Сладкий перец, горький мед

— Что же делать, Вить? Допустим, Дрибница заслужил предательства. Но как быть с Симой? Она-то в чем виновата, за что ее наказывать?

Худой оживился. Конечно, обсуждать Симу проще, чем его невмешательство в Танины беды.

— Да перестань ты думать о Симе! Много она о тебе думала, когда тебе нужна была ее помощь? Ты свадьбу свою вспомни, как ты просила ее помочь. Да и вообще пошла она, куда поодаль! Достала, липучка! Я ж от нее четыре года отделаться не могу, пристала, как банный лист к заднице. "Когда женишься, когда женишься"! Да никогда! На кой хрен мне эта беременная обезьяна?! Нет, правда, с ней было довольно удобно — не надо баб снимать, не надо тратиться, не надо время терять на дорогу. Сама приедет, сама обслужит, да еще спасибо скажет. Извини, конечно, за откровенность, тебе, наверное, неприятно это слушать, я понимаю… Но, знаешь, иметь такую подругу — это и врагов не надо! Так что за Симу не переживай, я давно хотел отправить ее в отставку.

И Худой снова потянулся к Тане. Она еще раз подыграла ему, поохала немножко в его объятиях, поизображала крайнюю степень влюбленности, а потом отодвинулась тихонько в сторонку:

— Прости, Витюша, я не могу так сразу. Я еще не готова…

На полке среди папок с документами подмигивала красная лампочка видеокамеры, сигнализируя о том, что все происходящее внимательнейшим образом отслеживается.

Таня давно нашла Патыча. Он работал на второй подаренной ей станции техобслуживания. Просматривая список работников, Таня обратила внимание на знакомую фамилию — Карпов. Но Карповых в России, пожалуй, не меньше, чем Петровых да Ивановых. Однако рядом с распространенной фамилией стояли еще и знакомые инициалы — А.П., и Танино сердечко застонало от сладких воспоминаний и надежды. Конечно, А.П. вовсе не обязано было обозначать Алексей Пантелеевич, это запросто мог оказаться какой-нибудь Александр Павлович, или, допустим, Анатолий Петрович. Но Тане так хотелось, чтобы это был не кто-то другой, а именно Алексей Пантелеевич, ее Лешка, Лешик, ее дорогая пропажа, так прыгало и скакало в сердечной сумке ее израненное сердечко, что она не допускала даже мысли о том, что это банальный Лешкин однофамилец. Нет же, это непременно должен быть Лешка! Правда, из-за своей непозволительной легкомысленности она так и не удосужилась в свое время выяснить место его работы, но от него так красноречиво всегда попахивало не то бензином, не то машинным маслом — в общем, и без слов было достаточно понятно, что работает он с железом, чем и отпугнул Таню дополнительно к отсутствию образования. Ведь не о таком муже она мечтала с детства, чтоб в грязи ковырялся. Хотелось чистенького, воспитанного, образованного, да желательно еще и материально обеспеченного. Вот и имеет теперь в мужьях Дрибницу…

Однако надежды надеждами, а удостовериться в их обоснованности не мешало бы. Поковырявшись в отделе кадров, она обнаружила интересовавшие ее сведения. Все правильно, это действительно Лешка! Родной, любимый, единственный в ее жизни надежный человек — Карпов Алексей Пантелеевич, он же Патыч, он же дорогая пропажа! И счастливая улыбка расплылась на Танином лице. Так захотелось побежать к нему, броситься на шею, прижаться к его промасленной робе и никогда, никогда больше не отпускать. Нет, так не получится… Радостная улыбка растаяла, уступив место растерянности и явному сожалению. Ведь Лешка женат… И, пожалуй, она сама в этом виновата, он ведь предупреждал ее, а она не поверила. Да даже если бы и поверила, все равно ни за что на свете не вышла бы за него замуж. Сладкая, наивная идиотка! Ей понадобилось потерять его, вытерпеть уйму издевательств над собой, потерять ребенка, мало того, почти потерять надежду иметь детей в будущем, для того, чтобы понять, что лучшего мужа, чем Лешка, нельзя и пожелать. Конечно, он наверняка все еще любит ее, ведь такая любовь в одночасье не проходит — не может быть, чтобы Лешка разлюбил ее. Этого не может быть никогда, ни при каких обстоятельствах! А значит, он может развестись и когда-нибудь, когда Таня наконец найдет способ избавиться от Дрибницы, Лешка женится на ней и тогда, наконец, они оба будут счастливы. Улыбка, едва коснувшись губ, снова растворилась: нет, никогда Лешка не разведется, никогда они не будут вместе. Он мог бы оставить жену, но никогда не бросит дочку, маленькую Танечку, названную так именно в ее честь. А требовать от него предать малышку — на это Таня не пойдет никогда в жизни. Нет, не быть им с Лешкой вместе, никогда не быть. А стало быть, не нужно ей показываться ему на глаза, зачем травить душу и ему, и самой себе? Вот разве что… Таня крепко задумалась. Да, пожалуй… Если ей понадобится чья либо помощь, лучшего и более надежного помощника, чем Лешка, ей не найти. Вот только ни в коем случае не надо будет показывать ему свои чувства — нельзя ворошить прошлое. Он привык жить без нее, он уверен, что она вышла замуж за своего Андрюшку и счастлива с ним. Что ж, пусть пока так и думает. А потом, когда правда выплывет наружу, она сделает вид, что они просто друзья, и никаких особо теплых чувств в отношении Лешки не испытывает. Пусть живет с миром. Вернее, поможет ей, а потом пусть живет с женой и дочкой в мире и согласии — Лешка это заслужил, как никто другой.

Дрибница был зол. Нервы были на пределе. Ну сколько еще он сможет выдержать Танины издевательства? Ведь уже больше года прошло после несчастья, а она продолжает измываться над ним. Ладно, так бы и сказала, что надоело сидеть дома, что тоже хочет попробовать заняться бизнесом. Разве он смог бы ей отказать? Нет конечно, наоборот, только помог бы. Так ведь нет, вот что удумала, маленькая мерзавка — потихоньку, помаленьку выманить все его предприятия. Да и это бы ладно, Бог с ними, с теми предприятиями, куда они от него денутся? Пусть официально они будут принадлежать Тане, но на самом деле владельцем останется он сам. Разве она управится с бензоколонками, с цементным и железо-бетонным заводами? А с импортом иномарок и запчастей? Нет конечно! Правда, она уже втянулась в автосервис, его помощь ей в этом деле уже совсем не требуется. Ну да это же всего-навсего автосервис, там большого ума не надо. А в остальном она без него никак не обойдется, так что можно было бы только посмеяться над ее игрой в подарки. Если бы не ее непреходящая холодность…

Ну как же, как ему разбудить его маленькую снежную королеву? Он, безусловно, виноват, такого натворил, и где только был его ум, когда он избивал Таню. Господи, да как же ты позволил ему это, как позволил замутиться его разуму, что он свою Танечку, свою маленькую девочку, лупцевал ежедневно, насиловал еженощно… Ту самую девочку с глазами цвета осоки, с терпкими губами, до сих пор еще пахнущими той вишней, которой он кормил ее с руки… Свою самую-самую сладкую грезу, мечтами о которой упивался столько лет. Как могло случиться, что он обезумел от ревности? Пусть даже его догадки весьма и весьма обоснованы, пусть даже он удостоверился, что Андрея она никогда не называла Лешиком, но ведь все это в прошлом, в очень далеком прошлом, а теперь-то она чиста и безвинна, ведь действительно уже столько лет находится под круглосуточным присмотром! Бес попутал, иначе не скажешь. Иначе не поддается разумению, что он сам, собственными руками, превратил в прах их семейное счастье. И кто знает, простит ли Таня его когда-нибудь? Ведь, несмотря на то, что она уже давно перестала молчать и дуться на него, он все равно чувствует, что это — не прощение, это так, всего лишь вынужденное общение…

А в постели? Что стало с той чувственной, страстной Таней? Ведь она когда-то так любила его ласки, так страстно извивалась в его руках, так искренне стонала от удовольствия. Куда все это подевалось нынче? Что, он стал хуже ее ласкать, меньше внимания уделять? Перестал заботиться о ее удовольствии? Да нет же, он только об этом и думает, старается не столько для себя, сколько для нее, ведь самому ему достаточно было бы просто, без затей, сделать свое дело, удовлетворить дикие инстинкты, как некогда с Любкой, и забыть обо всех проблемах. А вместо этого ему приходится неделями умолять о близости, выпрашивать позволения доставить ей (!), именно ей удовольствие! Недели уговоров уходят коту под хвост, а любезный доступ к телу он получает только после очередного подарка. Единственное, что изменилось с момента первого подношения, так это то, что теперь Таня уже не подводит моральную базу под свое вымогательство. Теперь она не рассказывает ему сказки про белого бычка, мол, я не хочу, чтобы ты думал, что я с тобой сугубо ради твоих денег. Ты, мол, богатый, я — нищая, и при таком откровенном неравенстве нам не видать полной гармонии в постели. Теперь она вообще ничем не оправдывает свой отказ от секса, ничего не просит и не требует. Она просто демонстративно отворачивается к стене и все! Зато, стоит только подготовить пакет документов на очередное предприятие, как она лежит в постели, вся такая розовенькая, такая уютненькая, такая доступная: "На меня, бери!". И он, сгорая от любви и страсти, пользуется подачкой, целует, ласкает ее тело, теребит пальцами и губами ее нежные, так и не огрубевшие от материнства, соски, щекотит языком нижние, еще более терпкие губки, — но не набухают в ответ на его ласки соски, не трепещут губки, не раскрывается больше аленький цветочек, не приглашает в таинственные недра. И кажется, что не Таню он ласкает, а невероятно удачную ее резиновую копию, холодную и безответную. И, словно издевательство, копия умело украшена любимыми его родинками — в ложбинке меж маленьких грудок и на щиколотке. Сияют родинки, зазывают: "Вот они мы, все на месте. Только не твои мы нынче!" И в который раз за долгие месяцы он кричит:

— Да прости же ты меня, наконец! Чего ты хочешь? Еще одну бензоколонку? Да забирай, возьми все, что у меня есть, только прости меня, стань прежней! Люби же меня хоть немножко, ответь хоть на одно мое прикосновение!

Но кукла продолжает безмолвствовать и, откровенно скучая, разглядывать потолок. Лишь тело ее, потрясающе красивое тело, раскинулось бесстыдно на атласной простыне, дразня, раззадоривая и издеваясь: "Смотри, какая я! Хочешь? Возьми, если получится". И Вова брал, брал снова и снова, пытаясь разбудить спящую свою красавицу, растопить снежную свою королеву. И в который уж раз его усилия были напрасны — спала его Снежная королева. Спала крепко-крепко и не думала просыпаться…

— Сима, а что у вас за отношения с Худым? Вы вместе уже пять лет, ты уже, извини, далеко не девочка — тебе ведь уж двадцать девятый годок пошел, время уходит, рожать пора, а вы все тянете чего-то… Или я, может, чего-то не понимаю…

Таня давно готовилась к этому разговору. Собственно, для мести Симе было уже практически все готово, не хватало только Симиных откровений. Но, даже получив их, Таня не будет наносить удар сразу. Нет, она еще выждет, выберет самое удачное время для нанесения удара. Потом, немножко позже, когда подготовится к одновременной мести по всем направлениям. А пока подыграет немножко Симе, поддразнит ее чуть-чуть, самую малость.

