что он скоро женится. Конечно, это малодушно и даже подло с его стороны, но у него так и не повернулся язык открыть ей страшную правду. Бедная девочка, как же она будет страдать от его предательства! Ведь она любит его, без всякого сомненья любит. Она же просто глупая девчонка, она же еще совсем маленькая. Все корчила из себя что-то, все боялась показать ему свою любовь. А когда вдруг решилась — оказалось, что уже слишком поздно и он связан самыми крепкими узами — собственным словом… Ах, как все глупо и нелепо, и как вдруг все переплелось в гордиев узел…

Восьмого мая вдруг объявился двоюродный братец, Сашка Чудаков. Вот ведь горе луковое! Вовке было искренне жаль и Сашкиных родителей, и несчастную Лилю, Сашкину жену. Это ж не человек, а стихийное бедствие какое-то!

К этому времени Сашку турнули отовсюду, где он пытался пристроиться. Так и не сдав сессию за второй курс в мединституте, он по большому блату поступил в университет на юридический факультет. Там за два года ему не удалось нормально сдать ни одной сессии, и на второй курс Сашку так и не перевели. Правда, удалось уговорить ректора вместо исключения переоформить заядлого прогульщика с неимоверным количеством хвостов на заочное отделение, а там под шумок оформить очередной академотпуск. Так что формально Сашка все еще числился в студентах. А на самом деле висел в воздухе, потому что и учиться не хотелось, и работать не получалось: опять же по великому блату удалось было устроиться на хлебное место, но даже из ГАИ Сашку поперли за профнепригодность. И теперь даже высокопоставленный в недавнем прошлом, а ныне персональный пенсионер тесть Евгений Трофимыч уже не мог помочь ему с трудоустройством. Ведь Сашка, лоботряс со стажем, строго придерживался принципа "Где бы ни работать, лишь бы не работать". При этом редко отказывал себе в удовольствии провести вечерок-другой в компании очередной красотки, погудеть в кабачке. Зарабатывать деньги Сашка так и не научился, зато прожигать жизнь за счет дорогого тестюшки полюбил до самозабвения.

И в этот день Чудаков не просто так пришел к младшему брату, которого еще совсем недавно и за человека-то не считал ("А, зануда правильный. Что с него возьмешь?).

Решил подкатиться к братцу, может, пристроит родственника к себе на фирму? У него же бизнес расширяется, крепнет день ото дня, нешто для ближайшей родни не найдется теплого местечка с приличной зарплатой? А чтоб разговор помягче вышел, чтоб совсем уж неудобно Вовке было отказать брату, Сашка захватил с собой бутылочку "Наполеона" из тестевых припасов.

Отправить брата восвояси вместе с "Наполеоном" Вовке действительно оказалось неудобно. Пришлось отложить все дела и развлекать непутевого родственника. Выпили по одной, выпили по второй. Тут и прорвалась вся Вовкина боль, обнажилась кровоточащая рана. Никогда никого не пускал Вовка в свою душу, а тут расквасился, как сопливая гимназистка, выложил все, что так томило последние дни и не давало дышать полной грудью.

— Ну и чё ты маешься, дурик? Ты думал, о твоих чувствах к Таньке никто и не догадывается? Да ты ж прозрачный насквозь, я вообще не знаю, как ты в бизнесе умудряешься крутиться со своей стеклянной натурой. У тебя ж каждая мысль на лице написана! По крайней мере, если она касается Таньки Голик. Дура ты, дура. Давно взял бы ее в оборот и не мучился. Кто тебя учил девок слушать? Тебе ж сказано: послушай, что баба скажет, а сделай по-своему. Они ж никогда прямо не говорят, чего хотят. Говорит: "Пусти", а на их языке это значит "Прижми покрепче". Бестолковый ты, Вовка, ей Богу бестолковый…

— А я и не спорю, — Вовка вяло закусывал французский коньяк соленым бочковым помидором. — Да, я дурак. Только что мне теперь делать? Свадьба через девять дней. Зал забронирован, гости приглашены. Да и хрен бы с этим. Но как я Любку на фиг пошлю?! Она-то тут при чем? Она ж не виновата, что я люблю другую! А Любка мне и даром не нужна. Я вообще не представляю, как я с ней в постель лягу…

Сашка собирался было налить по третьей, но при этих словах поставил бутылку на стол. Посмотрел на брата выпученными глазами и спросил почему-то шепотом, хотя в комнате, кроме них, никого не было:

— Не понял. Так ты что, еще не спал с ней?

— Конечно нет. Ты что? Как можно до свадьбы?

Сашкин голос вдруг сделался гадливо-сладеньким:

— Вова, ты чё, больной? Ты в каком веке живешь? Как можно жениться, не попробовав будущую супругу? А если она тебе не подходит? Или ты ей? Или она у тебя девочка?

Дрибница возмутился:

— Конечно девочка! Что за идиотские вопросы ты задаешь? И вообще моя личная жизнь тебя не касается. Сам кобель, трахаешь все, что шевелится, хочешь, чтобы все вокруг такими же пошляками были?!

Сашка помолчал немного, пытаясь поверить в то, что услышал, и в то, что не было сказано, но имелось в виду, и вновь перешел на шепот:

— Вова, ты чё, блин, девственник?! Ты хочешь сказать, что не только Любку не трахнул, но вообще еще с бабами не спал?

Дрибницу передернуло от такого цинизма. И вообще этот разговор был ему крайне неприятен. Он уже страшно сожалел о своей откровенности, но слово не воробей…

— И с мужиками тоже. И вообще это мое личное дело. Я не приветствую твой образ жизни, и женщин таких не признаю, которые до свадьбы позволяют затащить себя в постель. И я, между прочим, горжусь тем, что остался целомудренным до свадьбы, не запятнал себя грязными отношениями. И хватит об этом.

Сашка вдруг расхохотался не задорно, а с какой-то жестокой злостью. Хохотал долго, потом вдруг остановился резко, жеманно, словно кокотка, вытер кончиками мизинцев глаза, как бы смахивая навернувшиеся слезинки, и сказал:

— Ну, родственничек, уморил. Это ж кому сказать — не поверят. Я балдею! На дворе — конец двадцатого века, а он до двадцати трех лет живую девку не щупал. Да тебя, дорогуша, в музей мадам Тюссо пора помещать. Правда, предварительно не мешало бы проверить у психиатра. Может, вместо мадам Тюссо тебя в дурдом надо определить? — и вновь зашелся отвратительным смешком.

— Да пошел ты, — разочаровано протянул Вовка, бесконечно сожалея о собственной откровенности.

Сашка не отреагировал. Отсмеявшись, с сожалением посмотрел на почти еще полную бутылку "Наполеона", отставил в сторону:

— Не-ет, братец, я с тобой больше не пью. Вдруг это заразно? Ты знаешь, а ведь я, дурак, пришел на работу к тебе проситься. Только под началом такого идиота работать не буду, и не уговаривай.

Вышел из-за стола, подошел к двери, и, уже открыв ее, выдал напоследок:

— Бедная Люба! Кстати, ей ведь уже двадцать семь…

Даже через плотно закрытую дверь до Вовки отчетливо доносился ехидный, издевательский Сашкин смех.

После Сашкиного ухода Вовке стало совсем плохо. Дурак, нашел перед кем душу открывать! Для этого циника ведь не существует ничего святого! Он же опошлит самое чистое чувство, мерзавец! Боров похотливый, где ему понять Вовкино высокое отношение к Женщине. Он и знать не знает, что такое настоящая Женщина, привык общаться с самками…

На душе было гадко. Излить свои мысли было некому и рука сама по себе потянулась к бутылке. Очень кстати, что Сашка не забрал коньяк. Сейчас он напьется и все забудет, и все опять будет хорошо. Не надо будет думать о Любке, не надо вспоминать Таню…

После третьей рюмки о существовании Любаши удалось забыть без труда. А вот Таню так просто не забудешь. И рука сама потянулась к телефону…

Девятое мая нынче выпадало на пятницу, так что еще в четверг, после короткого рабочего дня, Голики-старшие уехали на дачу. Горячая пора, посевная. Разве могли они упустить возможность лишний день поковыряться в землице? Серега, как обычно, умотал куда-то со своими друзьями-алкашами. Тане оставалось радоваться, что на сей раз не притащил всю банду домой, и теперь она отдыхала в полной тишине, наслаждаясь творчеством Мориса Дрюона. Дворцовые интриги французского средневековья захватили, погрузили в мир прекрасных дам и их отважных кавалеров.

