Сладкий перец, горький мед

Сама же Луиза себя нисколько не жалела. Напротив, считала, что у нее все нормально. Вот только никак не удавалось рассчитаться с долгами. Проценты нарастали быстрее, чем успевала распродаться очередная партия товара. Она стояла на базаре с утра до ночи, а выторга едва хватало на погашение очередного долга. Кормили их с дочкой Луизины родители, а на одеться-обуться приходилось вертеться самостоятельно…

И Луиза выкручивалась. Девка она была яркая, восточная, в этих широтах считалась довольно экзотичной барышней. Кровь внутри бегала молодая, горячая, жаркое тело мечтало о любви… Порой на базаре и поклонники находились, встречали вечерами, и даже помогали дотащить до дому огромные неподъемные баулы, после чего вели Луизу в ресторан. Ох, и охочая Луиза была до ресторанов! Музыка, шампанское, танцы, веселье… Ну а потом, как водится, провожание. Луиза из себя девочку не строила — не мужа ведь ловила, так, сугубо для удовольствия… Иногда поклонники дарили дорогие вещи, иногда помогали материально. Луиза не считала зазорным брать такие подарки. А чего — она ж не просит, они сами дают. Но ведь не ради же денег или подарков Луиза позволяла затащить себя в койку! Сугубо ради высокой, но чистой любви. Пусть не всегда по любви, зато всегда — по взаимному влечению. И даже мать ее за это не осуждала — правильно, доченька, негоже от подарков отказываться!

Дрибница ненавидел женщин. И презирал. Всех. Без исключения. Даже Таню ненавидел. Это она, она виновата, что он женился на продажной женщине! Если бы не ее бесконечные капризы, если бы не ее нерешительность и боязнь признаться самой себе в том, что она его любит, он бы не только избежал позора, но и был бы давно и прочно счастлив! Это она, она во всем виновата!

Но если всех остальных женщин еще и презирал, то Таню только ненавидел. И к этой ненависти примешивалась любовь и бесконечная жалость в лучшем смысле этого слова. Она же, бедненькая, не по злому умыслу капризничала, она же вовсе не хотела, чтобы он женился на проститутке, она просто сверх всякой разумной меры скромна. Скромна до обморока! Скромна и порядочна! Но именно из-за ее чрезмерной скромности и попал Дрибница в столь позорное положение. Она, она во всем виновата! С Любки-шлюхи что возьмешь? Шалава — она и есть шалава, падшая женщина. Но именно Таня виновата, что Дрибнице пришлось жениться на первой встречной шлюхе! Именно на ней лежит ответственность! Он, Вова, в проститутках не разбирается. Ткнул пальцем в первую же попавшуюся, оказалась шлюха. Да и как могло оказаться иначе, если все кругом шлюхи?! Во всем мире только и остались три порядочные женщины: Таня, мать, да сестра Лида. Остальные все шлюхи, все! А Таня, хоть и порядочная, но именно она во всем виновата, она и только она!

А теперь она еще и замуж собралась?! Он ей устроит замужество! Мало дел наворочала со своей стыдливостью, теперь острых ощущений захотелось! Будут ей острые ощущения! Он ей устроит такое разнообразие!

Дрибница не забывал интересоваться у Ады Петровны ходом подготовки к свадьбе. Подбрасывал деньжат сверх положенного, и каждый разговор заканчивал фразой:

— Уж Вы на ней не экономьте — она должна быть самой красивой невестой!

Тем временем новый дом был практически готов к заселению. Осталось только вывезти строительный мусор да засадить двор травкой.

Таня уже устала от предсвадебных хлопот. Конечно, хлопоты эти приятные, но уж больно утомительные. Одних примерок платья понадобилось аж шесть! Зато и платье получилось на славу — узкий лиф с узким же длинным рукавом, и пышный сверх меры кринолин со шлейфом, и все это богатство щедро расшито серебряным бисером и стразами, платье буквально горит и переливается на свету. Красота! И фата под стать — многослойная, но не длинная, всего-то до бедер, чтобы не закрывать кринолин. И каждый слой короче нижнего, а самый верхний совсем коротенький и тоже сверкает стразами. Таня все любовалась этой красотой, не уставая удивляться — как же мать беспрекословно выложила за это произведение искусства такие огромные деньги? И ни разу даже не пожаловалась на дороговизну…

Андрей тоже должен был быть на свадьбе безукоризненно хорош — ему купили шикарный белый костюм-тройку, в котором он был просто неотразим. Да, что ни говори, а они были красивой парой — светленькая зеленоглазая Таня и голубоглазый брюнет Андрей. Оба высокие, стройные, молодые…

Правда, из-за всех этих предпраздничных хлопот не всегда хватало времени на встречи. Частенько приходилось ограничиваться общением по телефону. Зато для Патыча Таня теперь всегда находила свободную минутку. Из-за тех же хлопот мать теперь приходила домой поздно, Сергей же появлялся все реже, медленно, но верно погружаясь в пучину алкоголизма. Таня даже волновалась, не забудет ли он явиться на свадьбу. Конечно, особой нежности к брату она не испытывала, но ведь все-таки родной брат, и другого у нее нет, а замуж она выходит не каждый день…

Алексей теперь приходил каждую неделю, иногда и чаще. Таня словно старалась налюбиться его в прок, на всю оставшуюся жизнь. Ведь еще неизвестно, сможет ли она встречаться с Лешкой, будучи замужней дамой. В ее голову не приходила мысль, что встречаться с другим мужчиной накануне свадьбы несколько неприлично и непорядочно по отношению к будущему мужу. Любовь к Лешке была для нее настолько естественной, частью ее самой, что ни о какой непорядочности по отношению к Андрею не могло быть и речи. Что, она изменяет Андрею? Какие глупости! Это же Лешка, ее Лешка! Ее первый и единственный мужчина! Ее опора и защита, ее самый надежный и самый близкий друг! Разве с ним можно изменять? Почему-то Андрей упорно не воспринимался мужчиной… Андрюша — просто славный мальчик. Она его очень любит, но он же не мужчина еще, он — сущее дитя. Очаровательное, восхитительное, самое дорогое на свете, но лишь дитя! Да, конечно она позволяет Андрюшеньке некоторые вольности, и даже не некоторые, а, чего уж там — все, но ведь детей надо баловать, надо позволять им то, что не запрещено категорически. Пусть его побалуется, убудет от нее, что ли? Когда-нибудь вырастет, тоже станет мужчиной, как Лешка. А пока у нее только один мужчина — Лёшик, ее дорогая пропажа… И Таня снова и снова прижималась к самому дорогому и единственному на свете. К Лешке…

Наконец-то и для Тани настал тот самый счастливый в жизни день, о котором мечтает каждая девушка. Погодка выдалась, как под заказ — солнечная, безветренная и в меру теплая, дабы не утомить молодоженов несусветной жарой. Кажется, весь мир в этот день радовался вместе с Таней.

С самого раннего утра Татьяна готовилась к главному событию своей жизни: приняла ароматизированную ванну, полежала полчаса с освежающей маской на лице, потом — маникюр, затейливая прическа и праздничный макияж. Макияжем занималась с особым тщанием: сегодня он должен быть почти незаметным, максимально приближенным к естеству, но в то же время должен подчеркнуть свежесть молодой кожи, выразительность и глубину зеленых глаз невесты, очарование чуть припухлых, уже не детских, а совсем-совсем женских чувственных губ. Да, она сегодня славно поработала над собой — из зеркала на Таню смотрело само совершенство.

По сценарию молодые должны были подъехать к Дворцу бракосочетаний двумя кортежами — жених, как водится, несколько раньше невесты. Соблюдены были все условности, особенно тщательно следили за тем, чтобы жених не увидел невесту в свадебном платье раньше срока.

Андрей в окружении ближайших родственников и друзей уже истомился в ожидании невесты, без конца меряя шагами широкую мраморную лестницу Дворца, когда, наконец, на площадку для автомобилей въехала белая Тойота, украшенная цветными лентами и воздушными шарами. Площадка находилась метрах в двадцати пяти от крыльца. Вместо того, чтобы пойти навстречу невесте, Андрей застыл, как вкопанный: из машины, опершись на руку брата, вышла… нет, это не Таня. Это не может быть она! Таня красавица, да, но не до такой же степени! Андрей даже зажмурился — он и не представлял, что она может быть настолько красива! Издалека, улыбаясь жемчугами, к нему шло Совершенство, укутанное облаками белого муара и сверкающее на ярком июньском солнышке радужными блестками.

Невеста преодолела уже половину пути, а жених все стоял и стоял, не в силах двинуться навстречу. Ему бы подбежать, схватить на руки суженую, и быстрей, быстрей нести ее к алтарю, пока кто-нибудь не перехватил, не вырвал из его рук такое сокровище. Но он все стоял, сраженный наповал ее неземной красотой, лишь улыбался глупой счастливой улыбкой…

Сергей, пока еще трезвый по особо торжественному поводу, бережно ведший сестру под руку, вдруг остановился и оглянулся назад, словно ища кого-то. Словно из-под земли, из ниоткуда, возник огромный черный джип с затемненными окнами, остановился между крыльцом, на котором стоял по-прежнему улыбающийся Андрей, и Таней. Дверцы машины распахнулись, Сергей подтолкнул Татьяну к заднему сиденью, практически впихнул ее в машину, следом влез сам и машина рванула с места. Едва отъехал первый джип, на всей скорости на площадку влетел второй такой же. Без особых любезностей в него усадили Аду Петровну, Луизу и Симу. Все произошло в считанные секунды, никто ничего не успел понять. А Андрей все еще улыбался глупо своему счастью, уверенный, что это чей-то свадебный розыгрыш. Просто невесту украли немножко раньше срока…

Таня сначала тоже была уверена в глупом розыгрыше. Однако машина летела на предельно допустимой в городе скорости, притормаживая лишь на перекрестках, и довольно скоро Таня поняла, что везут ее загород… Вот уже многоэтажки остались позади, и джип увеличил скорость. Водителя Таня видела впервые в жизни, да собственно, видела-то она один только бычий затылок, стриженый ежиком. От этого зрелища по коже пробежали мурашки. Серега на вопросы сестры не отвечал, лишь ухмылялся грязно. Только однажды за всю дорогу сказал:

— Ян, да не дергайся ты! Я везу тебя к жениху, — и в очередной раз осклабился.

Минут через сорок бешеной гонки машина, наконец, остановилась. Через окно Таня видела, что привезли ее в какое-то мрачное место, окруженное бетонным забором. Выходить не хотелось, было страшно и неуютно, но Серега не стал с ней церемониться — грубо вытянул за руку и потащил в трехэтажный замок красного кирпича. Его, пожалуй, можно было бы назвать красивым, если бы он не был таким мрачным. Тане очень хотелось позвать на помощь, но кроме ненавистного братца да гориллоподобного водителя вокруг не было ни души. Сергей провел ее по коридорам и втолкнул в одну из комнат. Дверь захлопнулась и Таня оказалась в ловушке.

Ада Петровна сразу поняла, что произошло. И страшно обрадовалась: слава Богу, теперь ей не придется нищенствовать! Да и Татьяне так будет лучше… Луизе и Симе, оказавшимся впутанными в этот инцидент, не стала говорить о своих догадках. Как и они, изображала удивление и непонимание происходящего.

Девчонки, как и Андрей, сначала восприняли произошедшее, как розыгрыш, свадебный сюрприз. Однако завезли их далековато для безвредного розыгрыша. В конце концов, подругам стало не по себе. Когда же их, наконец, привезли в одинокий дом на берегу, окруженный жутким тюремным забором, да еще и развели по разным комнатам, им стало совсем страшно…

Однако все разъяснилось довольно быстро.

В комнату, где трусилась от страха Сима, вошел… Витя Коломиец, тот самый Худой, свидетель, с которым Сима познакомилась несколько лет назад на свадьбе Вовки Дрибницы. И не просто познакомилась. Помнится, они тогда провели вместе волшебную ночь. Правда, продолжения та волшебная сказка не имела, но ведь зачем-то он появился сегодня… И израненное, измученное от хронического одиночества Симино сердце сладко заныло в предчувствии любви…

Витя рассказывал, как вспоминал ее все это время, как мечтал о встрече, но боялся подойти, потому что… да просто потому что боялся! Ах, как он целовал Симу, как нежно и страстно обнимал, какие сладкие слова говорил, обещая рай на земле… И, называя любимой, просил об одной ма-аленькой услуге: если ее когда-нибудь спросят, подтвердить Танино добровольное согласие выйти замуж за того, кого она давно уже любит всем сердцем. Ах, какие мелочи! Всего-то стать свидетельницей бракосочетания! Так ведь она и должна была ею стать. Ну, подумаешь, Таниным мужем вместо Андрея станет Дрибница. Да ведь для Тани так даже еще лучше будет! Кто такой этот Андрюша, и кто — Дрибница? Зато для Симы эта маленькая услуга сулила большое счастье с Витенькой…

Луиза от страха не трусилась, но ей тоже было очень не по себе. Даже совсем очень. Однако она старалась держаться. Когда в замочной скважине, наконец, заворочался ключ, сердце ее едва не выскочило из груди, ведь фантазия рисовала в уме такие страшные картинки, такие ужасы… Когда же она увидела лицо вошедшего, из груди ее вырвался вздох облегчения и она даже рассмеялась:

— Ну и концерт ты устроил, Вова!

С Дрибницей Луиза была знакома, можно сказать, символически. Фактически их знакомство сводилось к чисто визуальному, так как несколько раз попадали в поле зрения друг друга, но общаться до сих пор им не доводилось. Хотя каждый из них был прекрасно осведомлен о собеседнике.

Дрибница по хозяйски прошел вглубь комнаты, развалясь, устроился в массивном кресле.

— Вот что, Луиза. Извини за это представление, но так было нужно. А еще мне нужна твоя помощь. А я умею быть благодарным.

— Не сомневаюсь. Только чем я-то тебе могу помочь? Тебе, почти всемогущему Дрибнице?

Володя усмехнулся:

— Вот именно — почти. Это ты правильно заметила. А нужно мне следующее: ты ведь ехала на свадьбу подружки? Так на нее ты и попала. Только замуж Таня пойдет не за того придурка журналиста, а, как ты наверняка догадалась, за меня.

— Да уж, догадалась, — притворно вздохнула Луиза. — И что?

