Сладкий перец, горький мед

— Нет, Лёша, на сегодня хватит. У меня и так все болит. Лучше пожалей меня.

И Лёшка жалел. Он жалел каждый пальчик, каждую веснушку на прекрасном ее теле, каждую родинку. И вновь Таня трепетала в его умелых руках, содрогаясь от желания, и Патыч снова готов был к бою, уверенный, что теперь-то уж она не устоит, теперь она обязательно позволит ему еще раз насладиться такой долгожданной победой, а может, и не раз еще, ведь ей явно понравилось все, что он вытворял с нею. Наконец-то, наконец! Не напрасны были его страдания, не зря он ждал, когда же она поверит в его любовь и отзовется на недвусмысленный призыв. Получилось! У него все получилось! Она испугалась, что может потерять его, а значит, она его любит!

— Девочка моя, девочка…

Отрезвление пришло быстро:

— Хватит, Леша, хватит. Перестань, — Таня почти ласково вырвалась из его объятий. — На сегодня достаточно. Это было здорово, но продолжения не будет, — и, подумав, после небольшой паузы добавила: — По крайней мере, сегодня.

Патыч опешил:

— Что значит "продолжения не будет"?

— Я еще сказала "сегодня".

— Нет, ты сказала: "по крайней мере сегодня". Что это значит?

Таня улыбнулась миролюбиво:

— А то и значит, что сегодня продолжения не будет. Мне для первого раза и этого достаточно. Это было довольно забавно, но к этому надо привыкнуть.

Патыч снова полез целоваться:

— Бедненькая моя, тебе было больно? Ласточка моя, девочка моя…

Таня уже не так ласково оторвала от себя его руки:

— Хватит, я сказала! Перестань!

Алексей с готовностью покорился:

— Хорошо, хорошо. Прости. Больше не буду. Сегодня. Ну а потом же можно будет? — с собачьей преданностью заглянул в глаза.

Таня загадочно улыбнулась:

— Ну, потом, когда-нибудь… наверное можно.

Лешка возразил:

— Ну нет, "когда-нибудь" — слишком растяжимое понятие. Я требую определенности. Например, меня устроило бы вот такое толкование этого слова — после подачи заявления в загс, а? Вообще-то я готов и раньше, но на официальной регистрации наших отношений настаиваю. Причем в ближайшее время. Ты у меня человечек крайне ненадежный, у тебя семь пятниц на неделе, поэтому будет лучше, если мы сделаем это немедленно, завтра же.

Танины бровки вновь птицей вспорхнули ввысь:

— Ты о чем это? Какой загс?

Теперь удивился Патыч:

— Что значит "о чем"? Я, между прочим, жениться на тебе пришел. А ты говоришь "какой загс". Мы жениться будем или как?

Таня сладенько улыбнулась. От этой улыбки Лешке стало плохо — слишком сладко, скорее, даже приторно — ничего хорошего такая улыбка не предвещала.

— Лешенька, насколько я помню, ты пришел не просить моей руки, а требовать. Даже угрожал, что на другой женишься. Значит, есть на ком. Так что совет да любовь. Не буду препятствовать твоему счастью.

Патыч подскочил от этих слов. Вновь кинулся с поцелуями:

— Что ты, родная моя, я пошутил. Что ты, девочка моя, о чем ты говоришь?! Как же я могу жениться на ком-то кроме тебя? Не балуйся, детка, перестань меня мучить…

Таня резко прервала его причитания, вырвавшись из цепких объятий и отойдя в другой конец комнаты:

— Хватит причитать. Ты пришел пугать меня женитьбой — вот и женись. Думал — испугал, потому и отдалась тебе? Не испугал. А отдалась, потому что захотела. Надоело носиться со своей девственностью, а тут ты под руку подвернулся. Это действительно было неплохо, со временем я бы, пожалуй, с удовольствием повторила сегодняшний опыт, но замуж за тебя я никогда не собиралась. И не зови больше, все равно не пойду. Если есть на ком жениться — женись. Обижаться не собираюсь. Больше того, не буду возражать против редких свиданий. Как ни крути, а ты мне действительно довольно дорог. И, чего уж там, мне хорошо с тобой. И раньше хорошо было, а сегодня ты открыл мне другой мир. Я благодарна, что ты все сделал красиво, ты был очень ласков. Ты знаешь, Лёш, я тебя наверное даже люблю. Только люблю не так, как ты хотел бы. И все-таки люблю. А потому не хочу, чтобы ты обижался…

Алексей сидел ни живой, ни мертвый. Одна мысль пульсировала во всем теле: "Она опять сорвалась с крючка! Она не выйдет за меня замуж!"

Таня, словно поняв, что перегнула палку, подошла к нему, присела рядышком, положила голову на его плечо. Помолчала. Молчал и Патыч. Тане вдруг стало так жалко его, даже сердце немножко защемило. Поддавшись порыву, она прижалась к его обнаженному торсу, осыпала поцелуями шею, стала опускаться ниже:

— Прости меня, Лешка, прости… Я люблю тебя, правда люблю, но замуж за тебя никогда не выйду… Мне трудно объяснить свои чувства. Я не слишком-то опытна в любви, ты сам знаешь. Вот вроде и люблю, но чувствую, что не так должна женщина любить мужчину. Не обижайся, Лёшик, не смогу я с тобой жить. Ты такой милый, славный, хороший… Ты потрясающий мужик! Если честно, то мне ужасно не хватает тебя, я хочу, чтобы ты всегда был рядом, но не как муж. Я хочу, чтобы ты всегда любил меня, ласкал, как сегодня. Я без ума от твоих рук и поцелуев! Я хочу, чтобы нас связывали только такие отношения, как…, - смутилась немного, непривыкшая еще к мысли о своем новом физическом статусе. Спрятав глаза, набравшись наглости, договорила: — Я хочу быть с тобой, как сегодня, я хочу делить с тобой постель, но я не хочу, чтобы у нас был общий дом, хозяйство и дети. Я хочу тебя только как мужчину!

Алексей все слышал, но не мог понять, как он должен реагировать на такие признания. Что ей от него надо? Он предлагает ей всего себя, без остатка, на тарелочке с голубой каемочкой, но ей этого мало. Что еще он может предложить ей? Что значат ее слова: "готова делить с тобой постель, но не хочу иметь общий дом и детей". Как это можно понять? Она по-прежнему играет с ним, хочет добиться чего-то еще? Чего, ведь он и так уже дал ей все, что может дать. Вернее, хотел дать, а она не берет. Так что ей надо? Эти ее слова о том, что она хочет только делить с ним постель — это правда или розыгрыш? Неужели так может говорить девятнадцатилетняя девушка, только что потерявшая невинность?! Невинная девушка, которой от любимого нужен только секс в чистом виде и ничего более — это же нонсенс, так не бывает! И что значит "Я люблю тебя, но не так…". А как? КАК?! Как же тогда она его любит?! Частенько встречаются мужики, которым от баб нужно одно-единственное. Да чего там, он сам такой. Чего далеко ходить — от Ольги ему нужно именно это. Да и от Тани когда-то давно именно интимных услуг хотелось. Теперь он их имеет. Больше того, она сама предлагает ему именно такой вид отношений. Встретились, переспали — и до свидания. Так чего же он бесится? Он же этого хотел. Почему же теперь его так оскорбляет ее откровенность? Почему его унижает ее признание: "хочу делить с тобой постель, но не более"? Выходит, он — такое ничтожество, что ей стыдно выходить за него замуж и рожать от него детей?!

А тем временем уже Танины шаловливые рученьки опускались все ниже, все настойчивее ее губы целовали лишенную поросли загорелую мужскую грудь, все требовательнее прижималась она к нему… Алексей брезгливо сбросил с себя ее руки, молча оделся и ушел, не попрощавшись.

Патыч ушел и не появлялся. А Таня не могла понять, какие чувства испытывает по этому поводу. Наверное, она все же сожалела о его уходе. После того, как Лёшка открыл ей что-то новое, непознанное, целую вселенную, она, пожалуй, даже тосковала по нему. Скучала по его рукам, губам, ласкам. Что ни говори, а никто до сих пор не смог подарить ей таких ощущений, никому, кроме Лёши, не удалось раскрыть ее, открыть для нее мир чувственной любви. Платоническая любовь ей наскучила. Давно уже хотелось чего-то большего, запретного, а оттого еще более желанного. Конечно, мечталось, что выйдет она замуж за принца на белом Мерседесе и именно он откроет ей тот волшебный, сказочный мир. Взрослый мир. Но принц потерялся где-то во вселенских просторах, заблудился и никак не может отыскать дорогу к заждавшейся Тане. А вместо принца столько лет уж рядом крутятся Дрибница с Патычем, покоя не дают. И если Дрибница все это время вызывал в Тане однозначно негативные чувства, то с Патычем не все было так очевидно.

Ах, будь Лёшка хоть чуточку более воспитан, образован, интеллигентен, именно он и оказался бы тем самым принцем. Пусть без белого Мерседеса, но все-таки принцем. ЕЁ принцем! Но отсутствие элементарного воспитания и вопиющая безграмотность никоим образом не позволяли Тане видеть его в этой ипостаси. И до безумия обидно и нелепо, что именно его волшебные руки, только его замечательные губы могли дарить ей ни с чем не сравнимое наслаждение. Ведь только Лёшка мог как-то совершенно по-особенному почти незаметно провести самыми кончиками пальцев вдоль Таниного позвоночника и одним этим прикосновением свести ее с ума, повергнуть в пучину чувственного удовольствия. Теперь Таня удивлялась, как же она могла так долго сопротивляться его рукам, отказывать самой себе в удовольствии утонуть в его ласках. Ведь еще будучи тринадцатилетней девчушкой, уже таяла от того, чему и названия еще не знала. Ведь как ей всегда хотелось, чтобы его руки не отрывались от ее тела, чтобы он продолжал ласкать ее, несмотря на ее же возражения. Ей всегда так хотелось узнать: а что же там, за гранью? Теперь, наконец, она узнала это. Узнала и сильно пожалела. Нет, не о том, что позволила-таки Лёшке путешествие за границу дозволенного. Об этом-то как раз она уже никогда не пожалеет! А вот как глупо было почти шесть лет мучить и Лёшку и себя, лишая такого восхитительного удовольствия. А впрочем, нет, не стоит ни о чем жалеть. Тогда она была еще слишком мала для подобных "взрослых" игр. Нет, она все сделала правильно. И тогда, и сейчас. Пожалуй, именно теперь пришел тот миг, когда она готова не только физически, но и морально окунуться во взрослую жизнь. И как хорошо, что Патыч дождался ее, что у него хватило терпения ждать ее столько лет! Ведь вряд ли она позволила бы сделать это кому-либо другому. Нет, первенства заслуживал только Лёшка. Никому кроме него она не смогла бы так довериться, вверить собственное тело в его поистине золотые руки. И ей очень хотелось, чтобы он узнал об этих ее мыслях. Чтобы понял, какие чувства Таня испытывает к нему. Но как это объяснить? Как сказать, что он ей безумно дорог и на самом деле любим? Да, любим, но не так любим, чтобы выйти за него замуж, а потом всю жизнь не простить ему своей загубленной жизни. А любим так, чтобы всегда, всю жизнь быть рядом в трудную минуту, всегда иметь такую опору, тихую гавань. Ведь и по сегодняшний день Лешка был для нее все тем же опорным столбом, на который опиралась ее жизнь. Убери этот столб — и вся ее жизнь полетит к чертовой бабушке.

Но в душе она чувствовала не ту любовь, явно не ту. Имея на самом деле родного по крови брата, брата почему-то ощущала не в Сергее, а в Лёшке. Да, он дорог был ей именно как брат и друг, но не мужчина. Наверное, Серегины слова о том, что спокойно пройдет мимо, когда ее будут насиловать или даже убивать, слишком глубоко запали в память, отравив душу неуверенностью, лишив надежды на братскую защиту. А терпеливый Лешка все эти годы подспудно дарил ей ощущение безопасности. Именно оттуда росла ее любовь, из благодарности за надежность, а никак не из женской привязанности к мужчине. Да, именно из благодарности! Правда, с ее стороны нелогично было дарить себя в физическом плане тому, кого любила лишь, как брата. Но ведь все-таки любила! И ласки его были так приятны, и так непреодолимо захотелось подарить ему то, о чем он давно мечтал. Но не в ущерб себе — ведь и сама давно хотела того же. Ой, как все сложно! "Лёшка, милый, родной, да я же не смогу стать тебе хорошей женой! Я же всю жизнь буду пить из тебя кровь, я никогда не прощу тебе твоего незаконного рождения, из-за которого ты и получился такой неполноценный. Мне же всегда придется скрывать тебя от своих знакомых и страшно стыдиться за тебя, если кто-то узнает, что ты — мой муж. Как же объяснить тебе все это, чтобы не обидеть тебя? Ведь я так не хочу делать тебе больно!!!"

Не хотела, а сделала. Патыч обиделся и ушел, не попрощавшись. И теперь рядом с Таней остался только надоевший до оскомины Дрибница. Ей, познавшей уже сладость запретного плода, чрезвычайно противны были Вовкины неумелые, царапающе-болезненные прикосновения, омерзительные поцелуи. Он весь был какой-то неотесанный, мужланистый. Сначала Таню удивляло то, как может внешне очень даже симпатичный парень, казалось бы от природы наделенный недюжинными физическими способностями, быть столь неловким, попросту неуклюжим наедине с девушкой. Позже, прочувствовав на себе всю его грубую ласку, она просто перестала замечать его внешнюю привлекательность. И хотя он оказался действительно весьма одаренным физическими данными, но, увы — совсем не теми, которые так необходимы каждой женщине. Да, он с легкость поднимал Таню на руки, мог запросто пробежать стометровку, держа ее высоко над собой, как знамя, но нужны ли ей были такие спортивные достижения, если он не мог ее элементарно поцеловать, чтобы она уж не то чтобы получила от поцелуя удовольствие, а хотя бы не чувствовала при этом невероятного отвращения!

Ирония судьбы, но рядом с Таней все время был тот, кто меньше всех был ей нужен. Вернее, совсем не нужен. И она уже не скрывала, как он ей неприятен, она откровенно хамила, когда он в очередной раз назойливо умолял ее о встрече. При виде его она испытывала физические приступы тошноты, но деться от него было решительно некуда: во-первых, к великому Таниному сожалению, защитив диплом радиоэлектроника, Дрибница немедленно поступил в тот же политехнический уже на юридический факультет, благо, теперь экономику, менеджмент и юридические науки преподавал каждый уважающий себя институт, не забыв предварительно переименоваться в университет. Поступил не на дневное отделение, не на заочное, а на какой-то странный симбиоз двух форм обучения — очно-заочное. И теперь чуть не каждый божий день по-прежнему не давал Тане проходу в институте. А если вдруг дела не позволяли ему увидеться с ней днем, то появлялось и во-вторых: вечером он непременно ожидал ее на скамеечке около подъезда. Ни дождь, ни снег не были ему преградой — он прекрасно знал, что в любую погоду Таня поведет на прогулку своего трехкилограммового зверя. А уж там-то он ее просто так не отпустит…

Однажды после очередной такой прогулки, затянувшейся далеко за полночь, заждавшийся отец открыл Татьяне глаза:

— Не хотел тебе говорить, но пора, детка, прекращать ваши с Вовкой встречи. Любка беременна, так что остановись, пока не поздно. Не разбивай семью, не бери грех на душу.

Такая новость вовсе не расстроила Татьяну:

— Ой, пап, если б ты знал, как он мне надоел! Ведь сил уже нет. И слов не понимает. Ты думаешь, он мне хоть чуточку нравится? Да меня тошнит от него! Просто здоровый, кабан, загребет ручищами и не пускает. Я ему говорю-говорю, а он не верит… Папка, что мне с ним делать? Он такой противный…

— Ну так скажи! Выгони его! — Владимир Алексеевич был удивлен и возмущен беспомощностью дочери. Но ее слова насчет "тошнит от него" бальзамом легли на отцовское сердце, разрывавшееся от несчастной дочкиной любви. А оказывается, она совсем не от любви страдает.

— Да говорю же! С самой свадьбы говорю! А он не верит, думает, это я из скромности придуриваюсь. Я с Тимошкой выйду погулять, а потом уйти от него не могу. Он же здоровый бугай, не пускает. И трогать не трогает, смотрит только влюбленными глазами и бубнит без конца: "Что ты наделала" да "Что я наделал". Надоел до чертиков…

Отец, довольный, что "бугай только смотрит, но не трогает", потрепал любимую дочку по волосам:

— Иди спать, детка, поздно уже. Что-нибудь придумаем…

Что уж там придумал отец, Таня не знала. Только появлялся теперь Дрибница значительно реже. В институте, правда, надоедал по-прежнему, но там море народу, а при людях он старался держать себя в руках и приставал сугубо морально. Часто звонил по телефону, но старался выбирать время, когда Таня была дома одна. В один из таких вечеров, измученная получасовым беспредметным разговором, она напрочь позабыла о правилах хорошего тона, взбешенная, наконец-то, его неуемной липучестью и безграничной нудностью:

— Вова! Когда же ты поймешь, наконец, что пора остановиться? Ты мне на-до-ел. Понимаешь? НА-ДО-ЕЛ! Отстань от меня!

— Ну что ты говоришь, Танюша? Нельзя так. Я понимаю, ты злишься на меня. Но ты же сама виновата, что мне пришлось жениться на Любе. Потерпи еще немножко. Еще несколько месяцев, и я с ней разведусь…

— Я тебе разведусь! И не думай! Какой развод — девка в положении! Всё, Дрибница, шагай к жене, она у тебя теперь дама легко уязвимая, так что ты должен быть рядом с ней двадцать четыре часа в сутки. Давай, шуруй домой, а меня оставь в покое…

Ах, как вовремя Любка забеременела! Теперь Тане так удобно стало отбиваться от Вовкиных назойливых намеков на счастливое совместное будущее!

— Это ее ребенок. Я его не хотел. Вот пусть и остается с ребенком. Я ей буду платить хорошие алименты, а жить буду с тобой. Пора мне наконец и о тебе позаботиться, ты же столько уже натерпелась… Ничего, Танюша, скоро я разведусь и мы с тобой поженимся…

— И не мечтай, — Танино терпение окончательно лопнуло. К черту хорошие манеры! — Никогда! Господи, Вова, сколько тебе лет? Неужели ты до сих пор не понял, что ты мне даром не нужен?

— Ну что ты говоришь, Танечка? Это же неправда! Я же понимаю, что ты просто злишься на меня за то, что Любка оказалась беременная. Я и сам не знаю, как так вышло. Это же нелепая случайность, я тебе обещаю…

— Засунь свои обещания знаешь куда? — грубо прервала его оправдания Таня. — Вова, ты мне никогда на фиг не был нужен. Понимаешь? Никогда!

Теперь Вовка прервал ее красноречивые признания:

— Таня, перестань! У тебя просто плохое настроение сегодня. Остановись, а то наговоришь гадостей, потом переживать будешь, казниться. Я же знаю, что все это неправда. Ты меня любишь, так же как и я тебя.

От бешенства Таня стала пунцового цвета. Нет, ну надо же быть таким кретином! И почему этот идиот влюбился именно в нее? За что ей такое счастье?!

— Вова, ты придурок! Ты придумал себе дурацкую сказочку и живешь в ней! Проснись! Я тебя не просто не люблю, я тебя терпеть не могу, ты мне противен, Дрибница! И прекрати мне звонить, прекрати преследовать в институте! Ты меня достал!!!

Вова как ни в чем не бывало прервал ее абсолютно спокойным голосом:

— Танюша, я прошу тебя — остановись. Тебе же потом прощения просить придется, а я не хочу…

Таня, обессиленная тупостью и упертостью собеседника, тихо сказала:

— Да пошел ты, — и повесила трубку.

Дрибница был зол. Нет, зол — не то слово. Он был в бешенстве. Он готов был убить супругу, так не вовремя и некстати забеременевшую. Он ненавидел себя за то, что допустил эту оплошность. Как он, всю жизнь придерживающийся принципа "ни одного поцелуя без любви", мог позволить себе близкие отношения с нежеланной женщиной?! Конечно, Люба женщина не посторонняя, как-никак она его законная жена, и он вроде как выполнял супружеский долг. Но это оправдание было бы хорошо для кого угодно, но не для Дрибницы. Какой еще долг?! Ведь, если говорить честно и откровенно, он никогда не считал Любу своей женой. Она для него была всегда лишь самой большой ошибкой жизни. А следовательно, никаким долгом себя перед нею не обязывал, кроме одного: выждать год, чтобы не ранить слишком сильно девичье сердце мгновенным разводом. Он с самой свадьбы воспринимал ее лишь как временное препятствие на пути к счастью. Но это не мешало ему пользоваться ее телом. Вот этого и не мог он теперь простить себе. Ведь именно из-за этой его слабости и непорядочности и появилась проблема в виде ее неожиданной и такой нежеланной беременности.

Он злился и на Таню, за то, что и слушать не хочет его оправданий. Да как же она не понимает, что и ее вина есть в Любкиной беременности! Ведь прибегал он к услугам законной супруги только после свиданий с Таней, распаленный невозможностью близости с любимой девушкой. Но разве сможет она, невинное дитя, понять, что чувствует мужчина, доведенный до крайности невозможностью слиться воедино с любимой, но такой недостижимой девушкой?! Ведь ей, глупышке, и невдомек было, отчего он вдруг начинал дрожать душными летними ночами, уткнувшись носом в упругую девичью грудь и застыв так, не в состоянии двигаться от парализующего напряжения плоти?! Как же объяснить ей, что вынужден был выплескивать скопившееся желание на кого угодно, хоть на постылую супругу, лишь бы не оскорбить своими действиями любимую?

"Ах, Таня-Танечка, прости меня, дурака, что не удержал эмоций в штанах, допустив тем самым еще одно препятствие на пути к нашему счастью. Прости, что вновь предал тебя, обманул. Ах, какие глупые оправдания: "Она моя жена, и я должен был…" Ничего я не должен был, кроме как блюсти верность тебе, маленькой обманутой девочке… Прости, малыш, прости, кроха моя ненаглядная…"

Еще несколько раз пытался Дрибница объяснить Тане, что ровным счетом ничего не меняет это вновь возникшее препятствие. Да, Люба действительно беременна. Да, он допустил такой промах. Но из-за этого вовсе необязательно отменять намеченный на май развод. Правда, саму Любу он еще не ставил об этом в известность. Сначала полагал, что еще рано, ни к чему травмировать несчастную женщину раньше времени. А может, нет? Может, молчал он вовсе не из желания оградить Любу от страданий, а потому, что не считал себя обязанным ставить ее об этом в известность? Ведь если быть честным и откровенным хотя бы перед самим собой, ему вовсе не было жаль ее. Вернее, в первые дни после свадьбы он действительно ее жалел. Но потом, когда она позволила себе совершенно чудовищный выпад, поведя себя в супружеской постели последней проституткой и грязной шлюхой, он просто перестал считать ее женщиной. Да и человеком не считал. Так, грязь, коврик для ног. Больше того: не просто коврик для ног, а уличный коврик, расстеленный при входе в присутственное место, о который вытирают грязную обувь все, кому не лень. Вот самое правильное название для этого существа. А теперь это существо позволило себе забеременеть, тем самым поставив под угрозу Вовкины надежды на счастье с Таней. Но как объяснить Тане, что это не помешает ему развестись с той грязью? Неужели у него не хватит средств, чтобы оплатить этой погани какую-никакую квартирку и дать ей некоторое содержание, достаточное для того, чтобы самостоятельно поднять ребенка? Ну почему, почему Таня категорически не желает его слушать?!

Ясное дело, без Владимира Алексеевича здесь не обошлось. Он имеет слишком большое влияние на дочь. Да и от кого еще могла Таня узнать о Любкиной беременности? Только от него. А впрочем, какая теперь разница, когда ситуация уже вышла из-под контроля? Господи, ну почему же все так сложно?! Почему это случилось теперь, когда он, наконец, сумел подобрать к Тане ключик? Ведь он бьется за нее почти уже шесть лет, он разгадал ее сложный характер, он уже почти добился ее. Оставалось только развестись и жениться на Тане. Так нет, именно теперь Любке надо было забеременеть!

И опять проявился "замечательный" Танин характер. Ведь любая другая уже давным-давно выслушала бы его и простила. Любая! Но не Таня. Эта просто отказывается его слушать. Ну и как же он объяснит ей, что ничего страшного, в сущности, не произошло? Как?! Если она, строптивица такая, твердит, как заведенная: "Я тебя не люблю, и никогда не любила". И это еще самые ласковые из ее слов… Ничего теперь не поделаешь. Все пропало. Все шесть лет — коту под хвост. Придется все начинать сначала. И прежде всего — выждать какое-то время, дать остыть ее праведному гневу…

Зато Любаша упивалась своим новым положением. Вернее, сначала она испугалась, не будучи уверенной в том, что "автором" ее нынешней беременности стал законный муж. Но после скрупулезных подсчетов она пришла к выводу, что, по всей вероятности, носит под сердцем дитя Дрибницы. Конечно, она не была в этом абсолютно уверена, да и о какой гарантии могла идти речь при ее-то не то работе, не то хобби? Просто ей казалось, что уж на этот-то раз, скорее всего, ей удалось наконец-то забеременеть именно от мужа. Да и сколько можно беременеть от кого попало?! Уж к третьему-то разу она должна была научиться делать это правильно? По крайней мере, думать о том, что это ребенок Дрибницы, было очень приятно и спокойно.

Чего не скажешь о самом Дрибнице. Собственно, внешне он почти не проявлял недовольства интересным положением супруги. И тем не менее и без того непростые семейные отношения стали еще хуже, если может ухудшиться то, что хуже быть просто не может по определению. Внешне это вылилось в теперь уже полное отсутствие сексуальных отношений. Но как раз это-то Любашу совсем не напрягало. Уже давно прошли те времена, когда она еще надеялась что-то изменить в этих отношениях, научить Вовку настоящему сексу, показать ему, КАК это можно делать, и что делать можно ВСЁ, все, чего душа пожелает. Все ее попытки раскрыть ему прелести секса, продемонстрировать свои умения в этой области, приобретенные за годы вольготной жизни, разбились о ледяные глыбы презрения, которыми одаривал ее дорогой супруг. За месяцы семейной жизни они практически не разговаривали. Лишь в первые пару недель, как бы приспосабливаясь друг к другу в бытовом отношении, изредка обменивались фразами типа: "Это мой шкаф, свои вещи клади на другую полку" да "У меня закончились деньги на продукты, выдай, пожалуйста, следующую порцию". С течением времени установились многочисленные негласные правила совместного проживания, вроде очередности посещения ванной по утрам или графика выдачи денег на ведение домашнего хозяйства. Вслух обсуждалось только то, что нельзя было назвать привычным, как, например, сообщение о наступившей беременности. Все остальное происходило в полном безмолвии. Как, например, Любашины отлучки до позднего вечера по четвергам, ночные возвращения Дрибницы и вытекающий их них скотский секс на скорую руку. Но теперь и это, крайне скромное, проявление интереса к супруге, резко сошло на нет. Встречаясь взглядом с некогда таким желанным мужем, Люба читала в нем лишь неприкрытое презрение. Удивительно, но и это теперь ее мало волновало: "Презираешь? Да презирай себе на здоровье! Если б ты знал, как я тебя презираю, вот тогда тебе стало бы страшно! Но я тебе этого не покажу, я, в отличии от тебя, примерная жена".

Теперь, когда в ее жизнь вернулись мужички под предводительством Елисеева, ей было совершенно наплевать на Дрибницу. Но и ставить точку на семейной жизни не входило в ее планы. Зачем?! Ведь, если отбросить в сторону презрительные Вовкины взгляды, все не так уж плохо. Он — по-прежнему очень перспективный бизнесмен, и, несмотря на то, что они продолжали жить в скромной квартирке, Люба была уверенна, что это временно. Будет и на ее улице праздник! Ну и что, что он полный ноль в постели? Что ж она, не найдет ему замену? Да запросто, уже нашла! Да у нее этих мужиков — целый взвод! Захочет — еще больше будет. Главное, что муж ее личной жизни не помеха! Она уже полгода, несмотря на замужнее положение, по четвергам в сауну бегает! И никто еще ее ни разу не спросил, куда это она с такой регулярностью отправляется, и откуда это она приходит так поздно, да еще и с довольной физиономией. Вот только что делать с беременностью, свалившейся на нее так некстати? А может, как раз наоборот, очень даже и кстати? Может и так, да к мужичкам с животом бегать как-то не совсем удобно, как бы Елисеев ей замену не подыскал…

Елисеев… Ах, какой замечательный мужик! И красавец, и в интимном плане силен, да еще и такая "шишка"! Вот бы кого на себе женить… Да где там. Он с нескрываемым удовольствием пользуется и Любашиными услугами, и про Галку-экзотку не забывает. Да кроме них, наверняка еще пара-тройка любовниц имеется. Нет, такие мужики от жен не уходят… Да и зачем? К их ногам и так все бабы валятся совершенно самостоятельно. В глубине души Люба носила надежду, что дитя в ее утробе вовсе не дрибницинское, а елисеевское. А потом, когда она родит, Елисеев младенчика увидит и подивится схожести на себя самого, и от радости такой оттает его каменное начальницкое сердце, и бросит он жену свою законную, детей своих подросших, да и поведет под венец Любушку-голубушку, и станут они жить-поживать на зло Дрибнице, а он пусть от зависти подавится, а лучше — вообще от горя, что потерял такую женщину, повесится, и оставит ей в наследство и квартиру, и машину с гаражом, и весь-весь бизнес, а она станет этим бизнесом управлять, и станет совершенно крутой бизнеследи…

Прошло уже больше двух месяцев с того памятного для Карпова дня, когда он, казалось, добился цели, к которой шел все эти годы. Добился. Того, чего хотел шесть лет назад. Но не того, что нужно было ему сейчас. Если бы тогда, в глубокой юности, ему удалось добиться от Тани близости, он, пожалуй, и не вспомнил бы нынче ее имя. И не страдал бы сейчас так, что и жить не хочется. Его душа разрывалась на две равные половинки. Одна половина была абсолютно счастлива оттого, что стал он близок к своей мечте настолько, что ближе, кажется, уже не бывает. Познал всю долгожданную сладость желанной своей недотроги, испытал счастье физической близости с любимой женщиной. И этой его половинке казалось, что все еще возможно, что уж коли позволила ему Таня перейти недопустимую грань, то тем самым подсознательно уже согласилась соединить свою жизнь с его, Лешкиной, жизнью. А как же иначе? Ведь она не подпускала его к себе столько лет, не будучи уверенной, быть может, в его к ней любви, а может, в том, что он достоин ее. Теперь же, убедившись в его постоянстве и надежности, поверила в его любовь, поверила и отдала себя в его руки, всю, без остатка, как бы говоря: "Я твоя, милый, теперь я твоя. Ты заслужил меня".

Другая же половина клокотала от возмущения и смертельной обиды. Слова, такие страшные для молодой, неиспорченной, казалось бы, жизнью, девушки, выжигали душу адским пламенем: "Надоело мне со своей невинностью носиться, а тут ты под руку и подвернулся!". Как, как такие слова могли слететь с невинных губ?! Как та, которую боготворил, которую готов и сейчас, несмотря на все произошедшее, до последнего вздоха своего на руках носить, та, при одном имени которой, произнесенном вслух, останавливалось сердце, сжавшись от сладости и любви, как могла она бросить столь жестоко: "Я с радостью соглашусь быть твоей любовницей, но жить с тобой под одной крышей, жить одной на двоих жизнью, рожать тебе детей — это уж слишком, поищи себе другую дурочку". Пусть не слово в слово, пусть другими словами, но смысл, Леша был уверен, смысл он понял правильно! То есть, выходит, он достоин счастья услаждать ее драгоценное тело, а для ее высокой души он, Алексей Карпов, дерьмо собачье? Рожей не вышел?! Недостаточно образован для того, чтобы говорить с ней о высоком! Как это пошло, как грязно, как мерзко…

От любви к маленькой Тане Алексей сгорал уже давно. Теперь же к многолетней любви добавилась жгучая, непримиримая ненависть к дерзкой и упрямой девчонке. Впрочем, она уже не маленькая. И пожалуй, давно уже не девочка. По крайней мере, мысленно она, видимо, давно преодолела этот рубеж. А на практике, наверное, долгое время не находилось достойного кандидата для столь деликатной миссии. А тут Лешка, годами выжидающий благосклонности предмета своего вожделения, оказался в нужное время в нужном месте. Потому-то так "легко" ему и обломилось то, о чем мечтал годами. Просто никого, кроме Лешки, не оказалось рядом, вот она и "осчастливила" его. А попросту использовала.

Даже сейчас, исходя праведным гневом, Патычу не приходило в голову сравнить Танин поступок с множеством подобных своих. Ведь скольких уже он использовал не менее грязно?! И по сей день продолжает это делать — ведь как ему удобно существование по соседству незаметной Ольги. Разве он хоть немножко любит ее? Нет. Нет! Ничего, кроме относительного комфорта, не привязывает его к этой милой, в общем-то, женщине. Ведь, не будучи его женой, даже не живя с ним под одной крышей, она умудряется наладить его быт так, чтобы он ни в чем не испытывал недостатка. В доме всегда порядок, холодильник ломится от продуктов, рубашки выстираны, брюки выглажены, ботинки и то вычищены! Самое интересное то, что он и не знает, когда она все это делает. Ни разу еще Лешка не заставал ее за работой. Вечером придет домой уставший, поужинает, чем Бог послал (не задумываясь особо, откуда все это в холодильнике берется), посидит с бутылочкой пивка перед телевизором, ну а потом раз-другой в неделю позвонит Ольге: мол, ты уж зайди в гости, соседушка, чайку посёрбаем… И пяти минут не пройдет, как соседушка уже на пороге: простенькая, незаметненькая мышка, небогатые волосики в хвостик прибраны, а глазки счастьем светятся. И сразу на кухню — чайку сообразить, изображая хотя бы чисто символическую пристойность своего визита к неженатому соседу. Ну а уж после чаепития, ясно дело, в койку ныряют. А утром просыпается Патыч от легкого прикосновения к волосам — это обычно Ольга так с ним прощается. А в доме уже — полный порядок. И посуда вымыта, полы еще влажные, кругом шик, блеск, чистота…

Почему такая несправедливость? Вот ведь Ольга, замечательная, наверное, женщина, считает, что он вполне достоин любви и семейного счастья. Она бы наверняка с радостью родила ему пару-тройку сорванцов и никогда в жизни не укорила недостатком образования. И он был бы вполне счастлив и доволен такой жизнью, если бы… если бы вместо Ольги была Таня. Если бы она так же спокойно и покорно принимала Алексея, как настоящего мужчину, главу семьи. Но нет же! Никогда Таня не станет покорной! Ладно, пусть бы оставалась такой же непокорной и строптивой, в принципе, он давно с этим смирился. А может, за это и любит ее? Но ведь никогда она не станет воспринимать Лешку, как настоящего, равноценного себе мужчину! Вот ведь в чем беда! Ведь даже если и добьется он ее руки, то уважения к себе ему придется ждать до конца дней своих, и умереть, так и не дождавшись…

А Лешке так хотелось чувствовать себя любимым, желанным, и… хозяином. Да, хозяином! Хозяином дома, хозяином семьи, и, наконец, единственным хозяином любимой женщины. Но любимая женщина никогда не позволит ему превосходства над собой. А Ольга ждет этого, не скрывая особо надежды. Вот уж кто не стал бы и секунды раздумывать над его предложением! Пожалуй, только чрезмерная скромность мешает ей самой потребовать от него узаконить, наконец, отношения. А хочет ли этого он? Нет, не хочет. Хочет он совсем другого. Но ведь с ней так удобно… А почему бы, собственно говоря, и нет? Конечно, в глубине Лешкиной души все еще жила надежда на то, что когда-нибудь ему удастся уговорить Таню. Ведь подарила же она ему себя, в конце концов! Да, предварительно вымучила, но, наверное, вполне оправданно, и прежде всего, из-за той безобразной сцены, когда он отхлестал маленькую гордую девчонку. Быть может, и те страшные ее слова — тоже своеобразная месть? Наказание за ужасный проступок. И, выждав еще какое-то время, Таня окончательно простит его и согласится стать его женой. Может быть, вполне может быть. Маловероятно, но не невозможно. Проблема в другом. Сможет ли он простить ей те слова? Сможет ли жить с ней униженным, сможет ли терпеть ее нескрываемое презрение к его недоученности, недовоспитанности? Вынесет ли он ее скрытый стыд перед друзьями и знакомыми за недостойного, по ее мнению, мужа? Раз-другой, может, и вынес бы такое унижение, но терпеть это всю жизнь?

Нет, на это он не согласен. Пусть лучше рядом будет нелюбимая женщина, зато он будет чувствовать свою значимость. Он будет любим и уважаем, и это главное. А что творится в его душе — это будет знать только он.

Дрибница в очередной раз засунул любовь в самый дальний уголок души. Многочисленные попытки объяснить любимой происходящее лишь мелким недоразумением потерпели полное фиаско. Таня ничего не желала слушать. Дрибница злился на нее за непонятливость, иногда ему хотелось схватить ее за плечи и трясти до тех пор, пока она, наконец, не поймет, что рождение Дрибницы-младшего ничего не меняет в его планах относительно самой Тани. Он тщетно пытался объяснить ей, что ни сейчас, ни когда-нибудь в будущем никто — ни глубоко презираемая им жена, ни ее ребенок, ни кто-либо еще — никто не сможет занять в его сердце ее место. Но она была упряма и непреклонна. Но нельзя на нее обижаться. Таня тысячу раз права — он подлец, и ничего с этим не поделаешь. И, судя по всему, в ближайшее время ему не стоит рассчитывать на прощение.

А потому Володя решил переждать некоторое время. Пускай в Таниной душе уляжется праведный гнев. А уж потом придется начинать все сначала. Характер у Тани — не дай Бог, гордая, капризная и вредная одновременно. Шесть лет ему потребовалось для того, чтобы сломить ее упорство! Оставалось надеяться, что на сей раз он управится быстрей. Но терпением запастись все же придется — раньше, чем через год, ему и рассчитывать не на что. И то еще, если очень повезет. С нее станется и три, и четыре года нервы ему мотать. Ну да ничего, он упорный. Да и, как ни обидно признавать, а сам ведь во всем виноват — ведь счастье было так близко, а он все испортил своей несдержанностью. Вот что значит отречься от жизненного кредо! Клялся же себе в глубокой юности: "Ни одного поцелуя без любви", а сам взял, да и отправил жену в декретный отпуск. Дрибница улыбнулся про себя: "А собственно, от кредо-то я и не отступал — поцелуи были только на свадьбе, но от них, как известно, не беременеют". Да, смех сквозь слезы — с чем-с чем, а с поцелуями он к Любке действительно не приставал. Да и как он мог целовать ее после того, как она своими губами пыталась прикоснуться… противно даже говорить, к чему! Чего может заслуживать такая женщина, кроме презрения?! И он презирал. Ох, как он ее презирал!

Тем временем живот Любкин рос день ото дня, тем самым напоминая Володе каждую минуту пребывания в доме о его грехе перед Таней. И, дабы избежать лишних напоминаний о том, о чем забыть невозможно, Дрибница сплавил жену с глаз долой. Сначала хотел отправить ее к своим родителям в родную Нахаловку, да после одумался — а что, если эта грязь там что-нибудь этакое выкинет? Опозорит не только Дрибницу, а и его родителей? За что им такое позорище на старости лет? И, пожалев стариков, снял для ненавистной супруги однокомнатную квартирку на окраине города, подальше от себя да подешевле. Деньгами, правда, снабжал. Не так, чтобы слишком уж задаривал дензнаками, но чтобы на фрукты-овощи хватало без проблем, да еще на какие женские надобности. Ближе к родам нанял ей помощницу, чтобы и по хозяйству ловкая была, да медицине хоть чуток обученная. В общем, чтоб перед самим собой не стыдно было, что бросил бабу на сносях. Вроде как для самоуспокоения: мол, у нее все есть, она ни в чем не нуждается. Успокоился и забыл о существовании законной супруги. Ну, почти забыл. Забудешь тут о ней, грязной бабе, когда личная жизнь из-за ее брюха прахом пошла!

И Дрибница с головой окунулся в работу. Это у него получалось гораздо лучше, чем разбираться в сложных отношениях с женщинами. Он направил все свои силы на то, о чем задумывался еще до женитьбы на ненавистной Любке. Сначала организовал станцию техобслуживания, специализирующуюся сугубо на ремонте японских и южнокорейских автомобилей. Наладил поставку запчастей из этих стран, иногда дешевле оказывалось ввозить битые авто, приобретенные за кордоном на кладбищах автомобилей практически даром и на своей же станции техобслуживания разбирать их на запчасти. За ремонт же с установкой бэушных запчастей деньги брались, как за новые. Гараж оказался не менее прибыльным делом, чем ввоз иномарок на продажу. Через три месяца после запуска в работу первого гаража Дрибница приступил ко второму. Денег в новое предприятие вкладывалось не так уж много, а прибыль оно начинало давать практически с первых дней работы. Хлопот добавляли разве что чуть не ежедневно меняющиеся правила в сфере таможенных и налоговых законодательств. И если в таможенных законах он ориентировался уже довольно свободно, то налогообложение для него было неприятным сюрпризом. Самостоятельно в этом он разбирался с огромным трудом, так как в бухгалтерии был не особо силен. Приходилось слепо доверять наемной аудиторше.

А слепо доверять Дрибница ох как не любил! Мечталось Вове, как через несколько лет он сделает своим самым главным бухгалтером Таню, к тому времени закончившую институт и, конечно же, ставшую его женой. О том, что будет с Любой и ребенком, Вова думать не любил. А, собственно, что с ними сделается? Он выкупит для них ту квартирку, в которой сейчас живет беременная супруга. Квартирка, конечно, плохонькая, чтобы не сказать больше, в паршивеньком районе, но ведь это все равно квартира! Любке ли выбирать? У нее раньше вообще жилья не было, всю жизнь по общагам слонялась. Вот откуда и натура блядская. А он ей с барского плеча отвалит в частное пользование настоящую однокомнатную квартиру! Ну и, конечно, алименты — ребенок все-таки не виноват, что его мать презренная женщина. Иногда у него возникали мысли о том, что не стоило бы оставлять с ней ребенка — разве такая женщина сможет нормально воспитать его наследника? А впрочем, какой наследник? Настоящим его наследником станет только Танин ребенок, будь то мальчик или девочка — без разницы. А Любка разве сможет родить ему нормального ребенка? Конечно, нет. Ни родить, ни воспитать. Ведь в нем (или в ней?) уже заложены ее порченые гены. Жаль, конечно, как ни крути, а это его плоть и кровь, но этот ребенок, еще не родившись, уже испорчен, безвозвратно утерян для общества, зародившись в утробе грязной женщины. А потому не стоит и переживать о нем особо. У него еще будут дети. И не такие, как этот. Настоящие, от настоящей же, любимой, и единственной на свете женщины, достойной рожать детей от Владимира Дрибницы.

Луиза все металась со своим Герой, то максимально приближаясь к официальному разводу, то откладывая его на некоторое время. Соответственно и Гера то жил с женой у ее родителей, то в очередной раз отправлялся в общежитие. Закончилась такая любовь в общем-то нежеланной, но и не ненавистной беременностью. Однако Гера обрадовался рано — на протяжении всей Луизиной беременности он по-прежнему жил на два дома. Жгучая татарская красавица то подманивала его пальчиком, то, попользовавшись мужичком некоторое время, вновь отправляла в общежитие. Когда же беременность, наконец, разрешилась рождением маленькой, всего двух с половиной килограммов весом, девочки, Геру прогнали из дому насовсем. Вернее, ему еще милостиво позволили присутствовать на крестинах маленькой Гаянэ (ох, и любят же некоторые народности громкие имена!), после чего окончательно отказали от дому. Тогда же состоялся и официальный развод, и от недолгого Луизиного замужества осталась ей на память только маленькая Гайка (сокращенное и якобы ласковое производное от Гаянэ) да новая фамилия Бубликова взамен девичьей Шкварюгиной. Что ж, Гаянэ Герановна Бубликова — ничем не хуже, чем Луизетта Петровна Шкварюгина.

Поднимали Гайку всем миром — бабушка Роза души не чаяла во внучке, дед Петя зарабатывал деньги на своих женщин, мама Луиза была всегда с крохой (когда не бегала на свидания к очередным возлюбленным). И частенько с Гайкой оставались то тетя Таня, то тетя Сима. Сама же Луиза, несмотря на некоторый женский опыт и рождение ребенка, осталась все той же Луизой, ни мало не изменившись. Гайка не мешала маме наверстывать упущенное за полтора года замужества.

У Симы в жизни тоже произошли некоторые изменения. Правда, не настолько кардинальные, как у Луизы, зато столь же недолговечные. Несколько месяцев Сима встречалась с однокурсником Пашей, не прекращая, впрочем, комплексовать по поводу своей полноты. Несколько месяцев сплошного счастья, позволившего, наконец, забыть о коварстве вероломно обманувшего Вадима, пролетели как один день. Но вскоре Пашу поперли из университета за неуспеваемость и многочисленные прогулы, чем тут же воспользовалась родная до оскомины армия. Забрили Пашу наголо, отправили непутевого в далекий город Арзамас. Сначала оттуда в адрес Симы косяком шли слезливые письма, но вскоре косяк пересох насмерть — Паша очень скоро нашел себе временную подружку. Но тут вмешался его величество банальный случай, и Паше, как порядочному человеку, пришлось жениться. На Симу вновь стало страшно смотреть. Правда, на сей раз от горя ей таки удалось похудеть, причем довольно существенно. Впрочем, столь резкое похудание не пошло ей на пользу: кожа обвисла не только на лице, но и на всем теле. И если на теле это безобразие можно было скрыть при помощи одежды, то с лицом деваться было некуда: под глазами провисли мешки, щечки, еще недавно такие милые, уютные подушечки, исчезли, оставив вместо себя одни наволочки. Печальное зрелище завершали тусклые, неживые глаза…

И Таню тоже неприятности не обошли стороной. То есть, не неприятности. На ее долю выпало настоящее горе. Отец, горячо, бесконечно любимый папка, ушел в одночасье, не подготовив, не предупредив, не попрощавшись. Смерть в виде коварного инфаркта подкараулила его за рулем, только и успел, сердешный, надавить на педаль тормоза, и даже до таблеток дотянулся, но принять не успел. Так и умер Владимир Алексеевич Голик, безумно, беззаветно любимый Танин отец…

И в трудную, самую тяжкую в жизни минуту рядом с Таней не оказалось никого. Нет, родственники, конечно, никуда не делись: и мать на месте, и братец "разлюбимый", и тетки-дядьки. Но того, единственного-неповторимого, рядом не было. Не нашла его еще Таня. Были рядом и подружки, но они, еще никого в жизни не терявшие, не пропустившие через себя боль, не могли понять, что чувствовала теперь Таня. А значит и помочь ничем не могли.

Дрибница, исчезнувший несколько месяцев назад, на похоронах появился, но даже не высказал Тане соболезнования. Просто бросил на Таню пламенный, как ему казалось, взгляд, полный призывов и мольбы о прощении, но не выражающий ни малейшего сопереживания по поводу утраты дорогого ей человека, и отвернулся. И именно это Таня восприняла, как предательство. Не женитьбу на Любке, не ее беременность, а вот этот пустой, бесчувственный взгляд. Он, как положено, пришел на похороны, но не ощущал горечи утраты, ему не было больно. Пусть не так, как Тане — это было бы вполне естественно, ведь не его отец умер! Но хоть какую-то боль он же должен был чувствовать, ведь он очень хорошо знал Владимира Алексеевича! Кроме того, это же Танин отец, и Дрибница ведь знал, как сильно, безумно Таня его любила! И, если он сам действительно так любит Таню, как твердит уже несколько лет, разве мог он не почувствовать ее боли?! Разве не мог просто по человечески пожалеть, посочувствовать ее горю?! И то очень немногое тепло, которое еще жило в ее сердце по отношению к Дрибнице, пусть не любовь и не симпатия, пусть лишь некоторая благодарность за его к ней любовь, испарилось в одночасье. Нет, она не стала его ненавидеть — он не заслуживал ее ненависти, даже ненавидеть его она не могла. Но неприязнь, полная, безоговорочная неприязнь, огромная и ледяная, как айсберг, надежно заняла то место, которое было предназначено для Дрибницы в Танином сердце.

Не было рядом с Таней и Патыча. Но на него обиды не было: не знал он, как сейчас плохо Тане, иначе прибежал бы, постарался если не утешить, то разделить с ней ее боль. Просто помолчать, сочувствуя ее утрате. Но Лешка ничего не знал. У него не было телефона, иначе Таня уже давно позвонила бы ему сама. И не потому, что ей сейчас так плохо. Она позвонила бы еще раньше, пока папка был жив. Не для сочувствия, не для чего-либо еще. Просто потому, что она… соскучилась. Да, соскучилась! Страшно, ужасно, безумно соскучилась! "Лешка, милый, куда ты пропал? Ты же всегда, всю жизнь был рядом! Ты, ты один действительно любишь! По настоящему! Почему же ты не приходишь, Лешка, милый, дорогой Лешка…" Но телефона не было, а идти к нему домой Тане не позволяла гордость. Это совсем не то же самое, что позвонить. По телефону можно поболтать о какой-нибудь ерунде, можно подурачиться, а если что-то пойдет не так, превратить все в шутку. Визит же домой предполагает нечто большее. Визит домой, прежде всего, предполагает знакомство с родителями, а на это Таня самостоятельно пойти не могла. Да, честно говоря, и желания такого не испытывала.

(Не знала тогда Таня, ох, не знала, что не так давно Лешка похоронил мать, а потому понял бы Таню гораздо лучше, чем кто бы то ни было. Схоронил, не поставив об этом в известность Таню — во-первых, был тогда обижен на нее, а во-вторых, привык всю жизнь стесняться матери, и даже мертвую не хотел показывать ее Тане.)

Прошло несколько долгих месяцев, когда Таня, возвращаясь вечером из института, встретилась взглядом с Алексеем. Она ехала в автобусе, сидела сзади у окна, а Патыч стоял на остановке и с кем-то разговаривал. Лешка увидел ее только тогда, когда двери уже закрылись и автобус плавно тронулся с места. Таня проплыла мимо, одарив Лешку легкой полуулыбкой. Ноги Лешкины подкосились, он чуть не упал, но бежать за автобусом не стал. Попрощался с другом и пошел домой, к жене.

Женился Карпов всего-то три недели назад. Свадьбу отгуляли, как положено: было и белое платье у невесты, был и ресторан с сотней приглашенных, была музыка, море цветов, тостов, шампанского… Было все на этой свадьбе. Только невеста была не та.

Ольга теперь жила в его доме, и это, пожалуй, единственное, что изменилось после свадьбы. Все остальное было по-прежнему: порядок в квартире, вкусная еда и тихая, неприметная женщина, всегда на все готовая ради любимого. Алексей пока еще не успел разочароваться в семейной жизни и не жалел о женитьбе. Правда, и радости от этого особой не испытывал. Сам себе боялся признаться, что женился-то, в принципе, назло Тане. Уговаривал себя, что сделал это сугубо ради удобства, но ведь удобство он имел и без штампа в паспорте. Зато теперь на душе стало спокойнее, он почти перестал думать о Тане. Он по-прежнему ее любил, но уже не мечтал о ней. Он уверял себя, что сделал правильный выбор, жену взял под стать себе. Звезд с неба не хватает, зато и его никогда ничем не попрекнет. Конечно, до Тани ей — как до Луны, как бы ни тянулась, все равно не достанет. Но, видимо, Таня действительно не его уровня невеста. Так и уговорил себя до того, что в мыслях поставил Таню на высокий пьедестал, позволив себе лишь любоваться ею, не помышляя о большем. А тут эта встреча…

Все, что удалось спрятать в самый дальний уголок памяти, всплыло на поверхность. Загадочная Танина полуулыбка стояла перед глазами и днем, и ночью. Два месяца Патыч пытался успокоиться, вновь все забыть. Запрещал себе думать о Тане, забивал голову надуманными проблемами, планировал, как проведут вместе с Ольгой отпуск, ведь практически весь медовый месяц не мог вырваться с работы… Ничего не помогало. Хоть плачь, хоть смейся, но Танино лицо, освещенное такой загадочной, такой милой, такой теплой улыбкой, по-прежнему не давало покоя…

Вторая неделя апреля, а зима только-только начала сдавать свои позиции. Солнышко еще не может пробиться сквозь толстый плотный слой серых, неприветливых облаков. Но температура уже уверенно перескочила нулевую отметку, и старый, грязный снег начал стремительно таять, расплываясь неопрятными лепешками. На улице сыро, мрачно, зябко, а птички заливаются, радуются чему-то своему, глупые. И от их веселого щебета теплеет на душе, чуть-чуть, самую малость, но уже становится уютнее. А тут еще неожиданный гость на пороге:

— Лешка! — Таня с радостным визгом бросилась на шею дорогой своей пропаже. И почему-то вокруг стало светлее, как будто тучи освободили, наконец, солнышко из плена, и кажется, что поют уже не только птицы, но и грязные, мутные потоки неожиданно превратились в хрустальные прозрачные ручейки, и подпевают воробьям, весело журча.

— Ну куда же ты все время пропадаешь? — прижалась к нему, не давая снять куртку. А Патыч совсем онемел от неожиданности, впал в столбняк. Никогда еще, ни разу за многие годы, не радовалась Таня так искренне его появлению. И впервые по-настоящему пожалел о скоропалительной женитьбе. Господи, что же он наделал?! Зачем, зачем?!!!

Из своей комнаты выглянула Ада Петровна. Поздоровалась с незнакомым парнем тусклым, безжизненным голосом, и плотно закрыла за собой дверь. Таня, словно очнувшись, отпрянула от Алексея, и со счастливой улыбкой стала стаскивать с него куртку:

— Ну что же ты стоишь?! Раздевайся скорее, проходи, ну проходи же!

Провела Патыча в свою комнату, усадила на маленький уютный диванчик, сама устроилась рядышком, прижавшись к Лешкиному плечу и замерла, счастливая. Алексей сидел ни живой, ни мертвый. Ни пошевелиться, ни сказать что-нибудь не получалось — мышцы скованы, в горле плотно засел комок. Только одна мысль билась в голове: "Господи, что я наделал?!"

Таня взяла Лешкину ладонь, прижала к щеке, повторила:

— Куда же ты все время пропадаешь? Я так соскучилась, — и, как кошка, потерлась щекой о руку. Что-то легко царапнуло кожу. Отстранилась от его руки, посмотрела внимательно и побледнела:

— Что это? — собственно, могла бы и не спрашивать, ведь догадалась, пожалуй, еще не увидев, лишь ощутив легкое прикосновение металла к щеке. Но так страшно было поверить…

— Что это, Леша? — А в глазах уже предательски блеснула слезинка.

Патыч по-прежнему не мог справиться с комком. Лишь опустил взор долу и продолжал молчать. Молчала и Таня. Через несколько долгих мгновений сама ответила:

— Значит, ты не пугал меня тогда… Не пугал… — отвернулась обиженно, потом резко снова повернулась к Алексею: — Вот она, любовь твоя хваленая! Господи, и как я могла тебе поверить?!!

Таня подошла к окну. Словно почувствовав всю неподходящесть момента, замолкли вдруг птицы за окном. А облака, как бы сердясь на Патыча вместе с Таней, сгустились еще плотнее, вновь скрыв собою солнце и превращая день в ранние сумерки. Не оглядываясь, бросила в пространство:

— Что ж, поздравляю. Совет да любовь. Зачем пришел?

Алексей проглотил, наконец, комок и ответил хрипло, едва слышно:

— Не знаю…

— А кто должен знать? Я? — отнюдь не любезно отозвалась Таня.

Патыч, наконец, оторвался от диванчика, подошел к Тане сзади, приобнял. Та повела плечами, как бы делая попытку сбросить его руки, но вырываться из объятий не стала. Постояли так, помолчали, глядя в окно и не видя, что за ним происходит.

— Прости…

Таня по-прежнему молчала.

— Прости, малыш, — Алексей потерся носом о Танин затылок.

Едва сдерживая слезы, та спросила:

— За что?..

Теперь не ответил Патыч. Вернее, ответил, но после очень долгой паузы, когда Таня уже перестала надеяться на ответ:

— Ты сказала, что не хочешь со мной жить и рожать мне детей… Как я, по твоему, должен был это воспринимать?! А каково мне было услышать от тебя, что тебе надоело носиться со своей девственностью, а тут я под руку и подвернулся?! Ты хоть понимаешь, какую боль причинила своими словами?! Я же тебя после них возненавидел!

— И сейчас ненавидишь?

— Нет, уже нет…

— И давно перестал?

Патыч хмыкнул:

— На следующий день… Я не умею тебя ненавидеть.

— А что умеешь?

— Любить.

Таня резко повернулась к нему, воскликнула обиженно и возмущенно одновременно:

— Ты умеешь любить? Ты?! По твоему, любить надо именно так? Жениться на ком попало, а потом приходить и говорить: "Прости"?

— Прости…

Таня вырвалась из его объятий, плюхнулась в уголочек дивана. Она так старалась сдержать слезы, так не хотела показать обидчику свою боль, но предательская слезинка уже потянулась блестящей дорожкой по щеке к самому уголку губ. Алексей подошел, молча сел рядышком. Таня не выдержала, взорвалась обидой:

— Как ты мог?! Как?!! Ты столько лет клялся в любви, ты столько лет добивался меня! И когда, наконец, добился — в тот же момент бросил! Как ты мог? Как я могла?!!

Патыч обхватил ее, начал было целовать, но Таня вырвалась:

— Не трогай меня! Ты меня предал! Ненавижу тебя, ненавижу, — и заплакала уже совершенно открыто, по-детски. Почему, ну почему все разом навалилось? Папки не стало, Патыч, который всю жизнь был рядом, которого давно считала своей собственностью, предал, женился на другой. — Уходи! Уходи…

Алексей силой усадил ее к себе на колени, прижал голову любимой к своей груди, и молчал, укачивая ее, словно ребенка, не успокаивая, а напротив, позволяя выплакаться, и только качал, качал, качал ее на своих коленях… Сначала Таня плакала навзрыд, потом потихоньку, и вот уже высохли слезки, но она все сидела, прижавшись к Лешкиной груди, лишь всхлипывала время от времени, а он все укачивал ее, словно ребенка…

За окном уже совсем стемнело, когда Таня, успокоившись, нарушила тишину:

— Все правильно. Да, Леш, все правильно. Так мне и надо. И тебе. Так будет лучше.

Алексей непонимающе взглянул в ее глаза. Но в комнате было уже темно, и увидел он только бледный Танин лик. Но она правильно поняла его движение, объяснила, не дожидаясь прямого вопроса:

— Я бы, возможно, и вышла за тебя замуж. Но я бы никогда тебе этого не простила. Я бы наверняка испортила тебе жизнь. Ты знаешь, Лешик, я, наверное, такая стерва…

Патыч грустно улыбнулся:

— Я знаю. Но я все равно тебя люблю. А может, именно за это и люблю. Прости меня, ладно?..

Таня согласно кивнула:

— Ладно… Только ты больше не пропадай так надолго. Ты же не бросишь меня совсем, правда?

— Правда. Я всегда буду рядом. Я люблю тебя…

Сергей уже давно вернулся из так называемых мест, не столь отдаленных. Поработал два с половиной года во славу родного государства, ударными темпами строил гидроэлектростанцию в далеком городе ***горске. Жил с другими "строителями коммунизма" в обшарпанной общаге, вроде как бы на заработки приехал. Вот только отмечаться у коменданта приходилось каждый день, да заработок получался копеечный — как не работай, а двадцать пять процентов вынь, да положь в карман горячо любимой родины в счет наказания за грехи молодости. Да минус подоходный, да минус бездетность, и того, как ни крути, к выдаче на руки получалось — кот наплакал. А уж если как ни крутись, как ни старайся, а получишь все равно мизер, абы с голодухи не подохнуть, какой смысл стараться? Вот и слонялись здоровые мужики целый день по стройке, руки в брюки засунувши. Зато запись в трудовой книжке гласила о том, что имярек приобрел рабочую специальность, к примеру, каменщика.

Вернулся Серега в дом родной к неполному двадцати одному году. Бывшие однокурсники уже вплотную к диплому подобрались, а он, балбес здоровый, оказался с одним только аттестатом условной зрелости на руках. В институт больше соваться не стал, поступил в энергетический техникум на вечернее отделение. Семестр отучился кое-как, а к сессии почувствовал, что выдохся, да и плюнул на учебу. На этом с образованием было покончено раз и навсегда.

Устраивался работать то на один завод, то на другой. Пробовал быть и фрезеровщиком, и шлифовщиком, пытался и слесарить, да понял, что металл его не любит, и подался на стройку, благо, класть кирпич его "на химии" научили.

Здесь уже больших процентов не высчитывали, да привычка не слишком-то сильно напрягаться на работе осталась. А потому и на воле большим заработком похвастать не мог. Однако на выпить и скромненько закусить хватало. А уж одеть-обуть да накормить — это святая родительская обязанность! Уж коль родили, будьте любезны содержать дитятю. И содержали. Да вот беда — отец взял, да и отошел в мир иной, не спросясь сыновнего благословения. А Ада Петровна, привыкшая за столько лет к сытой жизни за удобной широкой мужней спиной, зарабатывала всю жизнь более чем скромно. А теперь на ее хрупкой шее оказались взрослые дети. Ей и одну Татьяну тащить было нелегко, да что поделаешь — ребенок получает образование, не срывать же ее с третьего курса института! Тянуть же на буксире великовозрастного оболтуса, пропивающего все, что в руки попадало, было уж вовсе непосильно. И если раньше, при жизни Владимира Алексеевича, сынуля хоть как-то сдерживал себя, предпочитая не являться домой на карачках, отсыпаясь у друзей-собутыльников, то теперь стесняться перестал, почувствовал себя хозяином в доме. До ручки, правда, пока еще не дошел, вещи из дому не таскал, но семейный бюджет трещал по швам. Деньги, за столько лет скопленные Владимиром Алексеевичем и отложенные "на черный день", обесценивались с каждым днем.

Дрибница стал отцом. По его настоянию мальчонку назвали Николаем, в честь деда. Как порядочный муж и отец, Володя прикупил все необходимое для малыша, встретил жену у дверей роддома с дежурным букетом в руках и привез все в ту же крошечную однокомнатную квартирку. На этом посчитал свою миссию выполненной.

Квартира была теперь его собственностью, но Любу он об этом в известность не поставил. Пусть живет, ему, Дрибнице, не жалко. Он по-прежнему полностью содержал ее, оплачивал даже домработницу-няню, так что пусть еще спасибо скажет. Он и так слишком щедр с нею!

Основным его занятием и интересом по-прежнему был бизнес. Дело его росло, что называется, не по дням, а по часам, развивалось на глазах. Каким-то шестым чувством он угадывал, что и когда надо делать. Покупал какие-то акции, потом, словно почуяв, что они становятся горячими, сбывал с рук буквально накануне обвала. Многие в то время погорели на акциях, вложив последние сбережения в ценные, как думали, бумаги, и оставались ни с чем, практически голыми-босыми. Дрибница же, напротив, обогащался не только за счет прибыли с собственных фирм, но и с помощью множественных финансовых пирамид и прочих рискованный предприятий. Казалось, деньги просто липли к его рукам. Недаром, видимо, говорят: "Деньги к деньгам". Самым сложным для Дрибницы оказалось заработать первые деньги. И правда, наковырялся он в компьютерах на всю оставшуюся жизнь! Зато потом деньги сами буквально впрыгивали в его руки.

Нынче же компьютеры канули в лету. Отдав им дань благодарности, Володя со спокойной совестью разогнал сборочный цех. Правда, назвать его убыточным было бы очень большой натяжкой — прибыль он по-прежнему приносил, но по сравнению с автомобильно-гаражным бизнесом прибыль эта была чисто символической. Вернее, для Дрибницы это была уже не прибыль, а практически топтание на одном месте. Нынче его привлекал другой порядок цифр.

Холя и лелея автобизнес, он задумался еще над одним проектом. Ввоз иномарок он наладил, колесо крутится без сбоев. За машинами приезжают уже даже из центральной части страны, да что там, частенько и из-за Урала наведываются. Запчасти он теперь завозил не только для станций техобслуживания, но и для широкой продажи, что тоже пошло очень даже неплохо. И выходило так: машины есть, ремонтом и запчастями обеспечены, но ведь просто так, на воде, они не ездят. А значит что? А значит, машинам нужен бензин! В конце концов, как часто нужно ремонтировать машину? По мере необходимости да для профилактики. А значит, если это не полный металлолом, то в поле зрения Дрибницы это авто попадет максимум пару раз в год. А бензинчик то нужен машинке каждый день…

Мысль была интересная, и пришла она в гениальную Вовкину голову как нельзя более кстати, ведь именно сейчас шел передел территорий и собственности. Как говорят, главное — оказаться в нужное время в нужном месте. И Дрибница оказался! Дело выходило довольно хлопотным, небезопасным, но зато и деньги потекли нескончаемым потоком. Правда, для собственной безопасности пришлось сначала платить за крышу бандитам, но после, поживившись как следует на бензиновом поприще, Володя организовал собственную службу охраны. Это она так красиво называлась, на деле же состояла сплошь из таких же бандитов, только вроде как на законном основании.

Под воздействием больших денег и нового окружения, частично делового, частично бандитского, Дрибница активно начал меняться. Он давно уже перестал быть тем пай-мальчиком, которым предстал много лет назад пред светлые Танины очи в первый ее приезд в Нахаловку. Теперь это был жесткий, деловой человек с колючим, словно рентгеном просвечивающим взглядом, специфическим лексиконом и циничным отношением к жизни вообще и к окружающим в частности. На людей, не являющихся его сотрудниками или деловыми партнерами, поглядывал несколько свысока, однако чувствовалась в его взгляде некоторая настороженность: мол, чего тебе от меня надо? не иначе, как денег. не дам.

Личная его жизнь ограничивалась крайне редкими, раз в месяц, а то и в два-три, посещениями законной супруги. Приходил, якобы, для того, чтобы повидаться с ребенком. Клал на стол пачку банкнот, не утруждая себя покупкой по дороге хотя бы какого-нибудь завалященького банана, слегка трепал мягкие нежные детские волосенки, отправлял домработницу с ребенком на кухню, а сам наскоро исполнял "супружеский долг". Все это без слов, без души, как механический заяц. Только первый раз, заявившись месяца через три после рождения маленького Коли, уже застегивая штаны, произнес в пространство и без особого выражения:

— Позаботься, чтобы не было детей. Я этого больше не потерплю.

Тане он больше не звонил, не показывался на глаза в институте. Но он не забыл ее. Больше того, он был полностью в курсе событий. Источником известий о любимой стала… Ада Петровна, несостоявшаяся теща. Володя часто звонил ей на работу, подолгу беседовал. В основном, конечно же, о Тане, иногда о Сереге. Ну и, естественно, о материальных трудностях, свалившихся на семью Голиков. По мере необходимости подбрасывал ей деньжат с жестким условием, чтобы об этом не догадались ни Татьяна, ни Сергей. Ада Петровна от денег, естественно, не отказывалась, благодарила Дрибницу, не забывая в разговоре упомянуть, что Татьяна, мол, бестолковая девчонка, сама во всем виновата, не разглядела такого джигита. От назойливого аханья-оханья по поводу его персоны Дрибница отмахивался с видом невинно оскорбленного, дескать, что поделаешь, молодая, неопытная, но мы-то с вами знаем цену жизни, нам все и исправлять. На что Ада Петровна заговорщицки кивала и в подробностях докладывала благодетелю, кто звонил Татьяне, с кем она ходит в кино да на дискотеки, как обстоят ее дела в учебе. Дрибнице было интересно все о любимой, но, конечно, более всего его интересовало наличие у нее постоянного кавалера. По всему выходило, что сильного соперника у Дрибницы пока нет, а значит, не стоит пока идти к будущей супруге на поклон. Вот пусть посидит в одиночестве, помается, подумает хорошенько над тем, чего натворила. И, когда Дрибница, наконец, соизволит благосклонно предложить ей руку и сердце, сразу кинется ему на шею. А то, ох уж эти ему женские штучки!

Настораживал, правда, некий таинственный посетитель, которого Ада Петровна видела всего пару раз и о котором Таня наотрез отказалась с ней разговаривать. Ну да два раза — это так, мелочи. К тому же, было бы там что-то серьезное, она наверняка доложила бы об этом матери. А раз так, стало быть, угрозы незнакомец не представляет.

Теперь Люба проклинала свое замужество. Ну где, где она на сей раз ошиблась? Ведь и скромницу из себя строила, и замуж за богатенького вышла, ну почему же все опять пошло наперекосяк?

"Вовка гад, гад, ненавижу!" Бесилась, искала ошибку и не находила. Тогда Люба искала выхода, и тоже не находила. Вроде все делала правильно, а получилось даже не как всегда, а еще хуже. Муж ведь ее за человека не считает. А почему? С чего все началось? С того, что пыталась усладить любимого. И заметьте, не просто любимого, а мужа, самого что ни на есть законного супруга! Всего-то на всего пыталась заняться с ним сексом. И за это он ее теперь ненавидит и презирает так, как, пожалуй, в родном селе не ненавидели, имея на то полное основание. За что, почему?

Не так уж плохо все было, пока она не забеременела. Сначала она думала, что скорое появление на свет наследника обрадует Дрибницу, он смягчиться и простит Любу, уж не знамо за что. Но нет же, он, казалось, обозлился на нее еще больше!

Пока живот был не слишком велик, Люба продолжала "работать". Лично ей беременность не мешала, да судя по всему, некоторым мужичкам тоже, однако на шестом месяце Елисеев "мягко" намекнул ей, что пора бы уж ей в декретный отпуск отправляться. Пока работала, с деньгами особых проблем не возникало: Дрибница оплачивал расходы на жилье и питание, а уж свой заработок Люба тратила так, как считала необходимым. В итоге выходило не так уж плохо. Нынче же, лишившись заработка, Люба оказалась на мели. Елисеев, хоть и неплохой мужик, но оплачивать ее декрет не посчитал необходимым. Дрибница же оставлял ровно столько, чтобы худо-бедно прожить до следующей подачки. Голодать они с сыном, конечно, не голодали, но во многом приходилось себе отказывать. Вещи, например, Любе приходилось донашивать старые. Она после родов немного поправилась и теперь одежда на ней чуть не лопалась по швам, врезаясь в кожные складки. Но так называемый муж ничего не хотел видеть и слышать.

Кроме того, теперь Люба была лишена не только заработка, но и удовольствия. Попыталась было сунуться к Елисееву с просьбой о былом месте, да тот, окинув взглядом, даже засмеялся: "Да ты что, ты ж у меня всех клиентов распугаешь! Ты в зеркало-то давно смотрелась?" Обидно было Любе, больно, но, как ни крути, а прав Елисеев — кому она такая нужна, расплывшаяся, обабившаяся, враз ставшая похожей на мать, стопроцентно сельскую базарную бабу…

И сидела Люба без денег да без удовольствия. От мальца радости немного — с ним, в основном, Валентина, домохозяйка, занимается. Ей он улыбается, ей агукает, а на Любу никак не реагирует. Вот еще один мужичок растет! За что они ее так, почему ей от мужиков одни слезы?! А тело-то молодое, двадцать девятый год всего — самый сок, самый женский расцвет. А из мужиков — один Дрибница захаживает. Да какой с него мужик? Так, одно название. Только в аппетит ее вгонит, а сам уж штаны застегивает. Да ведь и то, подлец, так редко приходит! Ну что, что ей делать?

Худеть, срочно худеть. Но ведь разве одним похуданием она приведет себя в норму? Ну, допустим, похудеет она. В принципе, это не проблема. Ведь схуднула же она после первых родов, даже не прилагая к этому особых усилий. Но, чтобы хорошо выглядеть, нужны хорошие кремы — она ведь, увы, уже давно не семнадцатилетняя девочка, кожа уставшая, блеклая, под глазами наметились морщинки. Нужна и одежда красивая, дорогая, обувь… Да много чего надо. Где на все эти "надо" взять денег?

Времена настали смутные, времена настали мрачные. Страна медленно, но верно погружалась в пучину полной безнадежности, страшного безвременья. Заводы и фабрики закрывались друг за дружкой. Вернее, они, как бы, и не закрывались, но в то же время и не работали. Людей массово, не испрашивая их согласия, отправляли в бессрочные неоплачиваемые отпуска. Администрациям предприятий такой "отдых" трудящихся был крайне на руку — мол, народ отдыхает, а мы никому ничего не должны. Работникам же выходило как нельзя хуже — ни безработный, ни работающий, а посему не положено ни зарплаты, ни выходного пособия, ни пособия по безработице. Выживайте, как хотите.

И народ выживал. Дружными рядами "отпускники" ринулись в частные предприниматели, а проще говоря — в уличные торговцы. Базары были переполнены, забиты мешочниками-челноками. И постепенно торговля с рынков стала расползаться на улицы города. Ларьки вырастали, как сорная трава, торговали и в подземных переходах, и прямо с тротуаров вдоль дорог. В это же время, по странной и нелепой логике, многочисленные магазины пустовали — невесть откуда свалившаяся арендная плата заставляла устанавливать на те же товары непомерно высокие цены, отчего покупатели стали обходить некогда любимые заведения десятой дорогой.

Луиза, уходившая в декретный отпуск как раз из крупного промтоварного магазина, возвращаться в него не стала. Зачем работать на кого-то и получать копейки, если можно работать на саму себя и ни с кем не делиться? Заняв необходимую сумму, занялась все тем же челночным бизнесом. Неприятности начались сразу же — для того, чтобы получить загранпаспорт, пришлось потратить немало нервов, времени и… денег. Пока занималась формальностями, занятая сумма таяла на глазах. Деньги проедались, раздавались в виде мелких взяток многочисленным инстанциям на пути к вожделенной визе, обесценивались на глазах. К моменту, когда можно было, наконец, выезжать в Китай за товаром, денег практически не осталось. Пришлось занимать вторично. И первый, и второй заем — под дикие проценты. Но Луиза особо не переживала — скрупулезные подсчеты показывали, что первая же ходка позволит рассчитаться с долгами, да и себя окупит. А потому поехала она спокойно, набрала партию дешевых "пуховиков", кроссовок да детских трикотажных маечек и пижамок.

Однако не так просто оказалось продать товар и получить из него прибыль. Во-первых, не было покою от рекетиров — поборы на каждом шагу, и попробуй не дай, как бы вообще без товара не остаться! Во-вторых, конкуренция. Ведь у соседей по прилавку — тот же ассортимент, в том же Китае купленный. И цена немножечко ниже… В-третьих, налоги. Хочешь — каждый месяц патент покупай, хочешь — бери единый на год. Но как ни крути, а с государством опять делиться приходится. В-четвертых, и самое, пожалуй, основное, покупательская способность народа со сверхзвуковой скоростью приближалась к нулю. В итоге, выручки за поездку Луизе едва хватило на оплату первого долга с процентами. На второй не хватило. А надо было снова где-то брать деньги на поездку. Пришлось опять занимать…

Сима по-прежнему училась в университете. В выбранной специальности давно разочаровалась — "океанограф" только звучит красиво, на самом деле не предполагает никакой особой романтики. После третьего курса "сходила на практику" — в самый настоящий морской рейс. Белый пароход, о котором мечталось, оказался маленькой ржавой посудиной, которую надо было ежедневно драить, как матрос-первогодок. Ни о каких научных исследованиях и мечтать не приходилось — на старой консервной банке не было ни единого научного прибора! При этом еще жуткая качка, выворачивающая душу своей монотонностью, да вычурная речь бывалых мореходов, щедро снабженная ненормативной лексикой. После трех месяцев такой романтики даже красивое слово "океанография" вызывало стойкую неприязнь. Но бросать учебу было поздно — жалко потерянных лет. Ведь уже так хотелось самостоятельности, а менять специальность — значит отодвинуть мечту покинуть дом родной и папашу-алкоголика еще на пять долгих лет.

В личной жизни у Симы снова было затишье. Боль от теперь уже Пашиного предательства не прошла, но малость попустила, и нездоровая Симина худоба постепенно сменялась приятной округлостью. Теперь уже Сима не могла похвастать стройной фигуркой в модных "вареных" джинсах, зато не так страшна стала лицом — щечки вновь налились, морщинки натянулись. И волосы, Симина гордость, после недолгого перерыва вновь засияли солнечными зайчиками.

У Тани же жизнь ныне кипела. Правда, продолжительными романами она похвастать пока не могла, и периодически вновь оставалась одна, но опять-таки ненадолго. Спустя год после смерти отца она будто заново родилась — посвежела, ожили бесконечно печальные глаза, и она стала еще краше, чем была, расцвела, как лилия. Отбою от парней не было, частенько она даже встречалась одновременно с двумя, а то и с тремя воздыхателями. Естественно, ни один из них не знал о существовании соперников, а на гневные Симины реплики, что, мол, непорядочно это, Таня со смехом отвечала, что это — так, лишь "запасные аэродромы" на случай непредвиденного одиночества. Парням лишь позволяла ухаживать за собой, сама же не чувствовала ни к кому из ухажеров ни малейшей душевной привязанности. Изредка, раз в три-четыре месяца, иной раз и в полгода, позволяла прийти в гости Патычу. Естественно, для таких встреч она выбирала время, когда мать отправлялась на дачу или к сестре с ночевкой, а Серега уходил в очередной загул. Поэтому Лешке иногда дозволялось даже остаться на ночь у любимой. Таня давно простила ему женитьбу и теперь наличие у любовника жены ее даже устраивало. Она, конечно, к Лешке привыкла, иногда скучала без него, и даже где-то любила, но в душе чувствовала, что главная песнь ее жизни, тот самый принц еще на горизонте не появился, что надо просто набраться терпения и ждать. А чтобы ожидание не тянулось столь монотонно, Карпов — самый подходящий вариант, чтобы время скоротать. Лешка был ей очень дорог, но, опять же, она считала его скорее другом и братом, нежели мужчиной в полном смысле слова. Хотя как раз как мужчина он ее более чем устраивал. Больше того, она мечтала, чтобы будущий принц оказался хотя бы на половину так нежен и ласков, как Лешка. Правда, сравнивать его Тане пока было не с кем, да, честно говоря, и желания такого у нее не возникало. Только с Лешкой она могла расслабиться и ни о чем не думать — думать и заботиться о безопасности их "встреч" должен был он сам. А Тане оставалось лишь получать удовольствие. Когда Карпов был рядом, Тане вообще не нужен был еще кто-либо. Он ей был и за брата, и за друга, и за отца, и, пожалуй, даже за мать. С ним было так удобно, спокойно и уютно, так приятно было прижаться к его мускулистой груди и чувствовать себя маленькой девочкой, защищенной от жестокого мира его крепкими и такими ласковыми руками. Вот только мужа в нем она упорно не видела. И когда Алексей уходил — странное дело, Таня совершенно не ощущала потребности в нем. И могла даже не вспоминать о нем несколько месяцев, пока вдруг почему-то не начинало постанывать сердце: Лешка, где ты, дорогая моя пропажа…

Все изменилось, как водится, вдруг и совершенно неожиданно. На праздничной вечеринке, посвященной торжественному обмытию долгожданного диплома экономиста, Таня, наконец, нашла своего принца. Звали принца Андреем и выглядел он точь-в-точь таким, каким она его себе придумала: высокий, стройный брюнет с совершенно голубыми глазами ангела. Андрей тоже только что получил диплом журналиста, и совершенно случайно их группа праздновала это событие в том же ресторане "Северное сияние", где и группа новоявленных экономистов. Взглянув в его бездонные глаза, Таня сразу в них утонула и поняла, что ждала Андрея всю свою сознательную жизнь. Андрей тоже влюбился без памяти. Была ли это та самая, редкая, воспетая поэтами любовь с первого взгляда, или же в голову молодым людям ударило шампанское, принятое в изрядном количестве по столь знаменательному поводу, как получение диплома, к которому тщательно готовились долгих пять лет — неизвестно, но головы счастливых влюбленных закружились основательно.

Роман был стремительным и пылким, и, не узнав друг друга толком, не познакомившись даже с ближайшими родственниками избранника, Таня с Андреем подали заявление в загс уже через две недели после встречи. Ада Петровна, узнав о легкомысленном поступке дочери, пришла в неописуемый ужас, ведь после похорон мужа так надеялась на то, что ее зятем все-таки станет Дрибница. А тут вместо давно знакомого, надежного, богатого и уже почти родного Вовы на горизонте появился молодой, можно даже сказать зеленый, невесть откуда взявшийся и что из себя представляющий Андрей. Кто его родители, чем занимаются, где живут и насколько они со своим сыночком смогут обеспечить Татьяну, ее гордость и надежду? Ведь Серега, горячо любимый, с детства взлелеянный сверх меры сынок, вырос оболтусом и пьяницей, от него на старости лет стакана воды не допросишься. А Татьяна, выросшая, практически, без материнской ласки и внимания, почти как сорная трава, оказалась человеком, кажется, порядочным, да еще и красавицей писаной, да еще и с таким знатным ухажером, как Дрибница, за чей счет они и живут последнее время. А если Татьяна выйдет замуж за своего неведомого Андрея, финансовая помощь со стороны Дрибницы прекратится в одночасье и они все умрут от голода.

Однако никакие материны уговоры не могли повлиять на решение непокорной дочери. Татьяна уперлась на своем — "Я его люблю и жить без Анрюшечки не хочу". День свадьбы, назначенной на конец июня, неумолимо приближался. После долгих раздумий — говорить или нет Вове о безумном поступке дочери, Ада Петровна все же решилась открыть ему страшную правду. При очередной встрече с несостоявшимся зятем Ада Петровна, потупив глазки, призналась:

— Не знаю, как и сказать тебе такое, Вова. Представляешь, что Татьяна моя удумала? Влюбилась в первого встречного да замуж за него собралась. Что делать, прямо и не знаю. Может, ты чего-нибудь придумаешь?

Дрибница побледнел, сжал кулаки, только глазки-буравчики продолжали сверлить собеседницу с немым укором: мол, как же так, как вы допустили такое, за что ж я вам плачу столько лет. Через несколько долгих мгновений, когда первый шок прошел, спросил, сдерживая эмоции:

— Кто такой?

— Да журналист какой-то. Вернее, пока не журналист. Еще не работает, только-только институт закончил. Вот я и говорю — какой он муж для нашей Татьяны? Для того ли мы ее холили, лелеяли…

Дрибница перебил бесцеремонно:

— Вы вот что, Ада Петровна. Пусть она по-прежнему не знает, что мы с вами иногда видимся. И об этом разговоре тоже. Пусть думает, что я пребываю в счастливом неведении.

Ада Петровна закудахтала:

— Как же так, Вова, неужели ты позволишь ей наделать глупостей? Надо же что-то делать, что-то предпринимать…

— Что предпринимать? Она взрослый человек, способна сама принимать решения.

— Да какой же взрослый, что ты такое говоришь, Володенька? Она сама нарешает, напредпринимает. Неужели ты позволишь какому-то выскочке…

— Ада Петровна! — снова перебил Дрибница. — Я вам уже сказал: мы с вами не встречались и я ничего не знаю!

— Так что же это, мне к свадьбе готовиться?

— Готовьтесь. И она пусть готовится. И вот еще что, — потер подбородок, словно обдумывая что-то. — Вы уж проследите, чтобы она была самой красивой невестой. Не экономьте на ней.

— Как же так, Вова, неужели ты даже не попробуешь…

— Я все сказал, Ада Петровна! До свидания.

Первые месяцы после родов Люба сейчас вспоминала с улыбкой. Тогда ей казалось, что жизнь закончилась, никому она теперь не нужна и никогда уже у нее не будет ничего хорошего и нет выхода из этого тупика. Смешно, честное слово! Как в том анекдоте — "из любой ситуации есть как минимум два выхода", — думала муха, попав корове в желудок". Вот и Люба нашла свой выход. Она таки умудрилась привести себя в порядок, экономя на еде и фруктах для себя и маленького Коли, но уже через три месяца после принятия решения была стройна, свежа и приятна мужскому глазу. Вот такую Елисеев принял ее без разговоров. Правда, теперь приходилось объем работы делить не на двоих с Галкой-экзоткой, а на троих, так как Елисеев категорически отказался увольнять Леночку, занявшую некогда Любашину вакансию. Но так получилось даже лучше — ведь часть немощных старцев теперь приходилось обслуживать Леночке. С доходами тоже все было нормально — предприимчивый Елисеев "приватизировал" сауну еще и на субботу. По четвергам, как и прежде, девочки "угощали" молодыми телами влиятельных отцов города, по субботам же оттягивались на полную катушку не столько административные, сколько финансовые хозяева города.

И субботы теперь нравились Любаше гораздо больше, чем четверги. Сначала она переживала, как бы на огонек не заглянул Дрибница, да быстро успокоилась — нет, он по этой части не силен. Этот не ходок, так что встретить его в женском туалете управления пожарной безопасности было более вероятно, чем здесь, в райском уголке для нуворишей. Уголок был закрыт для простых и не совсем простых смертных. Пускал в этот закрытый клуб Елисеев после тщательной медицинской и финансовой проверки, так как оба показателя были для него крайне важны — как ни крути, а оба мужских клуба пользовались одними девочками. Что ни говори, а организатором Елисеев был, так сказать, от Бога, насколько уместно столь высокопарное выражение в данной ситуации. Благодаря тому, что по четвергам в клубе парился главный медик города, медицинское обследование девочки проходили каждый месяц по полной программе, в спецклинике и без очереди. Так что за здоровье свое Люба была спокойна, оставалось только по совету дорогого супруга избегать беременности. Ну, с этим сейчас тоже особых проблем нет — были бы деньги, а уж противозачаточных таблеток в аптеках валом.

И жизнь Любашина потекла, как в сказке. Домработница Валя и в квартире приберет, и продукты купит, и обед приготовит, и постирает, и маленького Коленьку понянчит, а оплачивает это удовольствие Дрибница. А Люба дважды в неделю совмещает приятное с полезным, зарабатывает денежку и тратит на себя, ведь Леночка — настоящая соперница, молодая шалава, так и норовит самых приятных мужичков на себя оттянуть, гадюка юная. Попробуй-ка с ней потягайся, когда уж тридцатник остался позади… Хорошо, хоть Галка-экзотка им не конкурентка, та тихонечко делает свою работу и уматывает домой, обслужив троих положенных клиентов. А потом уж им с Ленкой полное раздолье!

Как-то раз, правда, Люба чуть не нарвалась. Надо ж было Дрибнице притащиться именно в четверг, да еще и поздно вечером, а Любы, естественно, дома не оказалось. Вот тут-то Любаша и порадовалась тому, что у них такие скотские отношения: — сунул-высунул-ушел, без человеческого общения. Так что ей даже оправдываться не пришлось. Заявился муженек через две недельки, молча проделал определенные физические упражнения, привычно потрепал по светлой головке сына и был таков, ни тебе "спасибо, ни "до свидания". В общем, жизнь прекрасна и удивительна!

После известия о скором Танином замужестве Дрибница ходил сам не свой. Иногда хотелось убить бестолковую, ведь нервы уже не выдерживали ее фортелей. Но чаще приходила в голову мысль покончить со счастливым соперником. Нет, он, конечно, не собирался марать руки об эту мразь. Гораздо уместнее было бы нанять для этого дела специалиста. Вот с этим, как раз, сейчас проблем не было. Кругом такой разгул преступности, убить могли за бутылку водки, а уж так называемых новых русских, к числу которых принадлежал и Дрибница, отстреливали каждую неделю. Это, кстати, тоже не давало покоя: что ни говори, а умирать в двадцать семь лет, да когда у тебя куча денег, только живи да радуйся, как-то не хотелось. Хотя, если честно, то радоваться у него не особенно получалось. Денег море, а проблем — еще больше. Это когда денег нет, проблема одна — как их достать. А если уж они есть, проблемами ты обеспечен на долгие годы. Во-первых, их нужно суметь уберечь от бандитов и от государства. Во-вторых, деньги не должны лежать, деньги должны работать, приносить прибыль, которая, в свою очередь, приносит новые проблемы. В-третьих, вклады и сбережения нужно страховать, чтобы опять же не потерять в одночасье. В-четвертых, со временем начинаешь замечать, как друзей становится все меньше, а врагов — все больше, а друзей, которым мог бы доверять, практически не остается. Ну и, наконец, в-пятых. Его в-пятых, оно же во-первых, во-вторых и так далее — Таня. Вот его главная проблема. Порой он начинал ее люто ненавидеть именно за то количество проблем, которое она вносила в его жизнь. Ненавидел, хотел придушить, вытрясти ее душу, но потом обязательно прижать к груди и целовать родную макушку, и не отрываться от любимой ни на миг, и гори оно все синим пламенем: и бизнес, и сбережения, и безопасность…

Кстати о безопасности. Надо бы съездить проверить как там дом строится, их с Таней будущая семейная крепость. В данном случае крепость — не просто красивое выражение. Их семейное гнездышко будет настоящей крепостью. Именно для этой цели он и прикупил не так давно земельный участок в пригородной курортной зоне. Место совершенно очаровательное — на одинокой сопке, отвесной с трех сторон и пологой с оставшейся, выходящей к самому морю, стороны, оно, казалось, самой природой задумано было для одинокой крепости. А вокруг — смешанный лес, где с кедром и сосной соседствовали гибкие, как с картинки сошедшие, березки, да посреди этой зеленой роскоши безумствовали клены обилием красных и желтых вкраплений. Для Дрибницы, стопроцентного дитяти природы, очень важно было быть поближе к земле-матушке, к свежему, не испорченному цивилизацией мегаполиса, воздуху. И пусть у него уже давно отпала необходимость обрабатывать землю и ухаживать за скотиной, но звуки и запахи природы, свежий воздух по-прежнему были для него крайне необходимы. И здесь, в этом райском, девственно чистом уголке, как нельзя лучше сочетались его требования к окружающей среде и безопасности.

Коробка трехэтажного особняка была уже выгнана, и в данный момент внутри дома проводились отделочные работы. Собственно, если немножко поторопить рабочих, то через месяц можно бы уже и новоселье справлять. Да только одному в таком огромном домище неуютно будет. Сам-то домик выглядел вполне мило и уютно, а вот трехметровая бетонная ограда по всему периметру сопки, усыпанная поверх стены битым стеклом да торчащими металлическими штырями, выглядела устрашающе. Виднеющаяся из-за забора вышка усиливала сходство крепости с тюрьмой. Но что поделаешь — безопасность превыше всего, собственно, именно ради своей и Таниной безопасности он и задумал строить собственную крепость.

Таня… Сердце вновь заныло. Обида жгла, не давала дышать полной грудью. Как она могла? Мерзавка! На кого она его променяла? На зеленого журналистишку? Чем он взял ее, чем таким, чего нет у Дрибницы? Он мечтал о ней десять долгих лет, а теперь должен подарить свою мечту какому-то нищему журналюге? А тот, пацан бестолковый, думает, что Таня его любит? Идиот, честное слово! Да она же делает это назло Дрибнице! Как он сам когда-то назло ей женился на Любке, так теперь она мстит ему! За Любку, за ребенка, еще Бог знает за что, но ведь она ему просто мстит. Это же элементарно, Ватсон! Как же он сразу не понял? Маленькая глупая девчонка, она же любит его, да как же он мог усомниться в ее любви?! Конечно любит! Это ее крик о помощи, ее мольба — "Милый, я готова простить тебя, почему же ты не идешь?" Она же наверняка знает, надеется, что он не позволит ей выйти замуж за этого придурка. Так он и не позволит! Только помучает ее еще немножко, как она мучила его все эти десять лет. А тем временем достроит дом — не вести же ему жену в старую двухкомнатную квартирку, в которую когда-то привел Любку… Любка, Боже мой, он же не может жениться на Тане, он же все еще женат на Любке! И чего он тянул столько лет?! Давно надо было решить эту проблему!

Приготовления к свадьбе шли полным ходом. Таня просто светилась от счастья. Наконец-то и на ее улице праздник! Она знала, что он придет, а потому не роптала на судьбу, она тихо ждала своего счастья и оно пришло, пришло! Андрюшка, милый, любимый Андрюшка! Принц, сокровище бесценное!

Вот только жаль, что у принца нет своей жилплощади. Больше того, он с родителями и младшим братом живет в крошечной двушке в плохоньком спальном районе, и места для Тани там попросту нет. Так что придется ей своего принца привести в отчий дом. Мать, правда, не в восторге, да Таня и сама не слишком рада такой перспективе — ей уже так надоели ежедневные материны нравоучения, замечания, а тут ведь еще и Серега-ничтожество, куда его денешь? Да-а, весело им будет здесь жить…

Еще одно обстоятельство несколько настораживало Татьяну. Не то, чтобы настораживало, но… скажем так, не радовало. Андрюшка, милый, любимый Андрюшка, был, увы, не так ласков и нежен, как Патыч. Нет, он, конечно, не был хамом и грубияном — напротив, он оказался на редкость положительным молодым человеком. Но не получалось у него прикоснуться к Тане так, чтобы она вся затрепетала от легкого прикосновения его пальцев. Не мог он едва провести губами по ее нежной шейке под самыми волосами так, чтобы она вся содрогнулась от желания, от ожидания праздника тела. Андрей целовал ее, ласкал, вроде, даже и приятно бывало, но никогда еще, ни разу, ему не удалось довести Таню до того состояния, когда бы ей действительно захотелось отдать ему всю себя. Но она успокаивала себя: это ничего, главное, что с ним не противно целоваться, как с Дрибницей. А значит, уже хорошо.

Патыч не знал о предстоящем бракосочетании. Просто давно не видел Таню, а потому, понадеявшись, что Ада Петровна, как положено, на выходные уедет на дачу, пришел без договоренности. Шел, рискуя не застать любимую, но повезло — Таня оказалась дома.

Хозяйка по привычке обрадовалась гостю, прямо в прихожей бросилась на шею:

— Лешка! Моя драгоценная пропажа, — и прижалась к родной мускулистой груди, вдыхая весьма ощутимый запах машинного масла.

Провела дорогого гостя в комнату, без приглашения устроилась на его коленях, потерлась носом о его нос, вздохнула немножко грустно, но больше радостно:

— Знаешь, Лешик, а я ведь замуж выхожу…

У Патыча внутри все оборвалось — "Вот оно! Я давно этого боялся, и это произошло". Вслух же спросил, не пытаясь даже взглянуть в ее лицо, чтобы не выдать свою растерянность, только прижал ее к себе еще крепче:

— Ты его любишь?

— Люблю, Лешка, люблю! Я его так люблю! — от переполнявших ее чувств Таня обхватила голову гостя и сжала со всей силы так, что та едва не затрещала. Потом, поняв, насколько бестактен ее ответ в его объятиях, отстранилась и заглянула в глаза:

— Ой, Леш, прости, а? Я такая глупая, совсем не думаю о тебе…

Карпов вновь прижал ее к себе. Ни к чему это, чтобы она увидела боль в его глазах, ни к чему…

— Ничего, достаточно того, что я думаю о тебе. Я рад, что ты нашла того, кого искала. Надеюсь, ты будешь счастлива с ним…

— Лешенька, а как же ты? Ты не обидишься на меня?

— А какое я имею право обижаться? Я ведь и сам женат.

— Ну да, только ты женился мне назло, а я — по любви. Честно не обидишься?

— Нет, не обижусь. Я всегда знал, что когда-то ты выйдешь замуж, но увы, не за меня.

Алексей немножко придержал чувства, чуть собрался и смог, наконец, взглянуть Тане в глаза:

— Значит, мы видимся в последний раз?

Таня, словно не поняв вопроса, долго смотрела в такие родные глаза, как бы пытаясь понять, а почему, собственно, в последний? Потом, поняв и испугавшись, вновь прижалась к Карпову:

— Нет, Лешка, нет, что ты, родной! Нет! Лешенька, миленький, как же я буду без тебя? Я же тебя люблю, Лешка! Как я без тебя, — и, словно в истерике, стала осыпать до боли родное лицо поцелуями, приговаривая, — Как я без тебя? Что ты такое говоришь, Лешка, милый? Как же я без тебя…

И вдруг, совсем испугавшись, что может на самом деле потерять Лешку, расплакалась, вжавшись в его грудь и щедро поливая слезами рубашку.

У Алексея сдавило грудь. Он не знал, что делать. С одной стороны, ему бы надо встать и уйти, хлопнув для пущего эффекта дверью. Она теперь — чужая невеста, она полюбила другого мужчину. Но почему же она так искренне испугана, ведь эти слезы — он уверен, это не театр! Она действительно боится его потерять. "Глупая, любимая, родная моя девочка". Посидел, помолчал, размышляя, как поступить, потом спросил:

— Мне уйти?

Таня не ответила, только еще крепче вжалась в него, умудрившись при этом красноречиво покачать головой из стороны в сторону: "Нет!"

— Ты хочешь, чтобы я остался?

Энергичные кивки: "Да!"

Таня, наконец, оторвалась от Патыча, заглянула в его лицо заплаканными глазами:

— Лешка, что мы наделали? И что нам делать? Что МНЕ делать?! Что делать, если я и тебя люблю, и его? Я ведь никогда не задумывалась, насколько сильно тебя люблю. А выходит, что очень сильно. Я совершенно спокойно отношусь к тому, что рядом с тобой постоянно находится другая женщина, совсем-совсем не ревную, но почему-то не могу даже представить, что тебя вдруг не будет рядом. Что же делать, Лешка, милый мой, родной мой! Не бросай меня, Лешик, пожалуйста, не бросай! Ты только придумай, что мне делать…

Алексей прервал словесный поток:

— Выходи замуж.

Татьяна недоуменно взглянула на него:

— Да? И все?

— И все. А что я еще могу тебе посоветовать? Я теперь уже не смогу на тебе жениться. Ты знаешь — я тебя люблю и буду любить всегда. Но я никогда не оставлю жену и дочь. Они не виноваты в том, что мы с тобой не смогли вовремя разобраться в своих чувствах. К тому же, Оля — действительно очень хороший человек и я не смогу предать ее. Ты оказалась права — я был бы для тебя неподходящим мужем, зато для Ольги я — самое то. И она для меня. Ты навсегда останешься для меня самой-самой, но и она мне теперь не чужой человек, понимаешь? У нас семья, и я связан определенными обязательствами перед женой и дочерью. Я не имею морального права требовать, чтобы ты отказалась от замужества и всегда оставалась лишь моей любовницей. Но если ты хочешь, чтобы я не исчезал из твоей жизни — я всегда буду рядом, насколько это возможно. И это не будет зависеть от того, замужем ты или нет.

— То есть тебе наплевать, выйду я за него замуж или нет?

— Нет, мне не наплевать. Мне было невероятно больно, когда ты с таким счастливым видом сообщила мне о своем замужестве. Еще больнее было, когда ты говорила о своей любви к нему. Но я не требую, чтобы ты отказалась от замужества. С моей стороны это было бы нечестно. Если ты любишь его — не сомневайся, выходи замуж.

— Но ведь я и тебя люблю, вот в чем загвоздка…

Оба замолчали. Было грустно, печально, но все мысли и чувства разбивались вдребезги, разбегались от назойливого жужжания огромной осы, бестолково бьющейся о стекло в двух сантиметрах от форточки. Карпов не выдержал, подошел к окну и первой попавшейся под руку газетой подтолкнул осу к свободе. Та загудела вертолетом, возмущенная его беспардонностью, но помощью воспользовалась.

Патыч вернулся к дивану, присел на корточки перед Таней, сгреб в охапку ее тоненькие пальчики, поцеловал их и посмотрел в глаза любимой:

— Что будем делать?

— Не знаю… Я знаю только, что не хочу тебя терять. Если я тебя потеряю, мне лучше сразу умереть.

— Ты меня не потеряешь.

— И тебя устраивает мое замужество?

Карпов встал, потер затекшие коленки:

— Опять двадцать пять. Эта песня хороша, начинай сначала. Меня не радует твое замужество. И не может радовать по определению. Но меня безумно радует твоя боязнь потерять меня. Уверяю тебя — ты меня не потеряешь, даже если выйдешь замуж. Хотя… Чего уж там, мне крайне неприятна мысль, что рядом с тобой будет другой мужчина.

— Вот-вот, и я о том же. Эх, Лешка, если бы можно было быть за ним замужем, но спать только с тобой…

Алексей аж покраснел от удовольствия. Эх, вот ради таких слов стоило родиться!

— Девочка моя, сокровище мое, я всегда буду рядом! Ты только позови…

Дрибница в срочном порядке стал готовиться к разводу. Оформил заявление, зарегистрировал его в суде, уговорив судью назначить рассмотрение дела на ближайший вторник. Причиной для расторжения брака указал, как водится, несходство характеров. Любе пока не стал сообщать о скором разводе. Заедет за ней во вторник, да по дороге объяснит, куда и для чего везет. А чтобы не заупрямилась, даст ей откупного тысяч десять долларов. Конечно, жалко отдавать такие бабки этой шалаве, да его счастье с Таней стоит несоизмеримо дороже. Так что пусть подавится. Ну и, разумеется, будет выплачивать определенную сумму до совершеннолетия Дрибницы-младшего. Так что совесть его будет чиста.

На стройку теперь приходилось мотаться почти каждый день. Иначе, без строгого надзора, строительство дома никогда не завершится. А так, под его чутким руководством отделочные работы почти завершены, осталось только обставить мебелью хотя бы на первое время, а потом уж Таня сделает все так, как захочет. Ей наверняка приятно будет заняться такими хлопотами после свадьбы.

Времени не хватало катастрофически. Мало ему развода, строительства да текущих дел. Над любимым детищем — сетью бензоколонок — нависла серьезная угроза. Два года все было нормально, если не считать периодических разборок с конкурентами, а теперь в его бизнес начало вставлять палки государство в виде экологической милиции. Мало он налогов отстегивает в закрома родины, так теперь нашли еще одну кормушку — за экологию взялись! Ну какая экология может быть рядом с бензином? У него на заправках даже мыши с тараканами не водятся — слабые дохнут, сильные уходят… Ясное дело, чего добивается та милиция, уже, небось, карман пошире оттопырила. А мы хитрее! Как говаривал незабвенный Владимир Ильич, который и ныне живее всех живых: "Мы пойдем другим путем!" Вот именно. Конечно, без некоторой суммы дело с места не сдвинется, но обходным путем все-таки дешевле станет.

Выйти на нужного человека помог Сашка Чудаков. Лоботряс и бездельник, но была у него одно достоинство — тесть, хоть и бывшая, но уж очень большая шишка городского масштаба. Вот он-то, Евгений Трофимыч, и подсказал, к кому следует обратиться. Проблема в том, что начальник городской санитарно-эпидемиологической станции, некто Мамбаев, взяток на рабочем месте не берет, а все не особо законные дела, как водится, проворачивает в неформальной обстановке, в баньке.

Пришлось братьям идти в баню. Чудаков чувствовал себя там, как рыба в воде. Мало того, что некоторых из компании он знавал еще во времена "царствования" родного тестя. Он, пожалуй, от природы был любителем всевозможных компаний и сабантуйчиков, мальчишников и откровенных борделей. Дрибница же привык париться в родной Нахаловке в гордом одиночестве или в присутствии одного только батяни. Появляться же перед чужими людьми неглиже стеснялся, аки красна девица. Но дело — оно превыше всего.

Мамбаев, слегка обрусевший не то узбек, не то казах, толстенький коротышка с масляными глазками, принял ходока, как давнего приятеля, начал знакомить с остальными членами компании. Потом, в самой парилке, устроился на полке рядом с Дрибницей и стал просвещать новичка насчет "культурной программы клуба".

— Сейчас мы, сынок, попаримся, потом в бассейн окунемся, и — к столу. На традициях, мил человек, мир держится! Пропустим по рюмочке чаю, а там и десерт-месерт подадут.

Узкие глазки закатились, затянулись поволокой, и на лице Ильи Нусарбековича расплылось блаженство:

— Э, милый, я тебе завидую. У нас новичкам — почет и уважение, а значит и внеочередное обслуживание. Я тебе вот что скажу: обязательно попробуй нашу Галчонку — золотую попчонку. У-у, нэ дэвочка — пэрсик, — на восточный манер произнес престарелый сластолюбец. — Но сначала настойчиво рекомендую воспользоваться услугами Голубки — сладенькие губки. Вот уж мертвого поднимет, чертовка! А вот уже после всего, на самый-самый десерт, отведай нашего Ленусика. Она не такая способная, как остальные, но хороша, свежа, как девственница. Очень рекомендую! Я сам, знаешь ли, староват уже, на жену лет десять не тянет, а наши девчонки — ох и умелицы, ох и затейницы…

Мамбаев заржал, как конь, а Дрибницу чуть не стошнило. Он только сейчас понял, какого рода десерт его ожидает и что это за закрытый клуб такой. Едва управившись с рвотным спазмом, он попросил Мамбаева:

— Илья Нусарбекович, давайте мы сразу все дела уладим, а то мне еще надо в одно место сегодня успеть…

Престарелый донжуан протянул со слащавой улыбкой:

— Э, не-ет, мил человек! Я с чужими людьми общих дел не имею, так что улаживать нам с тобой пока нечего. Чужой человек — он кто? Посторонний-мосторонний, кто знает, чего от него ожидать можно? Вот станешь мне молочным братом — другое дело. Для брата я в лепешку расшибусь, все сделаю, не только шашлык-машлык организую — костьми лягу, если понадобится! А чужих людей — извини — не жалую. Да ты, парень, не бойся, в плане здоровья тебе ничего не грозит — с этим у нас строго. Да и девочки не шлюхи подзаборные, Галчонок с Голубкой даже замужем, так что чистенькие, домашние. Голубушка наша так даже беременная нас не бросала, — Мамбаев снова заржал. — Ты знаешь, дружок, довольно забавно всаживать в чужую беременную бабу, кхех…

От смеха Мамбаев закашлялся старческим глубоким кашлем. "Что б ты подавился, старый кобель!", — подумал Дрибница. Смачно обрисованная стариком картинка напугала Вову до глубины души. В свои двадцать семь лет он был еще девственником, если не физически, то уж морально на сто процентов. Ему даже о сексе с законной женой стыдно было думать, о связи же с грязной женщиной общего пользования и говорить нечего. От живописного рассказа тошнота плотно поселилась в горле, Вове с трудом удавалось удерживать в желудке давешний обед. Кроме тошноты, от отвращения и перегрева кружилась голова.

— Э, парень, да ты белый весь! А ну-ка пошли отсюда, давай быстренько в холодненький бассейн ныряй. У тебя что, сердце слабое? Эх, молодо-зелено! Ты на меня посмотри — седьмой десяток разменял намедни, а тебе форы наперед дам.

С этими словами старик вывел Володю из парилки и что есть силы толкнул в маленький уютный бассейн. После жаркого пара холодная вода обожгла на мгновение, потом по телу разлилась приятная прохлада. Головокружение прекратилось, да и тошнота несколько ослабла. Тем не менее дрожь в теле нарастала по мере осознания того, что принимать участие в грязной групповухе придется: если не участником "массового забега", то уж как минимум зрителем. Уперся старый кобель, увидел страх в Вовкиных глазах, теперь иначе как через всю эту грязь с ним не договоришься. Было Вове жутко противно, просто-таки отвратительно на душе, но ведь от этого мерзкого старикашки зависело будущее его бизнеса… С нелегким сердцем Дрибница выбрался из бассейна и присоединился к клубному обществу.

Зато Сашка за считанные минуты стал душой компании. Плоские анекдоты, шуточки-прибауточки определенного смысла так и сыпались из его уст, вызывая грязный хохот. "Интересно, знает ли он, через что нам предстоит пройти?" — невесело подумал Вова. Знает, не знает, а наверняка воспримет это мероприятие с восторгом. И как только его Лиля терпит?!

Дальше все развивалось по предсказанному Мамбаевым сценарию. Только успели выпить по рюмочке коньяку, как двери открылись. Компания оживилась:

— О, девочки! Смотрите, девочки, а у нас новенькие! Вы уж уважьте хороших людей…

Стыд и ужас сковал все Вовкины члены. Звуки вдруг стали слышны, словно с того света, и совершенно не было сил заставить себя посмотреть на вошедших. Вдруг Сашка грязно выругался. И от этого, привычного в принципе из Сашкиных уст ругательства, Дрибница пришел в себя. Странно, насколько Вова знал Чудакова, в этом месте он непременно должен был сморозить что-нибудь двусмысленно-сальное в адрес девочек, а злобная ругань в данной ситуации выдавала его растерянность. Заинтересованный этим фактом, Володя нашел в себе силы взглянуть на вновь прибывших.

Девочки были абсолютно и беспощадно обнажены. Голые грудки нагло торчали вперед и вверх, темные треугольнички кокетливо указывали направление нескромному взгляду… Смотреть на бесстыжие тела было ужасно неудобно, но Дрибница никак не мог заставить себя оторвать от них взгляд. Несмотря на жесткое воспитание и природную скромность, это зрелище неожиданно возбудило его. Ему было стыдно, но живые, не рисованные или заснятые камерой, тела были столь очаровательны в своей наготе, так весело в такт движениям подпрыгивали грудки. Больше всего его поразило то, что девочки даже не пытались прикрыть их руками, не проявляли ни малейшего неудобства от наготы и незащищенности. Наконец, с невероятным трудом ему удалось овладеть собою и взглянуть на лица прелестниц. В висках вдруг нестерпимо застучало, голова закружилась быстро-быстро, мужские и женские обнаженные тела перемешались в фантастическом танце и в который уж раз за сегодняшний вечер тошнота прилила к горлу. На сей раз Вова не смог сдержаться, вырвал и, словно кисейная барышня, потерял сознание.

Люба плакала, умоляла о прощении, пыталась объяснить мужу причину столь странного для замужней женщины времяпрепровождения. Естественно, ни одна из названных ею причин, как, например, нехватка денег и мужской ласки, не воспринимались Дрибницей, как достаточно уважительная. Что уж говорить, наслушалась она от него эпитетов в свой адрес. Мало того — впервые за годы супружеской жизни он позволил себе поднять на нее руку. Бил молча, сосредоточенно и больно. Бил в живот и по лицу. Кулаком. Долго. Страшно…

Во вторник привез ее в суд, где она беспрекословно заявила о своем согласии на развод и отсутствии материальных претензий. Судья внимательно взглянула на неумело замазанные пудрой синяки и спросила, не хочет ли ответчица выдвинуть встречный иск по факту избиения. Люба отрицательно покачала головой и прошептала:

— Я упала…

Судья ничего не ответила и провозгласила отныне брак считать расторгнутым. Домой Любе пришлось добираться самостоятельно — везти в своей машине бывшую супругу Дрибница отказался. Больше того, домом теперь эта квартира для нее не была. На сборы разгневанный рогоносец выделил двадцать четыре часа, после чего ей надлежало покинуть не только квартиру, но и пределы города. Ни о каких алиментах речь не стояла — отныне Дрибница отказывался признавать Колю своим сыном. Но, как порядочный человек, купил ей за пятьсот долларов халупку в самой захолустной деревеньке подальше от города. Сказал, как отрезал:

— Появишься в городе — убью. И через пятьдесят лет чтоб ноги твоей здесь не было, и через сто. И не смей больше носить мою фамилию. И приблудыша своего с нее сними — я проверю.

Сима потихоньку впадала в панику. Ох, быть ей старой девой! Луиза уже и замужем побывала, и развестись успела, теперь вот Таня замуж собралась, все одноклассницы да однокурсницы давным-давно обзавелись семьями, и только Сима никому не нужна. А ведь ей уже двадцать четвертый год… И радовалась за подругу, и завидовала черной завистью — мало того, что сама стройная да симпатичная, так еще и парня себе отхватила уж писаного красавца, да еще и журналиста! Ну почему, почему одним всё, а другим — шиш на постном масле?! За что на Таньку такое счастье свалилось? Чем Сима-то хуже? Страдает, бедная, с самого детства от своей полноты. Папаша-алкоголик все нервы истрепал, приличного человека в дом не приведешь. А этой — и отец золотой достался, одна радость, хоть прожил недолго. И ведь ест, гадина, все, что ни попадя, и ни грамма не толстеет! А бедная Сима даже от свежего воздуха поправляется. Да за что же наказание такое?

От таких мыслей было немножечко стыдно перед самой собой, но, в очередной раз представив воочию всю несправедливость, бесилась только пуще: "Пусть и Таньке будет так же плохо, как и мне! А мне пусть будет хорошо. Ведь я уже за свою жизнь столько всего натерпелась!" Почему-то к Луизе Сима зависти не испытывала. Да и чему там завидовать-то? Практически мать-одиночка. Гера от обиды на бывшую жену развернулся и уехал в родной Альметьевск, присылает той копеечные алименты. Крутится баба, как может, огромные тюки таскает, потом в жару и стужу на базаре торгует, ребенка пытается поднять. Пока Луиза на базаре или в поездке, с Гайкой сидит бабушка Роза. И надо же было назвать ребенка таким идиотским именем! Больше всего Симу возмущало, как могла Луиза, с такой гордостью оберегавшая от любых поползновений перековеркать собственное имя, сократить Гаянэ до Гайки? Это ж как ребенка в школе задразнят с таким-то имечком! На все Симины попытки восстановить справедливость в отношении ребенка Луиза отвечала с ледяным спокойствием: "Вот вырастет, сама будет отстаивать свое полное имя. А мне удобнее называть ее Гайкой — так быстрее".