В полвосьмого вечера раздался телефонный звонок. Недовольная тем, что прервали на самом интересном месте, Таня взяла трубку.

— Ничего не говори, слушай меня внимательно. Я перезвоню ровно через час и ты дашь мне окончательный ответ. Только отнесись к этому серьезно, чтобы потом не говорила: "Прости, я не подумала". Итак, через час я жду ответа на вопрос: согласна ты выйти за меня замуж или нет.

Таня так и не успела вставить ни слова, как абонент отключился. Естественно, это был Дрибница. Таня торжествовала. Ее поход в гараж сработал. Все, она выиграла пари. Вовка у нее в кармане. Ах, как мало движений пришлось совершить, чтобы добиться цели! Даже жалко. Только начала играть, а он уже готов. Начитавшись про дворцовые интриги, ей и самой хотелось сплести какой-нибудь заговор с целью захвата чужой территории, или в данном случае чужого мужика. А он сдался после первого же хода. Слабак!

Итак, через час он позвонит и ее судьба будет решена. Чудак человек, да зачем ей этот час? Конечно она согласна! Иначе как же она выиграет пари?!

Дрюон был безжалостно отброшен в сторону. Итак, скоро свадьба. Белое платье, марш Мендельсона и прочая красивая мишура. Кстати о платье. Вот недавно фильм какой-то показывали американский, так там у героини платье было офигенное. Правда, не свадебное и не белое, зато фасончик отпадный. А в белом цвете, пожалуй, будет выглядеть еще эффектней. Да, непременно. У нее будет именно такое платье. Очень глубокий V-образный вырез с перемычкой на груди, прикрывающей тоненький бюстгальтер. Очень узкое по талии, чтобы подчеркнуть ее природную грацию, а от талии — пышный кринолин. И фата непременно длинная, трехслойная, и верхний слой немного осыпан люрексом для придания легкого флера таинственности.

Так, с платьем все решено. А кого брать в свидетельницы? Луиза пока еще числится замужем, а замужние или женатые свидетели — плохая примета. Сима может отказаться, ведь свидетельница на самом виду, а Сима последнее время стала слишком критически относиться к собственной внешности. Ладно, это вопрос решаемый. Что еще?

Противный червячок сомнения грыз будущую невесту изнутри, не позволяя насладиться легкой победой. Да, она победила, она выиграла этот глупейший спор. И что, теперь она стала счастливее? Ее любит Патыч, и трех недель не прошло, как предлагал замуж. Но почему-то его любовь ее не греет, и замуж за Патыча совсем не хочется. А греет ли ее Вовкина любовь? Хочет ли она за него замуж? Что за глупый вопрос, нет конечно! Ведь все пять лет Вовкина любовь ее только раздражала и мешала жить. А отныне он будет постоянно рядом, каждый день. Да что день? Ведь даже ночью от него покою не будет!

И вот тут Таню бросило в холодный пот. ОН БУДЕТ РЯДОМ КАЖДУЮ НОЧЬ! И наверное не будет спокойно спать, а будет лапать ее своими грубыми руками, будет целовать и требовать ответных ласк. От этих мыслей Таню передернуло. Бр-р-р, гадость какая! Ведь неделю назад ради пари ей пришлось позволить Вовке поцеловать себя. Такого омерзения раньше она никогда не испытывала! Он совершенно не умел целоваться! Вместо нежного прикосновения к губам любимой он с каким-то остервенением втягивал их в себя насколько возможно, так, что они чуть не полопались. Одного поцелуя оказалось достаточно, чтобы губы болели несколько дней. Наутро после свидания Танины губы покрылись мелкими синими точечками, своеобразными микро-засосами, припухли, и нестерпимо жгли по контуру. И это после одного поцелуя! А во что они превратятся после свадьбы, когда гости целый вечер будут кричать "Горько", а Вовка будет стараться целовать молодую жену подольше, дабы не ударить в грязь лицом? И, если он даже целоваться не умеет, что же он будет вытворять с ней в постели?! И не одну ночь, не две, а всю жизнь! И ЭТО НАЗЫВАЕТСЯ СЧАСТЬЕМ?!!

Когда Таня была маленькая, она много думала о счастье, пытаясь сформулировать для себя, что же это такое. И получилось у нее такое определение: "Счастье — это когда тебя любят. И чем больше мужчин сгорает от любви к тебе, тем ты счастливее". Теперь, когда ее любит не один мужчина, а двое, она почему-то уже не была уверена в правильности своего определения. Любить ее любят, но почему-то она не чувствует себя более счастливой от этого. Напротив, она по-прежнему страдает от одиночества. А избавится ли она от одиночества, выйдя замуж за Дрибницу? Ой, вряд ли… Скорее, она почувствует себя еще более одинокой и несчастной.

Как же она сможет жить с Вовкой? Ведь она все эти годы старалась избегать встреч с ним и чувствовала себя совершенно ужасно, когда это не удавалось. Ее же всегда так бесила его навязчивость и пресность. Ведь при одном его виде ее всегда хронически клонило в сон и она начинала неприлично часто зевать. А теперь ей придется эту нудоту терпеть рядом с собой круглосуточно до конца жизни?! И ради чего? Ради глупого пари?! Но ведь так не хочется проиграть его, пусть оно хоть трижды глупое. Что же делать? Стать Дрибницей? Или остаться Голик, по крайней мере, еще на какое-то время? Неприкаянной и одинокой, лишь бы не Дрибницей? Или, все-таки, лучше Дрибницей? Хм, даже фамилия у него какая-то дурацкая, несуразная. Что-то отец говорил по этому поводу. Вроде, Вовкины предки — выходцы из Украины, оттого и нерусская фамилия. Он даже говорил, как она переводится. А, вспомнила — мелочь! Мелочь?! Это она, Татьяна Голик, должна стать какой-то мелочью? И только ради дурацкого пари?!

А минутная стрелка почему-то бежала предательски быстро, приближая час расплаты за собственную глупость. "Не хочу замуж, не хочу! По крайней мере, не за Дрибницу! За кого угодно, только не за Дрибницу!" Коли на то пошло, уж лучше бы она приняла предложение Патыча. По крайней мере, его ласки не только не раздражали, а очень даже возбуждали. Ведь именно он первый открыл Тане мир чувственных наслаждений. Правда, преодолеть последний бастион ему так и не удалось, зато он прямо с педагогическим талантом преподал ей все прелести "любви выше пояса". Да что там, если честно и откровенно, если бы он не отхлестал ее тогда по щекам, она давным-давно позволила бы ему ВСЁ, ведь самое безобидное прикосновение Лёшки к ее руке возбуждало больше, чем просмотр эротической сцены в голливудском фильме! Но после Лёшкиных ласк терпеть Вовкино убожество, его тошнотворные поцелуи… Черт с ним, с офигенным платьем. Придет еще его очередь. Но только бы не сейчас, только не для Дрибницы…

Таня, как была в домашнем халатике, так и побежала к Симе, благо жили не только в одном доме, но даже в одном подъезде. Луизы, вероятнее всего, дома еще нет, да и не советчица она в этом деле. В мамашу пошла, для нее главное — материальные блага, которые может обеспечить мужчина. Все остальное — глупости.

Сима, однако, тоже оказалась не абы какой советчицей. Более охотно она обсуждала все тот же фасон платья (фильм смотрели вместе, и платье Симу пленило так же, как и Таню). Но, по крайней мере, не давила на подругу меркантильными соображениями, все больше отнекиваясь от совета, мол, уж ты, подруга, сама решай.

Между делом Таня не забывала поглядывать на часы. Время "Ч" стремительно приближалось. Так и не придя к какому-нибудь решению, Таня засобиралась домой, дабы не пропустить судьбоносный звонок.

На всякий случай Сима увязалась за Таней. Там, сидя на корточках прямо на полу, поближе к телефону, они и продолжили прения. Впрочем, прения вновь и вновь крутились вокруг проклятого платья. Вдвоем с Симой еще сложнее было думать о серьезности момента. И, когда до назначенного срока оставалось две минуты, Таня, так и не решив, говорить ли ей "Да" или "Нет", отключила телефон.