— Да, собственно, ничего особенного. Просто если кто-нибудь когда-нибудь поинтересуется у тебя, добровольно ли Таня вышла за меня замуж, ты ответишь, что, естественно, добровольно…

Луиза попыталась было возразить:

— А я как раз вовсе не уверена, что она хочет за тебя замуж. Насколько мне известно, она собиралась за Андрея…

Дрибница слегка повысил голос, демонстрируя недовольство:

— Давай не будем вдаваться в подробности, кто за кого собирался. Важно, за кого она выйдет в итоге, прочее не имеет значения. Собственно, твое мнение на этот счет меня абсолютно не волнует. Да и твое согласие или несогласие не имеет решающего значения. Свадьба состоится в любом случае, и помешать мне ты не сможешь. Я привык добиваться цели. И очень не люблю, когда мне мешают это сделать…

— Это угроза?

Володя улыбнулся:

— Ну что ты… Зачем же мне тебе угрожать? Ты ведь неглупый человек, ты сама понимаешь, как тебе лучше поступить. От себя могу только добавить, что мне известно о твоих материальных проблемах. И в моих силах помочь тебе выпутаться из них или утопить окончательно. Но это так, к слову пришлось. А вообще решай сама. Я уже говорил, что решающего значения твой голос все равно иметь не будет…

Нервное напряжение достигло апогея. Таня металась в запертой комнате, как заведенная. К ее услугам было и удобное кресло, и широкий мягкий диван. Был даже телевизор. Но ни в каких прелестях цивилизации она в данный момент не нуждалась. Она чувствовала, что задыхается в запертой комнате. Никогда не замечала в себе склонности к клаустрофобии, но теперь замкнутое пространство в буквальном смысле сводило ее с ума. Ей давно уже было не смешно, а то, что в заговоре принимал участие Серега, пугало катастрофически. Вот от него-то можно было ожидать какой угодно пакости. Его подлости не было предела, так что надеяться на благополучный исход приключения уже не приходилось.

Время тянулось мучительно долго. Тане казалось, что она заперта в этой клетке уже неделю. Хотя по физиологическим ощущениям понимала, что с момента похищения прошло не более двух часов. Наконец дверь распахнулась и в комнату вошли улыбающиеся Сима с Луизой. При виде подруг, да еще и веселых, тревога моментально улетучилась. Таня тоже заулыбалась им навстречу:

— Девчонки, ну что за шутки дурацкие! Я от страха чуть с ума не сошла! Андрюшка там уже вообще наверное спятил. Или вы его тоже сюда привезли?

Подружки, по-прежнему загадочно улыбаясь, не ответили. Только Сима, взяв невесту под руку и слегка потянув к двери, сказала:

— Пойдем, пора…

Заинтригованная таинственностью, Таня с улыбкой вышла из комнаты. Навстречу судьбе.

В большом зале, куда привели ее подруги, находились Ада Петровна, Сергей и еще несколько человек, невероятно похожих на водителя-гориллу: такие же шкафообразные и короткостриженые. Присмотревшись внимательнее, Таня узнала одного из них — Худой, это же Худой, друг Вовки Дрибницы! Так вот кто за этим стоит! За все время, проведенное в изоляции, у Тани и мысли не возникло, что к дурацкому розыгрышу может быть причастен Дрибница. Ведь она не видела его уже года два, а может, вообще целую вечность… Странно, мать совершенно спокойна, даже улыбается. А где же в таком случае сам Дрибница?

Как сивка-бурка, Дрибница откликнулся на мысленный призыв любимой, появившись из бокового проема в виде арки. Что и говорить, выглядел он замечательно, это вынуждена была констатировать даже Таня: шикарный смокинг сидел, как влитой, на его внушительной фигуре, волосы аккуратно подстрижены и уложены, выгодно выделяя Дрибницу на фоне его быкообразных приятелей. Только сегодня Таня заметила, как он, оказывается, красив. Да, действительно, чертовски хорош! Но зачем он здесь, что он задумал?!

Пока Таня удивлялась поразившему ее открытию, из той же арки вышла женщина средних лет в нарядном костюме, с пышно взбитыми волосами и странной вычурной огромной цепью на груди, посреди которой своеобразным кулоном болтался стилизованный герб России. Дама деловито прошла к небольшой конторке, стоявшей в углу комнаты, разложила на ней бумаги, поправила цепь, удостоверившись, что двуглавый орел находится на месте, и произнесла хорошо поставленным, соответствующим обстоятельствам праздничным голосом:

— Уважаемые дамы и господа!

Присутствующие подтянулись и обратили взоры к ораторствующей.

— Вы присутствуете при торжественном бракосочетании Голик Татьяны Владимировны и Дрибница Владимира Николаевича. Невеста, вы согласны взять в законные мужья Владимира Дрибницу, делить с ним счастье и радость, хранить ему верность в болезни и печали?

Таня не могла поверить, что весь этот фарс происходит на самом деле. Да нет же, это какой-то странный, совершенно нелепый сон, иначе разве может рядом с ней стоять непохожий на себя Дрибница и сжимать ее руку? Глупость какая, не может этого быть! Однако все присутствующие почему-то внимательно смотрят на нее и явно чего-то ждут.

Праздничная женщина начала нервничать:

— Невеста, согласны ли вы взять в законные мужья Владимира Дрибницу, делить с ним счастье и радость, хранить ему верность в болезни и печали? — заученный текст отскакивал от зубов, дама даже не особенно вдумывалась в то, что произносит, иначе разве могла бы она задать Тане такой дурацкий вопрос?

— Конечно нет! — Таня фыркнула и попыталась улыбнуться, все еще надеясь, что эта нелепая ситуация — всего лишь глупый розыгрыш. — Пошутили и хватит! Ребята, ваша шутка слегка затянулась. Побаловались и хватит, заканчивайте представление.

Ни один мускул не дрогнул на лице брачующей. И все окружающие стояли всё с теми же внимательными лицами, никто не улыбался. Тане показалось, что ее слов вообще никто не услышал. А может, она ничего и не говорила? Может, только хотела сказать, а голос ей отказал и на самом деле ни один звук не слетел с ее губ?

— Жених, согласны ли вы взять в жены Татьяну Голик, делить с ней счастье и радость, хранить ей верность в болезни и печали?

— Да! — торжественно провозгласил Дрибница и даже кивнул головой, как будто кому-то недостаточно было его слова.

— В знак согласия и добровольности брачного союза поставьте свои подписи здесь и здесь, — ткнула маленькой указкой в лежащую перед ней бумагу казенная до последней пуговицы дама.

Дрибница, крепко державший под локоть Таню, ринулся к конторке, как голодный за последней пайкой хлеба. Таня вынужденно семенила за ним, путаясь в кринолине, не забывая при этом, пусть тщетно, но все-таки сопротивляться. Володя бодро расписался в указанных местах и протянул ручку Татьяне. Та возмущенно воскликнула:

— Да не собираюсь я ничего подписывать! Вы что, сдурели все? Кончайте придуриваться, мне не нравятся ваши шутки!

И вновь, кажется, никто не услышал ее протеста. Дрибница так же отвел ее на то место, где они стояли прежде и устремил все внимание к даме.

— Свидетели, прошу вас засвидетельствовать добровольность брачного союза между Владимиром Дрибницей и Татьяной Голик подписями здесь и здесь, — изящная витая указка вновь ткнула в лежащий перед дамой документ. Коломиец и Сима подошли к конторке, молча поставили подписи, и вновь заняли свои места слева и справа от молодоженов.

— В знак вечной любви и уважения обменяйтесь кольцами, — не унималась бравая госслужащая. Один из "шкафов" ловко поднес маленькое красивое блюдечко. Дрибница взял с него изящное колечко с внушительным бриллиантиком, гордо возвышающимся над кольцом на своеобразном подиуме из пяти золотых лапок, попытался надеть его на Танин безымянный палец. Таня дернулась, стараясь вырвать руку, но Володя прижал ее руку к себе левым локтем, правой же рукой надел кольцо. "Шкаф" протянул блюдце с оставшимся кольцом Тане. Та демонстративно отвернулась, в то же время пытаясь снять кольцо со своего пальца. Дрибница, не выпуская Танину руку из-под локтя, не позволяя ей это сделать, окольцевал себя самостоятельно.

— Провозглашаю вас мужем и женой! Скрепите свой семейный союз поцелуем, — дала очередное указание тетенька. Дрибница все так же послушно ринулся его исполнять — обхватил Таню, сгреб ее в охапку и впился в губы. Может быть он думал, что целует ее, но Тане показалось, что он ее кусает, больно-больно кусает, словно наказывает за что-то. И от этой боли, от вновь проснувшегося задремавшего было презрения к Дрибнице, от отвращения к нему в ушах зазвенело громко и коротко, будто разбился маленький хрустальный колокольчик, и она со всей отчетливостью вдруг поняла, что это не сон и не дурацкая шутка, не свадебный розыгрыш, а правда, дикая, нелепая правда, и эта тетка, вся такая наигранная, ненастоящая с виду, только что обрушила на нее страшный, в чем-то смертельный приговор.

Вырвавшись из удушающих объятий, из пожирающего поцелуя, Таня отбежала от Дрибницы, сняла, наконец, ненавистное кольцо, швырнула его куда-то в угол и заорала истерически:

— Вы что, все сдурели? Почему вы молчите? Я не хочу выходить замуж за Дрибницу, НЕ ХОЧУ!!! И никогда не хотела! Я его не люблю, он мне противен! Хватит, хватит, прекратите это! Мама, я хочу домой, забери меня отсюда, пойдем домой, мама!

Теперь, после прямого обращения Татьяны, Ада Петровна не могла отмалчиваться. Она подошла к дочери, мягко взяла ее за руку, и, заговаривая ласково зубы, повела в сторону Дрибницы:

— Деточка моя, твой дом теперь здесь. Здесь твой муж, ты теперь замужняя женщина. Поздравляю тебя детка, будь счастлива…

Таня вырвалась, когда поняла, куда ее ведет мать.

— Мама, ты спятила? Что ты делаешь, что ты говоришь, мама?!

Ада Петровна попыталась схватить ускользнувшую Татьянину руку, пошла за ней следом:

— Деточка, с Вовой тебе будет лучше. Я же о тебе забочусь, о твоем благополучии. Андрюша — красивый мальчик, но он гол, как сокол, он тебе не пара, — а сама все наступала и наступала на дочь, пытаясь загнать ее в угол.

Таня разгадала ее умысел и отскочила в сторону, как раз туда, где стояла Луиза.

— Луиза, Сима, помогите мне! Вы же знаете, что я его терпеть не могу! Что же вы молчите?

Луиза уставилась в окно, словно что-то там ее страшно заинтересовало, и она не слышала Таниных слов. Сима скромно потупила глазки, разглядывая новенькие босоножки. Потом, не выдержав Таниного молящего о помощи и одновременно возмущенного взгляда, ответила, по-прежнему не решаясь взглянуть на подругу:

— Тебе и правда с ним будет лучше. Мы о тебе заботимся…

Установившуюся вдруг тишину нарушил бодрый хозяйский голос:

— А теперь, дорогие гости, прошу к столу!

Присутствующие радостно воспользовались возможностью выйти из тягостной ситуации и дружно потянулись за Худым, указывающим направление движения. Доблестная работница загса быстренько собрала бумаги с конторки, и, боясь встретиться взглядом с несчастной невестой, мышкой выскользнула из зала. В комнате остались только молодожены.

Таня сурово посмотрела на Дрибницу:

— Зачем ты это сделал, Вова?

Тот ответил бесхитростно:

— Чтобы быть с тобой рядом. Я люблю тебя, ты любишь меня. Мы уже давно должны были быть вместе.

— Да не люблю я тебя! НЕ-ЛЮБ-ЛЮ! — по слогам прокричала Таня. — Когда же ты это поймешь? Не люблю, ты мне противен, я ненавижу тебя! Оставь меня в покое, меня Андрей ждет.

— Никто тебя не ждет. Андрею сейчас не до тебя, он сейчас машину обмывает.

— Какую машину, — не поняла Таня. — Ты начал заговариваться, Дрибница! У Андрея нет машины.

— Уже есть, — возразил Дрибница и посмотрел на часы. — Он уже полтора часа является владельцем автомобиля Тойота-Каролла, трехлетки в прекрасном состоянии, цвета серый металлик. Так что ему теперь не до тебя…

— Ты, — захлебнулась от возмущения Таня. — Ты, ты…

— Да, я выкупил тебя у него. Ты знаешь, он очень глупый. Мог бы получить за тебя гораздо больше, целое состояние — я не постоял бы за ценой. Но ему хватило неновой машины. Недорого он тебя ценит.

В Таниных глазах закипели слезы.

— Ты подонок, Дрибница. Подонок и мразь!

Володя усмехнулся, взял податливую, уставшую сопротивляться Таню под руку и повел к столу. Только дежурному "шкафу" указал глазами: мол, подними кольцо, больших денег стоит…

День, начавшийся так замечательно, день, который должен был стать самым счастливым в Таниной жизни, обернулся для нее кошмаром.

Несколько дней после свадьбы, если можно назвать свадьбой произошедшее действо, прошли, как в тумане. Таня все еще на что-то надеялась, все ждала, что Дрибница поймет, что она его не любит, и отпустит ее. Ждала, что Андрей разыщет ее здесь, в этой одинокой крепости на берегу моря. И спасет, как самый настоящий принц настоящую принцессу. Ведь это неправда, не может быть правдой, что он, ее Андрюшка, ее милый, любимый мальчик, променял ее на какую-то железяку. Так не бывает! А мать? Разве могла так поступить с ней мать, та, которая родила, выкормила ее своим молоком. Разве могла она предать? А подружки?! Ведь они же вместе страшно сказать сколько лет, ведь соплюшками еще в одной песочнице игрались. Разве могли они предать?! Да нет же, нет, этого не может быть! Глупость, нелепость какая-то! Наверное, они что-то не поняли, но завтра, завтра они обязательно одумаются и примчатся ей на выручку.

