Славянское колесо года. Похороны мух, весенние заклички и золовкины посиделки

Лето — это расцвет жизни природы и время полевых работ. В конце лета начинались праздники урожая. У восточных славян лето — самый короткий отрезок времени в народном календаре: жители средней полосы России, например, считали Ильин день — 2 августа — началом осени.

Лето могло начинаться с праздников после Пасхи — Юрьева дня, Троицы — или с определенных явлений природы. На Украине и в Беларуси лето наступало, когда полностью распускались дубовые листья.

Запреты косить траву, собирать цветы и в принципе как-то использовать растения летом отменялись. На восточнославянских территориях летом делали новые березовые веники, а старые сжигали в купальских кострах.

Семик

В четверг, за три дня до Троицы отмечали Семик, а вся неделя до Троицы нередко называлась Семицкой. Этот праздник был связан с поминальными обрядами.

В среду, накануне Семика, в России поминали усопших «на убогих домах, божедомках или скудельницах»[107].

В четверг, когда наступал Семик, люди шли на могилы родителей, чтобы помянуть их. После поминовения там же, у могил, ели принесенные с собой драчены — обрядовое блюдо Семика. Сначала драченой называли жаренный на сковороде пирог, круглый и плоский, похожий на яичницу и блин. Позже в городской среде драченами называли круглое печенье, которое также пекли в Семик, например в Москве. Обязательно ели яичницу.

^{Смоленское кладбище, поминки. Картина неизвестного автора. 1881 г.}

^{Wikimedia Commons}

Однако чтобы начать обстоятельный разговор о том, что из себя представлял Семик, надо разобраться, кто такие «заложные» покойники, или «мертвяки».

Восточные славяне в своих поверьях различали два типа усопших. Первый тип — «родители», то есть это предки, которые скончались от старости. Их уважали и поминали несколько раз в году. Предки после смерти пребывают где-то далеко, а к своим потомкам являются только по приглашению в отведенное для этого время и никому не вредят.

Но те, кто скончался скоропостижно, в молодости, те, кого убили, — в общем, все, кто не дожил свой срок на земле, становились «мертвяками», или «заложными» покойниками. К таким покойникам относили самоубийц, пропавших без вести и умерших от переизбытка алкоголя. Также «мертвяками» считали колдунов и ведьм. Все они были недостойны почитания и регулярного поминовения, кроме того, они могли навредить людям, например забрать их срок жизни себе. Считалось, что «заложные» покойники доживают свой век за гробом и обитают они либо на месте своей смерти, либо на своей могиле, то есть не так далеко от людей, и даже показываются им время от времени. Согласно поверьям, «заложные» покойники поступали в распоряжение нечисти и работали на нее. Как правило, «родители» и «мертвяки» не пересекались во время обрядов, но бывали и исключения. Хоронили «заложных» покойников не на кладбищах вместе со всеми, а за церковной оградой, на обочинах дорог, в болотах и оврагах.

В Пермской губернии во время поминок родственников хозяева оставляли угощение для «чистых» покойников на столе, а для «заложных» — под столом. То есть неправильно умерших не лишали поминальной трапезы, но и за общим столом им сидеть не полагалось.

Много примет и страшных историй связаны с самоубийцами. В ряде местностей верили, что самоубийцу нельзя переносить куда-либо с места смерти, иначе он будет все время туда возвращаться. Но если перенести труп самоубийцы через перекресток, то его дух собьется с дороги и дальше не пойдет. А пойти он может запросто, потому что «утопленники и повесившиеся необычайно шибко бегают»[108].

В Ярославской губернии место, где удавился повешенный, считалось нечистым, мимо него ходили только с молитвой.

Но хоронить неправильно умерших все равно надо было, а в городе, например, не зароешь повешенного прямо под деревом. Поэтому в городах и деревнях появились «убогие дома», они же жальники, гноища, скудельницы. Сторожили такие места божедомы (божатые, богорадные).

^{Убогий дом (большая часовня) в городе Арзамасе. Негатив неизвестного автора. 1928 г.}

^{© Государственное бюджетное учреждение культуры Нижегородской области «Нижегородский государственный историко-архитектурный музей-заповедник»}

В «Холмско-Варшавском епархиальном вестнике» перечисляют тех, чьи тела отправляли в гноища: «На убогих домах устраивались сараи с одной большой могилой. Сюда свозились тела всех умерших насильственной или внезапной смертью и потому не воспользовавшихся перед кончиной молитвами и таинствами церкви. Здесь же полагались тела казненных, утонувших, сгоревших, замерзших, погибших от убийц, странников, нищих…»[109]

В 1619 году патриарх Филарет добавил в этот невеселый список тех, «кто вина обопьются, или зарежутся, или с качелей убьются»[110].

Патриарх Адриан еще больше ужесточил правила и постановил самоубийц и убитых преступников хоронить только в лесу или в поле и не поминать их на Семик.

В убогие дома тела, как правило, попадали так: «Тела убитых и замерзших… привозятся в Земский приказ, где выставляются на три или четыре дня. Если не найдется родственников и знакомых, то отвозятся в большое подземелье со сводами, называемое божьим домом. Там складываются по сто и по двести трупов, которых священники весной отпевают, засыпав землей»[111].

В Москве таких убогих домов было несколько: при церкви Святого Иоанна воина, на Божедомке, в Звонарях, при церкви Успения Божьей Матери на Могильцах, при Покровском монастыре и др.

В Семик патриарх посылал священнослужителей отпевать всех неправильно умерших. Это был настоящий крестный ход, за которым следовали богомольцы и нищие. Тела хоронили за счет пожертвований, после погребения начиналась панихида, а заканчивалось все раздачей милостыни бедным. В итоге в подобных могилах накапливалось немало непогребенных тел, и лежали они там до четверга седьмой недели после Пасхи, то есть до Семика, или до Покрова Богоматери. Так продолжалось, пока Екатерина II не отменила убогие дома, и панихиду стали служить по всем безымянным погребенным и умершим «несчастною смертью»: «Может быть, вы знали, но я не знал, что до 1770 года существовал в разных местах России, в том числе и в Угличе, такой обычай: всех “несчастно умерших” (т. е. насильственною или случайною смертью) в течение целого года не хоронили, но складывали в убогий дом, где трупы и оставались до Семика. В этот день их погребали. Мне рассказывали это те, которым передавали это очевидцы; говорят — есть еще в городе и такие, которые это помнят. Екатерина уничтожила этот вредный обычай»[112].

Но когда скудельницы запретили, обычай поминать на них усопших исчез и сменился традицией поминать всех умерших. Но березку продолжали наряжать, и современники автора по-прежнему иногда носили ее в Марьиной роще с песнями. Первая песня, которая открывала шествие, звучала так:

Сохранился подробный рассказ о праздновании Семика в городе Дедюхине Пермской губернии, опубликованный в выпуске «Пермских епархиальных ведомостей». В Дедюхине Семик начинался в полдень, когда колокольный звон созывал всех жителей в храм. Затем все собравшиеся и священнослужители отправлялись на кладбище, где сначала молились за всех погребенных в безымянных могилах. В часовне на кладбище хранился стол 1770 года. В Семик его выносили на общую могилу и устраивали скромную поминальную трапезу на пожертвования собравшихся. После поминали похороненных в собственных могилах[114].

«…Два или три священника с 12 до 5 часов безостановочно служат над могилами… и не остается на кладбище ни одной могилы, над которой бы не возглашено было: “Со святыми упокой и вечная память”»[115].

Жители Вятского края считали, что в Семик следует поминать утопленников, и устраивали на кладбище поминки, которые переходили в буйства. На Смоленщине в Семик запрещалось мыться, нельзя было стирать или полоскать белье — иначе в семье кто-нибудь утонет. В некоторых районах России совершали обрядовые обходы полей. В Нижегородской и Владимирской губерниях делали Семика и Семичиху — парные чучела из соломы и тряпок, которые символизировали мужское и женское начала. Где-то вместо чучел были ряженые, а где-то люди просто украшали деревце, ходили с ним по деревне, пели песни и просили одарить их чем-нибудь.

В Семик не только поминали умерших — Семик начинал троицко-семицкий обрядовый цикл, который в народе называли Зелеными Святками. Во время Зеленых Святок люди украшали дворы и жилища зеленью и цветами. В этой традиции просматриваются остатки языческих обрядов, связанных с культом растительности. То, что Семик был одним из трех главных летних праздников, подтверждают слова старинной костромской песни:

В это время заканчивалась весна, наступало лето, в природе все зеленело и расцветало, земля наполнялась силами, чтобы принести урожай. Поэтому, с одной стороны, Семик связан с культом растительности, с другой — с женским началом, но не потому, что только женщина способна принести в мир новую жизнь. Как вы помните, жизненный цикл природы сравнивали с человеческой жизнью. Семик, предваряющий пик жизненных сил природы, был еще и праздником молодых девушек, которые тоже еще не вступили в свою зрелую пору, не стали женщинами. Многие семицкие обряды восходили к языческому обычаю инициации, когда повзрослевших девушек принимали в род как будущих матерей, поэтому мужчины в них не участвовали.