В понедельник, двенадцатого мая, ближе к вечеру Сима пришла к Тане поболтать о том, о сем. О Дрибнице почти не говорили, упомянули лишь вскользь, немножко посмеялись и перешли к более волнующей теме — что же за черная кошка пробежала между Луизой и Герой, почему же, не прожив и двух месяцев, Луиза всерьез занялась разводом? Интереснее всего подругам казался тот факт, что, несмотря на предразводное состояние, Луиза иногда позволяла мужу остаться на ночь в ее постели. О недавнем глупом пари подруги уже забыли напрочь, не рассуждая особо — выиграла ли его Таня или проиграла.

Неожиданно раздался звонок в дверь, но Таня на него даже не отреагировала — мать дома, откроет. Из своей комнаты вышла только тогда, когда услышала удивленный возглас матери:

— Татьяна, ты посмотри, что он принес!

Еще не зная, кто такой "Он" и что же такого замечательного "Он" принес, но уже заинтригованная, выглянула в прихожую. У самой входной двери стоял Дрибница, белый, как мелованное полотно, смотрел на Таню каким-то испуганно-виноватым взглядом. Мать разглядывала яркую открытку. Буднично, словно ничего необычного не произошло всего три дня назад, Таня поздоровалась с Вовкой и взяла из материных рук открытку. Это оказалось приглашение на свадьбу:

"Уважаемые Ада Петровна, Владимир Алексеевич, Татьяна и Сергей!

Приглашаем вас торжественно отметить наше бракосочетание,

которое состоится 17 мая сего года в 19.00 в банкетном зале ресторана

"Юбилейный".

Форма одежды — парадная. Настроение — праздничное. Присутствие

обязательно.

С уважением, Любовь Пивоварова и Владимир Дрибница"

Быстро прочитав приглашение и удивленно подняв брови на столь скорый срок бракосочетания (Вовка же принял это за удивление самому факту его женитьбы вообще), Таня рассмеялась, задорно посмотрела в самые глаза несостоявшемуся мужу, потерла руки:

— О, напьемся! — и со спокойной совестью вернулась в свою комнату, где ее с нетерпением ожидала Сима.

Танины родители были слегка разочарованы предстоящей Вовкиной свадьбой. Они, как и все вокруг, давно заметили, что Дрибница влюблен в их дочь, как школьник. Правда, ответных чувств у Татьяны они не наблюдали, но в глубине души надеялись, что Вовке все же удастся завоевать ее сердце. Женихом он был видным, обеспеченным, более чем серьезным, к тому же — племянником давнего приятеля Чудакова. Ведь, как ни крути, а дочь все равно должна когда-нибудь выйти замуж и упорхнуть из родного гнезда. Все равно придется отдать ее чужому мужчине. А если так, то пусть бы этим мужчиной стал Дрибница — все-таки не совсем чужой и со всех сторон положительный малый. Однако трагедии из Вовкиной женитьбы не делали, здраво рассудив, что насильно мил не будешь, а значит, придется отдавать Татьяну за кого-то другого, увы, совсем незнакомого, а значит, "темную лошадку". Успокаивало родительские сердца только то, что пока на горизонте "лошадьми" и не пахло, а значит, не так все страшно.

С Вовкиными же родителями дело обстояло иначе. О нешуточной любви сына к дочке Голиков они знали давно, практически с момента появления этой девочки в их доме. Ведь Вовка, наивная душа, совершенно не мог скрывать свое восхищение маленькой гостьей. И еще тогда безоговорочно одобрили выбор сына. И теперь, когда месяц назад он сообщил им о предстоящей женитьбе, а на вопрос родителей: "Кто же невеста?" ответил таинственно: "Ждите, в субботу привезу на смотрины", они были абсолютно уверены, что привезет он именно Таню. Когда же, как и обещал, сын приехал в ближайшую субботу, они со счастливыми улыбками встречали будущую сноху у калитки. Вот подъехало авто, но сквозь затемненные окна не видно лица сыновней невесты. Вовка обошел машину, открыл дверцу и помог выйти… совершенно посторонней даме, к тому же заметно старше его самого. Благожелательные приветственные улыбки, как по команде, исчезли с лиц встречающих и на реплику сына:

— Знакомьтесь, это Люба, моя будущая жена, — родители отреагировали крайне вяло, изобразив лишь жалкое подобие радости на лицах…

Зато Люба была совершенно счастлива. Ах, какая же она молодец! Как задумала, так все и вышло. Вот что значит правильная стратегия! Правда, осуществления мечты пришлось ожидать дольше, чем она предполагала, но в конце концов она пришла к намеченной цели.

Месяц перед свадьбой пролетел незаметно. Хлопот было столько, что только успевай поворачиваться. До защиты диплома оставалось всего три недели, но она даже не прикасалась к учебе. Гораздо важнее, а главное — приятней, были приготовления к свадебному обряду. Все хлопоты Любаша с радостью взяла на себя. Дрибницу только раз и оторвала от дел, когда надо было покупать ему костюм. Все остальное покупала и заказывала самостоятельно, правда, в подробностях докладывая о достигнутых успехах.

Однако был один маленький моментик, настораживающий Любашу. За все время, прошедшее со времени Вовкиного предложения руки и сердца, он поцеловал ее один-единственный раз. Да и то поцелуй получился скорее дружеский, нежели любовный. В любом случае, ни кайфа, ни возбуждения Люба от него не получила. Стоит ли говорить, что ни малейшего поползновения на свою честь Люба так же не ощутила? Долго ворочаясь перед сном, она часто думала об этом. Почему? Конечно, всем своим поведением за пять лет учебы она красноречиво демонстрировала свою непорочность, но теперь-то, когда заявление в загс подано, можно бы и в койку нырнуть. Интересно, какой он в постели? Сможет ли он удовлетворить профессионально возросшие Любкины потребности? Ах, глупости какие в голову лезут. Разве это главное? Главное то, что он женится на ней, скоро свадьба…

Платье, фата, туфли, бронирование зала — хлопоты приятные и даже торжественные. Но кроме этого Любе надо было уладить еще кое-какие дела. Слава Богу, она додумалась развестись заранее, еще перед поступлением в институт. Для этого не понадобилось даже ехать в ненавистный родной поселок, встречаться с "любящими" родителями, соседями… Да и с Борькой, бывшим мужем, тоже как-то не хотелось сталкиваться. Хватит — все оскорбления и унижения остались в прошлом, теперь она — порядочная недоступная девушка. Оформила заочный развод через суд. Долговато, конечно, вся катавасия тянулась более полугода, зато к замужеству она подошла беспорочной, незапятнанной грязным прошлым девушкой. В паспорте не осталось даже штампа от неудавшегося брака. Для этого всего-то и понадобилось вернуть себе девичью фамилию.

Сложнее было решить другую проблему. В связи с предстоящим замужеством ей необходимо было оставить любимую работу. А как ее оставишь, на кого покинешь мужичков? Галка-экзотка, зараза, на такой пьедестал себя вознесла — на сраной кобыле не подъедешь. По-прежнему больше трех мужиков за вечер не обслуживает. Дошло до того, что мужики установили очередь, чтобы хотя бы раз в месяц попасть к ней на "прием". В принципе, Галкина манера обслуживания Любашу мало волновала — у нее есть свой объем работы, который она должна выполнить, а остальное ее не касается. Но теперь, когда встал вопрос об ее уходе, это оказалось камнем преткновения. Елисеев высказал красноречивое "фи", мол, мальчики к тебе привыкли, да и где мы другую такую найдем, чтоб ни один из них не оказался обойден вниманием. Настаивал на том, чтобы и после свадьбы она продолжала работать "по специальности". Ничего, говорит, раз в недельку можешь и ускользнуть от мужа — от него особо не убудет. Долго не могли прийти к консенсусу. Елисеев настаивал на своем, Люба отнекивалась. В итоге оба пошли на компромисс: Елисеев отпускает ее, заменяя девочкой из запасного состава, но в особых случаях, ради VIP-персон ли, или же когда новенькая не будет справляться с объемом работы, он оставляет за собой право вызвать Любу в срочном порядке и там уже никакие возражения, уважительные причины приниматься во внимание не будут.