Но проходило завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, а никто не являлся спасать Таню. Рядом все время были только Дрибница, Худой да бритоголовая команда. Таня поражалась переменам, произошедшим в Дрибнице за последние годы. Теперь трудно было узнать в нем того скромного юношу, от которого ей так легко было избавиться, лишь сославшись на головную боль. Теперь это был жесткий, бессердечный циник, не уважающий кого-либо, кроме себя. Нового Дрибницу мало беспокоили Танины чувства и мысли. Все и всё вокруг должны были подчиняться его желаниям. Лучший друг, с которым когда-то начинали бизнес, ныне был начальником Вовкиной охраны и тупо, так же как и бритоголовая команда, выполнял указания шефа. Худой мог мило побеседовать с Таней, как когда-то давно, когда они сталкивались периодически втроем в институте. Но тут же превращался в жесткого охранника, стоило лишь Тане подойти к двери, за которой находился вожделенный телефон. По дому Таня передвигалась свободно, недоступными для нее были лишь телефон и выход за пределы ограды. И тем не менее, Таня чувствовала, как буквально каждый ее шаг отслеживается. Это было возмутительно, гадко и противно, но она ничего не могла с этим поделать. Если она жаловалась на "быков" Дрибнице, он жестко обрывал ее, объясняя, что это не надзиратели, а охранники, стало быть, действуют они именно в ее интересах.

Сам Дрибница днем отсутствовал. Обычно приезжал вечером, но бывало, заскакивал и днем, во внеурочное время, словно пытаясь поймать Таню на горячем. Эти его попытки лишь забавляли ее: можно подумать, ей было, где и с кем заняться "горяченьким" в этой тюрьме!

Первые после "свадьбы" дни Таня надеялась решить все полюбовно, договориться, уговорить, приказать, в конце концов, как когда-то много лет назад. Ведь слушался же он ее тогда, имела же она над ним определенную власть, значит, и сейчас сможет поставить его на место. Пробовала и по хорошему, и по плохому. Однако не добилась ничего. Вова, как попугай, твердил одно:

— Я знаю, что ты меня любишь, и не пытайся меня в этом разубедить. У тебя просто несносный характер, и мы оба от него страдаем. Перестань. Признайся, наконец, сама себе, что тебе без меня еще хуже, чем мне без тебя. А эта твоя попытка выйти замуж за того урода-дешевку не что иное, как крик о помощи. Ты ведь просто испугалась, что я тебя забыл и решила напомнить мне о своем существовании таким оригинальным способом. И хватит об этом. Наконец-то мы вместе!

Некоторое время на физической близости Дрибница не настаивал. Сунулся было в первую "брачную" ночь, но, получив отпор, отступил. Объяснялось это не его физической слабостью, а надеждой, что жена покочевряжится немножко, покричит по поводу насильного замужества, да и успокоится, станет сама собой. Что ж поделаешь, если у нее такой несносный характер? В конце концов, он ждал ее долгих десять лет. Подождет и еще недельку, раз уж она так боится расстаться с невинностью.

Таня, видя, что на ее тело Дрибница не покушается, а стало быть, ей не придется терпеть его отвратительные ласки, стала понемногу успокаиваться. Вернее, приспосабливаться к такой жизни. А что еще она могла сделать? Все возможности были исчерпаны. А общаться с Вовкой, как с соседом — ну что ж, не сказать, что очень приятно, но не так противно, как целоваться. И Таня понемножку становилась менее несносной.

Дрибница же понял это по-своему. Решил — пора. И то правда, они уж месяц, как законные супруги, а она у него все еще в девственницах ходит. Непорядок…

Таня сладко спала, по-детски подложив под щеку ладошку. Володя засмотрелся на любимую. Ах, до чего же она хороша! А во сне еще и беззащитна, как младенец. Маленькая, сладкая девочка… Дрибница аккуратно нырнул к ней под одеяло и нагло влез под ночную рубашку. Таня замурчала спросонья:

— Лёшик, пропажа моя, почему ты всегда исчезаешь, — и подалась навстречу его руке, гостеприимно раздвигая ноги.

Дрибница побагровел:

— Лёшик? Какой еще Лёшик?

От его крика Таня проснулась, испугалась:

— Вова? Ты что здесь делаешь? — а сама потихоньку стала выталкивать его из постели.

— Это я что здесь делаю? Я? Я, между прочим, твой законный муж! А вот кто такой Лёшик, и почему ты его вспоминаешь в постели?

Таня возмутилась:

— Ну насчет законного я могу поспорить.

— Не заговаривай мне зубы, — кипятился Дрибница. — Что еще за Лёшик? И почему ты в постели вспоминаешь постороннего мужчину?!

— Это ты посторонний! Ты — никто, сосед, да и то вынужденный. А Лёшка как раз и не посторонний.

— Как это понимать? Конкретнее, пожалуйста, — от Дрибницы сквозило ледяным спокойствием.

Ах, если бы Таня знала, что скрывается за этим спокойствием, какие бури, и какие последствия ожидают ее откровенность! Но не знала, не насторожило ее Вовкино спокойствие:

— Конкретнее? Пожалуйста! Любимый мужчина! Не ты, а Лёшка! Теперь понял, идиот? Не тебя я в постели вспоминаю, не тебя! Значит, не люблю я тебя. Может, хоть теперь поверишь.

— А почему Лёшик? Он же Андрей? — все с тем же, не предвещающим ничего хорошего, спокойствием спросил Дрибница.

Таня несколько замешкалась. Да, действительно, не совсем красиво получается — замуж собиралась за Андрея, а любимым мужчиной объявила Лёшку. Разве ему, болвану, объяснишь, что она любит их обоих?

— Он же и Лёшик. Как мне удобно, так я его и называю. То Андрюшей, то Алешей. Мне так нравится.

Дрибница, кажется, проглотил объяснение. В данную минуту его больше волновала не чехарда с именами, а то, как естественно потянулась навстречу его руке Таня. Как доверчиво раскрылись сами собою ее ноги… Неужели?.. Неужели она тоже?!

— Что у тебя с ним было?

Таня усмехнулась:

— Вова, что за идиотские вопросы? Я уже взрослая девочка, мне, между прочим, двадцать три года! И я, заметь, почти что вышла за него замуж…

Дрибница перебил диким, страшным криком:

— Что у тебя с ним было?!!!!

— Всё! — с вызовом ответила Таня.

Вой, разрывающий душу, разнесся по дому. Дрибница выл раненным зверем, выл и размазывал по щекам слезы. Он оплакивал мечту, прощался с девочкой с чудными глазами цвета осоки…

Таня никогда не любила Дрибницу, ни одного дня за все десять лет знакомства с ним. Теперь же ей стало его безумно жалко. Несмотря на его с ней обращение после ночной сцены, вернее, отсутствие какого-либо обращения, а может, именно из-за этого, ей стало по-человечески его жаль. Кажется, только теперь она поняла, как он любил ее все эти годы. И в то же время поражалась его совершенно дикой реакции на тот факт, что к моменту насильного замужества, в возрасте двадцати трех лет, она оказалась не девственницей. А чего он, собственно, ожидал? Она фыркала и подхихикивала про себя, не решаясь насмехаться над Дрибницей открыто. Но в то же время уважала его страдания. Ей была абсолютно непонятна его логика, но боль, тщательно скрываемая, но все равно отчетливо читающаяся в его глазах, вызывала сочувствие.

Так называемый муж перестал с ней общаться. Правда, к великому Таниному сожалению, из дома он ее не выгнал, и она по-прежнему была окружена заботой и назойливым надзором, лишенная возможности общаться с кем бы то ни было кроме так называемого мужа, Худого и противных охранников. Внешне Дрибница сохранял видимость нормальной семьи — они каждый день вместе завтракали и ужинали, иногда он приезжал и на обед, но трапезы сопровождались лишь бормотанием телевизора, супруги же молчали, как партизаны в гостях у гестаповцев. Мало того, Дрибница еще и тщательно отводил глаза в сторону, демонстрируя супруге полное презрение.

Так прошел еще один месяц. Постепенно Тане стали разрешать пользоваться телефоном, при условии, что номер набирал Худой, а потом уж передавал трубку пленнице. Больше того, он не покидал комнату до окончания разговора. Стоит ли говорить, что количество номеров было строго ограничено? Таня могла общаться лишь с матерью, Симой и Луизой. Вот только общаться с ними Тане теперь не хотелось.

Несмотря на это, бывшие подруги частенько заезжали в гости. Вернее, Луиза заезжала лишь пару раз, да и то не столько к Тане, сколько к самому Дрибнице за обещанной финансовой поддержкой и консультацией. А вот Сима бывала частенько. Правда, и она стремилась не столько повидаться с подругой, сколько напомнить о своем существовании Худому. Ведь столько слов красивых наговорил, столько всего наобещал, а сам забыл ее, даже не позвонил ни разу… Коломиец, видимо, каждый раз находил объяснения своей забывчивости, потому что уезжала Сима всегда довольная и счастливая.

Пару раз Сима по привычке забежала к Тане, вроде как бы ничего не случилось. Таня просила ее, умоляла помочь выбраться из этой тюрьмы, вызвать милицию, или подать от ее имени заявление в суд, но Сима отнекивалась, отшучивалась: "Дурочка ты, Танька, своего счастья не понимаешь. Скажи еще спасибо, что у тебя такие подруги. Со своим Андрюшкой ты бы уже по миру пошла". Однако говорить ей спасибо Тане почему-то не хотелось. Почувствовав натянутость в общении, Сима не стала настаивать на дальнейшей дружбе. В этом доме у нее были и другие интересы…

Дрибница рвался, метался и никак не мог определиться в преобладающих чувствах к жене. Он ненавидел ее за обман и предательство, презирал так же, как Любку, ведь Таня оказалась такой же шлюхой, даже еще хуже — Любка хоть девственницей замуж выходила, вон как кричала в брачную ночь, а эта, эта… дрянь, тварь, мерзавка!!! Она обманула его, он же молился на нее десять лет, считал ее богинькой, самой-самой чистой девочкой на свете, а она, она… дрянь, какая же она дрянь!!! Ни о чем другом думать не мог. Руки чесались, так хотелось придушить подлую девку, убить, уничтожить… А сердце рвалось, а сердце плакало: "Как же ты могла, девочка моя, Танечка моя! Ведь я столько лет мечтал о тебе, ты ведь должна была быть моей, только моей, ведь ты же самим небом предназначена для меня одного. Сладкая моя, родная моя, Танечка, девочка моя, это тот подонок наверняка обманул тебя, взял силой, иначе ты никогда бы не позволила ему прикоснуться к себе. Я уничтожу его, задушу гада собственными руками! Танечка моя, Танюшенька…"

За месяц, прошедший с той памятной ночи, он извелся, под глазами залегли темные круги. Убить или простить? Простить или убить? Что делать, как поступить с неверной женой? Одну он изгнал с позором. Наверное, так же надо поступить и со второй? Но ведь он так и так хотел избавиться от Любки, еще до свадьбы мечтал о разводе. А Таня, Танечка… С ней все иначе, ее он ждал долгие годы, именно из-за нее хотел избавиться от Любки. А она оказалась такой же шлюхой. Выгнать? Да, да, выгнать! Даже нет, убить, уничтожить! Растоптать морально и физически, похоронить, и только после этого простить. Да! А что дальше? Как ему дальше жить без нее? Без его Танечки, без мечты, без любви. Как? Как, Господи?

Измучился, измаялся сердешный, и понял, наконец, что главное его чувство — любовь. Он по-прежнему любит Таню. А может, даже еще сильнее. Через боль и предательство его любовь к ней только окрепла. А ненависть… Ненависть осталась, но она только на втором почетном месте, вслед за любовью, тютелька в тютельку, отстав от любви буквально на самую йоту… Но любовь все же впереди.

Таня еще не спала, читала детектив, лежа в постели. Дверь открылась и на пороге возник Дрибница. Тихий, мирный, такой, каким был еще до женитьбы на Любе, в синем атласном халате, расшитом райскими птицами. Подошел, присел рядом на краешек кровати, молча взял Танину руку и затих. Минуту сидел, две, три… И руку не отпускал, и не говорил ничего, даже в глаза Танины не смотрел.

Таня подождала-подождала, что же дальше будет, надоело — вырвала руку и продолжила литературные изыскания. Дрибница словно проснулся:

— Прости…

— Отстань, Вова, иди спать, — равнодушно сказала Таня.

— Я люблю тебя…

— Ну и люби себе на здоровье, только мне не мешай, — и громко шелестя, демонстративно перевернула страницу.

— Прости меня, Танюша.

Таня отложила книгу в сторону, посмотрела внимательно на просителя:

— За что? Уточни, за что тебя простить? За спектакль со свадьбой? За круглосуточный надзор? За тюрьму? За что простить?

— За всё…

— Оптом? Не получится, слишком много дел натворил. Вот ты выпусти меня отсюда, признай брак недействительным — тогда, может, и прощу…

Дрибница словно ожил:

— Наш брак никто и никогда не признает недействительным. Там стоят все подписи, и твоя, между прочим, тоже. Ты думала, откажешься подписывать бумагу и свадьба сорвется? Я и это предусмотрел, и без тебя нашлось кому подписать — специалистов хватает. Я вообще парень предусмотрительный. Куча свидетелей, каждый из которых в случае необходимости подтвердит твое добровольное вступление в брак. Если бы ты знала, как легко оказалось заручиться их поддержкой! Луизе достаточно было дать денег взаймы без процентов. Взаймы — представляешь, какая дура? Сима — вообще подарок из Африки, бесплатное приложение. Худой ей лапши на уши навешал и она уже наша, пользуйтесь, господа! Журналистишка твой машине не нарадуется, в случае чего скажет, что собирался на тебе жениться, был такой факт, да вовремя передумал, до свадьбы дело не дошло. Мамочка твоя у меня уже давно на зарплате сидела, присмотр за дорогой доченькой осуществляла. Серега продал тебя за ящик водки…

— Ну это уж ты круто переплатил! Он бы сделал это и за бутылку бормотухи, — прервала Вовкины откровения Таня. Так больно было выслушивать подробности предательства, что слезы подступили к глазам. С другой стороны, теперь все стало так понятно… Продали, они все ее продали…

— Прости, детка, тебе, наверное, неприятно это слушать. Зато теперь ты знаешь цену своим друзьям. Все продается и все покупается, не осуждай их строго…

— Спасибо за ликбез, Вова. Спокойной ночи, — Таня отвернулась от гостя и натянула одеяло до подбородка, недвусмысленно демонстрируя намерения.

