Сладкое создание

17



Молли должна была знать, что, начав, она не захочет останавливаться. В этом была опасность поцелуев с Алларионом — теперь, когда она начала, ей хотелось повторять снова и снова. Так она и делала.

Это была самая приятная игра — находить маленькие способы украсть поцелуй. Молли наслаждалась тем удивлением, что всегда встречало ее внезапные поцелуи — словно он был в равной степени ошеломлен и благодарен тому, что она снова целует его. Если честно, это чувство благодарности сразу ударяло ей в голову — и в киску.

За Молли водилась слабость к немного доминирующим постельным играм; ей нравился партнер, который брал на себя инициативу и знал, чего хотел. Все же что-то в роли инициатора заставляло ее пульс стучать в шее и между ног весь день. Знать, что ее так сильно желают… не было другого чувства, похожего на это.

Больше всего ей нравилось благодарить его за очередное проявление доброты, притягивая за жесткий воротник к себе. Она обожала скользить губами по его удивленной улыбке, вкушая его наслаждение и преданность.

Ей также нравилось, как он стал подходить ближе, когда она готовила, обвивая руками ее талию. Иногда он клал подбородок ей на плечо, чтобы наблюдать — если только она не резала лук, тогда она оставалась с ним один на один — или даже укладывал его ей на макушку. Порой он напевал или пел, пока ее блюдо кипело или шипело, и он качал их в такт, а Молли смеялась и помешивала.

А возможно, самым любимым стал тот вечер, когда они сидели за клавесином, распевая очередную балладу о разлученных влюбленных, и он внезапно поднялся со скамьи и протянул ей руку. Благодаря дому и его магии инструмент продолжал играть, пока она вложила ладонь в его и последовала за ним в центр комнаты.

Стоя лицом к лицу и держась за руки, он повел ее в популярной джиге, клавесин весело перебирал струны, пока они танцевали. Движения его ног были безупречными, и Молли задыхалась от смеха, когда они кружились и отбивали ритм. Он даже знал, когда нужно поднять ее, взяв за талию, чтобы вознести высоко. Молли вскрикнула, балансируя на его плечах, когда музыка нарастала до кульминации.

Пылая от восторга, Молли после того танца зацеловала его до беспамятства. Они качались в центре комнаты долгое время той ночью, ее тело плотно прижатое к его, а музыка смягчалась до нежной мелодии.

Та ночь была… идеальной.

Еще одна для ее растущей коллекции идеальных моментов здесь, с ним.

Когда она останавливалась, чтобы обдумать все произошедшее, Молли осознавала, что, возможно, фэйрийское чувство времени Аллариона начало понемногу передаваться и ей. За исключением углубляющихся коричневых тонов поздней осени, не было других указаний на течение времени, пока они были одни в поместье.

При том что у Аллариона были цели обустроить поместье и привести сюда свою подругу, Молли никогда не чувствовала спешки или необходимости срочно что-то решать. Она наполняла свои дни как хотела, счастливая возможности взращивать то, что было между ними, — живыми беседами и нежными поцелуями.

Ей нравилось, что его представление о рабочей одежде все еще включало в себя безупречно начищенные сапоги и отутюженный дублет, а засученные рукава рубашки каким-то образом считались неформальным стилем. Ей нравилось, как часто она видела его клыки, ибо он показывал их только когда улыбался. Ей нравилось, что он стремился изучать еду и кулинарию, хотя сам не ел, что он мог шевелить заостренными ушами и что она могла шокировать его простейшими ругательствами.

Молли не припомнила, чтобы заставляла любовника ждать секса так долго. Обычно она наслаждалась им и не была чрезмерно привередлива к обстоятельствам, но, как и со всем остальным у фэйри, секс с Алларионом должен был быть иным.

Она знала, что это будет впечатляюще — будь он наполовину так хорош в этом, как в поцелуях, она получит удовольствие. Молли также знала, что они помолвлены, а значит, от них ожидалось испытать эти воды, так сказать. Не было веской причины не отвести его в постель, если она хотела его.

И с каждым днем Молли становилась увереннее, что да, она хочет его. Сильно.

Решение остаться в поместье с ним подразумевало, что она намерена стать его женой во всех смыслах. Она намеревалась отнестись к этому с максимальным вниманием, и уложить своего фэйрийского жениха в постель не было бы сложным делом. Все же переход этой черты с ним имел свои последствия. Окончательность.

Но с каждым днем Молли начинала понимать, что это не то, чего стоит бояться или страшиться. В самом деле, пока они кружились и танцевали в той комнате под музыку, ее разум наконец догнал то, что ее сердце пыталось сказать ей.

Она хотела большего, чем просто поцелуи.

Старые привычки умирают с трудом, однако. Сначала ей нужно было узнать, есть ли черта, которую она не может переступить. По ее опыту, любого мужчину можно толкнуть лишь до определенного предела. Молли нужно было знать, где находится предел Аллариона, ибо, хотя он и был самым терпеливым, из всех мужчин, которых она знала, у него было больше всего власти причинить ей боль.

Так что, как бы она ни наслаждалась их поцелуями, танцами и объятиями, Молли должна была быть практичной — по крайней мере, в этот последний раз — ради собственного спокойствия. Но ничто не мешало ей получать удовольствие в процессе.



Алларион сидел в своей библиотеке, пока за стенами бушевала поздняя осенняя гроза. Отдельные куски сорной ветоши с сухим стуком бились о стены и оконные стекла, а ветер выл в кронах деревьев неподалеку. Все их сегодняшние занятия были сосредоточены внутри дома, и даже Белларанд укрылся под крышей — к немалому раздражению Молли.

Он не мог сдержать ухмылки, вспомнив яростную перепалку, что разгорелась, когда единорог принялся рыскать по кухне в поисках еды, а Молли пыталась вытолкать его за дверь. Алларион наконец вмешался, когда один из спорщиков пригрозил испражниться на чисто вымытый кухонный пол, а другой в ответ пообещал сделать из него вяленую конину.

После ужина Молли выпроводила его с кухни, и вот Алларион бродил меж библиотечных стеллажей. Он пока не нашел себе сколь-нибудь стоящего занятия, поглощенный лишь тем, что вглядывался в послание, прибывшее накануне из Дундурана. Он почти что желал, чтобы его доставили на день позже — тогда, будь слова смыты нынешним ливнем, его нельзя было бы винить за то, что он не внял сообщению.

С приближением конца осени уже скоро должно было настать время отправляться в Дундуран на сезонный совет. Как землевладелец, Алларион был обязан присутствовать на нем по меньшей мере дважды в год. Он всегда был добросовестен, являясь при каждой возможности.

Так было до Молли, впрочем. Тогда предлог оказаться в Дундуране означал получить шанс подыскать себе в жены человека. Ему также нравилось общество леди Эйслинн и ее мужа, бывшего кузнеца, а ныне лорда.

Алларион не говорил Молли ни о послании, ни о предстоящем отъезде, ибо сам не желал ни того, ни другого. Правда заключалась в том, что ему не хотелось покидать поместье. Наконец-то все наладилось. Каждый день с ней был даром, ведь она находила новые маленькие способы удивить и восхитить его. Каждый день открывал новую грань его азай, которой он наслаждался, и он чувствовал, как крепнут узы между ними.

Он не мог предугадать, что может означать поездка назад, в Дундуран, для хрупкого процесса ухаживаний между ними.

Алларион, возможно, и подумал бы вовсе от нее отказаться — он уже посетил два совета в этом году — если бы не подчеркнутая последняя строка в письме леди Эйслин.

«Ваше присутствие необходимо, по требованию принцессы Изольды Монаган.»

Даже при всей серьезности послания, Алларион медлил. Он дал себе день, чтобы придумать оправдание, но увы, не нашел никакого. Он не мог отрицать и того, что его любопытство было разбужено — что же могло быть настолько важным, что принцесса потребовала именно его?

И все же, нарушать хрупкое равновесие растущей связи с Молли было ему не по душе. Нежелание создавать новые преграды на пути укрепляющихся между ними уз заставляло его тянуть время, но он знал… Он должен сказать ей. Она просила у него полной честности, и хотя фэйри никогда не лгут, умалчивание тоже может быть обманом.

Развалившись в кресле с высокой спинкой, Алларион мрачно размышлял о письме. Оно лежало на столе, обманчиво безобидное. Ему хотелось верить, что эта поездка ничего не значит для их связи. Разумом он понимал: для того чтобы она имела хоть какую-то надежду стать по-настоящему прочной и нерушимой, им иногда придется покидать поместье.

Он уверял ее, что она не его пленница, и это должно было оставаться правдой — даже когда он принимал ее поцелуи.

Словно в ответ на его мысли, дверь приоткрылась, и в библиотеку, едва касаясь пола, впорхнула Молли. Распрямившись в кресле, Алларион с улыбкой наблюдал, как она направляется к нему.

Его кожу пробрала тревожная уверенность: что-то было иначе.

Ее бедра мерно покачивались, словно завораживая, а веки были томно полуприкрыты. На ней по-прежнему были ее привычная просторная льняная рубаха и хлопковые шаровары, но вместо того, чтобы быть заправленной под вышитый корсет и пояс, рубаха свободно ниспадала на бедра.

Взгляд Аллариона резко переместился к ее пышной груди, и во рту пересохло при виде того, как та колышется в такт шагам, ничем не стесненная. Под тканью угадывались мягкие возвышения сосков, а под ними изгибались соблазнительные полумесяцы теней.

Его дыхание стало глубже, и он почувствовал, как расширяются его зрачки.

— Добрый вечер, сладкое создание, — произнес он.

— Добрый вечер, — ответила она, не останавливаясь, пока не оказалась рядом с ним по другую сторону стола.

Он смотрел на нее снизу вверх с голодной жаждой, отмечая, как отрастающие локоны обрамляют ее лицо с мягкими, сердцевидными очертаниями. В теплом свете огня и свечей ее карие глаза приобрели соблазнительный блеск, когда она смотрела на него. Ладони Аллариона горели желанием протянуться и ухватить ее за бока, притянуть между своих широко расставленных коленей, но он ждал.

Его маленькая обольстительница-невеста проверяла его. И делала это уже несколько дней. Возможно, она всегда это делала, просто разными способами, но теперь он узнавал ее тонкие соблазны. Она находила способы прикоснуться к нему, проводила грудью по его руке или спине, округляла свои оленьи глаза, придавая им наивное выражение, томно вытягивала пухлые губы для поцелуя.

Ничто из этого, конечно, на него не действовало. Ей едва ли нужно было прилагать усилия, чтобы соблазнить его. Одного слова было бы достаточно.

Но пока этим словом не стало «да», он будет играть в ее игру.

И все же прежде она не была настолько смела. Вид ее перед ним, в свободной одежде, с мягким и томным взглядом, больно бил по его железной решимости. Его клыки ныли от того искушения, что она собой представляла, а она выглядела достаточно аппетитно, чтобы сожрать целиком.

Потребовалась колоссальная воля, но он заставил себя произнести:

— У меня есть новость, которой я должен с тобой поделиться.

Вместо того чтобы стать серьезной или озабоченной, как он предполагал, Молли лишь изящно приподняла бровь.

— Хорошо, — прошептала она и положила руку ему на плечо.

Он с восхищенным отчаянием наблюдал, как она взбирается в кресло прямо к нему на колени, оседлав его. Не в силах сдержаться, Алларион впился пальцами в ее бедра, ощущая щедрую полноту ее плоти под руками. Богини, как часто он мечтал об этом — погрузить пальцы в ее плоть. Сначала пальцы, затем член, и наконец — клыки.

Притянув ее ближе, он издал стон, ощутив, как ее мягкая, ничем не стесненная грудь прижалась к его груди. Он чувствовал твердость ее сосков даже через собственную рубашку — крошечные точки жара, которые он жаждал сосать и катать между языком и зубами.

Молли одной своей маленькой рукой охватила его челюсть и удерживала именно так, как хотела, склоняясь к нему. Алларион восхищенно содрогнулся от этой демонстрации уверенности, приветствуя ее язык, вторгшийся в его рот.

Вот так, забирай то, что принадлежит тебе, азай.

Он позволил ей вести их в танце кусающихся зубов и сплетающихся языков, затаив дыхание в ожидании ее следующего требования. Алларион обычно был зачинщиком в любовных играх, и в роли доминирующего партнера крылось немало удовольствий. Но очень скоро он надеялся взять на себя всецелую власть над наслаждением своей Молли и показать ей, как искусно фэйри может ублажать свою азай.

И все же вид этой вспышки уверенности и силы от той, что в первые дни была так опаслива с ним, доставлял ему глубочайшее удовольствие. Он жаждал большего — ее требований, ее контроля. Он желал, чтобы она стала королевой, которой, как он знал, была рождена.

Осмелев, он провел руками под ее свободной рубахой, подушечки пальцев нашли обжигающе теплую гладь ее кожи. Дыхание его прервалось, ощутив ее шелковистую мягкость, и он тотчас понял, что ее текстура стала его любимой. Ничто более не могло сравниться с ней.

Она вознаградила его тихим стоном прямо в рот, а ее бедра опустились ниже, позволив его коленям ощутить часть ее веса. Его измученный, нетерпеливый член болезненно пульсировал от такой близости, умоляя хотя бы о лишнем сантиметре. Он жаждал ощутить поцелуй ее промежности там, даже сквозь слои ткани.

Он почувствовал, как по ее губам поползла ухмылка.

— Бесовка, — с притворным упреком бросил он.

— Мммм, — промурлыкала она, ее бедра начали покачиваться в сладких маленьких движениях, которые дразнили его член, отчаянно напрягшийся в тесном шве его штанов.

Когда он замер, не отвечая на ее поддразнивания, ее ухмылка стала шире. Он издал одобрительный гул, видя ее удовольствие, и с жадностью принял ее похвалу, что сыпалась на него дождем поцелуев.

Впрочем, он не был против и малой толики возмездия. Его руки устремились выше, охватывая ее ребра, пальцы скользили вдоль изгиба позвоночника. Он водил большими пальцами дразнящими, испытующими кругами под линией ее груди, ощущая, как та пылает. Ее плоть была одновременно и упругой, и податливой — искушение, в котором он нуждался все сильнее, словно боялся исчахнуть без него.

Ее аромат распустился в библиотеке, сладкий, мускусный, щекочущий основание его языка. Ее бедра задвигались быстрее, с отрывистыми, волнообразными движениями, в которых она искала свое наслаждение.

Ее поцелуи стали исступленными, жадными толчками, от которых кровь пульсировала в его жилах. Его руки стали требовательнее, жаждая ощутить полную тяжесть ее груди.

Но едва он обвил ладонью одну из них, чтобы принять ее вес, как Молли оборвала поцелуй и откинулась на его коленях.

Алларион уставился на нее в ошеломлении, пока она смотрела в ответ. Ее глаза затуманились вожделением, и он с жестоким удовольствием отметил, как ее губы распухли и порозовели от его ласк.

Глубоко вздохнув, Молли спросила:

— Так что же ты хотел мне сказать?

Он лишь моргнул в ответ.

Его голова откинулась на спинку кресла, и из горла вырвался короткий, хриплый смешок.

— Ах, сладкое создание, ты лишаешь меня и слов, и рассудка.

Ее ответный смешок — низкий, бархатный — был тем звуком, что, как он знал, будет преследовать его в грезах во время следующего долгого сна. Проказница коснулась губами его щеки, затем откинулась, чтобы дерзко улыбнуться ему.

Вновь положив руки на ее бедра, он насмешливо приподнял бровь, затем поднял Молли и усадил на край стола. Встав между ее раздвинутых ног, заполнив собой все ее поле зрения, он уперся ладонями по обе стороны от нее.

Он видел, как расширились ее зрачки, а очаровательный пульс забился в ямочке у основания горла. Алларион замер над ней на долгое мгновение, возвращая себе те самые слова и рассудок. Было необходимо выдержать ее испытание, победить в ее вызове.

Когда придет время, он уложит ее на ближайшую поверхность и не выпустит их обоих несколько дней. Он возьмет каждую часть ее снова и снова. Он будет вкушать, ублажать и пожирать — хотя он начинал подозревать, что никогда не насытится по-настоящему.

Не после той мучительной боли, что она в нем пробудила.

Схватив письмо со стола, он поднес его к уровню ее глаз.

— Нас вызывают в Дундуран.

Игривость мгновенно сошла с ее лица, когда она протянула руку, чтобы взять послание. Ее глаза пробежали по строкам, а на лбу залегла тревожная складка.

Алларион сожалел, что именно ему выпало разрушить их игру, и ему не нравилось, как она смотрела на него теперь — с неуверенностью, едва встречая его взгляд.

— Ты… хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— Да. Ты хозяйка этого поместья в той же мере, в какой я — хозяин. Мы пробудем несколько ночей в замке.

— С леди Эйслинн? — ее глаза расширились от изумления.

— Именно. Все землевладельцы могут остановиться в замке на время проведения совета.

Он не пропустил вспышку воодушевления, блеснувшую в ее глазах, но она все еще колебалась.

— И… ты уверен, что хочешь, чтобы я поехала?

— Безусловно, — изогнутым пальцем он приподнял ее подбородок, заставив встретить его непоколебимый взгляд. — Ничто не изменится, сладкое создание.

Молли медленно кивнула, и Алларион решил, что придется удовлетвориться этим. Пусть она сама увидит, как гордится он тем, что она — его азай.

— Итак, у тебя есть вопросы, или мне следует уложить тебя на этот стол и показать, как фэйри предпочитает ублажать свою пару?

Румянец расцвел на ее щеках, и Молли вернула свою томную улыбку.

Приложив ладонь к его груди, она спрыгнула со стола, и ее тело медленно скользнуло вдоль его. Алларион сдержал стон.

Бесовка.

— Если мы скоро поедем в город, то мне, пожалуй, следует отправиться спать, — промолвила она, устремив на него свои большие карие глаза и бросая ему вызов.

Но он не сломается. Она сама придет к нему, скажет, когда будет по-настоящему готова. Не дразня и не испытывая, а с принятием и желанием.

— Тогда спокойной ночи, сладкое создание. Пусть тебе приснятся сны обо мне.



Молли вошла в свою спальню и закрыла за собой дверь, ее ум перебирал события последнего часа. Она хотела обдумать перспективу поездки в Дундуран, проживания в самом замке, но не могла мыслить дальше навязчивой пульсации между бедер.

Она не могла решить, довольна ли вечером и тем, что так и не обнаружила границ Аллариона. Боги, она зашла так далеко, что нашла свой собственный предел.

Ворча от прерванного вожделения, что было целиком ее собственной виной, Молли походила по комнате несколько напряженных мгновений, прежде чем резко бросить:

— Дом, проигнорируй меня на час, прошу!

Ящики комода открылись и закрылись, после чего воцарилась тишина. Все затихло, так что единственными звуками остались завывающий снаружи ветер и ее собственное взволнованное дыхание.

— Дом?

Когда ничто не заскрипело и не зашумело в ответ, Молли решила, что придется довериться — дом обратил свое внимание в другую сторону.

Бормоча что-то под нос, Молли сдернула с себя штаны и забралась в свою большую, мягкую, пустую постель. Плюхнувшись на спину, она раздвинула ноги и приступила к делу.

Стон вырвался из ее губ, когда она ощутила, насколько горяча и влажна она была. Судьбы, она совсем забылась с ним в библиотеке. Она ласкала себя с воспоминаниями о том, как ритмично двигалась на его коленях, дразня твердый стержень члена, что угадывался под тканью его штанов. То, как он рычал и стонал в ее жадный рот, заставляло ее лоно сжиматься, и у Молли не оставалось выбора, кроме как задействовать обе руки — скользя двумя пальцами внутри себя, в то время как другой описывала круги вокруг клитора.

Обычно не отличающаяся склонностью откладывать удовольствие, она теперь дразнила и сжимала чувствительный бугорок, и удары наслаждения пронзали ее ноги и вздымали живот.

Его глаза, судьбы… Ни один мужчина никогда не смотрел на нее так, как Алларион. Словно он хотел сожрать ее целиком. Этот взгляд сулил бесконечные ночи хорошего, жесткого траха, и все же его прикосновения были такими нежными. Ее кожа покрылась мурашками, а соски затвердели почти до боли при воспоминании о том, как скользили подушечки его больших пальцев по очертаниям ее груди.

Если бы она не отступила тогда, она бы оседлала тот фэйрийский член прямо сейчас.

Почему я этого не сделала? Мысль прозвучала ворчливее, чем она ожидала, и с ее губ сорвался сдавленный стон.

Все казалось таким ясным ранее, когда она вернулась в свою комнату, чтобы снять корсет и верхние слои одежды. Соблазнить его, испытать его — это был хороший план, пока не перестал быть таковым.

Пока ее промокшие пальцы скользили внутрь и наружу ее сочащейся плоти, Молли не даже не знала, выдержала ли она собственный вызов. Игра с огнем часто заканчивается ожогами, и она чувствовала, что может воспламениться от того, насколько сильно ей нужно его прикосновение.

Ее грудь ныла от недостатка внимания, но руки были слишком заняты. Это было слишком, и с рычанием она довела себя до кульминации надежным движением огрубевшего большого пальца по клитору.

Молли задышала прерывисто, когда ее внутренности сжались вокруг ее пальцев, пытаясь ухватить и вобрать в себя то, чего не было там. Она ласкала и ласкала себя, продлевая наслаждение, пока наконец не рухнула на кровать, совершенно обессиленная.

Лежа там, пока сон размывал границы ее сознания, Молли дрейфовала в потоке случайных, несвязных мыслей.

Нужно закончить платье, чтобы мне было что надеть.

И, нужно по-настоящему соблазнить его.



Плечи Аллариона сгорбились, когда он склонился над собой, натягивая швы своей туники. Оскалив зубы в свирепой усмешке, он перенес вес на дверной косяк опочивальни Молли, в то время как другая его рука сжимала его гневно пульсирующий член.

Он напрягал слух, пытаясь различить тихие звуки удовольствия Молли сквозь хаотичный гул собственного дыхания, вырывавшегося из легких. Хотя он чувствовал себя зверем, застывшим у ее двери, он не мог остановиться. Не мог не последовать за ней, когда она убежала в свою комнату, не мог не прислушиваться к тому, как она начала ублажать себя.

Очень скоро эти звуки будут принадлежать ему. Он узнает их вкус, когда она будет издавать их прямо в его рот, в то время как его член будет скользить внутри ее влажного жара, требуя то, что, как он знал, принадлежало ему по праву.

В этом была жестокая услада — знать, что даже испытывая и дразня его, она не была невосприимчива. Ее тело знало, чего хотело, без сомнения, чуяло наслаждения, которые он мог дать. Очень скоро ее сердце и разум также поймут это.

И когда тот день настанет, Алларион устроит пир.

Из-под ее двери донесся тихий стон, и он, содрогнувшись, достиг оргазма от этого звука. Он испачкал дверь своим семенем, не в силах остановиться, пока его бедра совершали поступательные движения, в поисках тепла, которого еще не было.

Его рот был распахнут в беззвучном стоне, тело трепетало от силы освобождения.

И все же его проклятые клыки по-прежнему ныли неистово.

Из темноты по коридору скользнули ведро с тряпкой, чтобы убрать его беспорядок. Оттолкнувшись от двери, Алларион поправил одежду.

Возможно, ему следовало бы смутиться при виде своего семени на ее двери — доказательства его звериной, отчаянной нужды в ней, если бы это не удовлетворяло какую-то глубокую, первобытную часть его существа. Метить свою территорию было базовой, животной потребностью — без сомнения, той, которую Белларанд одобрил бы. И все же Алларион не мог сказать, что сожалеет об этом.

Скоро, сладкое создание. Скоро ты будешь моей во всех смыслах.