Сима не была готова к такому разговору. Голову склонила, слезки собрались в глазах. Это была самая ее больная тема, ни с кем, кроме самого Худого, она не говорила об этом. Да и ему говорила только то, что может женщина позволить себе сказать мужчине. Однако поделиться горестями с кем-то, не вовлеченным в проблему, очень хотелось. Так хотелось услышать слова утешения, почувствовать поддержку подруги. А может, та еще и совет дельный даст — как ни крути, а Таня в семейных делах гораздо более опытна.

— Я и сама ничего не понимаю… Я все ждала, когда же он мне предложение сделает. Год ждала, два ждала, три… Вроде неприлично девушке самой делать предложение мужчине. Набралась однажды наглости, — Сима горько усмехнулась. — Выпили на Вовкином дне рождения года два назад, помнишь, в "Лесной заимке" гуляли? Я и расчувствовалась. На вас все насмотреться не могла. Вы такие счастливые были, так прижимались друг к дружке. А как вы танцевали…

Сима мечтательно зажмурилась, потом, вспомнив, какие нынче отношения между некогда любящими супругами, продолжила без излишней сладости:

— В общем, мне тоже такого счастья захотелось. Я и спросила у Витьки, вроде как бы шутя: "А мы когда же, Вить, поженимся? Смотри, какие Дрибницы счастливые, вместе-то веселее. Сколько ж мы с тобой по углам обжиматься будем?" Знаешь, что он мне сказал? — и, не дожидаясь Таниного ответа, продолжила. — А мне, говорит, привести тебя некуда. Нету, говорит, у меня такого дворца, как у Дрибницы… И все это тоже с улыбочкой, вроде как шутя. А мне так обидно стало, да только я не стала ему это показывать, тоже пошутила что-то на этот счет, типа, мне не нужен такой домина, как у Дрибницы, я согласна на меньший…

— И что, это все? — после небольшой паузы спросила Таня. — Больше к этой теме не возвращались? Худой-то, между прочим, тоже не нищий, по крайней мере, мог бы в городе купить нормальную квартиру. А и правда, смотри-ка ты, я раньше никогда и не задумывалась! Он же у нас живет, как приживалка. Я понимаю, он, конечно, Вовкин друг, да еще и начальник охраны, вроде как должен быть всегда рядом. Но не до такой же степени, чтобы не иметь собственного жилья и семьи! Нет, нам он не мешает, слава Богу, места всем хватает, но все-таки…

— Вот и я о том же, — грустно поддакнула Сима. — Сколько раз я ему это говорила… А он: "Я не могу жену привести в захудалую квартиру"! Потом начал оправдываться тем, что не хочет чувствовать себя уязвимым. Говорит: "Пока я один, мне ничего не угрожает. Ты же видишь, что в мире творится. Бизнесменов отстреливают, как китайцы воробьев! А я себе не могу позволить такую охрану, как Дрибница, чтобы быть уверенным в твоей безопасности". В общем, по всему выходит, что жениться он не может до тех пор, пока его материальное благополучие не достигнет таких же высот, как и дрибницинское, чтобы он мог построить себе такую же крепость для моей безопасности и нанять полк охраны с той же целью. Так что, видимо, ждать мне еще долго… Я уж подумываю, не родить ли для себя… Ой, извини…

— Ничего, — Тане стоило неимоверных усилий сдержаться, не отомстить прямо сию минуту, безоткладно. Но нет, так она не успеет насладиться местью. Рано, еще слишком рано… — Для себя родить ты всегда успеешь, что ж крест на себе ставить в двадцать восемь лет? Да и Худой тебя любит. Конечно, все его отговорки — сказки, шиты белыми нитками. Хотел бы — женился бы вообще без копейки денег! Нет, тут, я думаю, другое. Он, видимо, из той породы мужиков, которые панически боятся привязать себя к одной женщине. При этом он тешит себя мыслью, что не так уж и привязан к тебе, что, может быть, завтра он встретит другую, а на самом деле давно и навечно любит тебя, только сам себе боится в этом признаться. Это, кстати, не такая уж редкая порода, скорее, даже очень распространенная. Если его не взять в оборот, он может так жить с тобой до самой пенсии. Самое интересное, что ты его наверняка вполне устраиваешь во всех смыслах, и другую искать он не собирается. Просто такая натура странная. Тебе надо быть с ним очень осторожной. С одной стороны, ты не можешь себе позволить всю жизнь ждать, когда он, наконец, соизволит жениться. Время уходит, с каждым годом твое тело все дальше отдаляется от идеального для родов возраста. С другой — нельзя перегнуть палку. Он может испугаться нахрапа, если ты возьмешься за дело слишком рьяно. Ты капай ему на мозги потихоньку, исподтишка, но не ставь никаких условий. В общем, все то же самое, что и раньше, только можно бы добавить еще немножко ласки. Околдуй его, заставь понять, что без тебя он пропадет. И тогда женится — а куда ему, собственно говоря, деваться? Женится как миленький!

Потихоньку, вроде незаметно, подкрался маленький юбилей — пятилетие совместной жизни супругов Дрибница. Втайне от Татьяны Володя организовал крупномасштабное мероприятие с вывозом гостей на два дня в приватный дом отдыха со скромным названием "Морской". Дом отдыха располагался на живописном островке в пригородной зоне. Пологие склоны острова и мелкопесчаные золотистые пляжи, высокие океанские волны со стороны открытого моря и практически гладкая, зеркальная вода со стороны, обращенной к берегу, высокие прямые сосны и вычурно изогнутые кедры и пихты — в общем, райский уголок. Вдобавок к природным прелестям, на островке расположился уютный белоснежный трехэтажный отель с номерами "люкс" и обслуживанием высшего класса. К услугам отдыхающих были теннисные корты, массажный и грязелечебный кабинеты, сауна, бассейн и солярий для тех, кто предпочитает натуральному загару искусственный. Среди друзей и соратников по бизнесу присутствовали и родственники с обеих сторон: старшие Дрибницы, Володина сестра с мужем и дочерью, Сашка Чудаков с супругой Лилей и, конечно, Ада Петровна с Сергеем.

Таня старалась избегать тесного общения с родственниками. Рассказывать Вовиным родителям обо всех своих бедах было бессмысленно: во-первых, вряд ли поверят, ведь, как водится, "их сын самый лучший, самый-самый, и натворить таких дел не мог просто потому, что не мог натворить такого никогда и ни при каких обстоятельствах", а во-вторых, самой больно было вспоминать о тех страшных месяцах истязаний, растянувшихся едва ли не на год. Со своей же матерью, прекрасно знавшей правду, говорить не хотелось категорически именно в силу ее знания и непринятия мер к спасению дочери от взбесившегося ревнивца. О Сереге же и говорить нечего. Собственно, его и Дрибница не очень-то хотел приглашать, но Вова был очень осторожным человеком: "Не плюй в колодец", как говорят. Ведь понадобился же ему Серега однажды, как знать, а вдруг вторично пригодится? Пьянь, конечно, последняя, да и по сути полное дерьмо, да кто знает, что там, за поворотом…

Были среди гостей и ближайшие Танины подруги. Сима словно прилипла к Худому, ни на шаг не отставая от любимого. Луиза же появилась с третьим уже мужем. Как и второго, Таня его практически не знала. Она едва успевала отслеживать новые Луизины фамилии: изначально Шкварюгина, потом недолго мадам Бубликова, в следующий раз столь же недолго Борзиянц, а ныне, уже почти год — Сюсченко. И вслед за собой перетаскивала на каждую фамилию маленькую Гайку.

Луиза довольно редко появлялась на пороге Таниного дома. Как и прежде, она в основном объявлялась тогда, когда в очередной раз стояла на грани разорения. Правда, теперь она уже не торговала на базаре. Нынче она стала "крутой" бизнеследи: по-прежнему моталась за шмотками в Китай, но на базаре имела уже не пол-лотка, как некогда, а целый контейнер, в котором своеобразным семейным подрядом трудилась на благо единственной дочери мама Роза. Луиза любила жить на широкую ногу, на каждом шагу изображая из себя самую что ни на есть новую русскую. Правда, проявляла свою принадлежность к клану "избранных" довольно оригинально, не понимая, насколько смешно выглядит в нелепых попытках казаться чем-то большим, нежели была на самом деле. Любила шикануть приблизительно следующим образом. Проходя с подругами мимо ларька с сигаретами-шоколадками, заказывала себе громко, чтобы слышали все: "Мне, пожалуйста, "Орбит" без сахара. Девчонки, а вам что? Заказывайте: "Марс", Сникерс", "Баунти"? Не скромничайте, я плачу". Дитя рекламы! Наивное, нелепое, не слишком разумное. Употребляла только те товары, что чаще других рекламировали по телевизору, не вдаваясь особо в тонкости, существует ли "Орбит" с сахаром, а батончик "Марс" с тонким слоем шоколада. И одеваться любила во все яркое и модное, совершенно не переживая о том, что модная шмотка может совсем не так смотреться на ее коротеньком пышном теле, как на высокой стройной манекенщице. Вот и на юбилей Дрибниц заявилась в модном черном трикотажном платье китайского ширпотребовского изготовления, весьма карикатурно обтягивающем крутые Луизины бедра и огромную, слегка обвислую грудь. А разрез, который должен был бы эротично приоткрывать при каждом шаге стройную ножку, на ее толстых ляжках превратился в фигурный круглый вырез, практически оголивший и выставивший на всеобщее обозрение целлюлит в дешевых колготках. Но Луиза этого не замечала, как и удивленные и насмешливые взгляды, и несла себя гордо, еще более утверждаясь в собственной значимости среди таких важных Дрибницынских гостей, мужественно перенося июньскую жару и проклиная толстый синтетический трикотаж.

Таня же в этот день выглядела замечательно. Подаренный любящим супругом специально к этому дню костюм нежно-персикового цвета смотрелся на ее тонкой фигурке великолепно: длинная, до самых щиколоток, полупрозрачная юбка волновалась при каждом шаге летящими фалдами, короткая ажурная блузка так аппетитно приоткрывала тонкую полоску нежного сливочного тела, что не только Дрибница и Худой впадали в отчаяние от вожделения. Босоножки на высоком тонком каблуке делали и без того изящные Танины ножки шедевром великого мастера, а венчала все это великолепие светло-русая очаровательная головка с широко распахнутыми зелеными глазами.

Второй подарок мужа Таня демонстрировать не стала: ни к чему это, не пристало ей, как Луизе, хвастаться достатком. В сумраке утренней комнаты ее взгляду предстала любовно преподнесенная Володей скромная коробочка, обтянутая золотистой парчой. В ней на синей бархатной подушечке красовалось шикарное колье, усеянное разнокалиберными бриллиантами. В самом центре сдержанно посверкивал каплевидный камень размером с крупную вишню…

Третий подарок скрыть было сложнее — такой в сейф не спрячешь. Во дворе блестела белым перламутром красавица БМВ, переплетенная широченной целлулоидной лентой, завязанной кокетливым бантом на крыше машины. Таня сдержанно поблагодарила Дрибницу, заметив, что вряд ли сможет воспользоваться его подарком.

— Это почему же? — удивился тот.

— Разве ты позволишь мне водить машину?

— Зачем? У нас что, мало народу? Тебя же Худой возит. Если что — наймем другого водилу…

— Тогда пусть Худой и благодарит тебя за подарок…

Все объяснения мужа она пропустила мимо ушей — зачем вникать в то, что давно известно? Конечно, он не может рисковать ею, а значит, не может позволить ей водить машину самой. Он не может отпускать ее одну, без охраны, а значит, Худой с еще парочкой верзил должен быть рядом с ней постоянно. А уж коли Худой рядом — он и будет водить ее машину. Все просто и понятно. И Таня даже не стала злиться. Да, все очень просто. Просто надо выждать какое-то время. А потом уж она будет делать то, что захочет. И непременно научится водить машину.