Однако на сей раз Дрибница не планировал отступать. Сорвал одеяло, лег прямо на Таню и потянулся к ней выпяченными губами, пытаясь поцеловать. Таня заверещала, уворачиваясь, забилась под ним, стараясь сбросить с себя непрошенного гостя. Его неласковые руки грубо разодрали тонкий батист рубашки, колени нагло вторглись между ее ног, разводя их в стороны, Танины руки совершенно неожиданно оказались заведенными за голову, где второй рукой их прочно удерживал Дрибница. И уже ничто не могло помешать насильнику…

Несколько минут Тане пришлось терпеть в себе ритмичные движения оккупанта. На душе и до этого было мерзко от подробностей предательства, теперь же вдобавок ко всему она стала жертвой насилия. Ненависть к Дрибнице росла, но, как говорят психологи, если изнасилования нельзя избежать — расслабься и попытайся получить удовольствие. От наглого вторжения в ее неподготовленное лоно, от обиды за такое скотское к себе отношение, и, наверное, из принципиальности, сначала Таня испытывала дикий дискомфорт, так что сопротивлялась еще вполне оправданно, а не только по инерции. Дальше пошло лучше — появилась естественная смазка и боль от трения сошла на нет, уступив место почти привычным ощущениям. Если бы не обида на принудительный характер близости, пожалуй, можно было бы получить и некоторое удовольствие. А если еще закрыть глаза, и представить, что рядом не ненавистный Дрибница, а Лешка или хотя бы предатель Андрей, можно было бы даже впасть в истому… Но рядом был все-таки Дрибница.

После завершения акта Дрибница раскудахтался:

— Девочка моя, сладкая моя, любимая, — и все пытался поймать Танины губы, приласкать маленькие грудки.

Теперь Тане удалось сбросить его с себя без малейшего труда:

— Пошел вон!

Лежа теперь уже не на Тане, а рядом с ней, Дрибница приподнялся на локте, посмотрел на любимую с укоризной и сказал увещевающее:

— Не надо так, Танюша. Перестань злиться. Я же тебя люблю, а ты говоришь такие слова…

— Любишь? Ты меня любишь?! Кто тебя учил так любить? Это не любовь, это скотство! Так только собаки трахаются! И не говори мне о любви — ты насильник, а не любовник…

А вот это она зря… Он ведь, в конце концов, не железный! Ему и так нелегко было простить ее недевственность, а она еще напоминает ему о том, что он — не единственный ее мужчина.

— Ну конечно, ты же у нас опытная, ты много любовников перевидала!

И такая боль была в этих словах, что Таня даже забыла на минуту, что только что этот негодяй взял ее силой, не заботясь о том, хочет ли она быть с ним, нужен ли он ей. Она поняла, что ему до сих пор больно от тех ее слов, что у нее с Андреем было всё. Это "Всё" его убило, он ведь не очухается от этого слова всю жизнь!

— Вова, тебе сколько лет? Ты как дитя малое! На дворе конец двадцатого века, через пять лет мы будем жить в новом тысячелетии, мы фактически уже сейчас живем в будущем. А ты рассуждаешь, как средневековый феодал! Да сейчас ни одна девочка до восемнадцати лет не доживает, половина шестиклассниц уже не девочки. А мне двадцать три года. Двадцать три, Вова! Ты что, всерьез надеялся, что я к такому возрасту сохраню девственность?! Вова, это бред! Это анахронизм, пережиток прошлого! Ты такой дурак, Дрибница, я поражаюсь, что с таким винегретом в башке ты умудряешься зарабатывать деньги. Да если бы я оказалась девственницей в двадцать три года, это говорило бы только о том, что я дефектная, бракованная, раз раньше никому не понадобилась! Да и вообще, с какой стати я должна перед тобой оправдываться?! Кто ты такой? Ты мне не муж, я тебе не жена. Даже если в той бумажке каким-то образом оказалась подпись, максимально похожая на мою — это все равно не моя подпись. И тот фарс, который ты умело разыграл — не свадьба! А значит, ты не муж мне, а сожитель. Со-жи-тель! Грязное официальное слово, но именно это ты и есть! Иначе говоря — любовник! Ничуть не лучший, чем Андрей или кто-нибудь еще, скорее, худший. Тебе еще учиться и учиться…

— Значит, были и другие, — перебил Дрибница. Из всей тирады он, казалось, ухватил только эти слова.

— Кто другие? — не сразу поняла Таня. Прокрутила в голове свои последние слова: — А, ты об этом…

Ах, как хотелось ей подтвердить, что да, мол, были другие, были! и было их много, так много, что просто со счету сбилась! Но глаза, глаза побитой собаки глядели на нее, боясь услышать подтверждение страшной догадки. И поняла Таня, что не выдержит он появление еще одного, самого главного ее любовника, Лёшки. Не выдержит, сделает что-нибудь с собой, а может, и с нею…

— Нет, это я к примеру сказала, успокойся. И хватит об этом, надоело. Мои любовники, вымышленные или реальные — мое личное дело. И я не собираюсь перед тобой отчитываться. Ты мне никто.

— Нет, Таня, я тебе кто. Еще какой кто, — говорил, вроде, сурово, но в глазах читалось такое облегчение и благодарность за то, что Андрей оказался единственным его предшественником. — Я твой муж! А ты моя жена, а потому отчитываться передо мной обязана. А впрочем, ты права — хватит об этом. Будем считать, что я тебя простил. Но это мы только будем так считать. На самом деле я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить тебя…

— Да пошел ты! Очень мне нужно твое прощение! Ты попробуй моего добейся! Думаешь, я когда-нибудь прощу тебе эту свадьбу дурацкую, это затворничество? Изнасилование твое? Да никогда! И никогда не буду считать тебя мужем. Все, Вова, свободен! Я спать хочу!

Наказание молчанием было забыто. Теперь Дрибница наказывал Таню любовью. И не только плотской. И совсем не наказывал. Он просто ее любил. Вова теперь не ходил — летал! Рядом была та, кого любил и ждал, казалось, целую вечность. Он сумел, он добился ее! Нелегко было, но он приручил свою дикую кошку. Не совсем, правда, приручил, но максимально, максимально приблизился к этому! Впрочем, вряд ли над Таней можно добиться полной власти. Уж на редкость строптивая. Но это же просто ее личная особенность, ее натура, значит, и эту ее черту он тоже любит.

Ах, как Вова старался ублажить благоверную! Ну, перво-наперво, конечно же, цветы. Без шикарного букета домой не являлся. Даже если заезжал в обед на полчасика, обязательно преподносил шикарный букет. Правда, обычно он тут же летел Дрибнице в физиономию, но тот только уворачивался с радостной ухмылкой: пусть ребенок забавляется! Кольца, серьги, браслеты, цепочки, колье, изумруды под любимые глаза цвета осоки и бриллианты, бриллианты, бриллианты… Норка, соболь, ондатра, снова норка… Иногда Таня с радостью примеряла обновки, иногда швыряла в дарителя, не разворачивая. Дрибница обожал выводить супругу в свет: рестораны, клубы, казино. Обожал, когда девочка резвилась за столиком рулетки, одним махом проигрывая чью-то полугодовую зарплату. Расстраивался, когда она тихонько сидела за барной стойкой и потягивала коктейль, уставившись в одну точку…

В постели девочка тоже не отличалась однообразием. Иногда она была почти ласкова и не чинила Дрибнице препятствий в исполнении супружеского долга. Чаще приходилось долго уговаривать ее, подлащиваться котиком, умолять на коленях о допуске к драгоценному телу. Иногда, крайне редко, приходилось вновь прибегать к насилию. Только тогда, когда иные доводы были исчерпаны. Она в таких случаях, как водится, злилась, обижалась, обзывала нехорошими словами и грозилась никогда больше не подпускать его к себе. Все эти угрозы Володя воспринимал с улыбкой. Ай, маленькая, не грози — будут тебе новые шубки, будут новые камушки, еще красивей, еще дороже!

Обходились сексуальные игрища весьма недешево. А кто сказал, что жена должна быть дешевой? Нет, на жене нельзя экономить! Жена — лицо мужа. По Тане будут судить о бизнесмене Дрибнице, по тому, как она одета, сколько карат на ней во время скромного ужина, по тому, как свежа ее кожа, как блестят шикарные светло-русые волосы. Жена свежа, стройна, красива — значит, муж платежеспособный, значит, есть чем оплачивать наряды и косметологов…

Теперь Дрибница занимался бизнесом не столько потому, что любил свое дело и не мог бездельничать. Вот как раз побездельничать вместе с Таней ему сейчас хотелось больше всего на свете. Но семейная жизнь, а точнее, Таня, денег требовала все больше, соответственно больше приходилось крутиться. Уже половина бензоколонок в городе принадлежала Дрибнице. Автосервис — практически весь под его контролем, кроме совсем уж мелких частных лавочек. Ввоз автомобилей — по-прежнему любимое детище. Но растут, увы, не только доходы. И Дрибница обратил свой взор в сторону стройматериалов. А что, лихолетье, кажется, миновало, черный бизнес начал выходить из тени, прожженные криминальные авторитеты и те начали вкладывать неправедно нажитый капитал в чистый бизнес, благодаря чему мало-помалу стала улучшаться и криминогенная обстановка, уже не так часты стали выстрелы и взрывы. Ведь все уже делено-переделено, воевать больше не за что. И город потихоньку стал расстраиваться, а значит что? Значит, один из самых ходовых товаров — бетон, цемент, кирпич. Но этот бизнес уже кому-то принадлежит. Значит, надо его перекупить. Пусть сейчас придется отказать себе и Тане в некоторых мелких радостях, зато через год он, окупив вложения и став фактически монополистом в этой области, немножко поднимет цены и… Ух, даже приблизительный подсчет показал такую сумму, что захотелось действовать немедленно. "Таня, Танечка, да ради тебя я горы сверну, ты у меня будешь, как сыр в масле кататься!"

Понемногу Таня стала привыкать к новой жизни. Нельзя сказать, чтобы она с восторгом принимала свою изоляцию, постоянный надзор, отсутствие друзей и особенно Патыча. По нему Таня скучала гораздо сильнее, чем тогда, когда могла поманить его пальчиком в любой момент и он в тот же час являлся пред ее светлые очи. Частенько видела его во сне, ну и, конечно, о нем мечтала, когда приходилось терпеть рядом с собой Дрибницу.

К Вове она тоже привыкла. В принципе, не настолько противен он оказался при ближайшем рассмотрении. Теперь, став состоятельным человеком, он уже не был Крестьянином. Тот сельский паренек давно канул в лету. Теперь рядом с Таней был красивый, даже нет, не столько красивый, сколько шикарный мужчина. Всегда идеально подстрижен, выглажен, ухожен, в любое время суток гладко выбрит и ненавязчиво благоухающ французским парфюмом. Уж если они куда-то выходили вместе, Дрибница непременно приковывал к себе женские взгляды, что, естественно, не могла не отметить Таня. Что и говорить, мужчиной он был видным и, в глазах общества, завидным мужем.

Она даже несколько привыкла к нему в физическом плане. Нет, конечно, сравнение с Лешкой было пока еще в пользу последнего, хотя, вынуждена была признать Таня, перемены к лучшему в Дрибнице происходили с поразительной скоростью. А уж сравнение с Андреем уже казалось не только неактуальным, но и в некотором смысле некорректным, словно сравнение борцов легкого и супертяжелого веса — мальчик Андрюша и в подметки не годился без пяти минут супермену Дрибнице. Единственное, что приносило неизбежные страдания — так это его неумелые поцелуи. Даже ласкать Таню он научился очень даже прилично, а вот терпеть его поцелуи не было никаких сил. В конце концов она просто строго-настрого запретила ему целовать себя в губы. Мол, делай все что угодно, но не вздумай целовать! Дрибница, естественно, обиделся, но старался придерживаться нового правила.

За два года супружеской жизни установились некоторые семейные традиции, правила. Пожалуй, главной особенностью их брака было то, что родители супругов были нежеланными гостями в их доме. Аду Петровну не желала видеть сама Таня. После свадьбы максимум, на что она была способна, так это уделить матери пару минут в неделю и только по телефону: мол, жива-здорова, чего и тебе желаю. Сама же никогда не интересовалась ни здоровьем матери, ни финансовыми проблемами, ни ее личной жизнью. Знала, что о ней заботится Дрибница, и этого ей было вполне достаточно. Личная же материна жизнь ее вообще не волновала — пусть живет, как хочет, отца-то все равно давно уже нет в живых, а мать, все-таки, живой человек, поди, тоже ласки хочется. Вроде, и понимала мать, но простить ее предательства все же не могла.

Володины же родители были персоной нон-грата только потому, что в первый же их приезд Таня, естественно, устроила истерику. Старики, совершенно счастливые оттого, что сын, наконец-то, женился на самой-самой любимой женщине, были ошарашены Таниным заявлением, что Вова ее похитил, женился обманом и подкупом должностных лиц, а она его не любит, терпеть не может и так далее, далее, далее… Немало сил и фантазии понадобилось Дрибнице, чтобы и Таню успокоить, и родителям объяснить столь странное поведение своей новой жены. Мол, не привыкла еще к семейной жизни, да поссорились накануне, не в меру обидчивая оказалась, болезненно воспринимает критику… Старики, вроде, проглотили его объяснения, но, дабы не нарваться на скандал вторично, Вова попросил родителей не нарушать их семейный покой, ограничиться лишь телефонным общением. Ну и, конечно, встречами на территории старших Дрибниц по семейным праздникам.

Потихоньку, помаленьку Таня помирилась и с подругами. Простить не простила, но выбора особого не имела — общаться с одними только бритоголовыми да с Худым было, мягко говоря, скучновато. Конечно, трижды в неделю она имела возможность вволю пообщаться с маникюршей, парикмахершей и косметичкой, но Таня прекрасно понимала, что они воспринимают ее, лишь как богатую клиентку, а вовсе не как подругу. А потому понемногу свела на нет разборки с подругами, сделав вид, что предательства как бы и не было. Обидно, конечно, что с ней так поступили, но может быть, они были правы? Ведь действительно быть женой Дрибницы оказалось довольно удобно. Что ни говори, а приятно получать дорогие подарки без всякого повода, жить в шикарном доме, питаться деликатесами, и вообще вести праздный образ жизни.

Правда, такой образ жизни довольно скоро стал привычным, пресным и довольно утомительным. Подарки не отличались разнообразием — ну сколько шуб надо нормальному человеку? А сколько колец? Ведь у нее всего десять пальцев! Правда, ювелиры позаботились о таких "несчастных", как Таня, и стали производить даже кольца для пальцев ног. Но все равно Тане было скушно. За два года она умудрилась уже дважды сменить в доме обстановку. Удовольствие не из дешевых, да разве это ее проблема? Зато это развлечение вносило некоторое разнообразие в ее жизнь.