В последний рабочий день, в аккурат накануне свадьбы, Любаша аж прослезилась. Мужички устроили ей торжественные проводы — с цветами, теплыми словами, и непременным конвертиком в знак благодарности и уважения. Ради такого случая "помывка" затянулась далеко за полночь — благодарные клиенты "кормились" впрок, не зная наверняка, что будет завтра. Расходились ближе к утру усталые, но довольные. Любаша пьяно рыдала на плече Елисеева, монотонно повторяя один и тот же риторический вопрос, прерываемый назойливой икотой:

— Как же вы теперь без меня, бедненькие? Ик, сиротинки вы мои, ик. Как же, ик…

Вовка презирал себя. Презирал свою слабость и нерешительность, абсолютную безвольность в таком наиважнейшем деле, как создание семьи. Любаша, конечно, славная девушка — добрая, честная, такая ласковая и преданная, но ведь он не любит ее. Ну пусть бы хоть чуть-чуть нравилась, тогда его женитьба на ней была бы хоть как-то оправдана. Но ведь даже говорить с ней ему не интересно! Как же он будет жить с ней в одном доме, спать в одной постели, вместе завтракать, вместе ужинать… Ведь ему был неприятен самый обыденный прием пищи вместе с нелюбимой женщиной, чего уж говорить о большем… А как же его жизненный принцип: "Ни одного поцелуя без любви"? Господи, как же все сложно…

Когда он шел к Голикам, чтобы вручить приглашение на свадьбу, он намеренно выбрал такое время, когда кто-то из Таниных родителей должен был быть дома. Ведь не пригласить на свадьбу Голиков он не мог — как никак, а уже пять лет они считаются близкими друзьями его семьи, а значит, обойти их вниманием в такой важный момент было бы крайне непочтительно. А остаться с Таней один на один в такой щекотливый момент он откровенно малодушничал. Ведь всего три дня назад, фактически сделав ей недвусмысленное предложение, предал, обманул ожидания бедной девочки. Ведь как она, бедняжка, ждала его звонка, а он, негодяй, не перезвонил через час, как обещал. По закону подлости, притащилась Любка и два часа он не мог выпроводить ненавистную невесту. Когда же, наконец, черт ее унес, Танин телефон молчал. А на следующий день вся Вовкина решимость рухнула. Как представил Любкины слезы, людские пересуды, так и не нашел в себе силы защищать свою любовь. Решил плыть по течению: пусть будет, что будет. А теперь он должен отнести это проклятое приглашение Голикам. Ну как же ему приглашать Таню на свадьбу с другой женщиной?! Абсурд, сплошной авангард, непонятный и неприятный Вовке-традиционалисту.

Руки-ноги дрожали, тряслись все поджилки, когда звонил в дверь Голиков. А что, если откроет Таня? Что он ей скажет, как протянет проклятое приглашение? Господи, бедная девочка! Как же она перенесет его предательство? Но нет, повезло — дверь открыла Ада Петровна. Хотя какое это везение? О каком вообще везении можно говорить в его положении? Разве кто-то или что-то может спасти его от женитьбы на нелюбимой девушке? Вопрос риторический…

Танечка, маленькая моя, родная моя! Какая же ты сильная! Ведь ни один мускул на лице не дрогнул. Прочитала приглашение и даже нашла в себе силы улыбнуться, еще и пошутила: мол, будет повод напиться. А что ж тебе еще остается, только напиться с горя, что любимый женится не на тебе.

Как хотелось Вовке упасть ниц перед любимой, молить о прощении, отказаться от женитьбы на Любке. Ах, если бы только это было возможно… Выплатить бы ей неустойку, да и дело с концом, но ведь не деловое соглашение собирался разорвать, моральное. А это в тысячу, в миллион раз сильнее делового. И деньгами тут не отделаешься…

Свадьбу Вовка помнил смутно. События этого дня смешались, перепутались, как разноцветные кусочки пазла. С самого утра, не приняв ни грамма спиртного, уже чувствовал себя пьяным. Все происходящее выглядело абсолютно нереальным, страшным абсурдным сном. Любка в шикарном белом платье и совершенно нелепой широкополой шляпе с вуалью, так не шедшей к ее, хоть и милому, но довольно деревенскому лицу, с самого утра вцепилась в него мертвой хваткой, словно чувствовала, что женишок-то не слишком надежен, того и гляди — сбежит из-под венца. Загс, шампанское, памятник героям гражданской войны, шампанское, Вечный огонь, шампанское… Как в детском калейдоскопе, стеклышки складывались в фантастические, пусть и красивые, но какие-то нереальные узоры. Его мутило от присутствия нелюбимой девушки, а он все улыбался чему-то…

Но самое страшное ожидало его вечером, когда молодые подъехали к ресторану, а там гости уже выстроились в своеобразный живой коридор, по которому и предстояло пройти молодоженам. Когда Дрибница увидел среди гостей Таню, он, как кисейная барышня, чуть не рухнул в обморок. С этой минуты взгляд его был прикован только к ней. Под нестройный хор пьяной толпы, почти непрерывно орущей "Горько!", он словно во сне целовал чужие, пресные губы, а, лишь оторвавшись от них, снова и снова смотрел на одну только гостью, будто и не было больше никого вокруг…

Зато Таня веселилась от души. Периодически ловя на себе скорбный взгляд жениха, корчила соответствующую ситуации кислую физиономию: мол, как же так, что ты наделал, и тут же, отвернувшись от него, улыбалась и кокетничала с соседом напротив. Сима, которую Таня притащила с собой, преодолев немалые препятствия ("Ой, я не пойду, меня никто не приглашал…"), сначала робела, каждую минуту ожидая от какого-нибудь особо бдительного родственника молодоженов грозного вопроса: "А ты кто такая? Что ты здесь делаешь?!", но постепенно успокоилась, расслабилась, и даже стала заинтересованно поглядывать в сторону Вовкиного свидетеля. Свидетель отличался плотной фактурой и немалым ростом, чем, по-видимому, и привлек Симино внимание.

Худой (конечно же, свидетелем был именно Коломиец) сначала не заметил в толпе гостей Симу. Да и где ему было ее заметить, ведь, несмотря на нестандартные, мягко говоря, размеры, женским вниманием он обделен не был. Обаятельный от природы, последнее время он пользовался повышенным спросом у лиц противоположного пола. Конечно, до Вовкиного благосостояния ему было ой как далеко, но, благодаря деловому таланту друга и он оказался на волне успеха, а девушки любят успешных мужчин.

Когда музыканты объявили белый танец, стеснительная от природы Сима вдруг плюнула на скромность и пригласила свидетеля. С фигурой она действительно имела кое-какие проблемы, зато с лицом был полный порядок. Вдобавок к симпатичной мордашке ее голову венчала шикарная копна длинных русых волос, гладких по всей длине и лишь на кончиках самым естественным образом укладывающихся наивно-милой волной. Неизвестно, сблизила ли их общность проблем, связанных с излишним весом, или же Витька клюнул на Симины шикарные волосы, но остаток вечера они танцевали только вдвоем.

Тане же найти себе постоянного партнера не удалось, и она танцевала то с одним кавалером, то с другим, а то, бывало, и оставалась сиротливо сидеть за столиком. В самый разгар вечера к Тане подошел Дрибница-старший. Пригласил танцевать, пораспрашивал о жизни, да вдруг уткнулся в плечо несостоявшейся невестке и расплакался, как младенец. Конечно, это не он плакал, это водка искала выхода, но излил он Тане все свои сожаления по поводу того, что не на ней женится Вовка, не она родит им с матерью внуков. Рассказал, как они были разочарованы, когда сын привез на смотрины не Таню, а невесть откуда взявшуюся Любу. В общем, расквасился дядя Коля не на шутку. Таня уж не знала, что ей с ним делать, как успокоить расчувствовавшегося мужика, да тётя Мила, видимо, находилась в состоянии боевой готовности, мужа из поля зрения не упускала и в нужную минуту подоспела на помощь. В отличие от супруга вела себя по отношению к Тане не более, чем как к дочери своих друзей, никоим образом не проявляя неудовольствия выбором сына.

Один раз Тане довелось танцевать с Сашкой Чудаковым. Танцуя с ней, он то и дело издевательски поглядывал на жениха. Вовка же молча наблюдал, как двоюродный брат нашептывает что-то на ушко партнерше, а та улыбается, кивает, активно соглашаясь с чем-то. Багровый от ревности и гнева, с ходящими желваками, Вовка вынужден был сидеть рядом с невестой, хотя ему так хотелось избить поганого родственничка по морде, по печени… А Люба все щебетала что-то, улыбаясь собственному счастью, все дергала новоявленного мужа: мол, пойдем танцевать. Да до танцев ли ему было…

Это был самый счастливый день в Любашиной жизни. С самого утра она чувствовала себя королевой, весь день была в центре внимания. Шикарное белое платье так приятно шелестело, так эротично колыхалось при каждом движении. Люба то и дело отставляла в сторону правую руку, любуясь игрой бриллиантовых осколков в обручальном кольце. Разве можно было сравнить это великолепное колечко с тем, которым почти девять лет назад окольцевал ее Борька? Можно ли было сравнивать ту убогонькую свадебку, на которой гуляло все село, упиваясь самогонкой, с этим праздником жизни, на котором собралось знатное городское общество. И она — царица этого бала! Все поздравляли ее, осыпали цветами и подарками, а сколько комплиментов довелось ей выслушать в этот день! За всю жизнь она не слышала столько теплых слов в свой адрес. Жаль только, Володя сильно волновался, из-за чего сидел весь вечер, как чурбан — ни живой, ни мертвый. Понятно, в его жизни это первая свадьба, но ведь можно же было бы расслабиться и получать удовольствие от этого дня! А то даже целовался, как труп: слегка касался ее жесткими холодными губами, словно не жену целовал, а покойницу в усопший лобик.

Когда, наконец, гости стали расходиться, засобирались домой и молодожены. Дрибница слегка перебрал, и теперь едва стоял на ногах. Любаша тоже покачивалась, но держалась не в пример более уверенно. Когда они остановились перед квартирой, Володя почему-то даже не попытался взять жену на руки, чтобы перенести, как полагается, через порог. Не раздевшись, бухнулся на кровать прямо в смокинге. Что ж, Любе не впервой, сама все сделает.

Любаша сняла платье, оставшись в красивом кружевном белье. Аккуратно сняла с мужа смокинг, рубашку. Вовка не спал, но почему-то не накидывался голодным волком на молодую жену, как ей ожидалось. Лишь, позволив снять с себя брюки, ожил. Бросил Любу на кровать, снял полупрозрачные трусики, оставив почему-то нетронутым бюстгальтер. И, рывком сорвав свои трусы, не одарив даже дежурным поцелуем, не приласкав, не коснувшись груди, вошел в нее грубо и бесцеремонно. Любаша, хоть и горела от желания, но еще не была готова к глубокому погружению, а потому слияние с законным мужем оказалось неприятным и болезненным. Люба вскрикнула, возмущенная подобной бестактностью, и попыталась было выпихнуть из себя неприветливого гостя. Но не тут то было. Молодой муж методично врывался в нее, лопатой вгрызался в сухую, неготовую к любви почву, причиняя жене пекущую боль. Впрочем, боль скоро прошла, и Люба приготовилась получать удовольствие от контакта. Однако удовольствие все не наступало. Несмотря на отсутствие боли, акт не доставлял радости. Возможно, свою роль сыграло спиртное, принятое в немалом количестве, и Володя все трудился и трудился, ритмично склоняясь над супругой, а сладкая разрядка все не наступала. Люба, давно сбившаяся со счета обслуженных мужиков, познавшая немало никудышных любовников, не могла даже припомнить, с кем из них можно сравнить драгоценного, с таким трудом заполученного мужа. Выходило, что хуже Вовки у нее любовника до сих пор не было. А секс с ним и не секс вовсе, а скорее упражнения на эротическом тренажере: вроде бы и параметры соблюдены правильно, и ритм, и глубина погружения рассчитаны верно, но машина — она и есть машина, и никогда фалоимитатор даже самой последней модели не заменит настоящего мужика.

Когда первый семейный половой акт завершился (вернее, завершился он только для мужа — жена же не получила ни одной положительной эмоции), Дрибница повернулся к супруге голым задом и молниеносно заснул. Люба же, совершенно ошарашенная произошедшим, заснуть даже не пыталась. Всю ночь она искала объяснения странному поведению Володи на супружеском ложе, боясь поверить в то, что подобное поведение не является для него исключением из правил. Нет, не может быть, чтобы Вовка Дрибница, самый завидный жених во всем институте, да и не только в институте, а, пожалуй, и в городе, оказался редким неумехой в постели. Не может быть! Наверное, он был слишком пьян и ничего не соображал. А утром он проснется, и она покажет ему высший класс. Он будет пищать и плакать от восторга!

Утром, уловив едва заметное подрагивание век, свидетельствующее о близком пробуждении супруга, Люба, мурлыкнув поэротичнее, сунула руку под одеяло, вознамерившись приласкать детородный орган Вовки Дрибницы. Почувствовав прикосновение, Вовка вздрогнул, с отвращением отбросил наглую руку, посягнувшую на его честь, одарив жену фразой:

— Не смей вести себя, как шлюха! Где твое достоинство?!

Люба замерла с дурацкой улыбкой на лице, ожидая, что вот сейчас он рассмеется собственной шутке. Но Вовка встал, схватил валявшиеся на полу трусы и быстро прошел в ванную, сверкая бледной, незагоревшей задницей.

Целый день он сердился на нее, лишь изредка обращаясь с какой-нибудь фразой, и то только тогда, когда молчать было уже совсем невозможно. На людях он улыбался, раскланиваясь направо-налево, охотно общался со знакомыми и родственниками, но на Любу даже не смотрел. Сегодня гостей было гораздо меньше вчерашнего и Вова в основном выглядел повеселее. Но временами впадал в странный ступор, уставившись в одну точку и не реагируя ни на что. На нестройные крики "Горько!" отвечал с улыбкой, но тоном, не терпящим пререканий: "Хватит, вчера нацеловались". А в разгар веселья вообще исчез, оставив Любу одну за свадебным столом…

Таня не пошла догуливать на второй день. Не пошли и родители. Семейство Голиков на праздничном банкете в этот раз было представлено только Сергеем. Ну тому, ясное дело, был бы повод да халявная выпивка.

Семейство было почти в полном составе и с интересом смотрело новую комедию Рязанова, когда раздался звонок. Открывать пришлось Татьяне, как самой молодой. На пороге стоял Дрибница.

Едва переступив порог, прямо в коридоре, на глазах родителей бухнулся на колени, зарылся лицом в Танин халат, и заплакал. У изумленных хозяев отнялись языки, и они молча взирали на необычную картину. Выплакавшись, Вовка встал, прижал Таню к груди, поцеловал в золотую макушку:

— Что я наделал?! Что ты наделала! Довыступалась, довыпендривалась! Что мы натворили?! Что теперь делать?

Таня от удивления не могла и слова сказать. Родители тоже были в шоке. Так и не дождавшись от гостеприимных хозяев приглашения войти в комнату, Дрибница прошел и сел на диван.

— Дядя Вова, тетя Ада! Хоть вы бы на нее повлияли! Упрямая, как сто чертей. Я ж ей проходу не давал, я ж столько лет за ней, как собачка на привязи… А она…, - повернулся к примолкшей Татьяне: — Чего ты добилась со своей гордостью? Искалечила три жизни, радуйся теперь…

— Почему три?

— Твоя, моя и Любкина.

— А-а, — протянула Таня. Усмехнулась про себя. Он был так искренен сейчас, что как-то не хотелось огорчать его известием, что испорченной с полным основанием можно назвать только его жизнь. Да и то без Таниного участия. Почти.

Дружненько помолчали. Потом Вова торжественно заявил:

— Я тебя умоляю — потерпи годик. Я через год разведусь и мы поженимся. Потерпи немножко. Год, только один год! Прошу тебя, не выходи замуж! Я не могу развестись с ней сразу, это будет неприлично и слишком больно. Она этого не заслужила, она ни в чем не виновата. Я прошу у тебя всего один год. Слышишь? Не смей выходить замуж!!!

После свадьбы Дрибница очень изменился. Он приходил к Тане каждый вечер — она гнала к жене. Однажды нарвался на Владимира Алексеевича в дурном настроении, выслушал наставления: мол, ты человек женатый, обремененный определенными обязательствами, вот и выполняй их, а дочку мою оставь в покое. Помогло лишь отчасти — стал звонить по телефону, умоляя о встрече. На Танины недвусмысленные отказы слезно просил:

— Ну пойдем с Тимошкой погуляем. Хоть одним глазком на тебя взгляну… Хоть пять минут!

Иногда Таня, использовав все методы тактичного отказа, вынуждена была уступить столь настойчивым просьбам. Но пять минут растягивались на два часа. Иногда Таня не могла вырваться от привязчивого влюбленного до глубокой ночи. Если раньше Вова исполнял любую ее приходь, независимо от того, совпадала ли она с его личными намерениями или нет, то теперь все изменилось. Он стал не только навязчивым, но откуда-то появилась несвойственная для него настойчивость. Все сложнее было уклоняться от его назойливых ласк. От неумелых, грубых поцелуев болели губы, неласковые руки все чаще норовили нырнуть под легкий свитерок.

Таня гнала его домой, но Вовка не только не слушался ее, но и не давал возможности уйти самой. Говорить с ним по-прежнему было неинтересно, и, если раньше Таня впадала в тоску от его возвышенной любви, то теперь все чаще ее охватывало отчаянье от его настырности, упертости и чувственной неумелости. Ах, если бы он был хоть наполовину нежен и ловок, как Патыч, она многое могла бы ему простить и, возможно, даже позволить. Но и руки, и губы его неизменно причиняли если и не боль (хотя без нее не всегда обходилось), то уж чувство омерзения непременно.

И теперь, прочувствовав на себе, как мешает жить невзаимная любовь, Таня все чаще вспоминала свое детское определение счастья. О, как она была неправа! Оказывается, не может принести счастья любовь человека, к которому ты ровным счетом ничего не испытываешь. Наоборот, от этой ненужной любви столько хлопот и неудобства. Ну чего ради она должна каждый вечер торчать в парке на скамейке с Дрибницей, терпеть его отвратительные поцелуи, без конца вытаскивать шаловливые ручки из под кофточки и слушать нудные признания в любви. Ну как еще дать понять, что не нужен он ей ни женатый, ни холостой, ни бедный, ни богатый? Ну неужели все надо говорить прямым текстом?! Но ведь она совсем не хочет его обижать, а намеков он не понимает.

— Вова, иди домой. Уже два часа ночи.

— Мой дом там, где ты.

— Нет, твой дом там, где тебя ждет жена. Иди уже. Завтра вставать рано.

— Я не хочу спать без тебя.

— Это ты должен говорить жене, а не мне. Это с ней ты должен спать.

— С ней, может, и должен, а хочу с тобой.

— Хотеть не вредно, вредно не хотеть. Мне, между прочим, тоже рано вставать. Отпусти меня!

— Нет.

— Пусти, сказала! И вообще не смей больше ко мне приходить. Иди к жене!

— Не пойду, — и Вовка в очередной раз прижался к Таниной упругой груди, зарылся в нее носом. — Никуда не пойду. И тебя не отпущу. Будем жить прямо на этой скамейке.

Таня с трудом вырвалась из его объятий:

— Все, Вова, иди домой! Я сказала — домой, к жене!

— Это раньше ты могла мне указывать. Эх, какой я был дурак! Ну скажи, зачем я тебя слушался? Не слушался бы, сейчас ты была бы моей женой, а не Любка, и нам не надо было бы прятать наше счастье под луной…

Таню передернуло от слов про наше счастье. Да уж, счастья таки полные штаны. У Вовки…

— Слушай, а что ты Любке говоришь, когда приходишь в три часа ночи?

— Говорю, в гараже был, машину починял…

— И это в медовый-то месяц? И она верит?!

— Не знаю, не спрашивал.

— А правду сказать слабо?

— Зачем ее огорчать? Ей и так скоро предстоит пережить развод. Пусть хоть немного побудет счастливой.

Люба не могла разобраться в своих чувствах. Да, она добилась цели и теперь со спокойной совестью может почивать на лаврах. Но на душе почему-то неспокойно. Не таким лакомым кусочком оказался Дрибница, как представлялось. По части денег она оказалась права — тут она попала в самую точку, недостатка в деньгах не было. Но так ли уж это здорово? В принципе, последние два года она и без Дрибницы материальных трудностей не испытывала. Тех денег, что она зарабатывала, вполне хватало и на полноценное питание, и на приличную одежду. Больших денег Дрибница ей не дает, так что материальное благосостояние она приобрела, пожалуй, лишь теоретически. Нет, он, конечно, не отказывает ей в маленьких радостях жизни: колечко там купить, браслетик, даже шубку обещал, но это когда сезон подойдет. А к большим деньгам он ее не подпускает. Может быть, купит когда-нибудь машину, но пока что явно не собирается делать столь дорогой подарок.

Но чем она заплатила за свое призрачное благосостояние? Он никогда не докладывает ей о своих планах, не ставит в известность, придет ли на обед. Да что обед, если она практически каждый день в одиночестве ужинает и ложится спать. Он ведь приходит в лучшем случае часов в двенадцать, а может заявиться и под утро. Разденется, повернется к ней филейной частью и спит. И за это счастье она сражалась пять лет?!

Еще пару раз она пыталась показать Дрибнице высший пилотаж в постели. Один раз произошло с точностью то же самое, как и в первую брачную ночь, даже слова в ее адрес полетели те же. Второй раз Люба решила застать его врасплох, спящего. И под утро, когда сон самый крепкий, тихонечко подкралась и хотела возбудить законного мужа язычком…

Крику-визгу был полный дом. Наслушалась Любаша в свой адрес много интересного. Все эпитеты, щедро обрушившиеся на ее бедную голову, крутились вокруг того, что ведет она себя как шлюха, самка похотливая и так далее. Мол, где, в каких фильмах ты насмотрелась этой мерзости, чтобы языком прикасаться к… фу, гадость какая, говорить и то противно, а ты собиралась взять ЭТО в рот?! Не иначе, как вознамерилась сделать минет, как самая дешевая проститутка, а добропорядочная женщина не может этого места даже рукой коснуться. Да как же тебе не стыдно, да как же глаза твои бесстыжие могут теперь на меня смотреть…

После произошедшего молодожены не разговаривали. Практически каждый из них жил своей жизнью, только спали в одной постели. Иногда Дрибница приходил очень поздно, и, едва раздевшись, набрасывался на Любу. По-прежнему никаких нежностей, поцелуев, всяких там уси-пуси. Имел ее незатейливо и грубо, можно сказать, по-хамски, вроде она и не женщина вовсе, а кукла надувная: сунул-высунул-уснул. А Любе так хотелось нежности и ласки. Ну ладно, пусть даже был бы такой дикий, животный секс. Она даже на это согласна. Хорошо, пусть без уси-пуси, лишь бы утолить сексуальный голод. Но ведь и такое счастье выпадало на ее долю далеко не каждую ночь. И чаще всего именно после поздних возвращений, как будто где-то на стороне его кто-то очень умело возбуждал, доводил до предела, а уже дома он утолял страсть, как жажду — незатейливо и быстро. Вроде пить захотел, открыл кран и напился прямо из-под него.

А Любе этого было мало. Что ей пара контактов в неделю, если она привыкла не меньше десяти за вечер? Ну ладно, десять — это считая старцев, от которых толку-то, одно название. Ну уж как минимум шесть полноценных контактов она имела! И это только конкретных актов, а сколько всего интересного происходило помимо этого! Ах, какие славные были денечки!..

Теперь же Любаше приходилось довольствоваться воспоминаниями о былых оргиях. Уже четыре месяца она мужняя жена, а спали они за это время всего-то раз несколько. Бедная женщина была хронически голодна, неудовлетворенна такой жизнью. Дрибница уходил ранним утром, не сказав ни слова, не поцеловав на прощанье. Приходил поздним вечером или ночью, и, все так же молча, поворачивался задницей к супруге и засыпал. Даже о скотском сексе с ним ей приходилось только мечтать. И она мечтала…

После защиты диплома Люба на работу не пошла. Благодаря браку с Дрибницей она была освобождена от обязанности ехать в то кошмарное место, в котором лечилось от сифилиса все родное село. Здесь же, в городе, работу искать даже не начинала. Сначала думала, что не к лицу жене Дрибницы работать, как простой смертной. Первые недели после свадьбы наслаждалась ничегонеделанием, ленилась до самозабвения. Нет, кое-какие обязанности у нее, конечно же, были. Квартиру убрать, пищу приготовить. Но Люба — девушка шустрая, на домашние хлопоты у нее не слишком много времени уходило. Да и обязанностями она это не считала. Всю жизнь мечтала о собственном доме, семь лет по квартирам да общежитиям скиталась. Теперь же она стала полноправной хозяйкой двухкомнатной квартиры в центре города. Почти полноправной. По крайней мере, она была в ней прописана, а значит, имела право хотя бы на половину жилплощади.

Квартирка, правда, маловата. Конечно, миллионы семей живут в таких и вполне счастливы. Но они же не все, они же — Дрибницы! А значит, не к лицу им ютится в такой каморке! Правда, свои мысли по этому поводу она Володе не доносила, не озвучивала, опасаясь его гнева. Ладно, пусть пока будет двухкомнатная. Но со временем они обязательно переберутся во что-нибудь более подходящее для их статуса. Не стоит сейчас накалять отношения из-за квартиры. И так все очень сложно…

Вовка-Вовочка! Какой же ты дурачок! Что ты вбил в свою гениальную голову? Почему так боишься хорошего секса? Здоровый красивый мужик, не импотент, а впадаешь в краску при одном намеке на секс, аки красна девица. Ну ладно, не умеешь ты бабу раскочегарить, так позволь же хотя бы показать тебе, как это делается! Ведь рядом с тобой такая женщина, специалист высочайшего класса, но ты категорически запрещаешь поднимать этот вопрос. Как же тебе показать, объяснить, как это делается, если ты и говорить об этом не можешь, и прикасаться к себе не позволяешь даже пальчиком? Ты что ж, дурачок, до сих пор думаешь, что детей в капусте находят?! Или ты поверил, что в Советском Союзе секса нет?! Есть, Вовка, еще как есть! Это Союза уже нет, а секс был, есть и будет есть! Проснись и научись получать удовольствие от жизни!

Четыре месяца семейной жизни с Дрибницей в очередной раз разочаровали Любу. Где же она промахнулась теперь? Борька был хорош в постели, но беден, как церковная мышь. К тому же, сволочь, ушел в армию, бросив ее на произвол судьбы со своей придурковатой мамашей. Вполне естественно, что утешения ей пришлось искать на стороне. Правда, утешение это привело ее к очень печальным последствиям. Но ведь она сделала верные выводы из случившегося, она правильно вела себя все эти годы и в награду за хорошее поведение получила приз в виде Дрибницы. Да только приз оказался весьма сомнительным вознаграждением… Что ж, это, пожалуй, не смертельно. Если муж не может дать ей того, без чего она не может обходиться, она должна взять это сама. И не обязательно у мужа. В конце концов, есть люди, которые ценят ее талант. И ценят весьма дорого! И Люба набрала хорошо знакомый номер Елисеева.

После неудачного предложения руки и сердца Патыч долго не приходил к Тане. Обида жгла сердце, не давала дышать полной грудью. Он угробил на нее пять лет жизни, ради нее бросил друзей, год работал почти даром, прежде чем начал прилично зарабатывать. А она… Дрянь неблагодарная!

И Лешка пустился во все тяжкие. Кабаки, водка, девочки… Бабенки у него долго не задерживались, сменяя одна другую, как пейзажи за окном идущего на полной скорости экспресса. Мать взывала к его разуму: мол, одумайся, сынок, ведь опять покатишься по наклонной плоскости, ведь посмотри на своих друзей — где они сейчас? Угомонись, дурачок, одумайся, найди себе скромную девушку и живи с ней в мире и согласии…

Услышал Лешка материны воззвания только после ее смерти. Не перенесла несчастная очередного скандала. Да и много ли ей, шестидесятисемилетней старушке-инвалидке надо было? Понервничала в который раз, давление скакнуло выше крыши и — очередной обширный инсульт, кровоизлияние в мозг… Всю свою жизнь Патыч на нее злился. За то, что она такая старая, что больная, что родила его на свет божий никому не нужным. Что не смог даже школу закончить из-за нее, что любимая девушка не может простить ему отсутствие элементарного воспитания. Ведь кто виноват, что он отхлестал тогда Таньку по щекам? Кто должен был объяснить ему, что поднимать руку на женщину — табу в любом человеческом обществе, будь это цивилизованная страна или дикое африканское племя. Но он почему-то узнал об этом слишком поздно, когда изменить что-либо уже не было никакой возможности. А все потому, что мать, родив его под сраку лет, практически бросила одного выживать, как получится. В двенадцать лет ему пришлось стать главой семьи. Впрочем, какой главой? Что он мог тогда, что умел? Сварить нехитрую похлебку на несчастную материну пенсию да копеечное пособие матери-одиночки?.. Вот и остался недоученным, недовоспитанным. Из-за этого и все его беды. Кому он такой нужен?

Выходило, что никому. Впрочем, может, кто-нибудь и позарился бы на такое сокровище, но не нужен ему был кто-нибудь, его интересовала только Танька, черт бы ее побрал, дуру принципиальную. И чего он в ней нашел, почему никак не может забыть о ее существовании? Ну что в ней такого особенного, что ни одна баба не может ее заменить? Красивенькая мордашка, стройные ножки, пушистые реснички?! Да сколько угодно баб не только могут поспорить с ней в красоте, а и переплюнут запросто! Да, хороша, но не настолько, чтобы не найти ей замену. Тогда что в ней особенного? Характер? Да упаси Бог от такого характера! Вредная, злопамятная, самовлюбленная эгоистка. А ему нужна женщина мягкая и уступчивая, без излишнего гонору. Чтоб и ему жена отличная, и детям самая замечательная мать. Чтоб мог он быть спокоен за тыл, чтоб не ожидать подвоха каждую минуту. Согласись Танька стать его женой — был бы он уверен в ней? Нет, нет, и еще раз нет! За Таньку ему пришлось бы сражаться всю жизнь, доказывая и ей, и самому себе, что он ее достоин. Да ну ее, пусть другой доказывает, срывает звезды с небес. А Лешка себе иную поищет, менее проблемную и более подходящую для семейной жизни. Вот и мать так говорила: найди себе скромную девушку и живи с ней в мире. Пожалуй, не мешало бы хоть раз прислушаться к материному мнению, хотя бы после ее смерти. Может, и права была? Может, и правда разбиралась не только в лекарствах и болячках, но и в жизни?

Замена Таньке сыскалась по соседству. Обычная, совсем неяркая девушка, не лишенная, впрочем, некоторой миловидности. Оля жила в его же доме в соседнем подъезде и знал ее Лешка всю жизнь. В глубоком детстве даже в один садик ходили, позже учились в параллельных классах. Только он с трудом до восьмого дотянул, а Оля закончила кулинарное училище и работала теперь в заводской столовке. Звезд с неба, как говорят, не хватала, да ему-то именно такая и нужна, чтоб не особо образованная, зато мягкая, домашняя, уютная. Опять же — при такой жене с голоду никогда не умрешь… Со всех сторон вполне подходящая жена для Патыча. Но почему-то так ныло Лешкино сердце от этих мыслей…

Уже полгода Патыч встречался с Олей. Ходили в кино, иногда в ресторан, частенько она оставалась у Лешки на ночь. Ольга оказалась довольно удобной подружкой. Прежде всего, самый главный плюс — это то, что к ней не надо было тащиться через полгорода. В любой момент только свистни и она, как Сивка-Бурка, всегда рядом. Во-вторых, никогда не предъявляла к Лешке никаких претензий и требований. Зашел на огонек — спасибо, в кино сводил — это уж вообще счастье! Ну и в ласках никогда не отказывала, не заявляла: "Доступ к телу — только через загс". Это три. Правда, особо пылкой любовницей ее назвать было сложно, но, тем не менее, она в любой момент была к Лешиным услугам. А утром, пока он еще отсыпался от ночных безобразий, успевала и прибраться в квартире, и завтрак сообразить из нехитрых холостяцких припасов.

Все хорошо, всем она устраивала Карпова. Но почему-то, прикасаясь к ней, Лешка видел перед собой другую женщину. И кровь начинала быстрее бегать по венам от мыслей о Тане, а не от Ольгиных ласк… И Лешка решил использовать последний аргумент.

— О, пропажа! Заходи, дорогой, — Таня явно обрадовалась неожиданному визиту. — Ты куда исчез? Совсем забыл меня.

Патыч сунул ей дежурный букет и прошел в комнату. Сердце бешено колотилось. Вот сейчас все решится. Пан или пропал:

— А я ведь к тебе не просто так, я к тебе с ультиматумом.

Красивые Танины брови вспорхнули удивленно:

— Да ты что? Уже интересно. Ну-ка, ну-ка? Заинтриговал! И что ж за ультиматум такой? Чем заслужила?

У Лешки опять предательски перехватило горло. Да что ж это такое, ведь неделю настраивал себя на этот разговор, ведь так хорошо подготовился. Не хватало только сорваться, как в прошлый раз, и снова все испортить.

— Я еще раз делаю тебе предложение, — сказал почти спокойно, невероятным усилием воли подавив волнение.

Таня улыбнулась кокетливо:

— Еще раз отказываю. Это и есть твой ультиматум? А я-то думала, — протянула разочаровано.

Откровенное разочарование подтолкнуло Патыча к более решительным действиям:

— Учти, это мое последнее предложение!

— Лешка, милый, это угроза?! И какое же страшное наказание ты для меня придумал? Ой, только не говори, что на другой жениться собрался! — и, не давая ответить, вдруг залилась колокольчиком: — Я угадала? Ну скажи, я угадала, да?

Патыч покраснел, как интеллигентная девушка, застигнутая врасплох с указательным пальцем в носу. Как она угадала? Ну как?! Ведь он так хорошо все продумал, так тщательно подготовился… Ответить не смог, только еле заметно кивнул поникшей головой.

— Ой, как интересно, — совсем развеселилась Таня. — Расскажи!

А у Лешки пропало всякое желание делиться с ней планами на будущее. Рухнула последняя надежда заполучить Таньку в жены. Нет, совсем она не испугалась его угрозы, и веселье ее вполне искреннее, не похожее на актерскую игру.

Таня, наконец, заметила, как раздуваются в гневе ноздри гостя, поняла всю бестактность своего веселья. Подсела к Лешке, погладила по плечу:

— Я тебя обидела? Прости, Лёш, я не хотела. Прости, а?

Лешка вдруг дернулся, сгреб ее в охапку, и принялся осыпать поцелуями. Таня не сопротивлялась. Напротив, она стала вдруг такая податливая, так горячо отвечала на его ласки. Да и как можно было остаться холодной рядом с Патычем? Ведь только он мог распалить ее чувства, заставить дрожать все тело… После неумелых, почти царапающих ласк Дрибницы Лешкины прикосновения казались подарком небес, были нежны и приятны, словно дуновение морского бриза в невыносимо жаркий полдень. Никто никогда не ласкал Таню так, как ласкал ее Патыч. И никогда еще Патыч не был с нею так нежен, как сегодня…

Таня, пресыщенная платонической любовью и грубыми, неумелыми нежностями Дрибницы, изголодавшаяся по чему-то неведомому, но такому желанному, под ловкими Лёшкиными прикосновениями забыла обо всем на свете. Теплая волна окутала ее тело, постепенно концентрируясь горячим шаром внизу живота. В то же время этот горячий шар стал похож на леденящее мятное мороженое. Чувства смешались, уже нельзя было понять — где горячо, где холодно, и отчего ее била крупная дрожь Таня тоже не понимала. Она удивлялась, почему не убирает по привычке Лёшкины шаловливые ручки из прорехи между пуговицами домашнего халатика, почему вдруг так выгнулось ее уже обнаженное тело навстречу его рукам. Теряя остатки самоконтроля, прошептала лишь:

— Не здесь, идем в мою комнату…

Не помня себя от уже не чаянного счастья, Алексей подхватил на руки почти бессознательную ношу и перенес в маленькую комнатку, бережно уложил на кровать. Таня по-прежнему не сопротивлялась, отдав себя в руки победителя. Она дрожала, с готовностью выгибалась навстречу движениям опытных Лешкиных рук, тихо постанывала, наслаждаясь умелыми, легкими, почти воздушными, но почему-то так глубоко проникающими ласками. Ей было так хорошо сейчас, что она не могла даже сравнивать прелесть Лешкиных прикосновений с омерзительными поцелуями Дрибницы. Душа ее была сейчас далеко. Может быть, она спала, а может, унеслась за тридевять земель, наслаждаясь где-нибудь в раю местными красотами. Зато тело получало удовольствие совершенно иного рода. Конечно, Таня давно привыкла к Лешкиным ласкам, но никогда еще она не позволяла зайти им так далеко. Самое странное, что сейчас ей совсем не хотелось остановить его, прекратить его победный поход по ее телу. Нет. Пусть делает все, что захочет. Пусть преступит ту черту, за которую она намерена была не пускать кого бы то ни было до свадьбы. Ах, какие глупости! Кому это надо в наше время? Зачем лишать себя удовольствия? Ведь это так приятно! Не останавливайся, Лёшик, ласкай меня еще, еще, еще!

Острая резкая боль прервала вдруг чувственный полет и Лешка задвигался ритмично, вдавливая что-то большое и горячее в израненное Танино лоно. Таня вскрикнула, вознамерившись было вытолкнуть из себя чужеродное тело, причинившее боль, но Патыч не позволил этого сделать, сковав ее движения своим телом. Закрыл готовый вновь вскрикнуть от боли рот поцелуем, вложив в него всю любовь и нежность, на которые был способен. Не произнеся ни звука, одними только движениями сказал: "Потерпи, милая, сейчас боль пройдет". И Таня поняла, и поверила, и постаралась расслабиться — и, о чудо! — боль действительно почти ушла. По крайней мере, она перестала быть только болью. Откуда-то возникло удовольствие оттого, что нечто большое и горячее ходит в ней туда-сюда, иногда сбиваясь с ритма и ударяя немножко в сторону, и Таня сначала охала от боли, и ее вскрик тут же переходил в сладкий стон от наслаждения неожиданным ходом, дарящим, оказывается, восхитительную радость любви физической. Это длилось сказочно долго, и так чарующе приятно и вкусно было странное смешение боли и удовольствия, и уже не хотелось выталкивать из себя это удивительное "нечто", а хотелось, напротив, задержать его в себе подольше, и Таня старалась поймать, вернуть в себя ускользающего Лешку. Нега стала разливаться по ее телу. А Патыч вдруг ускорил ритм, вбиваясь в нее до предела, зачастил, вжался в нее, словно пытаясь срастись с любимой раз и навсегда, и горяче-ледяной шар в самом низу живота лопнул миллионом разноцветных брызг, и ярким светом озарилось все вокруг, и неожиданно запели птицы, словно за окном весна…

— Родная моя, родная, любимая, — Лешка все целовал и целовал свое неожиданное сокровище, все еще не веря свалившемуся на него счастью. — Девочка моя, солнышко мое… Спасибо, спасибо, маленькая!

Таня попыталась встать, но двигаться было довольно болезненно. Патыч взял ее на руки и отнес в ванную, хотел было помочь ей привести себя в порядок, но та вдруг засмущалась и выставила кавалера за дверь. Вернулась через несколько минут посвежевшая, завернутая в полотенце, уселась к Лешке на колени и поцеловала. Тот в ответ взорвался целой бурей нежности, сорвал полотенце и стал собирать губами многочисленные мелкие капельки воды с хрустального Таниного тела. До определенного момента она не сопротивлялась, но когда его рука скользнула меж ее ног и пальчики стали ненавязчиво прокладывать путь внутрь, Таня ласково, но настойчиво отклонила приглашение к игре: