Следы на стекле. Спецвыпуск

Глава 1 Путешествие героев

— Прячьтесь, — прошептал я, услышав знакомые шаги снаружи. — Быстрее, или нам конец!

— Но куда же…

— Под кровать, больше некуда!

Вообще-то, был ещё шкаф, но туда Танька запросто могла заглянуть. Я оставил её на палубе принимать солнечные ванны, а сам, сказавшись невыспавшимся, удалился в каюту. Так что загоревшая Татьяна вполне могла возжелать воспользоваться шкафом во имя переодевания, и идиллическое свадебное путешествие превратилось бы в кошмар.

Я поправил покрывало и успел гордо встать против входа, как одинокий воин, готовый встретить грудью превосходящие силы противника. Дверь распахнулась, и в каюту ворвалась запахнувшаяся в халат Танька.

— Быстро ты! — улыбнулся я и шагнул навстречу. — Идём обедать?

«Король морей» — пароход, на котором мы отправились отметить своё вступление в брак, — был поистине колоссальным. На нём можно было, в общем, вполне сносно жить, даже не подозревая, что ты на корабле. Одна вот эта каюта премиум-класса чего стоит. Раза в полтора больше нашей спальни в новом доме. И кровать… На такой кровати вдвоём страшно и одиноко, хочется пригласить женскую сборную по пляжному волейболу, или военный оркестр, а лучше и тех, и тех. Тогда, всем вместе, обнявшись и дрожа, как-нибудь можно пережить ночь на этом огромном пространстве, одолевая чувство иррационального ужаса, охватывающее человека, которого судьба нос к носу сталкивает с пустотой и бесконечностью.

К сожалению, на корабле не было пляжной сборной и военного оркестра. Обычный, гражданский оркестр имелся, но мы стеснялись к ним обращаться, потому проводили ночи вдвоём, пытаясь, как свойственно слабым душам, найти спасение от экзистенциального кошмара в плотском грехе… Получалось.

— Саша, скажи мне правду! — Танька хлопнула дверью. — Я имею право знать!

— Кабы знал — неужто не сказал бы… Видишь ли, Татьяна, в традиции русской литературы, возникающий мотив дороги, путешествия, означает поиск героем смысла жизни…

— Не заговаривай мне зубы! На меня только что смотрели с глубоким сочувствием!

— Кто посмел?

— Жанетт и Долли!

— Я их знаю?

— Саша, ты издеваешься⁈ Мы в первый же день познакомились!

— Видимо, я думал о чём-то ином. Так почему они посмотрели на тебя с жалостью?

— Об этом расскажи мне ты! Думаешь, я ничего не замечаю? Ты с самого начала сам не свой. Рассеян, ничего не замечаешь, говоришь невпопад. Каждый раз, как я просыпаюсь ночью, тебя нет. И вот сейчас. Ты сказал, что не выспался, и ушёл, но постель даже не смята. Я всё поняла! Это она? Та американка? Я видела, как она на тебя смотрела! Ей лет сорок, господи, это такой кошмар, какое унижение… Я чувствую себя раздавленной.

— Два вопроса. Первый: какая американка? И второй: что, по-твоему, я с ней тут делал на несмятой постели?

— Чтобы обмануть меня, вы могли заниматься этим на полу!

— Половую жизнь назвали так не потому…

— Саша, хватит! Сейчас совершенно не время для шуток. Давай объяснимся раз и навсегда. Если это началось уже в медовый месяц, тогда зачем, зачем продолжать?.. — Губы задрожали, в глазах появились слёзы. — Я была такая дура, что понадеялась… Слепила себе нелепую мечту, как всегда, забыв, что остальные люди живут не у меня в голове. Но… Но почему, скажи, почему⁈ Ведь у нас только всё началось. Что со мной не так? Ты… Ты просто меня не любишь?

— Нет, довольно, я больше не должен этого слышать!

Танька вскрикнула, я обернулся на голос, и мы вдвоём смотрели, как из-под кровати выкатывается сначала шахматная доска с магнитными фигурами, а затем помятый, злой, смущённый и усатый мужчина.

— Вадим Игоревич?.. — пролепетала Танька.

— Прошу прощения, я удаляюсь. Тысяча извинений, нелепейшая получилась ситуация. Александр Николаевич, впрочем, я разобрался, здесь конём ходить надо, с шахом.

— Под два боя⁈

— Следите за руками! Пешка безопасна, ферзём связана, а ферзя он за коня не отдаст — психология-с. А дальше мат в два хода! До свидания, Татьяна Фёдоровна, извините, что так сделалось.

Серебряков ушёл. Танька села на кровать.

— Он с самого начала был здесь, на корабле?

— Мы подумали, что тебе лучше не знать, это было бы странно…

— По-твоему, то, что сейчас, не странно?

— Ну-у-у…

— Саша, ты с кем поехал в свадебное путешествие, со мной или с ним⁈

— Прояви капельку милосердия, ему жить осталось — год, от силы!

— Да фр! — вскочила Танька. — Вся эта русалка — бред и суеверие!

— Вовсе не бред, я сам её видел!

— А американка?..

— Американку не помню. А русалка была точно. Серебрякову требовалось немного развеяться, к тому же он жаждал сам показать мне Бомбей.

— И как бы он это сделал, чтобы я не заметила⁈

— Ну… Не знаю. Так далеко мы не заглядывали. Может, переоделся бы американской туристкой…

— Саша…

— Ну что? «Фр»?

— Фр, разумеется. Я думала, ты мне изменяешь.

— А ты не думай, я и изменять не буду.

Я обнял супругу, потом вовсе подхватил на руки.

— Ну так что? Идём обедать? Или мы хотим иного?

— Я думаю, иного, — промурлыкала Танька. — Только надо убедиться…

— В чём же?

— Что под кроватью нет, к примеру, Леонида…

— Ч-чёрт, совсем из головы вылетело… Леонид, убирайтесь прочь!

— Саша, ты что, издеваешься⁈

— Конечно. Какая ты прекрасная, когда злишься… Погоди драться, дай я дверь запру. Вот теперь можно.

Свадебный круиз был не моей идеей, скажу честно. Мне в путешествие не хотелось. Таньке — тоже не особо. Но когда ко мне прибежал накануне свадьбы Серебряков и стал рассказывать, какой невероятный пароход отправляется в волшебный круиз, я не смог устоять. В конце-то концов, подумал я, похоронить себя в рутине всегда успеем. А тут — такая оказия. Будет что вспомнить.

Серебряков особо упирал на то, что пароход — «Король морей» — супер-элитный и попасть на него можно только по огромному блату. Вроде дружбы с ним, Серебряковым. И что мест, собственно говоря, осталось лишь три. Всего-навсего три. Раз, два, три…

Он смотрел на меня такими глазами, что я прослезился и сказал: «Да». Не думал, что это коротенькое слово может сделать человека настолько счастливым. Впрочем, на следующий день нечто подобное случилось с Танькой. Волшебное слово, надо полагать.

Путешествие должно было длиться месяц, домой вернёмся задолго до начала учебного года, успеем подготовиться, обжиться на новом месте. В общем, когда я предъявил Таньке свою идею, как состоявшийся факт, она не нашла что возразить. Поначалу разволновалась, конечно, однако потом потихоньку прониклась идеей и принялась собираться. Диван, чемодан, саквояж, картину, корзину, картонку и маленького фамильярного енота Пафнутия.

— Я думаю, это — прекрасная возможность, — твёрдо заявила Танька накануне отъезда. — Мы сможем побыть только вдвоём!

Я ощутил укол вины…

Разумеется, Серебряков прекрасно понимал, что романтическое свадебное путешествие подразумевает двоих, но уверял меня, что нет ровным счётом никакой опасности, что корабль огромен, будто целый город, и что его каюта будет в абсолютно другом районе этого самого города.

— Но по ночам, — шептал он мне с горящими глазами, — там начинается самое интересное! Вообразите, есть стюард. Коренной индус! Сколько ему лет — никто не знает, все говорят, что живёт вечно. Этот индус берётся обыграть кого угодно на раз-два-три! Меня с ним судьба сводила единожды, на парусном судне, он там простым матросом служил.

— Не очень понимаю интереса ситуации. Бессмертный индус — с одной стороны, игра — с другой…

— Тому, кто его победит, он откроет секрет бессмертия!

— Вы знаете, Вадим Игоревич, раз уж вы сами подняли эту неудобную тему, считаю необходимым объясниться.

— Да-да, конечно, между нами не должно быть и намёка на недопонимание.

— Так вот, видите ли, бессмертие не представляется мне столь уж великолепной идеей, ради которой стоило бы затрачивать усилия. Человеческая психология, как вам, должно быть, известно, и как, должно быть, подтвердит с удовольствием наш возлюбленный Леонид, очень тесно связана с физиологией. В детстве мы рассуждаем так, в отрочестве — этак, в юношестве реагируем совершенно по третьему, ну а уж когда приходит зрелость… Вы следите за моей мыслью?

— С огромным любопытством.

— Доводилось вам встречать людей, которые застряли в детстве? Жуткое зрелище, хотя в чём-то и умилительное. А взрослые люди, продолжающие вести себя, подобно подросткам? Это уже попросту отвратительно. И совершенно жалкое зрелище представляют собой старики, пытающиеся казаться молодыми мужчинами. Каждому возрасту присуща своя мудрость, своя линия, если можно так сказать. Что же даст бессмертие? Не даст, а отнимет. Отнимет возможность реализовать себя в каждом возрасте, заморозит нас навеки в этом вот… Этом вот. Кем мы с вами станем, Вадим Игоревич? Изгоями, обречёнными смотреть, как угасают, умирают наши друзья и возлюбленные. Старики во всё ещё молодых телах, постепенно пресыщающиеся жизнью и не могущие надеяться на то, что она когда-либо оборвётся. Был один писатель, который говорил, что всё это чушь, и бессмертие — великолепная штука, просто все вокруг глупы, что не разумеют сего, ибо мракобесы и ретрограды. Ну, прочитал я пару книжонок этого, с позволения сказать, автора. И что вы думаете? Натурально: ему бессмертие действительно бы пошло. Дожить до седых волос и кропать такую белиберду — понимаемо и простительно, однако искренне в эту белиберду верить — ну, тут уж извините. Подростковые бредни видел я в его текстах, с наивными мечтами о сверхчеловеческой природе и, разумеется, чтобы все дамы пали к ногам… Таков ли я? Таковы ли вы, Вадим Игоревич? А может, знаете, сложиться и ещё хуже. Что, если бессмертие обернётся вечным старением? Маразм, деменция, выпадающие зубы, гниющее нутро — и всё это на протяжении вечности… Велико искушение, ибо слаб человек и грешен, посему — не соблазняйте вы меня, не хочу я этого искушения.

— Вы, Александр Николаевич, очень всё это хорошо сказали. Я бы и сам с удовольствием под каждым словом подписался. Однако, зная мои обстоятельства…

— Пророчество?

— Оно самое, трижды проклятое проклятие, тяготеющее над моим родом! Не желаю покоряться и мечтаю победить. Здесь не трусость, прошу понять.

— Охотно понимаю. Это желание показать себя хозяином своей жизни.

— И сам бы лучше не сказал. Вы мне поможете?

— Я весьма посредственный игрок…

— Вы скромничаете.

— Ну что ж, я — к вашим услугам.

В поезде Серебряков ехал через три вагона от нас.

В поезде энтузиазм Татьяны дал трещину. Дело в том, что ехать во Владивосток (а именно оттуда отчаливал пароход) нужно было две недели в жаре и духоте самого страшного поезда за всю историю человечества. Сказать по правде, даже у меня едва не протекла крыша. А особенно от осознания, что когда всё интересное закончится, поезд придётся повторить.

— Истинно, истинно говорю вам! — провозгласил я на четвёртый день. — В пословице «где родился — там и пригодился» есть смысл и есть правда великая. Негоже нам, сухопутным людям, родившимся в такой дали от моря, стремиться к нему, мы не обретём там счастья.

Бледная и квёлая Татьяна подняла голову со стола, и её щёки внезапно порозовели.

— Нет, Саша, ты не прав. Если бы ты пригодился там, где родился, я бы тебя не встретила. Мы вовсе бы никогда не познакомились.

— Ну и подумаешь. Встретила бы кого-нибудь иного. Не знаешь — не теряешь.

— Неправда. Я была бы всю жизнь несчастной.

— Это ещё от тебя никуда не ушло.

— Ты не сделаешь меня несчастной.

— Уже делаю. Посмотри, где мы!

Тут в дверь стукнули, потом открыли. Просунулся вялый проводник и с зевком спросил:

— Чаю?

— Нет! — хором ответили мы с Танькой.

— Ишь, какие. Ну ничего, путь впереди длинный. Все чай пьют, и вы будете.

И ушёл.

— Не буду я его чай больше пить, помои какие-то, — проворчала Танька.

— И я не буду. Надо было свой чайник взять, там и то приличнее. И кофейник. И шоколадный фонтан…

Конечно, мы могли послать за всем этим добром Диль. Однако я уже на время отсутствия вручил кофейник — Кунгурцевой, чайник — Леониду, а шоколадный фонтан — Стефании Вознесенской, которая от такого вре́менного подарка пришла в восторг неописуемый.

Через два дня мы послушно пили отвратительный чай, а проводник при встрече глядел на нас высокомерно, как человек, бесконечно знающий жизнь, на глупых юнцов, обломавших крылья из-за собственной спеси и дурости.

— А вы что же не поёте? — спросил тот же самый проводник на восьмой день путешествия.

— Прошу прощения? — буркнул я, нервными движениями размешивая сахар в чае.

— Ну как же. Все поют, что «мимо острова на стрежень…»

— Это оскорбительный стереотип, молодой человек. Мы не будем петь.

— Ишь, какие, петь они не будут. У нас все поют, это неизбежно.

На следующий день призванная от скуки Диль, сидя за столом рядом с Танькой и задумчиво глядя за окно, внезапно тихо затянула:

— Из-за острова на стрежень,

На простор речной волны…

Так же машинально, пребывая в каких-то своих мыслях, ей подпела Танька:

— Выплывают расписные

Стеньки Разина челны…

Я с ужасом смотрел на девушек, я хотел остановить их, прекратить это безумие. Но тут открылась дверь, сунулся проводник и сказал:

— Ну вот, а говорили. Чай будете?

Это был крах, ужас, тотальный распад личности.

— Если бы Дант пережил подобную поездку, он бы не писал про ад, а написал бы про поезд! — прорвало Таньку на тринадцатый день.

— Не написал бы — помер, — возразил я. — Итальянец. Видала ту Италию? За то время, что мы здесь страдаем, её можно ползком проползти. Ему и невдомёк, что такие расстояния бывают. Он бы подумал, что поезд — это уже ад. Этим мы, русские, и сильны. Мы понимаем: что бы с нами ни происходило — это ещё далеко-о-о не ад.

Были, впрочем, и приятные моменты в путешествии. Мы видели тайгу, Байкал, тайгу, ещё тайгу. Попадалась и тайга.

Однажды я, направляясь перекинуться парой слов с Серебряковым, натолкнулся в тамбуре на грустного мужчину в помятом костюме. Мужчина смотрел в окно и вонюче, неприятно курил.

— Тоже в ссылку? — вскинулся он, глядя на меня.

— Нет, в свадебное путешествие.

— Ох, сочувствую… Такой молодой… Ещё можно было бы в ссылку съездить. Еду, вообразите, один, как дурак. Не знаю, удастся ли там с кем-нибудь познакомиться.

— А вас за что?

— Политика…

— Неужели переворот планировали?

— Ни в коем случае, исключительно делал вид. Создаю себе биографию, а заодно собираю материал. Я писатель, знаете ли.

— А я — учитель. Преподаватель в магической академии.

Тут в тамбур вошёл знакомый проводник и, гаденько улыбаясь, сказал:

— А, знакомства в пути заводите? Хорошее, милое дело! В пути все знакомятся. Господин бельё сдавать будет?

— Будет! — рявкнул ссыльный и, зло затоптав сигарету, отправился с проводником дальше.

Я деликатно подождал, пока они не зарулят в купе, чтобы не толкаться в коридорчике.

Добрался до Серебрякова. Тот держался молодцом, уж он-то путешествий не боялся.

— Ну, как вы? — спросил он, очень мне обрадовавшись.

Серебряков один занимал целое купе и, судя по всему, не кис тут совершенно. Организовал себе мини-бар, патефон, какие-то книжки, магнитную шахматную доску, а из-под подушки выглядывало нечто, до боли напоминающее бретельку лифчика.

— Ужасающе, — ответил я, — Татьяна планирует суицид на обратном пути, а во мне совершенно не хватает природного оптимизма, чтобы её разубедить. Вот, решил наведаться к вам, не подскажете ли чего.

— Я вас уверяю, как только доберёмся до места, она обо всех тяготах позабудет.

И оказался прав. Лишь только мы увидели огромный белоснежный пароход, услышали носящихся над ним чаек, увидели красующуюся на борту английскую надпись «Король морей» — Танька замерла, глаза её округлились, и она сказала:

— Ох…

— Здоровенный, да?

— Не то слово… И это всё для нас⁈

— Ну, там будут и другие люди…

— Саша…

— М?

— Идём скорее, мне не терпится всё осмотреть!

В общем, где-то вот отсюда можно было сказать, что путешествие началось хорошо. Мне нравилось ловить полный восторга взгляд Таньки, нравилось, что восторг этот лишь усиливается, когда она смотрит на меня. Нравились великолепная кухня, изысканное общество, позволяющее себе постепенно некоторую комфортную степень фривольности. Нравилось гулять вечерами по палубе. Нравилось закрываться на ночь в каюте и испытывать кровать на бесконечность…

Но уже в первую ночь мы с Серебряковым познакомились со стюардом Амритом…