Как-то совершенно незаметно для себя Таня вдруг обнаружила, что злость на Дрибницу куда-то пропала, словно и не было ее вовсе. Обиды за расстроенный брак с Андрюшей не было тем более. Напротив, за это она была Вове более чем благодарна — хорошо бы ей жилось замужем за предателем! Да еще и выходило, что из трех мужчин, с коими она имела удовольствие иметь близкие отношения, именно Андрей оказался самым бездарным. А из благодарности, что не позволил ей пропасть за таким никудышным мужем, что-то теплое и приятное росло в душе по отношению к Дрибнице. И пусть она по-прежнему вела себя с ним, словно обиженная пленница, пусть не уставала высказывать ему претензии по поводу своего заточения, в душе уже давно называла его самым настоящим мужем…

В общем, можно сказать, что все у Тани было хорошо. Если бы она имела возможность хоть иногда, хоть изредка видеть Лешку. Как он там, родной, любимый? Мается без нее, поди, потерял свою девочку… Он ведь даже не знает, что с ней приключилось…

Дрибница был бесконечно счастлив. Дела, как обычно, шли в гору. Уже начал приносить прибыль новый бизнес. По-прежнему успешно играл на бирже, успевая в последний момент сбыть с рук акции перед самым падением, получив за них максимальную прибыль. Ну и, конечно, как обычно, львиную долю финансов Дрибница выкачивал с бензоколонок — вот уж поистине золотая оказалась жила!

Но не от этого так радостно было Вове жить на белом свете. Таня, его Танечка, его маленькая голенастая девочка с таинственными глазами цвета осоки была рядом! Он знал это, чувствовал буквально каждую секундочку, каждое мгновение жизни было пропитано мыслью, что она рядом. И пусть он не может прямо сейчас, сию минуту прикоснуться к ней, но, если уж так захочется это сделать, стоит только поехать домой и там она уже ждет его. Ждет, ждет! И пусть она крайне редко выказывает радость по поводу его возвращения домой — Вова все равно знал, был абсолютно уверен, что она счастлива с ним, счастлива точно так же, как и он. И пусть она иногда прогоняет его из постели, пусть порой не разговаривает с ним — это же просто игра, ей скучно целыми днями сидеть дома, вот она и балуется, развлекает себя надуманными ссорами. А на самом деле она вполне счастлива, она любит его, она любила его с той самой минуты, когда впервые увидела в Нахаловке в свой первый туда приезд. Да, да, это та самая любовь с первого взгляда! И как хорошо, что она взаимная, что никому из них не приходится страдать от неразделенной любви! Правда, пострадать им обоим пришлось, и даже немало, но они сами виноваты, просто они не смогли сразу понять это. И к чему теперь вспоминать, выяснять отношения, кто больше виноват в том, что долгих десять лет понадобилось для того, чтобы стать счастливыми.

Одно только настораживало Дрибницу. Они вместе уже больше двух лет, а плодов их любви почему-то до сих пор нет. А ведь они трудятся над этим каждую ночь! И не только ночь… Тогда почему же, почему?

Нет, он не был маниакально настроен на скорейшее рождение ребенка. И скорее, не над этим проектом трудился денно и нощно, а… просто любил Таню. Теперь ему было странно вспоминать, как когда-то, в бытность мужем Любки-распутницы, ему хватало одного сеанса… ммм, любви, если то, что он проделывал с нею, можно назвать этим святым словом. Даже сейчас, на пороге тридцатилетия, он не мог не то что сказать, а даже мысленно произнести слово "Секс". Фу, гадость какая! Секс — это грязь, разврат, это то, чем занималась Любка-шалава, грязная подстилка. А они с Таней… Они с Таней просто любят друг друга. Разве мог он когда-нибудь подумать, какое наслаждение может дать чувственная любовь? Это к Любке он приходил, когда рвался наружу животный инстинкт, сама природа требовала выхода первобытной энергии. Ему было противно прикасаться к Любке, даже когда он ничего не знал о ее грязном "хобби", неприятно было видеть ее обнаженное тело, потому-то он и старался по возможности меньше касаться ее, ни разу даже не раздел полностью. А Таня… Сердце сладко заныло: "Ласточка моя, девочка моя!" Он обожал ее, обожал каждый квадратный сантиметр ее тела, сходил с ума от каждой ее веснушки, боготворил каждую ее родинку… Ах, какие у его девочки родинки! Их было много, они щедро были разбросаны по ее драгоценному телу, и все маленькие, гладенькие, такие эротичные. Но две, две родинки были, пожалуй, самыми-самыми его любимыми объектами на ее теле. Совершенно идентичные и по форме, и по размеру, два коричневых пятнышка доводили его до полного экстаза, будили воображение. Одна расположилась в ложбинке между грудей, почти в центре, лишь слегка, буквально на пару миллиметров, сдвинувшись вправо. О, как заманчиво она красовалась в декольте! Сколько раз Дрибнице хотелось бросить все и немедля ни мгновения бежать домой, неся на руках драгоценную свою ношу, когда Таня, чуть склонившись над столом для рулетки, делала ставки, а в глубоком вырезе ее вечернего платья заигрывающе подмигивала, казалось, не родинка, а капелька прилипшего и растаявшего шоколада. Вторая родинка была на левой щиколотке, с внутренней стороны, и сверкала эротикой при каждом Танином шаге. Ах, как он обожал прильнуть к этой родинке губами, а потом подниматься выше, целуя ноги, бедра, плоский животик любимой, постепенно подбираясь ко второму любимому родимому пятнышку, крошечному и идеально круглому, словно наклеенная мушка! Уткнуться носом в ложбинку и вдыхать запах ее тела, восхитительный, такой возбуждающий. Она пахла росой и свежескошенной травой, лесом, морем, дождем и снегом. Она пахла всем, что так любил Дрибница, она пахла ПРИРОДОЙ!

Ну разве здесь уместно это грязное слово "Секс"? Разве это секс, когда перед ним на кремовых атласных простынях раскинулась сама богиня Венера, без капли стеснения закинув руки за голову и глядя на него то с нежной улыбкой, то с легкой иронической усмешкой, а иногда с откровенным вызовом и желанием. Разве это секс, когда он ласкает ее белое, словно светящееся изнутри тело, когда оно чуть заметно сперва, но все более бурно реагирует на прикосновения его пальцев? Когда набухают, становятся твердыми розовые бутоны ее грудок, откликаясь на блуждание его языка где-то далеко внизу, постепенно пробирающегося от родинки на щиколотке к внутренней стороне бедра? Разве можно назвать этим грязным словом слияние их тел воедино, когда они в едином порыве и ритме поют песнь матушке-природе, когда вдруг срывается сладострастный стон с ее чувственных губ?

Таня, Танюша… Дрибница лежал в постели, мечтательно зажмурившись. Рядом тихонько посапывала во сне его маленькая девочка, прикрыв самые замечательные, самые таинственные на свете глазки цвета осоки. Ах, как обидно! Ну почему, почему она так быстро засыпает? Ему так хочется еще приласкать ее, наговорить ей много-много теплых слов, рассказать ей, какая она необыкновенная, как он ее любит. Так хочется положить ее голову себе на грудь, путаться пальцами в ее шелковых волосах, шептать в любимое ушко милые глупости. А она опять спит! Где-то Вова читал, что обычно после сеанса любви мужчина сразу засыпает, а женщине еще долго хочется ласки. Ну почему же, почему у них все наоборот? Он сгорает от нежности, сходит с ума от потребности общаться с нею, ласкать ее, а она, только что стонавшая и извивающаяся в его руках, уже сладко, совершенно обворожительно и опять же возбуждающе сопит, доглядывая, наверное, третий сон. Где справедливость?

Дрибница не выдержал. Приподнял покрывало, полюбовался любимыми родинками. И так захотелось увидеть ее таинственный треугольничек. Интересно, он все еще приоткрыт, как распустившийся тюльпан, ведь совсем недавно, всего каких-нибудь несколько минут назад, "раскрылся" буквально в его руках. Но нет, словно и не было недавнего таинства, не было танца любви, — ее тело спало. Она лежала перед ним, вся такая чистая, нежная, и в то же время зовущая, манящая вглубь себя… Вова не выдержал и прильнул губами к закрывшемуся цветку, в надежде еще раз увидеть волшебную картину его пробуждения. Таня сладко застонала, подалась к нему дрогнувшим, готовым к принятию дорогого гостя, цветком:

— Лёшик, Лёшенька…

Два года бесконечного, казалось, счастья остались позади. Ревность, жгучая, смертельная ревность душила днем и ночью. Все чувства и мысли, с таким трудом отодвинутые в самый отдаленный уголок сознания, ненависть и презрение к падшей женщине — все вмиг всплыло на поверхность. Мысли перемешались. Калейдоскопом мелькали перед глазами картинки: обнаженная Любка в обществе голодных старых кобелей, гадкая усмешка Мамбаева: "Знаешь, довольно забавно всаживать в чужую беременную бабу", счастливая Таня почти уже ставшая женой сопляка-журналиста, дрогнувший под его языком цветок и чужое имя, слетевшее с ее прекрасных уст. Если два года назад приоритетной мыслью была та, что любимая, много лет желанная девочка оказалась вовсе не девочкой, а очень даже опытной женщиной, то теперь сводила с ума догадка, что он у нее — даже не второй мужчина. В прошлый раз он, пожалуй, с некоторой долей благодарности принял ее объяснение различия имен. Теперь же Володю день и ночь терзали смутные сомненья: может ли быть Андрей Алешей? Ведь она ни разу не попыталась назвать его самого иначе, как Вовой. Ну, еще Володя, или же просто Дрибница, но ведь никогда она не называла его Витей или, к примеру, Арнольдом. Тогда почему же Андрея она с легкостью называла Алешей? А потому. Потому, что… скорее всего, никогда она его так и не называла!

Терзаться в сомнениях было невыносимо больно. Лучше какая-никакая правда, пусть самая болезненная, лишь бы не неопределенность. И, преодолев брезгливость и некоторое неудобство, Дрибница решился на откровенный разговор с бывшим соперником.

Андрей шел к редакции пешком. Железная "Ласточка" в очередной раз забарахлила, снова пришлось оставить ее в автосервисе. Зараза такая, столько денег жрет! На нее одну и работает…

У редакции стоял навороченный джип. Как только Андрей поравнялся с ним, передняя дверца распахнулась и, увидев, кто пожаловал к нему "в гости", Андрею стало не по себе.

— Здравствуйте, Владимир Николаевич!

— Здравствуй, Андрюша, присаживайся…

Ничего хорошего от этого разговора Андрей не ожидал, и садиться в машину ему вовсе не хотелось. Ну что, что ему понадобилось? Ведь столько времени прошло, да он же и думать позабыл о Тане, как и было приказано! Он даже женился, чтобы ни у кого не возникло сомнений в его полной лояльности…

— Слушаю вас, Владимир Николаевич, — залебезил Андрей, едва устроившись рядом с Дрибницей. Ох, как ему было страшно! Зачем, зачем он ему понадобился?! Ох, не к добру это…

— Рассказывай, как дела. Чем занимаешься, доволен ли работой.

— Спасибо, Владимир Николаевич, я всем доволен. Еще раз спасибо огромное, что помогли устроиться. А я вот женился не так давно, скоро полгода, — поспешил выложить главный козырь. Мол, я теперь парень женатый, и подозревать меня в любви к вашей жене нет ни малейших оснований. Да, было когда-то, ну я же не виноват, я же не знал, в чью девушку влюбился!

— Женился, говоришь… Ну что ж, это хорошо, поздравляю… У меня к тебе вопросик деликатный имеется. Скажи-ка мне Андрюша, а как тебя Таня называла?

У Андрея засосало под ложечкой: так и есть, он так и знал, ну конечно, зачем же еще он мог понадобиться Дрибнице? Только для выяснения отношений из-за Тани. Эх, и дернул его черт связаться с ней когда-то!

— Да Андрюшей и называла, как еще. Вы не думайте, Владимир Николаевич, я с ней не встречался после того дня, и она мне не звонила, и вообще я ни в коем случае…

— Ты не волнуйся, парень, успокойся. Вспоминай поподробней. Как она тебя называла? Андрюшей. Хорошо. Наверное, еще как-нибудь? Наверное, просто Андреем, может, Андрейчиком каким-то?

Андрей совсем разволновался. К чему такие подробности, чего ему еще надо? Отомстить решил, гад? А зачем два года ждал? Чтобы помучить, как кошка мышку? Чтобы потом побольнее сделать? Изверг!

— Да нет, Владимир Николаевич, только Андрюшей, может быть разве что Андрюшенькой или Андрюшечкой, — а сам аж зажмурился от страха: вот сейчас Дрибница как даст ему монтировкой по башке "Андрюшечку"!

Дрибница помолчал пару секунд, как бы не решаясь задать следующий вопрос. Потом отбросил сомнения в сторону:

— А скажи мне, Андрюша, не называла ли тебя Таня другими именами? Например, Сергеем? Или Лёшей? Или Лёней каким-нибудь? Не было ли у нее привычки коверкать твое имя?

Несмотря на дикий страх, Андрею стало смешно. Ага, получил, козёл? Так тебе и надо! Жена-то заговариваться стала, любовничков прошлых поминает! А может, и нынешних, кто ее знает? Однако злорадство показывать поостерегся, спрятал глубоко внутри. Еще неизвестно, что его впереди ожидает, оставит ли его Дрибница после такого откровения жить на белом свете? От осознания угрозы комок застрял в глотке, и Андрей только замотал энергично головой: нет, не было никаких Сергеев, Алексеев да Леонидов! И вообще, мол, я человек лояльный, знать неположенного не знаю, да и желания такого не имею…

Дрибница, видя беспредельный ужас собеседника, не стал того успокаивать. Напротив, подпустил страху побольше: двумя пальцами приподнял подбородок визави, долгим немигающим взглядом уставился в его глаза, просвечивая насквозь рентгеном, и, когда паренек побелел и готов был уж в обморок рухнуть, отпустил и сказал угрожающе тихо:

— Я надеюсь, ты понимаешь, что разговор этот — сугубо конфиденциальный? Я могу надеяться, что его содержание останется известно только нам двоим?

Андрей замотал головой настолько энергично, что она, казалось, вот-вот отлетит от худенькой шейки журналиста-неудачника. Дрибнице было противно на него смотреть, а представлять, что это убожество некогда делило постель с его любимой женщиной, было просто невыносимо. От отвращения и брезгливости хотелось раздавить слизняка ботинком.

— Это хорошо, что ты такой понятливый. Я очень не люблю глупых людей. А слишком разговорчивых не люблю еще больше… Но ты ведь человек грамотный, с высшим гуманитарным образованием. А стало быть, понимаешь, что такую мразь, как ты, убрать с этого света — одно удовольствие. Понимаешь?

Андрей снова закивал: да, да, понимаю, только отпустите меня! В носу отчего-то защипало, и нестерпимо-срочно захотелось в туалет…

Что происходит? Таня терялась в догадках. Она с утра до ночи пыталась вспомнить, где, в чем она провинилась? Почему все так изменилось? Вдруг, в одно мгновение, Дрибница из любящего супруга превратился в мрачного, вечно недовольного молчуна. Даже спать стал отдельно и ни разу за последние две недели не заглядывал к ней "на огонек". Странно… Уж не появилась ли у нее соперница? Но это так не похоже на Дрибницу. Он ждал ее десять лет, обманом женился, но два года, прошедшие с их свадьбы, заботился о ней так трогательно и нежно, так любил ее, что Таня просто не могла поверить, что он когда-нибудь сможет хотя бы посмотреть на другую женщину. Странно, как все это странно…

Таня злилась на закапризничавшего вдруг мужа, обижалась и… нервничала. Да, она нервничала, начала терять уверенность в себе. Да что же это такое, в конце концов? Когда она его терпеть не могла, он ей проходу не давал, выкрал ее со свадьбы, заставил подруг стать предательницами… В общем, много чего натворил и все ради того, чтобы она, наконец, обратила на него внимание. Теперь же, добившись этого внимания, добившись того, что она не только перестала его ненавидеть, даже, пожалуй, почти уже полюбила, по крайней мере, максимально приблизилась к этому, почувствовала необходимость в нем, стала радоваться его возвращениям домой, привыкла в конце концов! — и после этого он превращается в полную свою противоположность? Теперь уже он игнорирует ее, как она его когда-то, он не имеет ни малейшего желания общаться с ней, лелеять, ублажать, наконец. Ведь еще совсем недавно дня не мог прожить без нее, осыпал цветами и подарками. Конечно, Таня перестала бы быть Таней, если бы иногда не позволяла себе маленькие шалости по отношению к Дрибнице, как, например, швырнуть подарком в любящего мужа только потому, что оторвал ее от просмотра мыльной оперы, но он же всегда только радовался, как ребенок, такому бурному проявлению темперамента. И вдруг — абсолютная холодность и отрешенность…

Однако ледяное равнодушие вскоре исчезло… Пожалуй, уж лучше бы Дрибница и дальше продолжал игнорировать жену. Но изменения опять произошли как-то вдруг, абсолютно без повода. Придя домой в неурочное время, Володя в холле схватил Таню за локоть и поволок ее в спальню. Схватил больно и совсем неучтиво, как преступницу. Еще не понимая причины его гнева, Таня пыталась вырваться из тисков, но Дрибница держал крепко, приподняв руку до высоты своего плеча. Таня тоже была не маленького росточка, но не настолько, чтобы этот трюк не причинил ей дополнительных страданий. Приходилось бежать практически на цыпочках, без конца подталкиваемой в спину вмиг лишившимся всяческого обаяния супругом.

В спальне, даже не закрыв за собою двери, Дрибница с размаху ударил Таню по лицу:

— Шлюха! Сколько их у тебя было? Скольких кобелей ты обслуживала за вечер?

Потрясенная Таня отлетела назад и, стукнувшись о прикроватную тумбу, уселась прямо на пол, спиной к кровати. Дрибница подлетел, больно схватил ее за плечи и стал трясти, вытряхивая душу:

— Мразь, тварь, шлюха беспутная! Сколько их было? Говори, сука! Сколько мужиков тебя имели?! Подстилка дешевая, тварь, гадина…

Все перемешалось в воспаленном, обожженном ревностью Вовином мозгу — он уже не понимал, кто перед ним — грязная ли подстилка Любка, или его ненаглядная девочка с глазами цвета осоки. Две женщины, которых он знал в своей жизни, слились воедино. Теперь это была одна женщина. Продажная, грязная, омерзительная в своей доступности. И с до безобразия похотливыми, лживыми глазами цвета осоки.

… Избиения стали регулярны. Правда, по лицу Дрибница старался бить раскрытой ладонью, чтобы не оставлять синяков — шлюха, не шлюха, а положение обязывало периодически посещать некоторые мероприятия вместе с супругой. Зато руки-ноги, все Танино тело частенько оказывалось покрыто синяками. Никакие объяснения и заверения в верности не принимались — Дрибница твердо уверовал в ее продажную сущность и на прощение Тане рассчитывать теперь не приходилось.

После первого избиения Таня попыталась было встать в позу, как когда-то с Патычем: "Я никому и никогда не позволю поднимать на меня руку". Да только Дрибнице теперь было на все наплевать — он уже перешагнул тот рубеж, сжег мосты, по которым можно было бы вернуться к прежним отношениям.

Пробовала Таня и по-хорошему, пыталась растрогать разгневанного супруга лаской и признаниями в любви. Но это, казалось, распаляло его еще больше, ревность затуманивала его разум:

— Ах ты, тварь! Оказывается, ты очень даже умеешь говорить о любви. Да-а, опыт великое дело! И скольким кобелям ты говорила эти слова? Шлюха подзаборная! И как тебе платили? На жизнь хватало? Может, ты еще и маменьке своей помогала материально?

Справедливости ради следует признать, что избивал Дрибница супругу не так уж часто — лишь тогда, когда ревность в буквальном смысле слова доводила его до безумия. Куда как чаще он просто старался не обращать на лживую супругу внимания, абсолютно игнорируя ее. Познав настоящий вкус физической любви, уже не мог, как раньше, довольствоваться близостью два-три раза в месяц. Секс по-прежнему занимал в их семейной жизни довольно много места, но уже не был столь приятным во всех отношениях. Вова вспомнил скотский секс, и именно им наказывал неверную, как он считал, супругу. Казалось, он находил какое-то дикое удовольствие в том, чтобы после ужина, прямо в столовой, едва ли не на обеденном столе похотливо поиметь жену, как бессловесную скотину. Ее слезы и мольбы, казалось, лишь еще больше возбуждали его. Сначала Таня надеялась, что во время близости сумеет заставить его забыть глупую, беспочвенную ревность. Она старалась, ластилась к извергу, показывая, что любит его, что никто кроме него ей не нужен. Но почему-то это только распаляло его гнев еще больше, он воспринимал ее ласки, как подтверждение своих догадок, и, покончив с сексом, вновь принимался за оскорбления.

Ирония судьбы — то, от чего она упорно убегала, чего так боялась, чего не смогла простить в свое время Лешке, тем самым отказавшись стать счастливой с ним, теперь стало частью ее жизни. Она несколько лет мстила Лешке за те две пощечины, мучила его, прежде чем простила и подарила ему себя. Теперь же Дрибница, всю жизнь ходивший перед ней на задних лапках, боявшийся даже прикоснуться к ней, исполнявший с лету все ее капризы и приказания, превратился в безумного ревнивца и истязателя. Тот, который молился на нее, теперь частенько выворачивал ее губы, проверяя на наличие синяков от поцелуев (он до сих пор полагал, что целовать женщину нужно так, чтобы непременно оставались следы, как подтверждение истиной любви!), и, не обнаружив их, все равно избивал, на ходу выдумывая причину, оправдывая побои:

— Что, сука, сегодня не удалось перепихнуться на стороне?! Или просто не целовалась? Что так, ему противно целовать твои грязные, продажные губы? Шлюха, подлая тварь…

После нескольких месяцев истязаний Таня не выдержала. После очередного избиения она сказала:

— Вова, я вижу, ты не намерен прощать мне ошибку молодости…

Дрибница поправил злобно:

— Не ошибку, а ошибки. Не надо скромничать…

— Говори, что угодно. Я все равно знаю лучше. Давай разводиться, Вова, при таком раскладе продолжать совместную жизнь бессмысленно…

— Сссссука ты, сука, — возмущенно протянул Дрибница. — Ах ты ж тварь подлая, шлюха неисправимая. Об одном только и думаешь, как бы к кобелям своим вернуться. Я тебе устрою развод! Ты мне заикнись еще раз об этом, я тебя, суку, собственными руками придушу. И найдут твое растерзанное тело в ближайшей речке-вонючке.

Таня потерла ушибленное бедро, выбрала самый примирительный тон:

— Вова, я последний раз прошу — давай разберемся спокойно. Не было у меня никого и ничего, нет у тебя повода ревновать. Это болезнь, Вова, тебе лечиться надо.

— Я тебя сейчас сам вылечу! — очередная затрещина в челюсть отбросила Таню к стене и отбила какое-либо желание договариваться с мерзавцем.

— Ладно, Вова, ты сильный, куда мне с тобой тягаться. Только придет мое время, обязательно придет. И тогда, Дрибница, берегись! Я отомщу тебе. Я отомщу за каждый свой синяк, за каждую пощечину. И потом не спрашивай за что. Я отомщу тебе…

Неоднократно Таня обращалась за помощью к подругам, к матери. Демонстрировала при встрече синяки, в цвете живописала все издевательства над собой, беспричинные вспышки гнева мужа. Просила помочь ей сбежать от сбесившегося Дрибницы, или хотя бы вызвать милицию, или посодействовать как-то иначе. Однако ответом ей было либо молчание, либо бесполезные отговорки, что мол, все скоро пройдет, он одумается, и все снова будет замечательно. Истинная причина отказа в помощи не указывалась, однако Таня знала — и мать, и Луиза очень сильно зависят от Дрибницы в финансовом плане, а потому пойти против него для них означает навредить самим себе. Сима же жить не может без Худого, а, стало быть, точно также не может помочь Тане, дабы не разозлить любимого.

Мать, правда, пыталась несколько раз образумить зятя:

— Что же ты делаешь, Вова? Да разве так можно? Ты же на ней живого места не оставил…

На что Дрибница отвечал всегда одно и то же:

— Не вмешивайтесь, Ада Петровна. Она это заслужила. И поверьте, она прекрасно знает, за что я ее наказываю. Увы, у меня есть для этого все основания…

На этом помощь матери исчерпывалась. Спорить с Дрибницей она не могла категорически — ей вот-вот предстоит выход на пенсию, а как же она на нее проживет, если даже зарплаты едва хватает оплатить квартплату да проездные для себя и Сереги, на жизнь уже ничего не остается… Сынок, пьянь беспробудная, ни копейки не приносит, наоборот, все норовить вытащить из материного кошелька последние копейки. Нет, без ежемесячных дотаций зятя им с Серегой не прожить. Так что — терпи, Татьяна, терпи. Бог терпел и нам велел…

Казалось, сама судьба смилостивилась над Таней. После трех лет замужества, после многократных попыток забеременеть, в ней, наконец, зародилась жизнь. Чувства переполняли ее. Разные чувства, сложные… Если бы это произошло год назад, Таня была бы безумно счастлива. Но сейчас все изменилось самым кардинальным образом. Тот, от кого она когда-то хотела ребенка, стал отъявленным мерзавцем. Можно ли рожать от такого типа, от ревнивца, безумца? Каким будет это дитя? По крайней мере, это не будет дитя любви, ведь зачато оно в результате насилия… Но это же будет ее ребенок, ее кроха, ее малыш! А значит, это будет самый замечательный, самый разумный, самый гениальный ребенок на свете!

Некоторое время она не решалась объявить Дрибнице о своем новом статусе. Не то, чтобы не решалась, а просто не была до конца уверенна в факте беременности. Ведь не дай Бог она ошиблась, Дрибница же ее прибьет, попробуй-ка ему объясни, что ошиблась она не нарочно! Когда же все сомнения остались позади, и срок, по Таниным подсчетам, приближался к трем месяцам, она со счастливой улыбкой сообщила мужу, выбрав удобную, как ей казалось, минуту.

— Знаешь, Вова, наша мечта, кажется, сбылась, — загадочная улыбка светилась на ее лице.

Дрибница нехотя оторвался от штудирования "Биржевых новостей" и презрительно посмотрел на жену:

— Какая мечта? О чем мне с тобой мечтать, не мели ерунды…

— Перестань, Володя! Мы же с тобой давно мечтали завести ребеночка, да все никак не получалось. А теперь вот получилось, — и счастливая будущая мать нежно погладила себя по животику.

Несколько мгновений Дрибница продолжал тупо разглядывать колонки цифр на газетной полосе, словно не понял, о чем ему только что сообщила жена. Потом встал, подошел к ней, поднял ее с дивана:

— Я не ослышался? Ты беременна?

Танины глаза светились счастьем и надеждой, что теперь все будет, как раньше, а весь кошмар последнего года останется в прошлом:

— Да, Вова, да! У нас скоро будет малыш! Через полгода ты станешь папой!

— Я? — мерзко усмехнулся Дрибница. — Ты в этом уверена? А я нет! А ну, признавайся, сука, чьего урода носишь? От кого залетела? Кто счастливый папаша? Андрюша? Алёша? Петя, Вася? Или Сигизмунд какой-нибудь? Отвечай, шалава, чьего ублюдка в брюхе носишь?

Пощечины посыпались на Таню, как из рога изобилия, перемежаемые вопросами:

— Кто? — шлеп. — Федя? — шлеп. — Афтандил? — шлеп. — Или все-таки Алеша? — шлеп, шлеп, шлеп…

— Опомнись, Вова, чей же он может быть, ведь я под охраной двадцать четыре часа в сутки! Это твой ребенок, твой! Прекрати, мне больно…

— Мой?! Ах ты сука, подстилка, бесплатное приложение! Как я могу быть уверен в отцовстве, если ты трахаешься направо-налево, с кем ни попадя?! Тварь, тварь…

С каждым ударом Дрибница входил в раж. Разум помутился, он перестал соображать, что делает, контролировать себя. Он был зол, он был взбешен. Перед глазами стоял старый хрыч Мамбаев и твердил, закатив узенькие глазки: "Вах, вах, как сладко вставлять в чужую беременную бабу!" Любка, шлюха беспутная, залетела неизвестно от кого — ведь обслуживала, сука, не меньше дюжины мужиков, а он дал тому выблядку свою фамилию! Теперь другая шалава хочет навязать ему свое отродье! Не выйдет! Получай, шлендра дешевая, получай!!! Ему уже недостаточно было хлестать ее по щекам. Вся злость его сосредоточилась в районе живота неверной супруги. Бил кулаком, попадая то в живот, то в грудь, то в солнечное сплетение. Когда Таня упала, попинал еще немножко ногами, чтобы знала тварь свое место, а после, чтобы уж совсем унизить и вместе с тем показать, кому она принадлежит вся без остатка, кто в этом доме хозяин, изнасиловал особенно жестоко и грубо, намеренно причиняя мерзавке побольше боли…

Долго на Танины охи и вскрики Дрибница не обращал ни малейшего внимания, пока не увидел ее, покачивающуюся, оставляющую на стене кровавые следы в форме растопыренной пятерни. По ногам несчастной стекали струйки крови. Только тогда пришел в себя, испугался, отвез Таню в больницу.

Всю дорогу она молчала. Иногда теряла сознание, но, придя в себя, опять не произносила ни звука. Даже стонать перестала.

— Девочка моя, ласточка моя, прости меня! Прости, я был не в себе. Клянусь тебе: это никогда больше не повториться! Прости меня, прости, детка. Я так тебя люблю, солнышко мое, потерпи родная, потерпи…

Слезы застилали его глаза. Хорошо, хоть догадался за руль усадить Худого — сам бы в таком состоянии вести не смог. Сидел на заднем сиденье, рядом с Таней, обтирал платком ее взопревший лоб, целовал холодные щеки, и гладил, гладил, гладил:

— Прости меня, девочка моя, прости меня. Я больше не буду, прости, малыш…

Только теперь увидел перед собой не лживое существо женского пола, симбиоз продажной Любки и неверной супруги, а Таню, настоящую, ту, кого любил больше жизни. Только теперь понял, что натворил. Понял и ужаснулся: он потерял и любимую свою девочку с глазами цвета осоки, и их совместное дитя. Боже, каким он был идиотом, как мог сомневаться, что это его ребенок?! Как мог сомневаться в Таниной верности, в ее к нему любви?! Потерял. Он все потерял. Всё и всех. Он потерял долгожданного ребенка. Он потерял Таню. Даже если она выживет — он ее все равно потерял. Навсегда.

— Прости меня, детка! Прости, родная моя! Потерпи еще немножко, потерпи, милая, держись! Я клянусь тебе, клянусь…

Таня лежала в палате люкс. На прикроватной тумбе, на столе, просто на полу — везде стояли букеты, корзины цветов. Рядом почти неотлучно находился Дрибница. Уже три дня он твердил, как заведенный: "Прости меня, девочка, я больше не буду" и никак не мог остановиться. Впрочем, его бесконечное бормотание не мешало Тане, она словно бы и не слышала его. Даже когда глаза ее были открыты, она, казалось, не видела ничего вокруг. Ничего больше не имело значения…

Луиза и Сима навещали подругу ежедневно, мать приходила дважды в день. Все что-то говорили, пытались успокоить, приободрить болящую. Зачем? Она и так была абсолютно спокойна. И в некотором смысле даже бодра. В очень узком смысле. Она была бодра… мысленно.

Каждую минуту, свободную ото сна, Таня твердила про себя одно и то же: "Я отомщу… Я непременно отомщу всем вам". И выстраивала в мыслях монологи, словно заранее оправдывая все свои будущие действия:

— Я отомщу… Я непременно отомщу всем вам. Всем, кто был рядом, кто видел, что происходит, но не помог мне. Я молила вас о помощи — вы ответили молчанием. Так не ждите же ответа от меня, когда обратитесь за помощью ко мне. Я отомщу всем, кто виноват в том, что со мной случилось. Вы все понесете кару: Дрибница, мать, Серега, Сима, Луиза, Худой, Андрей. Ни один из вас не минует наказания. Я переступлю через себя, через свои взгляды. Я забуду слова "честь" и "совесть", я стану такой, как вы, но я отомщу вам. Я буду бить в самое больное место, я знаю, где ваши больные места. Я лишу вас того, что вам дорого. Никто из вас не уйдет от возмездия! Дрибница. Ты любишь меня, пусть по-скотски, но ты меня любишь. Еще ты любишь деньги и бизнес. Я лишу тебя всего этого. Меня ты уже потерял, скоро потеряешь остальное. Мать. Деньги для тебя оказались гораздо важнее, чем я, мое счастье и здоровье. Ты очень боишься остаться без материальной помощи. Ты без нее останешься. Ты будешь жить на одну зарплату, а потом — на пенсию. Не плачь, не умоляй — я не услышу твоих просьб, все они останутся без ответа. Серега. Ты продал меня за ящик водки. Водка для тебя — центр вселенной. Ты останешься без нее, но это — не наказание, скорее, благо. Ничего, я найду, как покарать тебя. Ты похитил меня, совершил преступление. И за него ответишь. Я приговариваю тебя к десяти годам лишения свободы. Но ментам я тебя не отдам — какая ни есть, а родная кровь, я не хочу, чтобы с тобой плохо обращались. Но свой срок ты получишь… Сима. Глупая, бестолковая баба. Неужели ты до сих пор не поняла, что никогда не нужна была Худому? Что таким образом Дрибница обеспечивал твою лояльность, а просьба Дрибницы для Худого — закон? Дура ты, Сима. Но это не основание для того, чтобы оставить тебя без наказания. Ты потеряешь Худого. Вернее, ты поймешь, что ничего не значишь для него. Я обеспечу тебе такое удовольствие. Пока не знаю как, но я тебе это обещаю. Луиза. Опять деньги! Ты ничего не видишь и не любишь, кроме денег. Только в отличие от Дрибницы, ты абсолютный ноль в бизнесе, и, если бы не его постоянная поддержка, давно пошла бы ко дну. Что ж, все очень просто — ты лишишься материальной поддержки, потеряешь свое дело. Худой… ты виноват в том, что видел, как со мной обращается Дрибница. Ты все видел и знал, но ни разу не пришел на помощь. Я еще не знаю, что дорого тебе больше всего на свете. Но я все равно найду способ покарать тебя. Андрей. Очень просто. Ты продал меня за подержанную машину — ты лишишься ее. Дрибница помог пристроить тебя в захудалую редакцию, в отдел писем — ничтожество, на большее ты оказался не способен! Что ж, милый, тебе придется переквалифицироваться в управдомы, да и туда тебя вряд ли возьмут. Ничего, из тебя получится неплохой грузчик, ведь ни одна газета тебя не возьмет — я позабочусь об этом…

А Дрибница все причитал, раскачиваясь в такт словам:

— Прости меня, девочка, прости меня! Я никогда больше не подниму на тебя руку, я ни словом не упрекну тебя за прошлое. Я так люблю тебя, девочка моя, я так тебя люблю…

Дрибница сдержал свое слово: он действительно не поднимал больше руку на Таню. Прекратились не только избиения, но и изнасилования. В день, когда Таню выписали из больницы, он внес ее в дом на руках, поднялся по лестнице на второй этаж и только в спальне поставил на пол:

— Танюша, милая, родная моя! Я клянусь, что никогда больше не притронусь к тебе, если ты этого не захочешь. Даже если ты никогда больше не захочешь этого… Я буду терпеть, я буду страдать, но не прикоснусь к тебе без твоего позволения. Я буду знать, за что страдаю. Ведь это я во всем виноват, я дурак, я такой дурак… Танечка, любимая моя девочка, прости меня, прости, если сможешь, я никогда больше не подниму на тебя руку…

Несколько месяцев Таня молчала, не реагируя ни на какие увещевания супруга. К бесчисленным подаркам не прикасалась, они так и лежали сиротливо на столе до тех пор, пока Дрибница сам не разбирал их и не раскладывал по местам: ювелирные изделия — в шкатулки, шубки, платья, костюмы — в шкафы.

Спали супруги в одной постели. Однако до близости дело не доходило: Дрибница практически каждую ночь обращался к Тане со ставшим уже традиционным вопросом:

— Танюшенька, ты хочешь, чтобы я тебя любил?

Ответом ему было ледяное молчание. Иногда он начинал уговаривать ее, в который уж раз молить о прощении:

— Девочка моя, ну хватит, ну прости же ты меня! Ты же видишь — я изменился, я излечился от дурацкой ревности. Ты ведь уже достаточно наказала меня, прости меня, детка, я так тебя люблю, я так тебя хочу! Ты думаешь, мне легко спать рядом с тобой каждую ночь и не сметь к тебе прикоснуться?! Да я же каждую ночь во сне вижу, как мы с тобой занимаемся любовью, я же живой человек, я же мужчина…

Таня по-прежнему молчала, красноречиво отвернувшись от супруга. И только спустя долгих восемь месяцев на очередной стон мужа: "- Маленькая, я не могу больше! Я скоро лопну от желания. Я ведь ни о чем больше думать не могу, я днем и ночью мечтаю, вспоминаю, как ты меня любила. Девочка моя, пожалуйста, прости меня, смилуйся надо мной" ответила тихо, но четко:

— Я милостыни не раздаю. И спать с тобой не буду. У меня теперь новые убеждения. Не хочу, чтобы ты думал, что я сплю с тобой ради твоих денег. У меня появился комплекс неполноценности. Ты богатый, я нищая. Мои принципы не позволяют мне спать с тобой, иначе я буду чувствовать себя проституткой. Так что будь добр, оставь меня в покое.

Вова опешил и обрадовался одновременно. Пусть она ему в очередной раз отказала, но зато ведь заговорила! Значит, она уже почти готова простить его, она уже не так ненавидит его, как сразу после трагедии.

— Что за глупости, малыш? Что ты такое говоришь? Какая же ты нищая?! Ты же знаешь, что все, что есть у меня — твое. Я же стараюсь только ради тебя, я кручусь, я зарабатываю только для того, чтобы ты не знала ни в чем недостатка. Да для кого же мне еще стараться, ты же моя единственная, моя любимая, — а руки уже начали нежно поглаживать шелк на Танином животике.

Таня резко прервала наглое вторжение:

— Перестань! Я сказала, что не могу с тобой спать, я сама себя уважать перестану. Я не ровня тебе, я не хочу чувствовать себя твоей игрушкой. И хватит об этом.

И, как обычно, отвернулась от мужа, показывая, что разговор окончен.

Володя недоумевал. С одной стороны, дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки. Таня начала с ним разговаривать, и это было главное. Теперь она говорила с ним не только в постели, но и, пусть пока еще редко, но уже отвечала на некоторые его бытовые, ничего не значащие вопросы или реплики. Отвечала порой сквозь зубы, неприветливо, иногда совершенно равнодушно и без малейшего выражения, лишь, как робот, констатируя факт. Но все-таки отвечала! А значит — простила! Но в постели, в постели была упорно холодна и неумолима:

— Найди себе ровню, с ней и спи. Я не хочу чувствовать себя проституткой.

Дрибница подлащивался к ней и так и этак, дарил эротическое нижнее белье — уж куда, кажется, откровенней намек! Осыпал супружеское ложе лепестками роз, стоял перед любимой на коленях — Таня была неумолима:

— Я не могу себе позволить близость с тобой. Мы в разных "весовых категориях".

— Так что мне, разориться, что ли? — вспылил Дрибница. — Ты наказываешь меня за то, что я богат?! Я должен отказаться от всего?

— Это твои проблемы, Вова. Я сказала, что меня не устраивает. А ты думай, как это исправить.

И Таня в очередной раз отворачивалась к стенке.

Сначала Вова надеялся, что это очередная игра, маленькая Танина месть за произошедшее. Вернее, маленькая часть большой, длящейся уже много месяцев, мести. Однако проходили дни, недели, Таня становилась более разговорчивой в быту, но в постели по-прежнему была неумолима, требуя от Дрибницы неизвестно чего. Естественно, расставаться с бизнесом ему совсем не улыбалось — он трудился над своим состоянием годы, налаживал бесперебойное поступление денег на банковские счета, а теперь должен продать свое детище?! Да ни за что! К тому же, даже перестав быть хозяином сети предприятий, он все равно останется богат — не отдаст же он их даром первому встречному за красивые глазки, а значит, это все равно не решит проблему. Так чего же она хочет, чего добивается? С каких пор стала так щепетильно относиться к его материальному благополучию?

Много времени утекло, пока Дрибница понял, что это — не игра в неподкупность. Злился, иногда даже начал повышать голос на Таню. В ответ она снова замыкалась в себе, опять переставала говорить с ним. И конечная цель только все больше отдалялась. И, когда уже кончалось терпение, не было больше сил терпеть, воздерживаться каждую ночь, дурея от Таниной близости, но не имея возможности даже погладить ее руку, не говоря уж о большем, а о том, чтобы пойти "на сторону" не могло быть и речи, ведь Вова был просто маниакально брезглив к чужим женщинам, он нашел, наконец, выход. Вернее, нашел он его много раньше, но не слишком он Дрибнице понравился. Но делать нечего, да и, чего уж там, он действительно сам во всем виноват, и права Таня, тысячу раз права…

— Танюша, подпиши эти бумаги, — Дрибница протянул жене несколько листов.

— Что это? — равнодушно спросила Таня.

— Это мой подарок, станция техобслуживания.

— Спасибо, не надо.

— Девочка моя, перестань капризничать. Пожалуйста, подпиши бумаги. Станция переходит в твое полное распоряжение. Теперь ты — бизнесвумен, теперь мы будем ровней, — и Володя нежно чмокнул Таню в щеку.

Таня слегка отстранилась:

— Я не просила тебя о таком подарке.

— Я знаю, детка, ты ни о чем не просила. Я сам решил подарить тебе часть моей собственности.

— Я не умею распоряжаться станциями техобслуживания. Я ничего в этом не понимаю.

— Ничего, Танюша, разберешься. Ты ведь у нас дипломированный экономист, или ты уже забыла об этом? К тому же, я всегда буду рядом, все подскажу, все покажу. Если хочешь, ты можешь только владеть станцией, а управлять ею буду я.

— Я вообще ничего не хочу. Мне не нужны твои подачки. И не пытайся меня купить…

Долго еще Дрибнице пришлось ее уговаривать подписать бумаги, принять в дар станцию техобслуживания. Нехотя, со скрипом, словно только из уважения к мужу, Таня подписала бумаги. И ночью, покочевряжившись немножко для проформы, Таня уступила его домоганиям. Вова был на седьмом небе от счастья! Правда, Таня все еще была холодна, и близость не принесла прежней радости, но она простила, простила его!

Казалось бы, Таня добилась того, чего хотела. Вернее, еще не совсем добилась, а лишь подтолкнула Дрибницу в нужном направлении. Но радости она не испытывала. Она вообще уже давно не испытывала никаких чувств. Ни к кому. Не было больше в душе ни любви, не ненависти. Душа требовала мести. И только местью было насыщено ее сознание. Только месть управляла ныне всеми ее мыслями и поступками.