Веселье было в полном разгаре. Народ как раз достиг той кондиции, когда человек перестает слишком критично относиться к себе и к окружающим, а стало быть, становится самим собой. Шампанское, коньяк и водка лились рекой, живая музыка раззадоривала еще больше, ноги практически сами пускались в пляс. Таня тоже позволила себе расслабиться. Сколько можно — одна и одна, круглосуточно наедине со своими мыслями, даже если рядом Дрибница или Худой. Она так устала от вынашиваемых планов мести, от маски вечной страдалицы, которую она на себя надела. Ей уже порядком надоело затворничество, надоело без конца пилить Дрибницу, наказывать его за тот страшный год. Ей так хотелось быть просто ЖЕНЩИНОЙ, отдаваться мужу в собственное удовольствие, перестать изображать из себя бесчувственную куклу. Да, Дрибница — гад, подлец, мерзавец! Но ведь когда-то ей было с ним так хорошо. Неужели теперь до последнего вздоха она останется мраморной статуей, фригидной и мало пригодной для жизни? Ведь тело-то молодое, сама природа требует жить, жить по-настоящему, во всех смыслах этого понятия! А душа? Душа-то ведь тоже желает так многого, хочется любить и быть любимой, простить и не думать больше о мести…

Таня не знала, да собственно, и не старалась понять, действительно ли она готова простить Дрибницу, или это только действие алкоголя. Но сейчас, сию минуту, ей хотелось забыть тот страшный год, забыть почти лишающий надежды приговор врачей. Жить, жить! Пить вино и танцевать, радоваться жизни, смеяться и плакать, и любить, любить! Научиться вновь ЧУВСТВОВАТЬ! Ах, до чего приятно кружиться в дикой пляске, отстукивая тонкими каблучками: "Жить, жить, жить"…

Дрибница ни на минуту не оставлял Таню без внимания. Привычно ледяная скульптура утром и днем, к вечеру она превратилась в молнию, девочку-вихрь. И пусть она медленно, но верно приближается к тридцатилетию, она все равно для него девочка, она всегда будет его девочкой! Девочкой-вихрем, девочкой-ветром, девочкой-птицей, девочкой-кошкой… Девочкой с глазами цвета осоки, самой сладкой, самой любимой, единственной на всем белом свете.

Вова, как ребенок, радовался, наблюдая за поведением подвыпившей супруги. Он не видел ее такой долгих три года. Сейчас она была такая, как в лучшие их времена. Ах, как он любил вспоминать те годы! Какой же он дурак, как же он мог разрушить то счастье? Ведь он был тогда полностью, безоговорочно счастлив! Пусть говорят, что абсолютного счастья не существует. Им не повезло, раз так говорят. А Вова знает точно — есть оно, абсолютное счастье, есть! И было оно у него, целых два года безоговорочного, безудержного счастья. Да вот только удержать не сумел, поддался дикой, болезненной ревности. Может, он действительно дурак, и весь мир нынче живет иначе? Вот ведь Худой уже пять лет живет с Симой, не будучи женатым на ней. И ничего, не стыдно ни ему, ни Симе, вон как светятся оба после очередного свидания. Почему Чудакову не стыдно гулять от Лили, несмотря на то, что и она, и практически все об этом знают? Почему не стыдно было Тане объяснять ему, что ей уже двадцать три года и странно было бы, если бы к этому времени она оставалась девочкой? Почему не стыдно было Андрею припоминать, как называла его Таня в постели? Страшно — да, было, он чуть не обделался от страха, но стыда Дрибница в его глазах не заметил. Может, они все правы, и Дрибница действительно не от мира сего, заблудился во времени со своими доисторическими взглядами? Может, и не к кому ему было ревновать Таню? Подумаешь, назвала его пару раз Лёшиком. Но ведь он знал, он уверен был, что с момента создания их семьи не было у нее никого, не было и быть не могло! Чего же он бесился, к кому ревновал? К призраку? К ее видениям? К снам? Дурак, ах, какой он дурак!..

А Таня все кружилась и кружилась под музыку, и счастливая улыбка блуждала по ее лицу. Прикрылись мечтательно глазки цвета осоки, выбились непослушные прядки из прически, а Таня все кружилась по площадке, не замечая никого, не обращая внимания на других танцующих, все улыбалась чему-то… Вова долго боролся с собой, с неловкостью перед гостями. Потом плюнул на все, схватил любимую на руки и понес в свой номер под пьяное улюлюканье гостей.

Таня не сопротивлялась. Нет, это вовсе не была своеобразная благодарность за дорогие подарки. Сегодня это было нечто иное. В этот день ей впервые за последние два года удалось полностью расслабиться, освободить голову от тяжелых воспоминаний, от мыслей о мести. Она снова была той Таней трехлетней давности, которая уже почти любила мужа, которая была вполне довольна своей семейной жизнью, своей судьбой, которая вполне искренне считала, что ее практически насильное замужество действительно было на благо ей, которая была уже благодарна подругам и матери за то, что не позволили ей пройти мимо счастья.

Таня с видимым удовольствием, откинув назад голову, устроилась на Вовиных руках, когда он уносил ее из банкетного зала, с не меньшим удовольствием позволила уложить себя на кровать. Когда Дрибница дрожащими руками начал стаскивать с нее блузку, она не сопротивлялась, только смотрела на него из под пушистых ресниц чуть нахальным, вызывающим взглядом. Когда же с блузкой было покончено и Володя начал жадно ласкать губами ее тело, выгнулась навстречу его ласкам, глаза ее закрылись и она издала странный звук, нечто среднее между вздохом облегчения и стоном страсти. Впервые за последние два года Дрибница ласкал не резиновую копию жены, а Таню, самую настоящую Таню, ту, что открыла для него мир чувственной любви. Не грязного секса, какой он знал с Любкой, не платонической любви, которой он любил когда-то Таню, а той плотской, когда разрешено все, когда можно исполнить наяву любые бредовые идеи и фантазии и никому не будет стыдно за их воплощение, даже Вове с его дурацкими патриархальными принципами, даже он после многочисленных опытов и упражнений считал эту любовь самой чистой, высокой и правильной. Таня снова была самой пылкой любовницей, которую только мог вообразить Вова со своим минимальным сексуальным опытом. Она не была больше Снежной королевой, проснулась, наконец, его спящая красавица! Танино тело бурно отзывалось на каждое его прикосновение, ее била крупная дрожь нетерпения, она теперь не просто позволяла Володе ласкать себя, но и сама охотно ласкала его, наслаждаясь обоюдностью процесса. Она жадно целовала его тело жаркими губами, словно голодный младенец набрасывается на материнскую грудь. И аленький цветочек дрожал и плакал от каждого прикосновения Володиных пальцев, от ритмичных вибраций его языка. Таня уже не вздыхала, она откровенно стонала от наслаждения, упивалась любовью…

Когда же ласки достигли апогея, когда Вова зачастил, вбивая себя без остатка в сладкое Танино лоно, сладострастные стоны вдруг сменились страшным, истеричным криком:

— Неееееет!!! Нет!!! Ненавииижуууууууу…

Вова до утра пытался успокоить ее. Он вновь ласкал, целовал, и снова и снова цветочек раскрывался гостеприимно, принимал дорогого гостя с видимым удовольствием, но каждый раз в самый ответственный момент срывался страшный крик с Таниных уст:

— Ненавижу! — и плакала, плакала горько и неутешно…

Когда поздним утром Таня проснулась от пристального Вовиного взгляда, вложившего в этот взгляд всю свою бесконечную любовь и нежность, она сказала:

— Я никогда не прощу тебя, Вова, — сказала тихо, но твердо, а в голосе слышалось такое сожаление, словно непрощение ее — наказание не столько для Дрибницы, сколько для нее самой. — Ты такой дурак, Дрибница, какой же ты дурак! Что ты наделал?!!

Она уткнулась лицом в подушку и горько, совершенно по-детски заплакала. Вова бросился утешать ее, шептать слова любви и в который уж раз просить прощения, при этом нежно, но настойчиво поглаживая обнаженные Танины плечи. Таня не пыталась увернуться от его ласк, не сбрасывала Володины руки со своих плеч, только вздрагивала тихонько то ли от слез, то ли от его прикосновений. Она была такой теплой и розовой со сна, такой аппетитной, и еще больше, чем когда либо, похожа была на ребенка — без макияжа, с чуть припухшими глазами, с нежными персиковыми щечками, — что Дрибница в одно мгновение почувствовал себя в полной боевой готовности, словно не было ночи любви, словно совершенно не утомился этой бессонной ночью, не насытился прекрасной своей девочкой. Таня перестала причитать, с видимым удовольствием принимала ласки и с явным нетерпением ожидала продолжения. И тем не менее это была уже другая Таня, не ночная, страстная и ненасытная, и не та, которая изводила его холодностью последние годы. Эта Таня не была холодной, но и пылкой тоже не была. Она хотела секса, охотно позволяла Дрибнице ласкать себя, но не отвечала на ласки, а лишь раскинулась на постели, готовая принять его, но ни одним своим движением не выказывала желания. Она не целовала его, не прикасалась нежно тонкими своими пальчиками, она лишь жаждала удовольствия для себя…

На сей раз сладкое мгновение страсти не было омрачено ее трагическим криком. Но потом, когда Вова, полный неги, раскинулся рядом с ней в счастливом блаженстве, наслаждаясь теплом Таниного тела, она сказала как-то буднично, без особого выражения, без ненависти в голосе, а от того еще более страшно:

— Ты дурак, Дрибница… Ты такой дурак. Чего тебе не хватало? Тебе было плохо со мной? Я ведь тебя уже почти любила… А может, и не почти, может, по-настоящему любила. Не знаю, уже не помню, что я к тебе чувствовала. По крайней мере, я считала себя вполне счастливой, мне было хорошо с тобой. А ты все испортил. Так глупо, так бестолково… Зачем ты все испортил, Вова? Зачем?

Дрибнице ничего не оставалось, как поцеловать ее плечо и сказать очередное:

— Прости…

— Нет, Вов, никогда я тебя не прощу… Пожалуй, и хотела бы, да не смогу. Мне было очень хорошо сегодня ночью. Нет, мне было БЫ очень хорошо сегодня ночью… Было бы… Если бы не все то, что стоит между нами. Я не смогу тебя простить. Я не смогу вновь полюбить тебя. Теперь я умею только ненавидеть. Тебя, мать, Симу, Луизу, Серегу… Всех вас ненавижу. Тебя — за то, что ты сделал, остальных — за то, что ничего не сделали. Они ведь видели, что происходит, знали, что ты болен, что ревность твоя абсолютно беспочвенна. Но ничего не сделали… И я умерла. Меня больше нет, Вова, меня уже давно нет… Ты убил меня. Убил вместе с нашим ребенком. Теперь мне ничего не остается, как убить тебя. Я убью тебя, Вова, я тебя убью. Моя месть тебя убьет, ведь меня уже нет. Я ненавижу тебя…

Пустые сухие глаза смотрели в потолок, словно в синее небо. А из Вовиных глаз потянулись две сдержанные мужские слезинки. Да, да, это он во всем виноват, он убил Таню и нет ему прощения…

Таня сидела за столом в рабочем кабинете и проглядывала квартальные финансовые отчеты. Худой находился у окна за ее спиной, еще двое качков несли вахту у двери снаружи. Таня, погруженная в мир цифр, не услышала тяжелых шагов, и дернулась, как от испуга, когда Худой обхватил ее требовательно сзади и уткнулся носом в ее макушку.

— Витя, ты в своем уме? — довольно холодно и даже несколько угрожающе отреагировала она на такую фамильярность. — Ты соображаешь, что ты делаешь?

Однако ее холодность не остановила Худого. Он наклонился и поцеловал ее в шею, предварительно отодвинув в сторону каскад светлых волос:

— Я уже ничего не соображаю. Я хочу тебя, и больше ни о чем думать не могу.

Таня возмутилась, с силой дернув плечами в тщетной попытке освободиться от объятий:

— Это уже наглость! Как ты смеешь?!

— Смею, очень даже смею. А что же мне еще остается, если я тебя люблю? Я днем и ночью думаю о тебе, только и мечтаю о том дне, когда ты станешь моей…

— Витя, ты совсем сдурел, да? Я, между прочим, замужем. И, между прочим, за твоим лучшим другом! И ты это прекрасно знаешь!

— Знаю, знаю, — Худой запустил огромную лапу в Танины волосы, с видимым удовольствием путаясь в их шелке, второй же по-прежнему крепко удерживал ее за плечи. — Но мне надоело быть третьим лишним, детка. Теперь его очередь. Я устал ждать…

Таня неподдельно изумилась:

— Ты о чем? Что значит "его очередь"? Что ты имеешь в виду?

— Что имею, то и введу, — грубо хохотнул Худой. Потом, словно поняв, что каламбурчик вышел довольно похабный, извинился. — Прости, не хотел тебя обидеть. Это была шутка. Но в каждой шутке, как известно, есть доля шутки, остальное правда.

— Витя, ты хам.

— Возможно. Хам так хам. Только я не могу больше терпеть такую несправедливость. Почему ему все можно, а мне ничего нельзя? Я тоже хочу! Чем я хуже него?!

— Не знаю, кто из вас двоих хуже. Но он, по крайней мере, мой муж. Законный! Вот потому ему можно, а тебе нет! Я достаточно понятно объясняю, или есть еще вопросы?

— Есть, — Худой оставил, наконец, в покое ее волосы и присел на край стола, впившись взглядом в Таню. — То есть, пока он твой муж — мне ничего не светит?!

— Естественно! А ты надеялся на другой ответ? Знаешь, Худой, ты переходишь всякие границы. Такое хамство нельзя оправдать никакой любовью. Оставь меня в покое!

— Ну уж нет, — Худой красноречиво покачал головой. — Нет уж, крошка. Я тебя в покое не оставлю, и не надейся. Я привык добиваться своего. А потому успокоюсь только тогда, когда ты будешь моей.

— Я, Витя, твоей не буду никогда. Я, Витя, не имею привычки заводить любовников при живом-то муже. Я, Витя…

— Ах, так вот в чем дело, вот что тебе мешает, — с довольной ухмылкой перебил Худой. — Ну если преграда только в этом, можешь не беспокоиться…

— То есть? — "не поняла" Таня.

— Если муж тебе мешает только в живом виде, придется исправить эту ошибку.

— Ты хочешь сказать, что ты его убьешь? Ты убьешь Дрибницу?!

— Я, не я… Какая разница? Мало ли найдется охотников это сделать… Главное, что он больше не сможет помешать нам быть вместе. Это ведь единственное препятствие, я правильно понял?

Таня не ответила. Она только смотрела на Худого с откровенным ужасом в глазах, потом спросила:

— Ты готов ради меня убить лучшего друга?!

— Да, если это поможет нам с тобой сблизиться. Ради этого я на все готов…

В углу шкафа среди папок по-прежнему светился красный огонек видеокамеры, прикрытый от Худого скомканной бумажкой. Это была последняя запись. У Тани была уже целая видеотека подобных откровений. Для мести не хватало только этого, самого страшного признания. И как все оказалось легко и просто, аж не интересно и скушно…

— Вова, я должна тебе кое-что сообщить. Вообще-то я с большим удовольствием промолчала бы, но боюсь, что просто так ты не выполнишь мою просьбу.

— Ну что ты, девочка моя, ты же знаешь, я выполню любую твою прихоть. Выкладывай, чего твоя душенька желает на сей раз?

Во взгляде Дрибницы светилась такая неподдельная любовь, такая готовность расстелиться перед женой, подарить ей весь мир. Чего там выполнить одну-единственную просьбу?

— Ты должен уволить Худого.

— Что? — огонек в глазах померк. Благодушное настроение как корова языком слизала. — Я не ослышался?

— Не ослышался. Мало того, ты должен сделать так, чтобы он убрался из города подальше и никогда сюда не возвращался.

— Танюша, я безумно тебя люблю, и ты знаешь это. Я всегда исполняю твои прихоти и желания, но сейчас ты переступила грань разумного. Я не предаю лучших друзей. Я понимаю, как тебе обидно иметь таких подруг, но я не виноват, что они тебя предали. Мне же с другом повезло больше. И давай больше не возвращаться к этой теме. Я прекрасно знаю, что ты устала от постоянной охраны, что это тебя дико раздражает, но поверь, детка, без этого не обойтись. Ты же знаешь, я тоже нахожусь под охраной, и мне это точно так же не нравится, как и тебе, но это необходимость, и ее придется терпеть. Конечно, я мог бы заменить Худого кем-нибудь другим, но ему я доверяю, как самому себе, а потому охранять тебя будет только он. И давай не будем больше об этом говорить. Он мой единственный настоящий друг, я не могу сделать ему больно даже теоретически…

— А-а, ну да… Как же это я забыла? Ты же у нас боль можешь причинять только горячо любимой супруге! Друга предать — ни-ни!!!

— Ну сколько можно, Танюша?! Сколько еще я должен извиняться за то, что было? Я и так до конца жизни сам себе не прощу этого, а ты попрекаешь меня каждый раз…

— А как ты попрекал меня каждый раз перед тем, как избить?! Сколько раз я просила прощения за то, в чем не была виновата? За то, что любила кого-то задолго до тебя? Ты простил меня?!

— Да, простил!!! Я уже два года ни разу не упрекнул тебя в этом!

— Точно! Простил! Только сначала убил меня и нашего ребенка, а потом простил. Так простил, что тщательно подсчитываешь каждый денечек, когда не высказал мне свое "фи" вслух! Ладно, как знаешь. Мое дело предупредить. Я давно хотела открыть тебе глаза на, как ты выражаешься, "лучшего друга". Да знала, что не поверишь, знала, что в очередной раз сделаешь виноватой меня. Вот, — выложила на стол кассету. — Будет желание — посмотри. Очень интересное кино. И в главных ролях твои любимые актеры. Да и режиссер тебе тоже хорошо знаком. Фильм снят не случайно, не буду притворяться.

Выдав заготовленную тираду, Таня с грохотом отодвинула стул, вышла из-за стола и возмущенно протопала каблучками к выходу из столовой.

Дрибница был возмущен и морально раздавлен. Как? Как теперь жить на свете, когда предал единственный, самый надежный человек, лучший друг?! И он доверил этому скоту самую свою большую драгоценность? И он позволял этому монстру находиться наедине с Таней по десять часов в сутки?! Но каков подлец, не моргнув глазом решил убить его?! А Таня, бедная Танечка! Она вынуждена была терпеть этого скота рядом, и даже ни словом никогда не обмолвилась о его поведении. Ах, какой он слепец! И как хорошо изучила его Танечка, ведь он действительно не поверил бы ни единому ее слову в адрес Худого бездоказательно. Мерзавец, каков мерзавец…

Скандалище разыгрался грандиозный. Первой мыслью Дрибницы было самому немедленно уничтожить Худого, пока тот не привел в действие свои угрозы. Однако Таня и здесь все просчитала, и не допустила самосуда, разъяснив мужу, что из-за этой мрази он рискует потерять не только свободу, но и Таню. Единственное, за что ему уже не стоило опасаться, так это материальная сторона жизни, ведь все движимое и недвижимое имущество, все счета, все акции уже давно являлись Таниной собственностью.

Худой даже не пытался отвертеться, не искал лихорадочно объяснений, и, естественно, не просил прощения. В их мире такое не прощалось. И был Худой немало удивлен, когда смертный приговор ему был заменен на пожизненное изгнание не только из города, но и из области. Причем надеяться на скорое возвращение, на то, что никто не узнает, как надолго он покинул город, не приходилось — он сам прекрасно знал, что у каждой стены в этом городе были глаза и уши. Так что Худому ничего не оставалось, как окинуть Таню прощальным взглядом, собрать манатки и отбыть навсегда в неизвестном направлении. Таню несколько удивило, но совсем не порадовало то обстоятельство, что Худой даже не попытался открыть бывшему другу глаза на нее, что, мол, это она все подстроила. Что ж, маленький плюсик в пользу большого Худого, который вовсе не искажал общую картину его личности. А к выпаду в ее адрес она была хорошо подготовлена — просто-де Худой пытается таким образом отвести праведный гнев Дрибницы на жену, познавшую уже и так столько бед. Но Худой не позволил сделать ей еще один ход, взяв вину на себя и ни в чем ее не упрекнув. Только спросил глазами практически на пороге: "За что?". И прекрасно понял зашифрованный в Таниных глазах ответ: "Ты не помог мне, когда я так нуждалась в помощи". Понял. Принял. Простил.

Когда через несколько дней к Худому на очередное свидание приехала Сима, разыгралась вторая серия скандала. Дрибница, сам еще не успокоившийся и не остывший от предательства лучшего друга, лично продемонстрировал кассету Симе. Та захлебывалась слезами и соплями от вероломства любимого, кричала наслаждающейся втихаря местью Тане:

— Это ты виновата, это ты его соблазнила!

Таня молчала в ответ, не позволяя себе победно улыбнуться. Думала про себя: "Это еще цветочки. Ягодки я вышлю тебе по почте чуть позже. Потерпи совсем немножко, я тебе покажу такое кино — до конца дней не очухаешься! А потом я тебе объясню, за что все это на твою голову. Непременно объясню, а то вдруг самостоятельно не догадаешься?!"

Через несколько недель после изгнания Худого исчез Дрибница. На полдороги между домом и городом в лесу возле самой трассы нашли взорванный джип. В нескольких метрах от него лежала бессознательная Таня, вся в царапинах и кровоподтеках. Место водителя, на котором сидел Дрибница, было уляпано кровавыми брызгами. Брызги были и на потолке, и на левой дверце. Сам же Дрибница бесследно пропал.

Таня несколько дней лежала в больнице. Навещали ее только мать да Володины родители. Ни Сима, ни Луиза не появились ни разу. Зато доблестная милиция не оставляла своим вниманием ни на день. Опросы, допросы:

— Как вы оказались на дороге?

— Как-как? С работы ехали…

— А почему без охраны?

Таня скривилась, как от боли:

— Мы отказались от охраны…

— Почему?!

— Был повод.

— Какой?

— Милиции это не касается…

— Нас касается все. Какой повод?

Таня долго молчала, не желая отвечать. Однако пришлось:

— Начальник охраны нас предал. Вернее, предал моего мужа…

Кассета очень ярко продемонстрировала сей факт. Правда, были у милиции попытки связать Таню с пропавшим охранником:

— Вы сговорились с Коломийцем убить мужа. Признайтесь, это был ваш план?

Таня возмутилась:

— Что за глупости? Зачем мне это нужно? Я люблю своего мужа.

— А может быть правильнее будет сказать "любили"? Вы же убили его, признайтесь!

На слове "любили" Таня поморщилась и закрыла от боли глаза:

— Не смейте его хоронить! Тело нашли? Нет! А значит, не "любила", а "люблю"! Я знаю, я чувствую — он жив!

Дознаватель, неказистенький мужичонка неопределенного возраста, скривился:

— Ой, да не надо! Слышали мы такие песенки! Только все равно потом и не такие хрупкие, как ты, раскалывались…

— Во-первых, не "ты", лейтенант, а "Вы"…

— Не лейтенант, а капитан!

— Капитан будет не ранее, чем "Вы", — дерзко ответила Татьяна. — Это во-первых. А во-вторых, если вы такой разумный, объясните мне, пожалуйста, зачем мне убивать собственного мужа? Допустим, доказать вам, что он не просто мой муж, а муж любимый, я не могу. Допустим даже, что не очень-то он и любимый…

Не дождавшись конца тирады, мужичонка заулыбался радостно: ну вот, мол, умница, пошла в раскол…

— Не радуйтесь раньше времени, капитан. Я сказала лишь "допустим". И так, если он нелюбимый, постылый муж. Что мешало мне с ним развестись, зачем мне потребовалось непременно его убивать?

— Как зачем, детка?! Деньги, все они, проклятые…

— Я вас предупреждала насчет фамильярности, товарищ младший лейтенант. Предупреждаю второй раз. Третьего обычно не бывает, — угрожающе тихо прервала хама Татьяна. — Так вот, лейтенант, в нашем случае деньги не могут быть мотивом для убийства. Видите ли, мой муж — нищ, как церковная крыса. Он, правда, организовал несколько предприятий и умело ими руководит, он у меня очень неглупый парень. Но вот ведь какая штука, лейтенант: все предприятия являются моей собственностью. Так же, как и вся недвижимость, и счета в банках. То есть абсолютно все имущество является МОЕЙ собственностью. Моей. Так что убивать его ради денег — глупость с моей стороны несусветная. Зачем мне лишние проблемы? Если бы я его не любила, как вы настаиваете, мне достаточно было бы развестись с ним и выставить его из дому. И страховки, насколько мне известно, у него не было. Но даже если бы она и была, я не сомневаюсь, что он оформил бы ее именно в мою пользу. Но и это вряд ли могло бы послужить мотивом для убийства. Видите ли, никакая страховка не могла бы стать для меня лакомым кусочком в сравнении с моим состоянием. Уверяю вас, лейтенант, я и без страховки очень небедная девушка. Впрочем, насколько я понимаю, версия со страховкой не проходит в любом случае: даже если бы он был застрахован, страховой компании необходимо было бы предъявить тело. Стало быть, если бы я организовала его физическое устранение, я бы распорядилась оставить его хладный труп на месте преступления. Не сходится. Так что, лейтенант, как видите, у меня не было ни малейшего смысла избавляться от мужа. Ищите того, кому это было бы выгодно. Впрочем, в финансовом отношении это не могло бы быть выгодно никому. Вот если бы убили меня — тогда материальная версия была бы очень убедительна. А так… Ищите другую версию, лейтенант, ищите другой мотив…

Капитан болезненно кривился на каждое обращение "лейтенант" и не смел больше фамильярничать с подозреваемой. Да и, пожалуй, она права и из разряда подозреваемых должна быть вновь переведена в пострадавшие.

Следствие тянулось несколько месяцев и ничем так и не завершилось. Главным подозреваемым по делу об исчезновении Владимира Дрибницы оставался некто Виктор Коломиец, бывший друг и соратник пропавшего. Основной версией происшедшего на сухом протокольном языке была следующая: на почве неприязненных отношений, явившихся следствием влюбленности Коломийца в жену Дрибницы, между ними произошла ссора, Коломиец грозился убить Дрибницу, что подтверждалось видеозаписью. И. видимо, привел угрозу в действие. Правда, труп Дрибницы пока обнаружить не удалось, но наверняка это лишь дело времени. Ведь для Коломийца не было смысла держать пленника столько времени, ничего не требуя взамен. На предполагаемого убийцу был объявлен всероссийский розыск. Обстоятельство, что жена пропавшего осталась жива и практически невредима, объяснялось все той же влюбленностью в нее Коломийца, опять же зафиксированной на пленке. Странно было лишь то, что пострадавшая абсолютно ничего не помнила о событиях того вечера. Но медики объясняли это амнезией, временной ли, постоянной — никто не мог знать наверняка. А потому, как бы ни был уверен капитан в виновности Татьяны Дрибницы, а доказательств против нее не было ни малейших…

Таня по-прежнему жила в загородном доме. И пусть он слишком велик для нее одной, но она привыкла к нему за столько лет. Да и одной в полном смысле слова она не была. В доме, кроме нее, жили еще несколько человек: и кухарка, и две горничных, в чьем ведении находилась уборка огромного дома. Тамара убирала первый этаж, с кухней, огромным холлом, прачечной и прочими подсобными помещениями. Второй и третий этажи убирала Люся. Ей досталась большая площадь уборки, но здесь убирать было легче. На втором этаже располагались в основном спальни хозяйские и гостевые, библиотека и рабочий кабинет. Третий же этаж вообще пользовался очень скромным спросом: небольшой бассейн, сауну и тренажерный зал посещала только Таня. Да и у той последнее время было довольно много хлопот, чтобы бывать там слишком часто. А потому Люсе достаточно было лишь пару раз в неделю пройтись там мокрой тряпкой, чтобы уж совсем не пришло хозяйство в запустение.

Кроме прислуги, проживали в доме и охранники. Как не тяготило Таню постоянное присутствие квадратных ребят, не обремененных излишним интеллектом, а приходилось терпеть: в радиусе двадцати километров ни одной живой души, как ни крути, а страшновато малость…

Времени теперь не хватало ни на что. Предприятий в ее владении было слишком много, чтобы суметь контролировать их все. Приходилось слепо доверять управляющим, а доверять слепо не являлось Таниной привычкой, и потому периодически она устраивала проверки, брала домой кипы финансовых документов. И крайне редко обходилось без обнаружения чьих-то ошибок, а может, намеренных нарушений. Татьяна страшно устала от всего этого, ей порядком надоело уже играться в бизнес, изображать из себя деловую женщину. Порой так хотелось плюнуть на все, поваляться на диване в свое удовольствие под аккомпанемент нескончаемых сериалов… Так хотелось вернуть прошлое: скинуть груз проблем на Дрибницу, а самой принимать нехотя подарки, кривясь от очередной шубки: опять норка? мне ее вешать некуда… Но Вовы рядом не было. И не на кого было взвалить проблемы, не к чьему плечу было прижаться, некому было позволить приласкать себя…

Сима не появлялась с того памятного дня. После Володиного исчезновения Таня отправила ей по почте остальные кассеты с записью Витькиных монологов в Симин адрес. Там было много интересного… Пожалуй, удар для Симы чересчур болезненный, и Таня уже почти сожалела о том, что сделала. Но, с другой стороны, должна же она была покарать ее за то, что ничем не помогла Тане в трудную минуту. А разве Тане было легче терпеть унижения и физическую боль? И ведь Сима прекрасно знала, как страдает Таня, видела следы ужасных побоев на ее руках. Все видела, все знала, но не приняла ни малейших мер по прекращению издевательств над подругой. Разве могла она помочь Тане? Ну как же, да за такое Витенька лишил бы ее воскресного перепихона! Нет, пусть получает сполна! И Таня в очередной раз успокаивалась.

Луиза объявилась месяца через три после пропажи Дрибницы. Появилась на пороге, сияя зелеными тенями над глазами и выпятив маленькие пухлые губки ярко-малинового цвета. Внесла себя в дом, как подарок высочайшей ценности. Поохала, поахала по поводу Вовкиного исчезновения, высказала гору соболезнований.

Таня довольно нелюбезно прервала фальшивые речи:

— Соболезнуют по умершему. А он жив. Зачем приехала?

Луиза враз заткнулась, слетело с плоского, как блюдце, лица, неискреннее сочувствие. От лживых соболезнований не осталось и следа: собственно, Луизе было глубоко наплевать, жив Дрибница или нет, пропал он, или сидит в соседней комнате. Хотя… Сидел бы он в соседней комнате, Луизе было бы гораздо проще выложить свою просьбу. Под ледяным Таниным взглядом язык не очень хорошо повиновался хозяйке.

— Ты знаешь, Тань, у меня проблемы. Товар плохо раскупается, нужно ехать за следующей партией, уже время поджимает, а наличных нет. Займи тысяч пять зеленью…

Таня усмехнулась:

— "Займи"? Ты бы уж прямо говорила: "Дай". Только я, Луиза, милостыни не раздаю, я женщина деловая, а теперь еще и одинокая. Кто обо мне, горемычной, позаботится, как не я сама? Мне скоро кушать нечего будет, а ты ж мне в клювике мясца не принесешь. Мне не то, что давать нечего, мне, пожалуй, самой скоро занимать придется… А как же тут не вспомнить о твоих долгах? Я тебе, так и быть, проценты прощу по большой дружбе, но основной долг попрошу вернуть в ближайшее время. А там ведь собралось ни много, ни мало — пятьдесят семь тысяч, и все, как ты выражаешься, в зелени. И, заметь, на каждый цент имеется твоя собственноручно подписанная расписка. Да и Дрибница у меня не дурак, знал, что делал, каждая расписка еще и нотариусом заверена. Мне неудобно было тебя беспокоить, но коли уж ты сама пришла — как не воспользоваться? Так что будь любезна, в течении двух недель расплатись с долгом. А потом уж, возможно, я ссужу тебе некоторую сумму, но уже, прости, под проценты…

Луиза побледнела. Брать-то она брала, и расписки всегда писала без особого риска. Уверена была, что Дрибница никогда не предъявит их к оплате. А теперь расписочки, все до единой, в Таниных руках. И как с ней говорить, как уговаривать простить долг?! И это после того, как сама неоднократно отказывала ей в помощи… Господи, да откуда ж сумма-то такая большая получилась? Неужто она столько денег просрала без толку?!

Ушла Луиза от Тани, несолоно хлебавши. Мало того, что деньжатами не разжилась, так еще и долг придется возвращать. Вот только чем же его возвращать? Наличных у нее — шиш да маленько, пара сотен баксов. Машину продать? Ну, штук шесть, может, она с нее и снимет, не больше. Отдать контейнер? Да это и не деньги вовсе, он-то арендованный, а в нем все тот же залежалый товар, который она никак сбыть не может. Остается единственное — квартира. Та самая, которой она так гордилась. Трехкомнатная квартирка, предел Луизиных мечтаний! Правда, за три года жизни в ней успела Луиза привести в порядок только спальню да Гайкину комнату, до гостиной и вспомогательных помещений так и не добралась, и голые бетонные стены гостиной пестрили до сих пор наскальной Гайкиной живописью. Но Луиза так любила эту квартирку, так гордилась тем, что сумела заработать себе на отдельное жилье. А теперь оказывается, что вовсе она на нее и не заработала, а купила в долг, и долг этот надо уплатить, а платить-то и нечем… Придется квартирку продавать, да в нынешнем виде она сможет взять за нее куда как меньше, чем сама отдала. Ведь покупала она ее в человеческом виде, а теперь разбомбила полквартиры с целью перепланировки, да так и живет уж три года с разбитой стеной да незакрывающимся туалетом. А страшнее всего, что, даже продав машину и квартиру, она никоим образом не соберет пятьдесят семь тысяч долларов! А Таня настроена крайне серьезно и прощать долг не собирается. Да-а, это тебе не Дрибница…

Андрей вышел из редакции без пяти шесть. Оглянулся на окна главного редактора: не засек бы шеф, как бы с работы не вылететь… Работка, правда, паршивенькая — рядовой сотрудник отдела писем в областной газетенке, не менее паршивенькой — "Сельский труженик". Как пристроил его когда-то Дрибница в виде отступного за невесту в придачу к машине, так и сидит на той же должности скоро уж шесть лет. Зарплата — копеечная, работа — скука зеленая, разве о такой он мечтал в институте? Он мечтал о будоражащих воображение читателя репортажах, о рискованных поисках сенсационных материалов, о всеобщем признании и, как следствие, должности ответственного редактора, а потом и главного, ну и о приличной зарплате, разумеется. А что он имеет вместо этого? Только мешки писем от сельских тружеников, возмущенных тем, что в сельпо не завезли водку и тем, что у местного кооператора похлебка жирнее и гуще. И среди этого дерьма ему приходится отбирать наиболее интересные письма для рубрики "Письмо позвало в дорогу", чтобы ехать на место для разбирательства в так называемую творческую командировку. Ночевать в дырявых сараях, гордо именуемых местным населением "гостиницей", топтать новыми ботиночками из высококачественного кожзаменителя деревенскую грязь вперемешку с коровьими лепёхами… Ирония судьбы — он, такой многообещающий студент, за которым девки бегали стадами, он, полный надежд и амбиций, оказался сотрудником заштатной газетенки. Ну ладно бы, хоть редактором отдела, но ведь стыдно признаться бывшим однокашникам, что он всего лишь рядовой корреспондент отдела писем! И уже шесть лет — ни малейшего намека на карьерный рост…

Сегодня у Андрюши день рождения. Дата, правда, некруглая, но хоть какого-то поздравления от коллег он заслужил? Нет, ни один человек в редакции даже не вспомнил о нем! Никто не поздравил, ни одна сволочь! Только мать позвонила, так ей сам Бог велел, да жена утром дежурно чмокнула в щечку: "Поздравляю", а теща с тестем, злыдни, только глазками поросячьими зыркнули со своим ежедневным: "Дармоед". Да разве ж он виноват, что у него зарплата такая маленькая? Разве виноват, что квартиру не дают, а снять не на что? Что жить приходится с ее родителями в двухкомнатной "распашонке"? Можно подумать, что ему самому больно нравится их общество…

Андрей понуро подошел к машине. Некогда любимое железное создание, искренне считаемое им одушевленным существом, превратилось в откровенную доходягу. Ремонтировать ее приходилось еженедельно, обращаться за помощью к специалистам не было финансовой возможности, и Андрей ковырялся со старушкой самостоятельно. И злился на нее, как на живую, и ногами пинал в сердцах по лысым шинам, и любил ее по привычке, как единственный в его обиходе предмет роскоши. И пусть машина давно уже из предмета роскоши превратилась в обузу, для Андрея она все равно была родной до последнего ржавого пятнышка, потому что это было его единственное имущество, кроме разве что носков да рубашек, да и те все чаще покупались на деньги вечно ворчащей жены. Так что, как ни крути, а только машина позволяет ему все еще считать себя не последним человеком. И благодарить ему, как ни странно, нужно Дрибницу. Страху он натерпелся от такого знакомства — Боже упаси, однако только благодаря Дрибнице он имеет и старую свою "ласточку", и паршивенькую работу. А без Дрибницы, кто знает, чем бы он сейчас был?

При мыслях о Дрибнице на сердце стало привычно тревожно, но тревога очень скоро улеглась и даже уступила место сожалениям. Пропал мужик… Андрей много читал об этом в местной прессе. Только их захудаленькая газетка не соизволила написать об этом громком деле. Остальные аж захлебывались подробностями: как же, Дрибница пропал, тот самый, который… в общем, читатель сам знает, о ком идет речь… И так далее. Писали и о Тане, его несостоявшейся жене. Интересно, как она там? Как справляется с упавшим на голову богатством? Надо бы поддержать вдовушку, глядишь, обломится чего… Где-то утешить, где-то приласкать… Вспомнит былое, растает сердечко, глядишь, и влюбится в него снова…

Словно услышав его мысли, рядом притормозила шикарная БМВ. Затемненное стекло бесшумно опустилось, и взору Андрея предстала Таня. Посмотрел он на нее, и сердце оборвалось: "Черт, до чего же хороша! Даже еще красивее стала, прямо расцвела. Да-а, то-то Дрибница за нее такую машину отвалил. Пожалуй, с ценой я лопухнулся — смело можно было просить самолет!"

— С днем рождения, Андрюша. Как живешь?

— Ничего, спасибо. Бывает и хуже, — и добавил неуверенно: — наверное… А ты как?

Татьяна невесело усмехнулась:

— А как я, ты, поди, слышал…

— Да уж, и слышал, и читал. Мне жаль, что все так получилось…

— Получилось что? Это ты о Дрибнице, или о нас?

Андрей не нашелся, что сказать. А правда, о чем он больше сожалеет? О том, что такая красавица не стала его женой? Или о том, что случилось с ее муженьком-бандитом?

— И о нас с тобой, и о Дрибнице. Жаль мужика…

— Жаль, — Таня кивнула. — Вообще-то жалеть пока рано, не все еще потеряно. Так как живешь, Андрюша? Где работаешь? Здесь?

И Таня с красноречивой ухмылкой кивнула на здание редакции. От стыда за непрестижную газету у Андрея засосало под ложечкой. Не таким ему хотелось предстать перед Таней. Мечталось, что б увидела она его вальяжным, популярной в городе личностью, на шикарной машине… А он стоит сейчас рядом с грудой металлолома, в потрепанных джинсах, в дешевых ботинках, да еще и под вывеской родного "Сельского труженика". Хоть сквозь землю провались от стыда!

Таня прекрасно понимала, какие чувства сейчас обуревают Андрея. Понимала, но не собиралась хоть чуть-чуть облегчить его положение.

— Так ты продал меня за это? — чуть двинула подбородком в сторону "ласточки".

Стыдно Андрею было до колик в животе, до неудержимого поноса, а что ответишь?

— Да нет, это она с виду такая неказистая, а летает, как ласточка!

— А-а, летает, говоришь? Ну-ну, пусть полетает… Ну ладно, Андрюша, будь здоров, не кашляй, — и, не дождавшись ответного прощания, окошко так же беззвучно поднялось и машина резво рванулась с места.

Андрей вздохнул и сел в свою рухлядь.

В это же время Таня в машине сказала приказным тоном сопровождающим:

— Машину разобрать на запчасти и раскинуть по всем станциям. Этого, — кивнула недвусмысленно назад, — из газеты убрать. И проследить, что бы ни одна газета в городе не взяла его даже внештатником.

Серега нынче переквалифицировался. Нельзя сказать, что туалеты он мыл лучше, чем строил дома, но его учили делать это на высоком профессиональном уровне. Учили два Таниных охранника, приставленные к Сергею круглосуточно.

Туалет для родного брата Таня подобрала самый центральный, самый посещаемый. Не постеснялась вложить в "ароматное" помещение деньги, выкупила заведение с потрохами. А дабы был Сереге стимул более качественно убирать, поселила его тут же, в туалете. Приспособила для него каморку между мужским и женским отделением. Каморка крошечная, с трудом втиснули туда топчан да стол для расчетов с клиентами. Мухлевать при сдаче выручки Сереге не позволяли все те же быки-охранники. Они же и учили его уму-разуму, если поступали жалобы от недовольных клиентов. Они же следили за тем, что бы в небогатом меню единственного работника центрального городского сортира не появлялись горячительные напитки.

Сама Таня встретилась с братом единственный раз вскоре после исчезновения Дрибницы. Очень много хотелось ей сказать кровному родственнику, но сказала весьма сдержанным тоном только следующее:

— За похищение сестры, за многолетнее содержание ее в несвободе приговариваю тебя, Голик Сергей Владимирович, к десяти годам лишения свободы. А так как ты, дрянь такая, не чужой мне человек, хоть и сволочь распоследняя, отбывать срок будешь не на зоне, а под моим строгим присмотром. Про водку можешь забыть, про вонючий свой "Беломор" — тоже. Жрать ты будешь так, чтоб с голоду не сдохнуть, может быть, чуток лучше, чем тебя кормили бы на зоне. А работать будешь, как миленький, и унитазы у тебя будут сверкать, как витрины в ювелирном магазине, иначе, дорогой братец, придется тебе познакомиться с нетрадиционными сексуальными наклонностями моих мальчиков. Я их специально для тебя подбирала, с особой любовью, — и, не дождавшись ответа от братца, все еще не верившего в возможность такого будущего и тупо ухмылявшегося в лицо сестры, отбыла восвояси, предоставив родственника заботам охранников.

Больше она его не видела. Негде им было встречаться: работали и жили они в разных местах, и центральным городским сортиром Таня никогда не пользовалась. Редкие сведения о брате она получала в виде отчетов от охранников и в виде жалоб от матери.

Впрочем, мать Таня тоже не слишком-то жаловала. Высказала ей все, что на душе накопилось, рассказала, на кого она теперь может рассчитывать, в смысле, только на саму себя да на государство, не слишком щедрое к пенсионерам. На ахи-охи относительно Сереги сказала тоном, не терпящим возражений:

— Ты бы мне лучше спасибо сказала. Я, между прочим, исправляю твои ошибки. У тебя он пил беспробудно, а под моим строгим контролем от водки точно не помрет. И хватит об этом. Вообще-то я к нему слишком добра, по идее, он теперь должен был бы париться на нарах, где ему самое и место…

Мать периодически звонила, жаловалась на тяжкую пенсионерскую долю, просила помочь деньгами. На что Татьяна всегда отвечала одно и то же:

— Не хватает пенсии? В чем проблема — иди работай. Можешь сигаретами торговать, можешь газетами. Можешь даже в няньки пойти, хотя лично я бы тебе детей не доверила.

Сегодня Таня одевалась особенно тщательно. Демонстрация благополучия была сегодня абсолютно излишней, но в тоже время она должна выглядеть великолепно. Выбор пал на скромный с виду брючный костюм, серый в элегантную черную полоску, совершенно очаровательно подчеркивающий ее узкие бедра и изящную талию. К костюму прилагалась светло-серая, почти белая строгая блузка. Длинные волосы ныне сменила короткая стильная стрижка, придающая Тане вид двадцатилетней девчонки. Тряхнув ею перед зеркалом и весело крутнувшись на невысоких каблуках, Таня осталась очень довольна собою.

Уже несколько раз ей довелось столкнуться с Карповым. Почти все эти встречи были случайны, так сказать, вызваны рабочими моментами. Сегодняшняя же встреча была запланирована Таней специально.

На станции техобслуживания Таня подошла к нему и отвела в курилку. Конечно, она могла бы привести Лешку в кабинет управляющего, где они, закрывшись от всех, могли делать, что им вздумается. Но именно этого Таня и не хотела. Не хотела, чтобы о Лешке стали ходить слухи, будто он в особых дружбах с хозяйкой, что между ними шуры-муры или еще какие-нибудь пакости. Не за собственную репутацию боялась — ей теперь вроде бы и не перед кем отчитываться. Заботилась о Лешке, берегла его семью. В курилке же они вроде как на виду, но ни один работяга не посмеет туда зайти при хозяйке.

— Спасибо, Леша. Ты мне очень помог. Без тебя я бы это дело не провернула…

— Не за что… Как у тебя дела, никто ни о чем не догадывается — прислуга там, или охранники?

Таня улыбнулась невесело:

— Может, и догадываются, я не знаю… Видишь ли, легко заметать следы, имея в активе такое состояние. Каждый трусится за свою шкуру, боится потерять рабочее место. Нынче и так, я слышала, работу нелегко найти, а кто ж захочет сознательно менять большую зарплату на гораздо меньшую? Так что, думаю, с этой стороны мне ничего не угрожает. Ходят все по струночке, как воды в рот набрали. Взглянуть на меня и то боятся. Кто же будет кусать руку, кормящую хорошим куском мяса? Да еще и кровавого, плохо прожаренного?

— Может, еще что надо?

— Нет, Лёш, спасибо, с остальным я сама справлюсь.

— Как ты жить-то будешь?

— Бог даст — не пропаду. Ты за меня не переживай, — невесело усмехнулась Татьяна.

— Угу, как же мне за тебя не переживать? Поди, не чужой человек…

— За "нечужого" спасибо, — уже веселее отозвалась Таня. — Нет, правда, Леш, не переживай, у меня все будет нормально!

— И все-таки… Может, нам еще рано прощаться?

— А мы и не прощаемся, Леш. Куда мы друг от друга денемся?

Патыч вскинул голову вопросительно. Таня засмеялась:

— Нет, Лешик, ты подумал совсем не о том! Ты и правда самый замечательный парень на свете, это я, дура беспросветная…

— Тебе стоит только сказать, и я всегда буду рядом с тобой. Навсегда…

— Нет, — перебила Таня. — Нет, Леш, не надо об этом. Ты — лучшее, что было в моей жизни. И только я виновата, что ты ушел из нее. Я не жалею о том, что было между нами, и я очень люблю тебя, до сих пор люблю. И, пожалуй, буду любить тебя всегда. Но столько всего произошло, все теперь по-другому. А главное — я не хочу лишать твою Татьяну отца. У нее самый замечательный отец на всем белом свете! Может, всем Татьянам везет с отцами? У меня ведь тоже был замечательный, и я знаю, как это страшно, когда отец уходит. Не так важно, уходит он из семьи, или из жизни. Главная беда — что он уходит от тебя… Поэтому я не позволю ни тебе, ни себе разрушить счастье твоей дочери. У меня нет детей, и кто знает, будут ли… Я хочу, чтобы твоя дочь была счастлива. Сделай это для меня, ладно?

Карпов понуро кивнул. Тане не понравилось:

— Нет, Леша, не так! Ты сделай ее по-настоящему счастливой. Обещаешь?

Алексей кивнул более оптимистично. Таня засмеялась тихонько:

— А еще, Лешик, я хочу, чтобы ты знал, чтобы помнил каждую минутку своей жизни — ты самый замечательный человек в мире! И я жалею, что поняла это слишком поздно…

Карпов перебил:

— Это ты сделала из меня человека. Кем бы я был без тебя, кем бы я стал? Это благодаря тебе я стал тем, кто я есть. Так что ты меня не захваливай, я — продукт твоего воспитания. До сих пор стыдно вспоминать, как я тебя тогда отхлестал по щекам…

— Ладно, Леш, хватит уже вспоминать… Тебе это пошло только на пользу. Значит, не зря это было. Ну вот и все, Алексей Пантелеич! Иди работай! Интересы у нас теперь общие, ты работаешь на свой карман, и про мой не забываешь. Я буду заглядывать к тебе, если не возражаешь?

— Конечно, Тань, о чем ты говоришь?

— О нас… Ты так и не понял, что я всегда говорю о нас…

Выходя из курилки, Таня столкнулась с симпатичным мужчиной. Она его явно не знала, но лицо его было как будто знакомо, при взгляде на него что-то словно пронеслось в памяти.

— Ой, девушка, вы так похожи на одну девушку!

— Весьма оригинальное замечание. Хорошо, хоть на одну, а не на тысячу…

— Нет, правда, — незнакомец улыбнулся подкупающе обаятельной улыбкой и Тане показалось, что она уже видела и эту улыбку, и это лицо. Бесконечно давно, но точно видела. Вот только где?

А незнакомец продолжал:

— Я ту девушку искал много лет. Я не знаю ее имени, помню только лицо. И вы на нее просто поразительно похожи. Но она должна быть постарше вас, ей должно быть сейчас в районе тридцати, возможно, чуть меньше…

Танино сердечко дрогнуло: а ей ведь и есть в районе тридцати! Как раз чуть-чуть меньше. А вдруг он ищет именно ее?

— Однако странные у вас знакомые, — засмеялась она. — Как же случилось, что Вы даже ее имени не знаете? И, кстати, что Вы здесь делаете?

— Машину привез на профилактику, — с обезоруживающей улыбкой ответил незнакомец и кивнул в сторону синего "Ниссан-Патрола". — А вы здесь новенькая? Я сюда много лет приезжаю, то с одной машиной, теперь вот с этой. Здесь хорошее обслуживание. А вас раньше не видел…

Таня кивнула: да, мол, ничего странного, я здесь почти что новенькая, и вернула разговор в прежнее, более интересующее ее русло:

— Так почему же вы не знаете ее имени?

— Да вот, понимаете, какая штука приключилась… Как в плохом романе — встретил девушку на улице и влюбился с первого взгляда. Вернее, не совсем с первого — мне кажется, что я видел ее во сне много раз. А встретил в тот момент, когда опаздывал на поезд. Я садился в автобус, а она выходила из него. Так что даже познакомиться не успел. Крикнул только сквозь закрытую дверь, что буду ждать ее, а сам не смог приехать. Она, скорее всего, и не приходила, а я простить себе не могу… Глупо так все получилось, с пацанами подрались, ногу мне и поломали в трех местах. Несколько месяцев на вытяжке лежал, потом реабилитация… Когда из больницы вышел, сразу на ту остановку поехал, где ее встретил…

— А она там никогда и не жила. Она оказалась там совершенно случайно — ехала в гости к чужой бабушке. А жила буквально в двух кварталах оттуда, но пользовалась другой остановкой. Вот ведь какая штука…

— Так это были вы? Значит, я все-таки нашел тебя? — внезапно перешел на "ты" незнакомец. И спохватился: — Я — Олег. А ты? А то вдруг я тебя снова потеряю, так хоть знать, кого ищу.

— А ты не теряй больше, — засмеялась Татьяна. — А вообще-то я Таня.

Парнем Олег оказался очень веселым и компанейским. Обаяние перло из него в разные стороны. И с виду симпатяга, и деньжата водились, и девки от него были в полном восторге. И ухаживал очень красиво, так галантно и романтично, как в женских романах: цветы, рестораны, комплименты, принародные объяснения в любви… И, самое странное, замуж Тане предложил идти сразу, не раздумывая. И она почти согласилась, да что-то мешало, где-то под ложечкой ныло что-то: не спеши, не твое это, ой, не твое…

И впрямь оказалось не ее. Во-первых, дикая влюбленность в Таню не мешала Олегу одаривать любовью других дам. Что обиднее всего, не всегда дамы были достойными Тани соперницами. То есть западал, как говорится, на все, что шевелится. Во-вторых, с законом у Олега были явные проблемы, похоже, не дружили они с детства. Не зря Таня не стала откровенничать о своем житье-бытье, ох, не зря… Олег так и остался в полной уверенности, что Таня работает диспетчером на станции техобслуживания. В общем, три месяца бурного романа пронеслись, как один день, когда Олега вдруг поймали "на горячем" во время угона очередной иномарки. Вот вам и романтика…

Настроение — хуже не бывает. Тоска заела, проблемы набили оскомину. Грустно, скучно, одиноко… Никто не признается в любви, никто не дарит подарков, никто не стремится доставить наивысшее наслаждение молодому здоровому организму…

Таня все чаще стала мысленно возвращаться в те далекие, но такие счастливые два года семейной жизни, когда она считала, что любит Дрибницу, когда мысленно благодарила его за похищение. С ним было так спокойно и уютно. И пусть он плохо целовался, но с остальным-то проблем не было, все остальное он научился делать отлично… А самое главное — он ведь действительно любил ее. Кто еще мог бы расплакаться от обиды на то, что не оказался у нее первым? И то была не обида от потери первенства, а боль утраты, настоящая боль. В ту минуту у него разорвалось сердце. И ревностью он заболел от того же, от невероятной, несусветной, сумасшедшей любви к ней. Так любил ее только Лешка…

Наверное, Лешка и сейчас ее любит, но Таня никогда не позволит себе быть с ним. Никогда… Да и разве она любит Лешку? Если и испытывала к нему когда-то теплые чувства, то они уже в далеком прошлом. Теперь Лешка для нее — просто друг. Самый близкий, самый надежный друг. Да ведь и она для него наверняка уже не та капризная девчонка, по которой он когда-то сходил с ума. У него замечательная дочь, хорошая жена. И пусть он не испытывал по отношению к супруге особо пылкой, болезненной страсти — нужна ли она вообще, та страсть? Она лишь мешает жить, обжигает души ревностью. А Ольга у него — хорошая спокойная женщина, великолепная хозяйка и замечательная мать. Мать маленькой Танюшки, Татьяны Алексеевны Карповой. И уже за одно это Лешка ее любит, не может не любить. Так что все правильно, хорошо, что Таня в свое время отказалась выйти за Лешку замуж — она наверняка испортила бы ему жизнь. Хорошо и правильно для них обоих — иначе не было бы у Лешки любимой дочери, не было бы замечательной жены, которую он любит, даже если сам этого не понимает. Иначе не было бы у Тани тех замечательных двух лет с Вовой, самых замечательных, как оказалось, во всей ее жизни, когда она на самом деле была счастлива, только, глупышка, совершенно не понимала этого. И теперь до самого последнего своего вздоха ей предстоит жить тем, прошлым, счастьем, ежедневно, еженощно вспоминая Вовкины, а не Лешкины руки, Вовкины, а не Лешкины признания в любви. Лешка — самый замечательный друг, брат — нет, гораздо больше, чем брат. Но с полным основанием любимым мужчиной Таня могла назвать лишь Дрибницу — глупого, влюбленного, жестокого и еще раз глупого Дрибницу.

А кто еще был в ее жизни? Облезлый Андрюша? Журналист недоделанный, дешевка! Или Олег — дамский угодник и обыкновенный уголовник. И все. Больше никого у нее нет. Подруги предали, она им отомстила. Худой вроде бы любил, но ему она тоже отомстила. Да и любовь его ей не была нужна. Да и можно ли говорить о любви, когда он так спокойно наблюдал за издевательствами Дрибницы?! Где-то он сейчас, тот Худой? Больше у нее нет друзей. Она отомстила всем своим обидчикам, никого не оставила без наказания. Но почему-то так пусто на душе, нет долгожданной радости от свершившейся мести. Когда-то Дрибница сделал ей очень больно. Очень. Он издевался над ней целый год, до тех пор, пока она не потеряла ребенка. Это был страшный год… И она отомстила обидчику за все.

Но почему ей так плохо? Почему все чаще она вспоминает прожитые годы, почему все чаще ищет оправдания Дрибнице? И, что самое непонятное, все чаще их находит. Он просто слишком сильно любил ее, слишком сильно… Но не из-за этого он сошел с ума от ревности, совсем не из-за этого… Оказывается, первая жена наставила ему таких рогов, устроила ему такое… Но Таня узнала об этом только после Вовкиного исчезновения. Только тогда Чудаков позволил себе открыть страшную правду о Любке. И Тане стало так жаль Дрибницу, искренне, неподдельно. Как представила, каково ему было увидеть свою жену, пусть постылую и никогда не любимую, но жену — голой среди оравы голодных мужиков… Бедный, бедный Вовка! И пусть он никогда не любил Любку, но увидеть такое собственными глазами?.. Да еще в присутствии Сашки Чудакова и деловых партнеров?!! Да еще и с его патриархальными взглядами?! Потому и сошел с ума от ревности, каждую минуточку ожидая подвоха от Тани. Глупый…

Как же он не понял, что Таня-то не такая, не разгадал, что она давным-давно с ним счастлива, что только по инерции притворялась капризной и взбалмошной, а на самом деле уже и не хотела видеть рядом с собой другого мужчину, даже представить себе не могла, что Вовкино место может быть занято кем-то посторонним. Глупый, глупый Вовка! Испортить все как раз в самый замечательный момент! Ведь еще чуть-чуть, и Таня окончательно поняла бы, что любит его, а поняв, непременно сообщила бы ему об этом. Может, и не открытым текстом, но уж непременно нашла бы возможность продемонстрировать ему свои истинные чувства. И именно в этот момент он словно с цепи сорвался. Странная нелепость — почему не раньше, почему не позже? Почему именно тогда, в тот момент, когда Таня была на волосок от любви? На волосок? Или уже любила? Да полноте, конечно, любила! Ведь именно от любви и было так больно. Именно от любви и мечтала отомстить, потому что он не понял, не принял ее любви. А теперь…

Что теперь?.. Можно ли простить то, что ей довелось вынести? Когда-то давно она не простила Лешке одну-единственную пощечину. А теперь готова простить Вовке такие издевательства?! Да, готова. Готова!!! Потому что Лешкина пощечина не была оправдана ровным счетом ничем. А у Вовки, как ни крути, были весьма веские причины. Уже одним тем, что не досталась ему девственницей, Таня дала ему повод для ревности, но это такие мелочи, такие глупости по сравнению с тем, что творилось в его голове после Любкиного вероломного предательства! Каково ему, такому странно-неиспорченному, глупо-наивному в любви, было в душе? И он ведь никогда не делился с Таней своими переживаниями, носил их глубоко в себе. Но не забыл, Таня точно знала — не забыл, не мог Дрибница так просто забыть тот страшный день! Дурачок — ему бы открыться, поговорить, рассказать ей о том кошмаре — глядишь, все вышло бы совсем иначе… А он…

Глупый, глупый Вовка! Что ты наделал?! Что натворил?! И что теперь со всем этим "наследством" поделаешь?! Разве может теперь служить оправданием тот факт, что после больницы он совсем изменился, что никогда больше не позволил себе поднять на нее руку. Мог кричать, психовать, швырять хрустальными пепельницами в стены, когда Таня выводила его из себя своим бесконечным ледяным равнодушием (показным, Вовка, милый, показным!), но никогда, НИКОГДА не позволял себе даже просто замахнуться на нее. Почему? Он понял. Просто он все понял. Что Любка — это Любка. Что Таня — это Таня. И нельзя, категорически нельзя ставить их в один ряд, нельзя по Любкиным поступкам мерить Танины. Понял. Но понял поздно. Поздно? И что теперь? А теперь она одна. Одна, одна на всем белом свете. Таня тихонько заплакала…

Выплакавшись, она поднялась на третий этаж и открыла потайной замок. Зашла в тесную звукоизолированную комнату, включила неяркий рассеянный свет. Присела на краешек кровати:

— У меня хотят отобрать цементный завод…

— Кто?

— Заместитель мэра. Вернее, его жена, но это одно и то же…

— Да, проблема. Но ты должна бороться.

— Я устала. Я больше не могу бороться, не хочу. Я ничего не хочу…

— Но если ты пришла сюда, значит, чего-то хочешь.

— Не знаю… Наверное… Я хочу, чтобы ты помог мне.

— Хорошо. Скажи, чем я могу тебе помочь?

— Ты сам все знаешь…

Ответа не последовало. Таня подождала минутку, другую, потом спросила:

— Ты меня уже не любишь?

— Разве я могу не любить тебя?

— Тогда почему ты молчишь?

— Я не знаю, что сказать. Я боюсь, что ты опять уйдешь.

— Я не уйду. Скажи что-нибудь.

— Что тебе сказать? То, что ты боишься сказать сама? Что ты жалеешь обо всем, что натворила, так же, как и я сожалею о том, что сделал с тобой. Что наигралась в месть, а теперь устала быть одна? То, что я люблю тебя по-прежнему и ни о чем не жалею, кроме того, что сам натворил? Да, я люблю тебя и буду любить, что бы ты ни сделала. Я не умею не любить тебя.

— И ты не обижаешься на меня за то, что я натворила?

— Нет, не обижаюсь. Ты не натворила, ты наказала. Ты отомстила нам всем, наказала нас. И наказала справедливо. Ты обещала убить меня и ты убила. Ты выполнила свое обещание. За что я должен обижаться?

— А что будет, если я тебя выпущу?

— Ничего не будет. То есть, будут наши первые два года. Это единственное, что я могу тебе гарантировать. А еще… Я очень постараюсь, чтобы у нас был ребенок. И, поверь мне, больше я не допущу ошибки. Прости меня, девочка…

Таня заплакала и прижалась к Вовкиной груди. Все, хватит, она так устала от всего, она вдоволь наигралась в деловую женщину. Она хочет снова быть маленькой девочкой, хочет, что бы ее баловали, холили и лелеяли. Она вздохнула со сладким стоном:

— Вовка, я так по тебе соскучилась!

— Иди ко мне, малыш, иди ко мне, моя девочка с глазами цвета осоки…

Послесловие

Замять уголовное дело оказалось совсем не сложно. Дрибница рассказал представителям органов, как его похитили совершенно незнакомые люди, как долго требовали от него отказаться от бензинового бизнеса, как не верили ему, что бензином он уже давно не занимается. Били, пытали, да он так и не перевел стрелки на супругу, не сказал им, кто нынче ведает бензоколонками. Да как, воспользовавшись однажды ротозейством охранника, сбежал из частного дома где-то под Хабаровском, как добирался домой на перекладных, избитый, оборванный и абсолютно безденежный. Живописно описал внешности мнимых бандитов, дабы переключить поиски с личности Худого. Витька, конечно, порядочная сволочь, но ни к чему ему всю жизнь скрываться от милиции. Он, в сущности, и так получил сполна. И, уж коли Таня нашла в себе силы простить Володю, то и он вроде как обязан простить бывшего друга. Может, и не простить, но, по крайней мере, отказаться от дальнейшего преследования.

В отношении любимой супруги Володя стал на редкость лояльным. Он по-прежнему любил ее до безумия, но уже не позволял себе ревновать, даже если она периодически меняла прическу и возвращалась домой позже обычного. Ревновать-то, конечно, ревновал, но уже научился владеть собой, сдерживать полет фантазии, услужливо рисующей любимую в объятиях соперника. Не всегда легко было сдержаться, но память живенько напоминала о месяцах, проведенных в своеобразном заключении. Но не страх потери свободы заставлял одуматься. Вовсе нет. Танино благородство. То, что она смогла простить ему далеко не мнимую, а более чем конкретную, страшную его вину. Теперь он сознавал, что былые его художества, возможно, вообще не подлежали прощению. Но ведь нашла же Таня силы, поверила в него, простила. А значит, он не имеет морального права вновь предать ее, вновь ввергнуть их жизнь в пучину кровавой ревности и круглосуточных подозрений.

Бизнесом ныне занимались оба. Таня осталась верна бензоколонкам и станциям техобслуживания, остальным хозяйством ведал Дрибница. Судьба смилостивилась над ними, возможно за то, что Таня нашла в себе силы простить; за то, что Володя сумел совладать с ревностью, и вскоре дом наполнился криками и топотом маленьких Дрибниц — Маринки и Оксанки, двух поразительно похожих друг на друга хохотушек, родившихся, как по заказу, в папин день рождения. Мама, как и положено, до года близняшек высидела дома, но домашние хлопоты скоро наскучили, и отметив первую годовщину малышек в тихом семейном кругу, отдалась работе. Девочками занималась опытная няня, но и Татьяна старалась не усердствовать с работой, так что девочки не перестали узнавать маму.

Став, наконец, счастливым отцом, Дрибница вспомнил о первом ребенке, которому дал когда-то свою фамилию. Жалко стало мальчишку. Как он там, кормит ли его непутевая мамаша? Отдала ли в школу или болтается мальчонка неприкаянным целыми днями? Разыскал Любу в том же селенье, куда сплавил когда-то с глаз долой. Глазам его предстало довольно печальное зрелище: заросшая грязью и провонявшая перегаром хатка, перепуганный сопливый мальчонка со злыми волчьими глазками. Мамаша в пьяном угаре даже не поняла, кто приехал и зачем от нее забирают сына.

Колю Дрибница определил в интернат-не интернат, школу-не школу, так, странный симбиоз интерната с суворовским училищем, лицей закрытого типа. Заведение не из дешевых, но и не самое дорогое, специально организованное для незаконно- или полу-законнорожденных детей власть имущих. Когда папы не уверены в отцовстве, или же, хоть и уверены, но мама "совершенно случайно" оказалась не та. В общем, чтобы ребенок, хоть и не в собственной семье, но был под присмотром и не остался на обочине дороги. Там и образование неплохое, и дисциплина строгая, и никакого излишнего баловства не предусмотрено. Законных-желанных ведь можно и побаловать, и образование дать престижное, дабы заняли потом во взрослой жизни подобающее рождению положение. А эти, хоть и байстрюки, но ведь вроде как не чужие, признать — положение или гордость не позволяет, но и бросить беспомощными совесть не велит. А так — и в семье лад, и душа спокойна…

Подруг Таня так и не простила. Как и мать, и брата. Аде Петровне повезло больше — о ней, по крайней мере, заботился зять. Не в такой мере и не в том объеме, что раньше, сугубо в тех пределах, что позволяла Татьяна, но все же с голоду умереть ей не было суждено. Смягчить же наказание для брата Дрибница супругу так и не уговорил. Так что и по сей день Серегу можно встретить все в том же частном туалете в самом центре города.

С Алексеем Таня периодически встречалась на работе, но отношения между ними были сугубо дружеские. Они бесконечно уважали друг друга, по-прежнему симпатизировали один другому, но никогда не допускали вольностей даже в разговорах. Патыч оказался более чем порядочным мужем и отцом, примерным семьянином, никогда не позволяющим себе расслабиться после работы в пивнушке с заходом к дежурной подружке. Вполне возможно, что насытился дежурными девочками в ранней юности. А может, дежурные его нынче не устраивали? Может, по-прежнему мечтал только об одной, самой недоступной девочке? И пусть она уже давно не девочка, пусть из угловатого подростка превратилась в самую замечательную женщину на свете — для него она все тот же лягушонок, все тот же воробушек, неизвестно чем привлекший его внимание, самый любимый и дорогой человечек на всем белом свете… Пустое, все пустое — у него теперь другой воробушек — вон оно, чудо в бантиках, скачет под окнами в классики. А жена Оля, как обычно, колдует что-то у плиты, тихонько мурлыча под нос давно вышедшую из моды песенку. И от этой песенки, от того, как мило она иногда фальшивила, почему-то в Лешкиной душе половодьем разливалось странное тепло…