Особая роль в обрядах отводилась березе — дереву, олицетворяющему девичью чистоту и весеннее обновление. Ее ветви использовались для украшения домов, церквей, дворов, а в некоторых регионах березу «завивали» — наряжали венками, лентами, сплетали ее ветки, водили вокруг нее хороводы, пели особые песни:

Во многих фольклорных текстах и ритуалах береза становится символом женского начала. Часто она противопоставляется дубу — мужскому символу. В белорусских свадебных песнях срубленная береза означала замужество или смерть девушки; а в причитаниях «белыми березами» называли умерших сестер[118].

Березу связывали и с нечистой силой: на березах сидят русалки, с помощью срубленных березок можно было вызвать лешего, в сказках восточных славян невинная погубленная девушка превращается в березку. Березу ассоциировали с миром смерти. В Калужской области про умирающего говорили, что он в «березки собирается». В Беларуси верили, что под кривой березой похоронен невинный человек.

^{Иллюстрация к песне «Ай во поле! Ай во поле…». Литография В. Васильева. 1887–1889 гг.}

^{New York Public Library Digital Collections}

В Костромской губернии считали, что девушка, которая первой села в тени украшенной на Троицу березки, выйдет замуж в этом году.

На Русском Севере березу использовали, когда готовили баню для невесты: березовые ветки втыкали в щели внутри бани, а вдоль ведущей к бане дорожки ставили шесты с украшенными березовыми вениками. По возможности баню для невесты растапливали березовыми дровами.

Береза участвовала и в восточнославянских похоронных обрядах: гроб выстилали берестой или листьями и прутьями березового веника, ими же наполняли подушку для умершего.

При этом березу часто использовали как оберег. Березовые прутья, венки, веники охраняли от нечистой силы и болезней. Если положить на чердак березовые ветки, то они защитят от молнии и града. Чтобы продукты не тронули грызуны и насекомые, березовые ветки втыкали в огороде и оставляли в амбарах.

Для наших предков венок был не просто украшением из цветов, трав или листьев, а важным ритуальным предметом. Как и другие обрядовые вещи (например, чучело), его после церемонии либо уничтожали, либо сохраняли в качестве оберега.

Венки часто использовались в народной медицине: из их зелени готовили настои, окропляли больных, а высушенные венки применяли для окуривания. В русских семицко-троицких обрядах существовало два вида венков: обычные травяные и сплетенные из ветвей живой березы.

Обряд завивания венков или березки чаще всего проводился в Семик. Девушки отправлялись в лес, скручивали ветки березы кольцами, связывали их и через такие венки обменивались крестиками. На Троицу ветки развязывали и гадали: если венок увядал — это предвещало несчастье; если оставался свежим — сулил удачу или замужество.

В этот же день плели венки из трав, носили их на голове, гуляли в них весь праздник, а вечером бросали в реку, закидывали на деревья или относили на кладбище. Перед тем как отпустить венок на воду, его использовали для умывания. На Украине и в Беларуси венки плели во время сбора троицкой зелени, добавляя в них полынь как защиту от русалок. Их носили взрослые и дети, иногда вешали на ворота или стены хлева.

^{Венок из полевых цветов.}

^{Vetre / Shutterstock}

В южнорусских регионах особой ценностью обладали венки, сделанные из зелени, которой украшали церковь. В Орловской губернии их называли «святыми венками» и носили все — и мужчины, и женщины, и дети, — так как считалось, что без венка в Троицын день лучше не выходить на улицу.

Западные традиции были похожи на восточные, но венки там больше использовались как обереги для скота. Например, в Польше хозяйки надевали коровам на рога венки из полевых трав или дубовых веток, чтобы «укрепить рога». Если венок оставался на коровьих рогах до вечера, пастухи использовали его для гаданий, забрасывая на крышу хлева[119].

У восточных славян венок был важной частью купальских игрищ. В завершение обряда венки сжигали в костре, бросали в воду, в колодец, закидывали на деревья или относили на кладбище. Некоторые венки сохраняли для защиты полей от града, лечения болезней и борьбы с вредителями в огороде.

С венками также проводили гадания: их бросали в реку и по их движению пытались предсказать судьбу; оставляли во дворе на ночь. Если венок за ночь на дворе успевал завянуть, то хозяйке венка грозит несчастье. Венок подкладывали под подушку, чтобы увидеть вещий сон, или забрасывали на деревья: если венок зацепился с первого броска, девушку ожидало скорое замужество.

В весенне-летних обрядах венки служили не только украшением, но и важным атрибутом молодежных игр и хороводов. С ними проводились различные ритуальные действия: обмен венками, их отбирание и выкуп, бросание и ловля.

В Семик в городе Покрове Владимирской губернии девушки рано утром брали пирог и отправлялись по домам собирать у соседей деньги, а вечером они водили хороводы, пели, плясали, а затем ели пироги и яичницу. Сначала собранные средства шли на похороны «заложных» покойников, позже их стали тратить на гулянья и угощения.

В степных поселениях девочки собирали муку, крупу, хлеб и блины, которые раздавали нищим.

В Нерехтском уезде Костромской губернии девушки пекли на Семик козули — в этой местности это были круглые лепешки в виде венков.

Когда девушки украшали березу, они обвивали деревце поясом или лентой и пели:

Пироги и яичница, о которых говорилось выше, упоминаются даже в песнях:

Семицкая хороводная песня волжских жителей зовет девушек плясать и принять участие в праздновании:

На лубочных картинках Семик приглашал в гости Масленицу:

Семик у чувашей всегда начинался перед Троицей в четверг и продолжался до следующего четверга. Первый четверг назывался главным Семиком, а второй — малым. В это время устраивались свадьбы. «Семик начинается дня за три до Троицы. Он празднуется молодежью, а старые и пожилые пируют, т. е. пьют вино и пиво. Молодые люди в Семик ходят по ночам в лес, где и пируют: пьют вино и пиво, пляшут, вообще сильно резвятся»[124].

^{Семик в Малороссии. Картина неизвестного художника. XIX в.}

^{Муниципальное учреждение культуры «Егорьевский историко-художественный музей»}

Сохранилось описание празднования Семика в селе Степановка Пензенской губернии в XIX веке. Праздничным утром все, кто хочет участвовать в праздновании Семика, несли в заранее назначенную избу продукты: яйца, творог, масло и т. д. Затем из принесенной снеди готовили яичницу, которую брали с собой в рощу, где и съедали. Потом наступало время плетения венков. Молодежь наряжалась в венки и шла домой с песнями вроде этой:

Когда парни и девушки переходили через реку, они бросали венки в воду: если венок не тонул и кружился на месте, то не за горами встреча с возлюбленным/возлюбленной, если венок тонул — это был дурной знак, а если венок сначала покружился, а потом уплыл, следовательно, бросивший пока останется один. В деревню тоже возвращались с песнями, например:

У волжских жителей Семик был веселым праздником с представлениями и обрядовыми песнями. Крестьянские девушки пекли козули — там это были круглые лепешки с яйцами в виде венка. Девушки с козулями уходили в лес, пели и завивали ленточки, бумажки и нитки на березе, а на ее ветки вешали венки. Потом плели из березовых веток один большой венок и кумились, приговаривая: «Здравствуй, кум и кума, березку завивши!»[127]

В романе П. И. Мельникова-Печерского есть описание семицких гуляний старообрядцев Заволжья: «В тот день под вечер, одни, без молодцев, собираются девушки. Надев зеленые венки на головы, уходят они с песнями на всполье и там под ракитовым кустом стряпают “сборну яичницу”, припевая семицкие песни. Завив венки, целуются через них и “кумятся” при звонких веселых песнях:

В этом же отрывке упоминается «крещение кукушки»:

«Тут же и “кукушку крестят”. Для того, нагнув две молодые березки, связывают верхушки их платками, полотенцами или лентами и вешают на них два креста-тельника. Под березками расстилают платки, кладут на них сделанную из кукушкиных слезок птичку, и, надев на нее крест, попарно девушка с девушкой ходят друг другу навстречу вокруг березок, припевая:

С тех пор семицкие кумушки живут душа в душу целых три дня, вплоть до Троицы»[129].

Семицкий обряд кумления не связан с христианскими представлениями о кумовстве, когда кумовьями считаются крестные. Это наследие дохристианских времен, когда все девушки одного рода считались сестрами[130]. Давайте разберемся, при чем тут кукушка.

В Калужской, Орловской, Тульской, Курской, Брянской и Белгородской областях на Троицу хоронили или крестили «кукушку». В этом обряде участвовали только незамужние девушки и женщины, прожившие в браке не больше года. Если в селе таковых не было, обряд не проводили. Молодые люди могли присутствовать только на заключительном этапе, когда организовывали трапезу, также они участвовали в общих играх. Обычно обряд проводили тайно, его тщательно скрывали от парней.

В славянской мифологии кукушка обычно теряет кого-либо из своих близких, это одинокая, несчастная птица. Обряд кумления словно восполняет ее неполноценность.

Жители Полесья и Украины считали, что 12 июля, в Петров день, — День святых апостолов Петра и Павла — кукушка давится вареником, сыром или лепешкой, поэтому после Петровского поста, который предшествовал этому дню, разговлялись сыром или чем-то содержащим сыр. В центральном Полесье иногда нарочно готовили вареники, чтобы «удавить» кукушку. Считалось, что после Петрова дня кукушка не кукует и старается спрятаться в капусте или в крапиве: так кукушка скрывается от других птиц, которые бьют ее, потому что она подкидывает свои яйца в чужие гнезда. Согласно поверьям, кукушка осталась без собственного гнезда в наказание. Также у всех славян распространено поверье, что кукушка осенью превращается в ястреба, коршуна, сокола и нападает на кур. Поэтому для обряда, символизирующего смену сезона, выбрали именно эту птицу. Кукушка — персонаж противоречивый, и относятся к ней по-разному: в некоторых районах ничего не сажают в день, когда кукушка впервые кукует, в других, наоборот, в этот день сеют лен и овес.

Образ кукушки часто связан со смертью. Это видно не только по известному всем гаданию с вопросом «Кукушка-кукушка, сколько мне жить осталось?». Целый ряд примет свидетельствует о том, что кукушка и ее кукование были недобрым знаком. «Кукушка кукует, горе вещует», — отмечается в словаре Даля. Поэтому люди старались отвести несчастье и, услышав кукование, произносили: «Хорошо кукуешь, да на свою б голову!» Если кукушка куковала около жилья, это считалось предвестием беды, смерти, несчастья, мора скота или пожара. Кукование кукушки на заходе солнца — тоже.

Кукование кукушки часто воспринималось как горький плач, причитание или жалобный зов. На Смоленщине душу умершего представляли в виде кукушки, она могла прилетать на землю побеседовать с родными. А в Тамбовской области в похоронных причитаниях к покойнику обращались с приговором: «Прилетай же ко мне кукушечкой, прокукуй мне свою волюшку». В районах на границе России и Беларуси существовал обычай оплакивать умерших с кукушкой: женщины, которые потеряли близких или которые разлучены с теми, кто им дорог, уходили в лес, ждали, когда кукушка станет куковать, и начинали выплакивать ей свое горе. То есть кукушку представляли своеобразным посредником между нашим миром и миром иным: она приносила новости с «того света», через ее умершие передавали наказы и просьбы в мир живых. Верили, что кукушка зимует в земле и появляется одновременно с гадами.

Чтобы сделать «кукушку», девушки ранним утром отправлялись рвать траву, которая в народе называлась «кукушкины слезки», то есть трясунку, смолевку или ятрышник. Траву вытаскивали с корнем, верхушку выбрасывали, а корень со стеблем наряжали так, чтобы получилась женская фигурка. При этом наряд был очень похож на наряд покойницы, одетой как невеста, — это хорошо видно на фото ниже: саван, венок или фата на голове, отсутствие фартука. Иногда изготовление «кукушки» сопровождали похоронными причитаниями.

Готовую фигурку относили на окраину села, выбирали место, где росли березы, потом либо сажали ее на дерево, либо укладывали на разостланный на земле платок. Затем над «кукушкой» сооружали что-то вроде небольшого шалаша из веток или сплетали над ней ветки двух соседних берез. После девушки «кумились»: надевали на «кукушку» маленький крестик, снимали свои кресты, вешали их на сплетенные ветки, менялись крестами или платками, приговаривая: «Ты кума, я кума!» — или пели специальные песни.

^{Две кукушки во гробиках.}

^{Бернштам Т. А. Обряд «крещение и похороны кукушки». Материальная культура и мифология: [сб. ст.] / [отв. ред. Б. Н. Путилов]. Л., 1981; по лицензии CC BY-SA 3.0}

Через два-три дня девушки раскумливались и хоронили «кукушку». Чтобы устроить «похороны кукушки», предмет, который представлял «кукушку», — самодельную куколку, ветку, деревце, букет — бросали в ржаном поле, оставляли под кустом или на кусте, привязывали к дереву, кидали с моста в реку. Если «кукушка» была антропоморфной, ее закапывали в землю или даже клали во что-то напоминающее гроб и зарывали. Эта часть ритуала была еще более секретной, чем «крещение кукушки», ее совершали только двое-трое девушек, а не все участницы «крещения». Девушки должна были потихоньку от всех уйти в лес или на реку и тайно похоронить «кукушку».

В селах Брянской области люди верили, что «кукушка» после символических похорон превращается в русалку. Поэтому нельзя было просто оставить ее сидеть под кустом, и девушки проводили палкой на земле черту. Так они преграждали путь русалке.

В некоторых районах на следующий день девушки приходили на то место, где они закопали или оставили «кукушку», — убедиться, что никто ее не нашел и не забрал с собой. Иногда участницы обряда сами выкапывали ее и перекладывали на дерево или бросали в рожь.

Если почитать тексты песен, которые девушки пели во время обряда, они понимали, что кумятся не только друг с другом, но и с «кукушкой»:

Также из песен становится ясно, что символическое родство после кумления все-таки сохранялось весь год:

Когда «кукушку» хоронили, тоже пели специальные песни. В них девушки прощались с «кукушкой» до следующего лета:

Ритуал «похорон кукушки» обозначал смену сезонов, календарную границу. Жители восточной части Брянской области верили, что лето наступает, когда кукушка перестает куковать. Если кукушка куковала слишком долго, то это расценивалось как предвестие беды. Часто «кукушку» хоронили, чтобы она не куковала дольше положенного срока. Кроме того, можно провести параллель между недолгим периодом, когда женщина могла рожать детей, выполняя свою «работу», и коротким сроком кукования кукушки.

В городах семицкие гулянья часто становились настоящим событием. Москвичи и москвички любили приезжать на семицкое гулянье в Марьиной роще. Это гулянье было официальным мероприятием, расписание движения экипажей в Марьину рощу даже печатали в «Ведомостях Московской городской полиции», а будочники украшали будки березками[135].

При въезде в Марьину рощу гостей встречал трактир с садом на открытом воздухе, где можно было попить чаю. Там же пел хор. Дальше было место для игр и забав: качелей, хороводов, театрализованных представлений. Наряжались на городские гулянья по-разному. Крестьянки и фабричные работницы надевали сарафаны или платья, покрывали головы красивыми платками, а горничные предпочитали более модный вариант — шляпки и чепцы. Мужчины — фабричные работники и мастеровые — сидели на траве небольшими компаниями, играли на гармошках, плясали и пели. Выступавшие артисты разыгрывали незамысловатые сценки и пели частушки:

Не обходилось и без излишнего употребления алкоголя: «…под каждым деревом пьют чай, закусывают и отчаянно курят, т. е. барышни и барыни. Многие выносят с собою бесчисленное количество выпивок, и класс этот не вполне счастлив, если не возвратится из Марьиной рощи пьяным до еле можахом. Побывав в этой роще, можно унести оттуда много удовольствий, потому что увидите там столько занимательных сцен, какие не приснятся иному и во сне»[137].

Благородная публика каталась в открытых экипажах и каретах, чинно пила чай и слушала цыганский хор. Семицкие гулянья считались отличной возможностью похвастаться нарядами и продемонстрировать свой высокий статус.

«Гулянье в Семик бывало очень большое в Марьиной роще, за Крестовскою заставой, не доезжая Останкина, принадлежащего графу Шереметеву; в особенности же, если гулянье 1 мая от дурной погоды не бывало или не удалось, то в Семик в Марьиной роще народа бывало премножество и катались в каретах.

В Духов день гулянье во дворцовом саду в Лефортове, больше для купечества и для Замоскворечья. В саду гулянье было для пеших, и щеголихи с Ордынки и бог весть откуда являлись пренарядные, в бархатах и атласах, с перьями, цветами, в жемчугах и бриллиантах»[138].

^{Семик, или Гулянья в Марьиной роще. Рисунок Алексея Грачева. 1845 г.}

^{Wikimedia Commons}

По мотивам семицких гуляний композитор Степан Иванович Давыдов и танцовщик и балетмейстер Исаак Михайлович Аблец в 1815 году создали балет-дивертисмент «Семик». Поэт и литературный критик Петр Андреевич Вяземский так писал о нем: «Особенно памятен мне один дивертисмент, под названием, кажется, “Семик”. Тут на выбор подобрано было все что ни есть лучшего в московском театре по ведомству пляски и пения. Молодой Лобанов в роли цыгана, с черною бородою и в ярко-красном архалуке, приводил в восторг всю публику от кресел до райка своими эксцентрическими и неистовыми коленцами. Тогда канкан не был еще изобретен, и мы беспорочно довольствовались некоторою отвагою в движениях»[139].

В дворянских усадьбах Семик тоже праздновали. Как правило, там обычаи были ближе к народным.

«На Троицу и Семик ходили в лес со всей дворней, и Михаил Юрьевич впереди всех. Поварам работы было страсть, — на всех закуску готовили, всем угощение было.

Бабушка в это время сидела у окна гостиной комнаты и глядела на дорогу в лес и длинную просеку, по которой шел ее баловень, окруженный девушками»[140].

Сейчас нам кажется, что устраивать гулянья в честь поминовения усопших немного странно, но до того, как медицина шагнула вперед и лечение стало более доступным, люди были намного ближе к смерти. Это для нас смерть не может быть одной из повседневных тем, а для ребенка XIX века, например, обычным делом было думать о том, как расстроятся наказавшие его родители, если он умрет, и в подробностях представлять собственные похороны. В Семик люди могли спокойно пить чай на могильных плитах и не видеть в этом ничего страшного или аморального: так они общались с предками.

«Лет за 40 в Семик вся Москва представляла разгульный праздник; почти на каждом дворе, у хозяина и хозяйки с семьею, в виде кущи обставливался березками стол с яичницей и драченой; везде раздавались семицкие песни, с коими носили по улицам изукрашенную лентами и лоскутками березку толпы народа в венках из ландышей, дойничков и незабудок или из березовых и липовых ветвей. До мора в Москве 1771 г., после погребения и поминовения убогих на старых убогих домах, или божедомке, ватаги народа, умыв руки себе в Самотёке, шли в Марьину рощу…»[141]

«11 мая — сегодня Семик; было время, когда заранее рассчитываешь этот день, когда ожидаешь его с нетерпением, чтоб книги и тетради в сторону и идти смотреть на игры крестьянок, а теперь я и забыла, что существует на Руси праздник Семик. Елизавета Ивановна напомнила о нем, и я мысленно перелетела в Хотню и вообразила, как веселятся там теперь: по деревне раздаются песни, сбираются хороводы и как от души веселятся!»[142]

«На днях был Семик. Это народный русский праздник. Им народ встречает весну, и по всей безбрежной русской земле завивают венки. Но в Петербурге погода была холодна и мертва. Шел снег, березки не распустились, к тому же град побил накануне древесные почки»[143].

«Эта долинка была местом наших общественных увеселений; здесь мы, бывало, в Семик и Троицын день, с позволения тетушки собрав дворовых и горничных девушек, пригласив заранее ту же Машу Филиппову и дочерей Арины Степановны, завивали венки, затевали хороводы и горелки и завтракали в саду, что казалось нам верхом увеселения»[144].

«Жандармский ключ бежал по дну глубокого оврага, спускаясь к Оке, овраг отрезал от города поле, названное именем древнего бога — Ярило. На этом поле, по Семикам, городское мещанство устраивало гулянье; бабушка говорила мне, что в годы ее молодости народ еще веровал Яриле и приносил ему жертву: брали колесо, обвертывали его смоленой паклей и, пустив под гору, с криками, с песнями, следили — докатится ли огненное колесо до Оки. Если докатится, бог Ярило принял жертву: лето будет солнечное и счастливое»[145].

Троица

В народе Троицей называли либо один день — воскресенье, либо отрезок со вторника по воскресенье. Троица заканчивала весенний сезон и открывала летний период праздников, поэтому все начатое в Семик надо было завершить: девушки, ставшие кумами в Семик, обязательно ходили в лес «раскумляться» и «развивать» березку, а похороненную «кукушку» иногда откапывали — так делали в Белгородском районе.

Троица была одним из любимых праздников. Ее часто описывали эпитетами «светлая». В художественной литературе Троица предстает радостным днем, наполненным светом и ожиданием чего-то хорошего: «Помнил он также и Троицын день. Народу в церкви было яблоку упасть негде: всё больше женщины, и все, кажется, такие хорошенькие, все в белых или светло-голубых и розовых платьях и все с букетами в руках благоухающей сирени — прекрасно!»[146]

Славянские народы на Троицу украшали зеленью жилые дома, хозяйственные постройки, храмы и улицы. Парни и девушки плели венки, одевали их на скотину и носили сами. Когда праздник заканчивался, всю зелень, включая венки, собирали и сжигали или бросали в воду.

Интересно, что городские жители тоже соблюдали троицкие традиции. Правда, обычно это касалось рабочего люда, но где-нибудь в усадьбе молодые дворянки тоже могли себе позволить сплести венок на Троицу.

В своей версии истории разбойника Ваньки-Каина Матвей Комаров описывает, как московские женщины праздновали Троицу: «В день праздника Пятидесятницы, или, как называется у нас, в Троицын день, у Москворецких ворот на живом мосту собиралось множество девиц и женщин, которые по древнему еще суеверному и идолопоклонническому обыкновению, ходя с березками, пели песни, плясали и бросали с голов своих в Москву-реку венки; чего ради для смотрения сего позорища собиралось там немалое число всякого звания народа…»[147]

^{Украшенная береза.}

^{Mario Hoesel / Shutterstock}

Один из главных символов Троицы — березка. Молодое деревце срубали и украшали: на березу вешали ленты, лоскуты ткани, платки, цветы и венки. Иногда наряжали растущее дерево: рябину, черемуху и даже елку. В некоторых регионах наряженное дерево топили в реке, в других — устанавливали в избе или на крыше. Иногда березку ставили в центре села, водили вокруг нее хороводы, играли, устраивали праздничную трапезу. Как и всю остальную зелень, березку после Троицы уносили. В ряде случаев ее топили в реке под причитания: этот обряд был отголоском архаических жертвоприношений, березой заменили человеческую жертву — выше мы говорили о том, что у восточных славян береза символизировала женское начало.

Ритуальное прощание с троицкой березкой возмутило Святейший Синод: «А оные бесчинники в столь великий и святой день вместо подобающего благоговения вышеупомянутые березки износя из домов своих, аки бы некую вещь честную, с немалым людства собранием провожают по подобию елинских (эллинских. — Прим. авт.) пиршеств в овин, в леса…»[148]

Кроме того, в протоколе упоминаются «великие скачки и пляски», кулачные бои и посещение кабаков. А в Ярославской губернии молодежь хлестала друг друга крапивой и пучками зелени. Кроме того, иногда в печати встречались критические заметки в адрес тех, кто рубит березы на Троицу, — точно такие же заметки печатали и о рождественских елках: «В Троицын день губят много молодых березок, убирая ими комнаты, крыльца и крыши. Это, конечно, очень красиво — но сколько при этом погибает молодого леса!»[149]

Березовыми ветками и цветами украшали даже церкви:

Стихотворение «Троица» — прекрасный пример того, как в одном празднике сочетались народные и православные мотивы.

В целом вся растительность перед Троицей приобретала особое значение. Например, нельзя было рубить деревья до Троицы, запрещалось косить траву и нюхать цветы.

Обряды и традиции в разных регионах различались, но в целом суть оставалась похожей.

^{Троицын день. Картина Бориса Кустодиева. 1920 г.}

^{© Саратовский государственный художественный музей имени А. Н. Радищева}

Александр Яковлевич Артынов так описывал один из троицких обрядов в селе Угодичи Ростовского уезда: «Завивание ниток устраивали на Неделе святых жен-мироносиц. В один из дней 10–15 девушек собирались в условленном месте и все вместе плели кольцо-“плетеницу”, которое потом вешали на куст малины или смородины. Затем все собравшиеся обедали за общим столом, блюда они специально готовили. Когда обед заканчивался, девушки брали молодую березку, наряжали ее разноцветными лентами, носили ее по улицам и пели песни. Перед Троицкой обедней те же девушки снимали с куста плетеницу, расплетали ее и пускали по воде, стараясь угадать, что их ждет в будущем. А после снова устраивали общий обед, пели песни и водили хороводы»[151].

На юге и западе России на Троицу делали троицких кукол, или троицких чучел. Чтобы изготовить такую куклу, брали молодое дерево с двумя ветками или прибивали перекладину поперек ствола и наряжали эту заготовку в женскую одежду — сарафан, кофту, фартук, грудь для объема от души набивали сеном, а под юбку прилаживали черную мочалку. Если делали чучело мужского пола, то ему для обозначения половых признаков полагалась палка или морковь. В одних областях куклу называли просто «бабой» или «мужиком», в других ей давали имя, но она могла остаться и безымянной. Часто имя указывало на эротический характер обряда — например, пензенскую куклу звали Ебидошенькой. Также имя могло означать, что к чучелу относятся как к гостю из другого мира, тогда его могли назвать «немчиком» или «гостейкой».

В Ульяновской области на Троицу было принято хоронить «шута» — чучело, наряженное в старую рубаху, шапку и башмаки. Обычно чучело делали на улице и оставляли там до вечера. Иногда «шута» одевали в поле, и тогда его костюм обязательно дополняли цветами. Кроме того, «шутом» мог быть ряженый в рванине, платке или шапке. Если чучело наряжали на улице, то его носили по селу; если на берегу реки, то ходили с ним по течению; если в поле, то сначала вносили его в село, а потом отправлялись с ним к реке. Участники процессии громко плакали, визжали, кричали и пели:

Потом чучело сжигали, топили или разрывали, как и на Масленицу.

Если же «шутом» был человек, то его выводили в поле или на кладбище и там срывали с него одежду[153].

Другие тексты имитируют похоронный плач:

Слово «шут» в русских говорах — эвфемизм, который заменяет слово «черт». Связь «шута» с иным миром четко видна в той части обряда, когда его уводят на кладбище, буквально возвращая к «своим».

В некоторых местностях существовал обычай обходить дома односельчан с украшенной веткой березы. В восточном Подмосковье: в Орехово-Зуевском, Павлово-Посадском и Раменском районах — группы по 5–7 человек ходили от дома к дому, останавливались у ворот, исполняли припевку, поздравляли хозяев с Троицей и просили «подать кумушку».

^{Троицкая кумушка. Современная версия обряда.}

^{Alena Gurenchuk / Shutterstock}

Троицкая кумушка — это наряженная яркими лоскутами ткани и лентами большая ветка березы, реже несколько маленьких веточек. Также ветку украшали «пустышками» — выдутыми крашеными яйцами, а на верхушке закрепляли яичную скорлупу.

Кумушкой могли называть припевку, которую исполняли при обходе.

В деревне Ковригино Павлово-Посадского района в обряде участвовали три девочки 9–12 лет. Они останавливались у каждого дома и начинали громко проговаривать текст, поднимая и опуская ветку:

Когда девочки умолкали, к ним выходила хозяйка и угощала чем-нибудь вкусным. Подарки складывали в большую сумку, и девочки шли дальше.

В каждой деревне была своя версия песни-«кумушки» и свои обычаи. В поселке Давыдово Орехово-Зуевского района по дворам ходили пять групп детей, и каждая пела свой вариант «кумушки».

В деревне Митино Павлово-Посадского района пели:

В Раменском районе «кумушку» исполняли не как речитатив, а напевно:

В деревне Субботино Павлово-Посадского района обходчики водили хороводы. «Собирались девки в основном и к каждому дому подходили. Стоит в середине парень, держит “кумушку”… а другие все яичко в платочек носовой завертывали. Вот промеж пальцев яичко, а тут концы платочка. Хозяйка держит яичко, а соседка берет за платочек и кругом ходят… Вот девчата погремят колокольчиком, и подавали кто яичко, кто денег. Вся компания, которая ходит по улице, корзинку носили и устраивали пир»[158]. Яйца могли быть как обычными, так и крашеными. Да, яйца красили не только на Пасху.

В книге «Очерк русских обычаев, соблюдаемых по большим праздникам» описывается это так: «В отдаленных от столицы губерниях, где еще сохранились остатки старины, в Троицын день окрашивают яйца, но не в красную краску, а желтым и оранжевым цветом, потому что для окрашивания берут луковые перья (шелуху с луковиц) и березовые листья».

Также пекли курники — круглые пироги с курицей и рублеными яйцами, ватрушки, пироги, блины, жарили курицу и готовили яичницу.

Во всех песнях-«кумушках» есть мотивы, которые упоминаются в колядках: обращение к хозяевам, пожелания чего-то хорошего, поздравление, просьба одарить.

У восточных славян Троицкая родительская суббота была временем поминовения усопших. Наши предки в этот день клали на могилы хлеб и яйца.

^{Иллюстрация к песне «В Марьиной роще…». Литография Егора Яковлева. 1868 г.}

^{New York Public Library Digital Collections}

Историки, в частности Николай Иванович Костомаров, отмечали, что не все праздничные обряды полностью христианские: «Из церковных праздников в простом народе суббота перед Троицыным днем и Рождеством Иоанна Предтечи сопровождалась полуязыческими обрядами. Троицкая суббота, день всеобщего поминовения усопших, была вместе с тем днем забав и веселищей. Народ собирался на кладбищах по жальникам: сначала плакали, голосили, причитывали по родным, потом появлялись скоморохи и гудцы и причудницы: плач и сетование изменялись в веселье; пели песни и плясали»[161].

Восточные славяне верили, что русалки — это злые, опасные духи, которыми становятся умершие до замужества девушки и некрещеные дети. Русалки не прожили отпущенный им век полностью и возвращались после смерти, чтобы вредить людям и тянуть из них жизненные силы. В Черниговской губернии завивание венков называли встречей русалок, а развивание — их прощанием. Венки считали жертвой для русалок. В то же время крестьяне отправлялись на кладбища и разбивали на могилах крашеные яйца — так угощали умерших. В Стоглаве записано, что в это время мужчины и женщины на кладбищах громко оплакивали усопших, а потом, когда на улицы выходили скоморохи, все начинали «скакать, плясать и в ладони бить». Последнее называли обычаем русалок.

Впервые русалии упоминаются в Лаврентьевской летописи. В записи 1068 года праздник описывается как языческий обычай, призывающий дьявола, чтобы предотвратить засуху. На Стоглавом соборе говорилось о русалиях накануне Рождества и Богоявления, на неделе после Троицы и в Иванов день. Название «русалии» произошло от латинского слова rosalia — роза. На территории современных Италии и Греции летом, во время цветения роз, проходили розалии — праздник роз, посвященный поминовению умерших раньше срока, на могилы которых приносили розы. Поскольку люди, умершие до срока, возвращались доживать свой век на земле и вредить живым, отнимая у них силы, люди старались изгнать такую нечисть из своего мира. Для этого восточные славяне проводили обряд, который назывался «проводы русалки».

Иногда «праздником в честь русалок» называли Семик[162]. Заниматься домашними делами в это время строго запрещалось: «Женщины и девушки не работают в этот день, опасаясь в противном случае прогневить русалок и тем вооружить их против себя; в особенности же избегают прясть, ткать, шить и мыть белье: все сработанное в этот день похищается русалками, а на нарушительниц праздника и их скот насылаются тяжкие болезни, разные другие несчастья и даже смерть»[163].

^{Водяная нимфа. Картина Витольда Прушковского. 1877 г.}

^{National Museum in Krakow}

Чтобы русалки ничего не украли, крестьянки сами развешивали на прибрежных кустах и деревьях холсты, нитки, полотенца и сорочки. К этому обычаю относится народная песня, в которой русалки сидят на деревьях и просят проходящих мимо девушек подарить им сорочку:

Автор статьи в «Пензенских епархиальных ведомостях», в которых приводится эта песня, упоминает, что с помощью таких подарков русалкам люди надеялись исцелиться от болезней: для этого больные сначала купались в подходящем водоеме, а потом развешивали на кустах мокрую одежду и полотенца. Кроме того, просьба подарить одежду соотносится с природой русалок: они не дожили свой срок и хотят как можно больше походить на живых, потому и просят одежду.

«Проводы русалок» устраивали в разные дни: где-то в Троицын день; где-то в Духов день — на 51-й день после Пасхи; где-то в первый понедельник Петрова поста, то есть через неделю после Троицы. В источниках упоминаются разные варианты этого обряда. Суть его, как правило, сводится к тому, что русалок выпроваживали из деревни.

Часто встречался вариант обряда, когда девушку одевали как русалку: на голову клали венок, украшали рубаху зеленью. Потом селяне пели песни, а под конец уводили «русалку» из деревни, срывали с одежды зелень и бросали ее в реку или за ограду кладбища, а затем быстро убегали, чтобы «русалка» не смогла никого догнать.

В областях на юге России «русалку» одевали в лохмотья, мазали лицо сажей, волосы распускали и закрывали ими лицо. Также «русалка» могла ездить верхом на кочерге или с помелом в руках.

Основной чертой костюма русалки у русских были белые холщовые рубахи без пояса. В Воронежской, Нижегородской, Пензенской, Саратовской, Астраханской и Пермской областях «русалку» изображали двое ряженых мужчин, носивших чучело коня.

Однако встречались и другие способы оградить деревню от русалок. В некоторых местностях обрядовые игры проводили с деревцем, которое украшали во время Семика, но чаще всего специально делали соломенное чучело и наряжали его в женскую одежду. Иногда в поле или в ближайшем лесу делали шалаш, который украшали цветами, венками и травами. К шалашу приносили продукты, устраивали общую трапезу, водили хороводы вокруг шалаша, пели. В конце праздника одна из девушек брала чучело и плясала с ним в хороводе, а остальная молодежь разделялась на две части: одни охраняли чучело, а другие пытались отбить. «Нападающие» кидали в защитников песком, обливали водой. В конце игры чучело разрывали на части и разбрасывали солому по полю. Потом парни и девушки возвращались в деревню и объявляли, что «проводили русалок».

Также существовал обычай, согласно которому молодежь собиралась вечером на полянах и бегала, размахивая метлами с криками: «Догоняй! Догоняй!» Участники обряда утверждали, что собственными глазами видели, как русалки при этом убегали в лес с плачем.

На Украине во время проводов русалки пели:

Встречаются разные версии происхождения русалок и их названия. Согласно одной из них, русалки — это души детей, умерших без святого крещения и не погребенных по-христиански.

«Киевские епархиальные ведомости» писали: «Название русалок они получили потому, что они живут и вырастают в руслах различных русских рек. Им не дозволено выходить на свет божий во всякое время года, и только одну неделю в году им дозволено свободно ходить по земле и требовать у людей крещения»[166].

Согласно поверьям, гулять на свободе русалкам разрешалось с субботы перед Троицей (Пятидесятницей) до воскресенья после Троицы. На протяжении всей этой недели русалки превращались «в крохотные невидимые тельца людей» и прятались в колодцах, в которых на праздник Святой Троицы освящалась вода, а также во всех цветах и в каплях росы, на хлебных полях, которые тоже освящали на Троицу.

Если провести обряд освящения, русалки отправятся на небеса: «И счастлив тот приход, духовенство которого озабочивается в праздник Святой Троицы освящать в криничках (колодах. — Прим. авт.) воду и этою водою кропить цветы, приносимые в церковь, а также и хлебные поля. В таком случае, может быть, целые сотни душ русалок сподобляются св. крещения и из холодного русла реки переходят в светлые райские обители»[167].

Но если священник не делает всего перечисленного, то приход не ждет ничего хорошего. Если русалка не «получает крещения», она бродит в облике нагой девушки с распущенными волосами, и того, кто попадется ей на пути без освященной травы или цветка в руках, она защекочет до смерти. Когда русальная неделя закончится, мстительная русалка снова вернется туда, где обитает большую часть года, то есть на дно русла реки, и будет заманивать туда крещеных людей и топить их[168].

У восточных славян Русальная неделя завершала время пребывания душ предков среди живых. В Родительскую субботу справляли общие для всех православных славян поминки по умершим, провожая души в место их вечного пребывания. Затем в календаре восточных славян наступало время «заложных» покойников, которые приходили на землю и всю Русальную неделю оставались среди живых. У восточных славян на русальный период выпадало множество запретов и магических практик, предназначенных для защиты от засухи, бурь и града. Вся Русальная неделя была опасным, неблагоприятным временем. Если нарушить один из запретов, у скота и домашней птицы могло родиться уродливое потомство, овощи и фрукты также могли быть невкусными или некрасивыми. На Русальной неделе белорусы опасались строить жилища, потому что в них обязательно заведутся тараканы и клопы.

В Воронежской области чучело «русалки» символически хоронили: четыре человека несли чучело, лежащее на палках, остальные шли рядом, причитали и голосили, как по покойнику. Чучело относили в рожь и там оставляли.

«Поганский обычай»: Иван Купала

24 июня, Иван Купала, Иван-купальник или Иванов день, был одним из главных летних праздников. Считалось, что в этот день в природе происходят невероятные вещи: клады выходят на поверхность из земных недр, животные разговаривают человеческим языком, а солнце останавливается или выезжает на небо на трех конях: серебряном, золотом и бриллиантовом[169].

В народном календаре Иван Купала слился с религиозным праздником: в произведении 1825 года «Два Ивана, или Страсть к тяжбам» Василия Трофимовича Нарежного поясняется, что Иваном Купалой называют праздник в честь Иоанна Крестителя, «торжествуемый 24 июня»[170].

Церковь праздник не одобряла. На Стоглавом соборе церковнослужители даже высказывались против празднования Ивана Купалы и требовали запретить «бесчинный говор», «бесовские песни» и «скакание до самого рассвета»[171].

Тем не менее Купалу продолжали праздновать и даже проводили ярмарки. Ярмарку, которую устраивали 23 июля при Спасо-Преображенском соборе в Переславле-Залесском, называли купальницей, а в языческие времена там стоял «истукан Купало» — так говорится в «Полном собрании исторических сведений о всех бывших в древности и ныне существующих монастырях и примечательных церквах в России» 1852 года[172].

^{Ночь на Ивана Купалу. Картина Ивана Соколова. 1856 г.}

^{© Нижнетагильский музей изобразительных искусств}

Еще в начале XVI века псковичи праздновали Ивана Купалу по языческим обычаям. Они собирали травы и цветы, приходили в лес и в ночь на 24 июня пели обрядовые песни, плясали. Игумен Елеазаровского монастыря Памфил написал псковскому наместнику послание, в котором призывал искоренить языческий праздник: «Зашумит город и возгремят в нем люди эти, охваченные беспутством, грехами постыдными… Плескание и плясание, тайные знаки головой, непристойные крики и вопли из уст, самые непристойные песни — так угождают бесам жены и девы, и телом вихляют, и скачут, и выплясывают; во всем этом великое искушение и грехопадение для мужей и отроков, когда они видят распущенность жен и девиц, равно как и замужним женщинам позорное бесчестие и девицам растление»[173].

В Нерехтском уезде Костромской губернии накануне Ивана Купалы деревенские девушки собирались вместе, толкли ячмень в ступе и пели. Утром из этого ячменя в складчину варили кашу, которую съедали вечером, и отправлялись на реку — в первый раз купаться, а потом шли на «купальские огни»[174].

В «Тверских епархиальных ведомостях» 1900 года писали, что 23 июня на озере старообрядцы в Макарьевском уезде Нижегородской епархии праздновали день Ивана Купалы. После всенощной босые люди с горящими свечами в руках окружили озеро и трижды обошли его. По мнению шествующих, обход озера символизирует путешествие в Иерусалим[175].

Ночь накануне Ивана Купалы была особенно опасной, потому что нечисть пускалась во все тяжкие и могла серьезно навредить людям. Чтобы ведьмы и прочие злые силы держались подальше, наши предки проводили специальные ритуалы, в том числе собирали растения накануне Ивана Купалы или в сам праздник, а потом украшали ими дома изнутри, вставляли в щели, за оконные рамы и двери. Люди оплетали зеленью рога скотины и сами носили венки, которые должны были отпугивать любых сверхъестественных вредителей. В разных районах списки растений различались, но, например, папоротник часто наделяли особыми свойствами. В Нижегородской области его считали колдовской травой и не срывали, а в Полесье папоротник вешали в хлеву как оберег от ведьм. Потом всю обрядовую зелень сжигали, а венки пускали по воде, когда гадали.

Людей предостерегали: «…выходят волхвы-мужчины и жены-чародейки на луга и болота, в пустоши и дубравы, ища смертной травы и отравного приворотного зелья на пагубу людям и скоту; тогда же копают дикие коренья, чтобы приворожить и свести с ума мужчин»[176].

Существует множество поверий, согласно которым в Иванов день ведьмы собирают колдовские травы и всячески бесчинствуют. И никакой прогресс или религия на это не влияли. Вот, к примеру, две записи. Первая относится к XVI веку, вторая — к XIX.

«Жители Псковской области 24 июня праздновали день Купалы: собирали травы в пустынях и в дубравах с какими-то суеверными обрядами, а ночью веселились, били в бубны, играли на сонелях, на гудках; молодые жены, девицы плясали, обнимались с юношами, забывая стыд и целомудрие»[177].

А это фрагмент из статьи в «Вологодских епархиальных ведомостях»: «Пять лет назад нас уверяло одно весьма добросовестное лицо, что оно самолично видело в эту ночь в лесу женщину с растрепанными волосами, в ночном белом одеянии, достававшею через спину, позади которой на земле было 12 ножей, ведовскую траву, которой портят людей»[178].

Чтобы уберечь скот от ведьм, к дверному косяку хлевов и любых других помещений, в которых был скот, сверху на ночь привешивали незажженную свечу фитилем вниз. Предполагалось, что ведьма обожжется и не войдет.

Проводили и специальные обряды для изгнания ведьм. В Минской губернии вся деревенская молодежь встречалась под вечер 24 июня на дворе заранее избранного распорядителя, который назывался урядником. Прежде всего он приказывал идти по деревне и собирать всякий ненужный хлам: тряпье, старые онучи, лапти, лубки и т. д. В то же время делали телегу, все части которой брали у разных хозяев: у одного — колесо, у другого — оглобли… На этой телеге собранное старье вывозили в поле на заранее предназначенное место и складывали в кучу. Затем молодежь созывала на это место всю деревню и в присутствии всех жителей эту кучу вещей поджигали. Когда огонь разгорался, люди усаживались вокруг костра, ели и пили. Потом «урядник» разводил парней и девушек по обе стороны костра, и они прыгали через огонь. В это же время самая старая жительница деревни подходила к костру «за огнем». Как только она его получала, ее начинали прогонять и хлестать полынью, пока «ведьма» не уйдет.

В Кобринском уезде существовал обычай, который описал Павел Васильевич Шейн в «Материалах для изучения быта и языка русского населения северо-западного края» в 1887 году. Около большого дерева, стоящего на возвышении отдельно от леса или хотя бы на лесной опушке, разводили костер. На суку, который был ближе всего к огню, вешали голову лошади или коровы, наряженную цветами и лентами. Когда костер разгорался, собравшиеся начинали бросать в голову палки и камни, стараясь сбить ее прямо в огонь, где она должна была сгореть. Так крестьяне символически сжигали ведьму. Считалось, что ей на подмогу могли прийти другие ведьмы и попытаться утащить из костра уголек. А если им это удастся, то сожженная ведьма сразу оживет. Поэтому все выпадающие из огня угольки подбирали и бросали обратно, а костер обязательно должен был догореть дотла. Если огонь не догорал до рассвета, то, когда все расходились, при нем обязательно оставался кто-то из крестьян. Залить костер водой можно было только на рассвете, иначе ведьмы могли навредить людям или скоту.

В Слонимском уезде Гродненской губернии накануне Ивана Купалы устраивали ритуальный обход деревни: шествие открывал самый рослый и крепкий мужчина с бороной на голове, за ним следовал мужчина с засохшей березкой, оставшейся с Зеленых Святок, а потом шли все остальные. В это время обязательно пели песни. Шествие проходило вокруг деревни три раза, а затем за околицей борону и березу сжигали. Считалось, что, если рядом бродят колдун или ведьма, они непременно появятся там в облике лягушки, мыши или другого мелкого животного. Поэтому всех выскочивших не вовремя животных либо сжигали целиком, либо только обжигали, а иногда и отрубали лапы или хвост — так на следующий день можно было вычислить ведьму среди местных[179].

Пакостить в купальскую ночь могли и сами люди: парни и девушки крали дрова, разбрасывали солому, затыкали печные трубы, подпирали снаружи ворота и двери домов, увозили телеги и уводили со двора скотину. Все эти безобразия относились к ритуальным бесчинствам — действиям, которые противоречили норме, но были разрешены и даже приветствовались в определенные дни. Поскольку праздник всегда означал нарушение заведенного порядка, за подобное хулиганство никого не наказывали и на него никто не обижался.

В ночь на Ивана Купалу вся природа наполнялась волшебной силой: дубы переходили с места на место и перешептывались, а понять их мог только тот, у кого был цветок папоротника. Этот цветок давал возможность повелевать духами и становиться невидимым, но его охраняли все силы зла. Чтобы раздобыть цветок папоротника, надо было пойти в самую глубь леса, где не слышно пения петухов, очертить вокруг себя круг веткой рябины и сесть напротив папоротника. Как только цветок распустится, его надо сорвать. И сразу же из ада вылезут черти, начнут пугать смельчака и всячески выманивать у него цветок. Главное — ни в коем случае не выходить из круга, иначе черти отнимут цветок и утащат в ад.

В Беларуси на рассвете Иванова дня крестьянки выбирали самую красивую девушку — деву Купалу, раздевали ее, украшали гирляндами из цветов и отправляли в лес. Там Купале завязывали глаза, девушки водили вокруг нее хоровод, а она должна была раздавать им заранее заготовленные венки. По венкам гадали о будущем: свежий венок сулил богатую счастливую жизнь, а подвядший — несчастливый брак и недостаток денег.

^{Папоротник.}

^{Kay Dropiewski / Shutterstock}

В огонь и в воду бросали цветы и травы, приговаривая: «Пусть сгорят (или утонут) с этим зельем и все мои беды».

Венки, сплетенные для праздника, клали на капусту, чтобы ее не ели гусеницы.

В некоторых областях Беларуси девушки в ночь на 24 июня собирали полевые растения, которые освящали после литургии. Такие растения должны были обладать целебной и волшебной силой.

Особой силой наделяли и плакун-траву, то есть дербенник иволистный. В народе верили, что плакун-трава выросла из слез Богородицы, когда она оплакивала Иисуса Христа, потому что дербенник действительно умеет плакать: когда растение избавляется от лишней влаги, она каплями стекает по его листьям, как слезы.

«…Разыщет ведун в ночь под Ивана Купалу траву плакун, выроет корень ее, а на самый Иванов день придет к церкви к заутрене и прямо — в алтарь… Стоит он там с травкой, держит корень ее к солнечному восходу, а сам причитывает: “Плакун-плакун! Плакал ты долго и много, а выплакал мало. Не катись твои слезы по чисту полю, не разносись твой вой по синю морю: будь ты страшен бесам, полубесам, колдунам и старым ведьмам киевским. А не дадут тебе покорища, утопи их в слезах; а убегут от твоего позорища, замкни в яме преисподней»[180].

Поверья, связанные с поиском кладов на Ивана Купалу, — одни из самых распространенных: «Трава называется приводим, растет в степях, а ростом высока — в пояс и больше, а цветет она на Иванов день в ночи, как свеча светится, и с нею где казна заговоренная лежит и ты пойдешь, так возьмешь без мечтания»[181].

Владимир Даль также записал, как надо искать клад на Купалу: «А клад этот никому не дается, только дастся он молодцу удалому, накануне Ивана Купалы, коли задом пройдет от самого села до места и станет рыть не оглядываясь, не озираючись, да обет положит выкупить трех человек из острога, да господских троих на волю вольную. А буде зароку не выполнит, то клад пропадет, в него самого уйдет и огнем въестся, и в костях мозги усохнут»[182].

^{Канун дня святого Иоанна. Картина Витольда Прушковского. 1875 г.}

^{National Museum in Warsaw}

Здесь стоит обратить внимание на хождение задом наперед: любое действие, противоречащее норме, считалось обращением к нечисти. То есть клад этот принадлежал недобрым силам. Это подтверждают и многочисленные истории о людях, которые нашли или чуть было не нашли клад.

В газете «Русский инвалид» 1860 года рассказывается о крестьянине, который как-то раз накануне Ивана Купалы пошел в лес рубить дрова. Он очень устал и начал вслух жаловаться на свою тяжелую долю: «Боже мой! Как я беден!» И тут крестьянин увидел рядом большого быка и услышал его голос: «Не бойся! Подними с земли палочку, ударь ею меня и собери свой клад». Крестьянин ударил быка, и тот рассыпался на груды золота и серебра. Крестьянин набрал денег в шапку и пошел домой, но когда он подошел к ручью, то опять услышал голос: «Подумай, завтра тебя не будет в живых». Он испугался и отнес все деньги обратно[183].

Еще 23 июня коров и лошадей не пускали в стадо. Славяне верили, что ночью ведьмы и лешие бродят по деревням и пытаются навредить скотине, поэтому все щели домов и хлевов затыкали травами. Иногда над дверями даже вешали задушенную сороку — считалось, что ведьмы ее боятся[184].

Еще один способ защитить скот — взять сосуд с крещенской водой, пучок крапивы, несколько страстных свеч, обнести это все вокруг сарая, а потом повесить над его воротами. Говорили, что утром на этих свечах находили отпечатки ведьминских зубов, которые со злости грызли их[185].

Согласно рукописи XVII века, перья и кости орла обладают волшебными свойствами. В Иванов день надо выйти на перекресток, положить орла на камень, заколоть его палкой, разделить тушку на части, а эти части высушить на солнце в безветренную погоду. Получившимися оберегами можно защититься, например, от царской немилости: «Око орла добро при себе носить под левой пазухой: когда царь или князь на тебя гнев держит, ты тем гнев царев укротишь… А крыла его правого правильное перо добро держать, когда жена не может родить: то перо подложить ей под ногу, и родит»[186].

Пороги и окна защищали от нечистой силы крапивой и тимьяном. В Гродненской губернии хозяйки вечером 23 июня раскладывали крапиву на окнах, в углах и у порогов домов и хлевов, чтобы нечисть обожглась и не прошла дальше.

В купальскую ночь проводили очистительные обряды: прыгали через костры и купались в реках.

В «Полтавских епархиальных ведомостях» в 1864 году подробно рассказывалось о праздновании Ивана Купалы: с пяти до семи утра молодежь отправлялась плести венки, потом парни и девушки надевали их и устраивали костер. Если рядом был водоем, то шли к нему; если нет, то костер жгли в любом удобном месте. Затем они водили вокруг огня хороводы, пели песни и прыгали через костер. Потом наставала очередь купания или обливания водой[187].

Купальский огонь обязательно должен был быть «живым», то есть зажженным от трения. Кстати, такой же огонь использовали во время падежа скотины: через него прогоняли животных, чтобы уничтожить колдовские чары.

Иногда вместо костра прыгали через кучу крапивы. В костры в качестве жертвы кидали цветы, травы, ношеную одежду, старую посуду — это означало обновление жизни. В Витебской губернии 23 июня все жители деревни сжигали в купальском костре деревца, которые стояли у их домов с Зеленых Святок. Кроме того, люди вставляли в старые колеса длинные жерди и поджигали их.

На западе России в костре сжигали белого петуха. В купальских кострах также сжигали одежду больных людей и тех, на кого, как считали, навели порчу, потому что, согласно поверьям, купальский огонь разрушает любое колдовство. Огонь помогал и урожаю: «У нас, в белорусской округе, крестьянки вбивают у околицы в землю большой кол, обложенный соломою и кострикою от кудели, “в ночь на Ивана” зажигают его и, подбрасывая в огонь березовые ветки, припевают-приговаривают слова, относящиеся к урожаю льна»[188].

^{Ночь на Ивана Купалу. Картина Клавдия Лебедева. 1902 г.}

^{Государственное бюджетное учреждение культуры Ставропольского края «Ставропольский краевой музей изобразительных искусств»}

В честь поворота солнца на зиму с пригорков скатывали обмазанное смолой горящее колесо.

Еще один важный элемент праздника — вода. У восточных славян было распространено обрядовое купание: после основной части праздника молодежь купалась в реке, иногда вместо купания парни и девушки просто обливались водой.

«Остатки сего идолопоклонства столь твердо вкоренились, что и поныне почти во всей России ночные игры, особливо скакание около огня, в великом употреблении…»[189]

Вода, как и растения, была окружена множеством легенд. Рыбаки говорили, что вода в ночь на 24 июня покрывается особенным серебристым блеском. Волшебные свойства приписывали и купальской росе: если ею умыться, то лицо приобретет необыкновенную свежесть и красоту. А если росы выпадало много, ждали хороший урожай огурцов.

Есть свидетельства того, что на Купалу женщины и девушки принудительно обливали парней и мужчин водой и даже могли столкнуть в речку.

Обряды в день Ивана Купалы сопровождали купальские песни. Они отличались от прочих народных песен напевами, и в другое время их не исполняли. В народе их называли купальными, петровскими, купаленками. Купаленки не всегда были связаны со смыслом праздника: среди них встречались и лирические песни с семейной тематикой, и припевки, изображающие шутливые перебранки между парнями и девушками, и хороводные песни, и даже баллады. В песнях, которые отражали смысл купальских обрядов, обычно есть особые рефрен, зачин или концовка: «Купала!», «Купала на Ивана!», «Купалялё!» и др. Обычно это короткие припевки. В основном купальские песни пели накануне праздника вечером или ночью возле костра. Призывы прийти к купальскому костру отражают поверье о том, что в костре сгорает вся нечисть. Часто речь идет не о нечистой силе в целом, а о ведьмах: «…выйди, ведьма, из нашего жита». Считалось, что в купальскую ночь ведьмам приходится несладко: «На Купайло огонь горит, а у нашей ведьмы живот болит»[190]. Пели также песни, связанные с солнцем, и песни, в которых упоминается «купалка» — женский персонаж, она «зимовала» или «ночевала» за горами / за реками / под елью / в жите. В некоторых районах купальские песни обязательно исполняли, когда собирали цветы и травы, чтобы они не потеряли свои волшебные свойства. Русские купаленки пели в Псковской, Новгородской, Тверской, Смоленской областях — там, где было принято жечь обрядовые костры.

На Украине и в Беларуси молодежь также исполняла песни эротического содержания, на территории России подобные песни пели реже, в основном в западнорусских областях, граничащих с Беларусью. В украинской купальской песне пелось:

В связи с Иваном Купалой, как правило, в первую очередь упоминают магию, связанную с травами, огнем и водой. В свидетельствах современников и художественной литературе часто говорится о сборе целебных трав, поисках папоротника, ритуальных купаниях и ночных кострах.

«— …Девушки, да ведь сегодня Ивана Купалы, сегодня и русалки косы заплетают!

— Не сегодня, боярыня, а в Семик и Троицын день заплетают русалки косы. На Ивана Купалу они бегают с распущенными волосами и отманивают людей от папоротника, чтобы кто не сорвал его цвета.

— Бог с ними, — сказала Пашенька, — мало ли что бывает в Иванов день, не приведи бог увидеть!»[192]

«Накануне Аграфены Купальницы, за день до Ивана Купалы, с солнечным всходом по домам суета поднимается. Запасливые домовитые хозяйки, старые и молодые, советуются, в каком месте какие целебные травы в купальские ночи брать: где череду от золотухи, где шалфей от горловой скорби, где мать-мачеху, где зверобой, ромашку и девясил… А ведуны да знахарки об иных травах мыслят: им бы сыскать радужный, златоогненный цвет перелет-травы, что светлым мотыльком порхает по лесу в Иванову ночь; им бы выкопать корень ревеньки, что стонет и ревет на купальской заре, им бы через серебряную гривну сорвать чудный цвет архилина да набрать тирлич-травы, той самой, что ведьмы рвут в Иванову ночь на Лысой горе; им бы добыть спрыг-травы да огненного цвета папоротника»[193].

^{Блуждающие огоньки. Гравюра Яна Конопацкого. 1884 г.}

^{National Museum in Warsaw}

Стоглав о Купале в Москве: «…и в ночи на самый праздник, и в весь день и до ночи мужи и жены и дети по домам и по улицам ходят и по водам глумы творят всякими играми, и всякими скоморошествами… И когда ночь мимо ходит, тогда отходят к роще с великим кричанием, аки бесы омываются росою»[194].

«…Москвичи праздновали Иванов день на Трех Горах, а в окрестностях Москвы “ивановские огни зажигались на горах, полях и на берегах реки”. Через эти огни “перескакивали мужчины и женщины, перегоняли скот. Игры и песни продолжались до утренней зари”. <…> …В Стоглаве не упоминается слово Купало. Ввиду этого получает особенное значение другое выражение Стоглава (вопрос 14): “Русалии о Иоанне дне, в навечерии Рождества Христова и Крещения сходятся мужи и жены и девицы на ночное плещевание, и на бесчинный говор, и на плясание, и на скакание” и т. д.»[195].

Примерно в 10 верстах от Санкт-Петербурга росла липа, ветви которой сплетались так, что получалась беседка. У этой липы накануне Ивана Купалы собирались люди и, «разложив большие огни, препровождают всю ночь, распевая песни, в которых повторяется имя Купало; потом сжигают белого петуха, начинают плясать, скакать, и вся эта сцена, совершаемая в ночном мраке, при зареве пылающих огней, заключает в себе что-то фантастическое и необыкновенное в нашем христианском быту»[196].

«Ночь на Ивана Купалу имеет в народной мифологии весьма важное значение: в эту ночь ведьмы собираются на шабаш, в эту ночь цветет папоротник, цвет которого имеет чудную силу указывать скрытые под землею клады… <…> …На полях зажигаются костры, через которые прыгают парни и девушки, схватившись за руки, полагая, что это прыганье избавляет от всякого недуга; бросают в воду венки и по ним гадают о будущей своей судьбе; зажигают колесо и скатывают его с горы…»[197]

«В Архангельской губернии многие поселяне 23 июля топят бани, настилают на них траву купальницу (лютик…) и после купаются в реке»[198].

Украинцы в купальскую ночь возле костра устанавливали деревце, которое называли Мареной. Иногда там же ставили шест с куклой. В зависимости от местности жители могли обойтись только деревом или только куклой. Кукла могла быть большой, в человеческий рост.

В Волоконовском районе такую куклу называли «дивкой Марынкой».

Девушки носили Марынку по селу и пели:

Пройдя по всем улицам, девушки относили Марынку в самокопанный колодец для стирки белья у самой речки, бросали в него куклу и убегали. Потом они возвращались, доставали куклу и закапывали ее. Затем девушки устраивали поминальную трапезу.

В другом варианте обряда Марынку не топили в колодце, а купали в реке.

В русской традиции после Ивана Купалы было принято хоронить Кострому. (Правда, есть свидетельства, что в некоторых регионах Кострому провожали после Троицы). Этот обряд никак не связан с одноименным городом. Имя Кострома происходит от слова «костра», или «кострика», — верхушка трав и колосьев с семенами. Кострому изображала девушка, иногда в женскую одежду наряжали парня. В ряде случаев делали антропоморфное чучело. Кострому закутывали в белые простыни и пели похоронную песню, например такую:

Затем Кострому укладывали на доски или в корыто — это был «гроб». Его относили к реке или в лес. Шествие обязательно сопровождалось причитаниями, как по покойнику. Если роль Костромы исполняло чучело, в конце обряда его топили или оставляли в лесу, предварительно сорвав всю одежду. Если Костромой был человек, его принудительно купали в реке.

^{Похороны Костромы, весенняя обрядовая игра.}

^{Wikimedia Commons}

Похороны Костромы неслучайно напоминают проводы Масленицы: эти обряды — остатки языческих ритуалов проводов божеств, власть которых заканчивается.

Как мы уже увидели, в обрядах восточных славян часто встречаются чучела: Марынка, Масленица, Кострома, шут, наряженная березка, приобретающая женские черты, и «кукушка». Чучело использовали не как декоративный элемент, оно было метафорой смены времен года, очищения, физического и духовного обновления, изгнания нечистой силы и символом смены главенствующего божества. Кроме того, уничтожение чучела служило своеобразной эмоциональной разрядкой, помогало выпустить пар. Конечно, чем дальше, тем больше забывались языческие смыслы ритуалов, обряды становились детскими играми. Однако в том или ином виде некоторые традиции живы в наши дни, например сожжение Масленицы.

Петров день

В православии этот праздник посвящен памяти апостолов Петра и Павла, а в народном календаре Петров день означал начало покоса и завершал летний период праздников и гуляний. Обряды Петрова дня похожи на купальские.

В Беларуси ночью накануне Петрова дня жгли костры, девушки и женщины в складчину устраивали ужин, на который приглашали и мужчин, а потом девушки кумились с парнями.

В южных русских губерниях молодежь собиралась вместе, девушки и парни жгли костры и встречали восход. Считалось, что в это время можно увидеть «игру» солнца. Как и на Купалу, в Петров день отгоняли нечисть. Например, в Орловском уезде молодежь всю ночь ходила вокруг деревни, пела и гремела сковородками, печными заслонками и косами[201].

На Петров день устраивали и ритуальные бесчинства, чаще всего гуляющие воровали у односельчан все, что подворачивалось под руку, включая телеги, бороны, бревна, и растаскивали добычу по всей округе.

Эротические обряды в Петров день характерны для всех восточных славян. В Орловской губернии, когда молодежь «караулила солнце», проводили обряд под названием «Колесня»: на два колеса сажали парня и девушку и изображали свадьбу — от сватовства до венчания. Когда всходило солнце, девушки снимали сарафаны и бегали по деревне с распущенными волосами, а парни пытались их догнать. На тех, кто не снимал одежду, разрывали ворот рубахи[202]. В Нижегородской области парня с девушкой даже наряжали в свадебные наряды, а в Смоленской области вместо парня была девушка в мужской одежде[203].

Так люди отмечали пик расцвета природы, зная, что впереди ждет хлопотное время сбора урожая, а потом и зима не за горами.