На несколько ночей открыла для Дрибницы допуск к телу. Он наслаждался ею, как ребенок, стонал и плакал от восторга, любил, ласкал ее дни и ночи напролет, наверстывая упущенное за год. К его чести будь сказано, не только удовлетворял свои животные инстинкты, но и старательно пытался удовлетворить Таню, доставить ей максимальное удовольствие. Ласкал так, как никогда еще не ласкал, хотя давно уже добился весьма существенных успехов в этой области, навсегда перестав быть неопытным, неотесанным мужланом. Однако его старания оказались напрасны: после перенесенного шока Танино тело перестало чувствовать. Таня совершенно не ощущала его прикосновений и поцелуев, нежных пощекатываний языком в эрогенных зонах. Даже самые ее чувствительные точки на шее и спине молчали, не отзывались больше мелкой дрожью на легкие прикосновения его пальцев. Тело молчало. Таня любезно позволяла Дрибнице ласкать себя, послушно подставляя для поцелуя шею, грудь, живот, услужливо раздвигала ноги, впуская мужа в святая святых. Но не закрывались больше от возбуждения ее глаза, не срывались с медовых уст сладострастные стоны. Не получала больше Таня радости от секса. Впрочем, неприятных ощущений она тоже не испытывала. "Пилите, Шура, пилите", Таня в это время была далеко. "Пилите, Шура, вы мне не мешаете".

Честно вытерпев две недели мужниных ласк, Таня вновь напомнила ему о материальном неравенстве. Дрибница возмущался, мол, какая ж ты нищая, с такой-то станцией техобслуживания! Однако Таня была непреклонна — "Ты миллионер, а я так, девочка с гаражом". Дрибница сопротивлялся, держался стойко и мужественно, но допуск к телу вновь был перекрыт, и Володя снова загрустил. Очень не хотелось расставаться с кровным, труднонажитым имуществом, а жить рядом с Таней соседом не хотелось еще больше… И через пару месяцев в Танино владение перекочевала вторая станция техобслуживания.

Обложившись учебниками, Таня вновь взялась за науку. Дрибница обеспечил ее всеми нормативами, содержащими нововведения в области бухучета и налогообложения, не зная, радоваться или плакать от деловой устремленности жены. Однако выделил ей Худого и еще пару ребят для охраны вне дома, ведь отныне Таня перестала быть бесплатным приложением к мужу. Теперь она была самой настоящей бизнеследи. Правда, на первых порах не все было легко и понятно, но Дрибница объяснял подробно и доходчиво, не раздражаясь, если с первого раза Таня не ухватывала смысл какой-либо операции, показывал, как можно вполне легально отчислять в казну гораздо меньше налогов, учил заключать договора с поставщиками запчастей, то есть формально с самим собой. Таня была искренне благодарна ему за помощь и поддержку, но допуск к телу по-прежнему был не безграничен: после очередного вынужденного подарка одаривала его двумя, тремя неделями счастья, иногда чуть больше — в прямой зависимости от ценности подарка. Вскоре все станции техобслуживания, принадлежавшие некогда Дрибнице, перекочевали в Танину собственность. Теперь она нацелилась на бензоколонки…

— Организуй мне завтра бригаду рабочих, — ни к кому не обращаясь, произнесла Таня в пространство столовой.

Дрибница удивленно оторвался от грибного жульена:

— Зачем?

— Нужно переоборудовать одну комнату в звуконепроницаемую.

— Зачем? — еще более удивленно повторился Дрибница.

— Затем, что после твоих издевательств меня мучают страшные мигрени. Затем, что у меня нет сил выносить эти боли. Затем, что свет, и особенно звуки просто убивают меня в этом состоянии! Это от твоей "любви" я страдаю, я вообще страдаю от тебя всю жизнь!!! А теперь ты не можешь выделить мне немного денег на маленький уголок, где я могла бы отлежаться, где мне было бы легче переносить страшные головные боли? Конечно, бить беззащитную женщину проще и дешевле, — и Таня, бросив на мужа убийственный взгляд, как ни в чем не бывало, продолжила обед.

— Да нет же, Танюша, я же вовсе не отказываю! Я просто не понял, для чего тебе нужна такая комната. Конечно, Малыш, я все устрою. Прости меня, девочка, может, тебе еще что-нибудь нужно?

— Мне от тебя вообще ничего не нужно! Меня уже тошнит от твоих извинений! Ты бы лучше тогда поинтересовался моими желаниями, когда убивал нашего ребенка. Когда пинал меня ногами в живот. Когда насиловал каждую ночь. Почему-то тогда тебя мало волновали мои желания.

— Не злись, Малыш, я же сказал: "Я все сделаю", — попытался перевести беседу на мирный лад Дрибница. — Ты хочешь переделать нашу спальню?

— Нет, — взяла себя в руки Таня. — В спальне я не смогу быть полностью изолирована от мира. Мне нужен такой уголок, где я могла бы провести весь день, возможно, и ночь, когда разыграется мигрень. Желательно, чтобы там не было окон. И обязательно нужно обить и стены, и полы, и потолок звуконепроницаемым материалом. Не обязательно, чтобы это выглядело красиво, лишь бы туда не доносились звуки — это главное требование. Ну и, конечно, надо соорудить там какой-никакой санузел с душевой кабиной, чтобы мне не приходилось выходить из своего убежища. А из мебели, я думаю, достаточно будет кровати и кресла.

— Хорошо, дорогая, только где мы возьмем комнату без окон? Или ты хочешь заложить их кирпичом? Это может исказить фасад дома…

Таня недовольно перебила:

— Да нет же, ничего не надо закладывать! Я все обдумала. Нужно перегородить торцевую часть на третьем этаже, отколоть небольшой кусочек от тренажерного зала. Ты все равно не слишком часто им пользуешься, так что ты не пострадаешь. Мне для занятий вполне хватит оставшегося пространства, а кроме нас с тобой тренажерами никто не пользуется. Именно поэтому там лучше всего устроить тихий закуток, ведь туда вообще практически никто не заходит. Только Люся пару раз в неделю убирает, а в остальное время там тихо и спокойно. Так я могу рассчитывать на твою помощь? — и посмотрела на мужа с вызовом и укоризной, мол, попробуй только отказать мне в этой маленькой прихоти!

— Конечно, милая! Я организую все в лучшем виде! Ты же знаешь, Малыш, я ни в чем не могу тебе отказать. Я ведь люблю тебя, а ты все отказываешься в это верить…

— Да уж, любишь, — примирительно ответила Таня. Нет, скандалить сейчас ни к чему. Главное, она в очередной раз добилась своего. А все, что скопилось в душе, она выскажет ему в другой раз. И по поводу любви тоже…

Худой был рядом с Таней практически все время, разве что в спальню доступ ему был закрыт. В остальном же он ни на шаг, ни на минуту не оставлял Таню одну. Она давно уже к нему привыкла и не обращала на него ни малейшего внимания, но теперь все было иначе — вступил в действие план "Месть". Таня мягко, неназойливо стала почаще обращаться к нему за советом, когда рядом не было Дрибницы и спросить было не у кого. Стала добрее к нему, более дружелюбной. Она часто смотрела на него загадочным, слегка затуманенным, этаким мечтательным взглядом. С ее уст не сходила полуулыбка все время, когда рядом с ними не было посторонних. Голос ее становился более ласковым, когда она обращалась к нему. Раньше она называла его, как и все вокруг, Худым, ныне же стала называть то Витей, то Витюшей. Иногда, словно невзначай, слегка касалась его рукой и, застеснявшись, резко отводила взгляд в сторону, чаще всего вниз, выказывая крайнюю степень смущения. Детские, наивные попытки привлечь к себе внимание дали неожиданно быстрый эффект: Худой и сам стал часто улыбаться, глядеть на Таню мечтательным взглядом. Она хотела всего-навсего втереться к нему в доверие, выпытать, выведать его больное место, узнать, что для него самое дорогое в жизни. И неожиданно поняла, что, пожалуй, он давно неравнодушен к ней, просто боялся показывать свои чувства. Боялся Таниных насмешек, боялся гнева лучшего друга. Она была приятно удивлена этим фактом. Худой ей симпатизирует? Хм, что ж, очень даже кстати, ее задача упрощается. И постепенно из сугубо деловых их разговоры приобрели более приватный оттенок.

Однажды Таня, краснея и бледнея, красноречиво демонстрируя крайнюю степень смущения, словно набралась наглости и задала Худому как будто бы давно мучавший ее вопрос:

— Витюша, ты меня прости, наверное, я лезу не в свое дело… А что у вас с Симой за отношения? Вы уже четыре года ни вместе, ни врозь. Она ездит к тебе в такую даль с настойчивостью, достойной лучшего применения, но, насколько я знаю, вы ни разу не встречались на ее территории, ну или хотя бы где-нибудь на нейтральной. Скажи, это не слишком бестактный вопрос? Если я переступаю правила хорошего тона, можешь на него не отвечать. Просто мне очень нужно знать, что между вами происходит. Поверь, Витя, это не праздный вопрос, — и глазенки в сторону, в сторону, и вниз: ах, я такая стеснительная, такая вся скромная.

Худой подошел поближе, взял Таню за руку, вернее, за самые кончики пальцев, попытался было заглянуть в глаза, да куда там — они прочно уставились в пол, словно парализованные от непомерного стыда.

— Да ничего у меня с Симой нет. Просто Дрибница попросил тогда, на вашей свадьбе, охмурить ее, чтобы она не помешала его планам. Разве я мог ему отказать? Ты же знаешь, он мой лучший, да пожалуй, что и единственный, друг, — и тут же поправился, словно испугавшись, что обидел Таню неловким словом: — Кроме тебя, конечно…

Таня кивнула, мол, конечно, само собой…

— И что, ты ее ни капельки-ни капельки не любишь? — спросила максимально наивно, по-детски, а сама аж зарделась от такой бестактности, по-прежнему не смея поднять глаза на собеседника.

Худой улыбнулся и едва заметно покачал головой:

— Нет, не люблю, — и уже смелее сгреб в охапку обе Танины ладошки, не переставая ласково теребить их.

Взгляд его осмелел, смотрел на Таню вызывающе и даже несколько требовательно. Однако Таня по-прежнему игралась в пионерку, тщательно отводя от него взгляд. Худой придвинулся к Тане почти вплотную и продолжил, поднеся ее руки почти к самым своим губам, почти целуя их при каждом слове:

— Не люблю… Я другую люблю. Давно и безнадежно. Потому что она жена моего лучшего друга. Я знаю, что она никогда не ответит мне взаимностью, но ничего не могу с собой поделать. Я ни на что не надеюсь, ничего не требую от нее, просто тихонько любуюсь ею со стороны и радуюсь тому, что могу видеть ее каждый день…

Таня спросила едва слышно, по-прежнему изображая невероятную, просто фантастическую скромницу, едва не терявшую сознание:

— Витюша, а как же Сима? — а сама, словно нечаянно покачнувшись, чуть подалась к собеседнику, практически упав в его объятия.

Такого финта Худой пропустить не мог. Он стремительно крепко обнял Таню, прижал сначала к мощной груди, вздохнул неожиданному счастью, наслаждаясь едва ощутимым запахом ромашки от ее волос, потом приподнял ее лицо, полюбовался им мгновение и впился в ее губы мощным, хозяйским поцелуем. Таня немножко подемонстрировала стремление вырваться из его объятий, мол, я верна жена, лежу, молчу, но успокоилась чуточку раньше положенного, опять же демонстрируя свое неравнодушие к целующему, и успокоилась в его объятьях с видимым наслаждением. Целовал Худой страстно и сладко, и, не стань Таня бесчувственным чурбаном в результате происшедшего, она, пожалуй, действительно могла бы наслаждаться. Но ею все еще владела месть, а потому каждое слово, каждый взгляд, вздох, движение, взмах ресниц — все было подчинено одному — мести.

— Нет, Витенька, что ты, — едва только Худой выпустил на свободу ее губы, произнесла Таня. — Как можно? Ты же лучший друг моего мужа! А Сима — моя лучшая подруга. Так нельзя, Витенька, так нельзя…

А сама, содрогнувшись мысленно от такой наглой лжи, что Сима — ее лучшая подруга, прижалась к Худому, как к родному:

— Нет, Витюша, нельзя нам быть вместе, нельзя, Витенька…

Худой начал вскипать от блестящей перспективы: стал осыпать Танино лицо поцелуями, постепенно опускаясь ниже, к нежной белой шейке, к распахнутому вороту шелковой блузки, а руки жадно шарили в поисках пуговиц. Но не этого добивалась Таня, не это было ей нужно. Она легонько оттолкнула Худого, совсем чуть-чуть, чтобы не позволить ему больше положенного, но и не отпугнуть своей холодностью:

— Нет, Витенька, что ты, что ты, милый, нельзя… Как же Сима, как же Дрибница…

Худой все тянулся и тянулся к ней, ни слова не говоря. Но Тане-то нужны были именно слова!

— А Сима, а как же Сима? Витюша, опомнись, дорогой! Как же Сима?

— Да пошла она, твоя Сима, — рявкнул Худой и опять нахально сгреб Таню в охапку.

На сей раз она даже не сопротивлялась. Спокойно выдержала его поцелуй, даже подыграла ему немножко, изображая страсть, и позволила расстегнуть пару пуговичек, после чего вновь вернулась к теме:

— Нет, Витенька, нет, я так не могу. Как же я потом Симе буду в глаза смотреть?

Худой хмыкнул:

— Приблизительно так же, как и я Дрибнице.

— Кстати о Дрибнице. И как ты будешь смотреть ему в глаза?

— Не знаю, — Худой помялся. — Он мне, конечно, друг, но я же не виноват, что тоже люблю тебя. К тому же, как вспомню, как он с тобой обращался, убить его готов!

— Так почему же не убил? Чего ждал? Пока он убьет меня? Ты же был рядом, ты все видел, ты мог мне помочь! Почему ты не защитил меня, когда я нуждалась в помощи?

Худой скис:

— Прости, я смалодушничал. Я же не знал тогда, что я для тебя — не пустое место…

— А что это меняет, если ты меня любил? Неужели тебе было наплевать на то, что он избивал меня практически на твоих глазах?

Худой молчал, отведя взгляд от Тани. Ей так хотелось плюнуть в его квадратную физиономию, заехать ему между ног, там, где сильно натянулись, чуть не лопаясь, брюки. Но она взяла себя в руки: нет, не сейчас, еще не время. Вновь прижалась к нему: