Следы на стекле. Спецвыпуск

Глава 2 Проклятие Серебрякова

В неровном, колеблющемся свете свечей лицо индийца казалось мистической маской. Оно могло бы вселить ужас в слабонервного человека, но слабонервных тут не было. В помещении собрались одни лишь суровые мужчины, готовые идти до конца. Ну и я. Я не был суровым, как-то не дал бог такого качества. И до конца согласен был идти только с оговорками, о которых Серебряков прекрасно знал.

Мы с Серебряковым сидели по одну сторону доски. Стюард Амрит — по другую. Остальные трое ждали своей очереди, пожирая глазами доску с расставленными фигурами. Среди них самым молодым был китаец, которого, кажется, звали Чен. Парню было лет восемнадцать, он говорил только на своём языке, который звучал на наш слух так специфично, что даже полной уверенности в том, как произносится имя парня, у нас не было.

Англичанин Фредерик Хобард представлял собой противоположную сторону жизни. Он был по-настоящему дряхлым, передвигался в коляске, с собой возил баллон и маску, к которой временами припадал. Говорил исключительно на английском, но так натужно и сипло, что понимал я его примерно так же, как Чена. Серебряков, более подкованный в международном общении, уверял, что понимает сносно, и там даже есть некие глубокие смыслы, в его словах.

Немец Готфрид фон Герц представлял собой золотую середину. Лет сорока пяти, подтянутый, обладающий трудноописуемым набором мелочей, выдающих профессионального военного, он, помимо немецкого, бойко говорил на английском и медленно, вдумчиво мог общаться на русском. Оказался большим фанатом русской культуры. Любил поболтать об особенностях отечественной житийной литературы и очень удивлялся, что мы, русские, имеем о ней столь смутное представление.

Все здесь собравшиеся, по тем или иным причинам, хотели бессмертия. Кроме меня. И, возможно, господина Амрита, который уже был бессмертным. И лицо у него было такое, как будто он и вовсе ничего уже не хочет.

Вот Амрит это самое лицо поднял и посмотрел на Серебрякова. Тот расценил это как знак и решительно поставил коня на поле эф-шесть.

— Шах! — громко объявил он и, сложив руки на груди, откинулся на спинку стула.

Амрит медленно опустил голову, оценил положение на доске. Потом взглянул на Серебрякова. Выражение непоколебимого лица сделалось озадаченным. Индиец как будто спрашивал: «Серьёзно?..»

— Шах, — повторил Серебряков с таким лицом, будто играл в покер.

Амрит, пожав плечами, молча забрал ферзём коня.

— А! — дёрнулся вперёд Серебряков. — Э…

— Говорил же, психология эта ваша — сомнительная, — сказал я.

— Можно подумать, вы предложили ход получше! — огрызнулся Вадим Игоревич.

— Не предложил, но рассчитывать на то, что нам сдадут партию в два хода, было не нужно.

— Проклятье! Ну и что же нам теперь делать? По всему, нужно забирать ферзя.

— Так забирайте!

— Нет, тут что-то нечистое…

— Вадим Игоревич! Если вы ферзя не заберёте, у нас и преимущества не будет.

— Клянусь всем святым, он что-то затевает! Вы его лицо видели?

— Вадим Игоревич, довольно психологии! Вы меня привлекли в качестве консультанта — вот я и консультирую. Забирайте ферзя сию же секунду!

— А потом?

— Быстрой победы не получается, будем усугублять преимущество.

— Не люблю я этого…

Да, Серебряков предпочитал тактику блицкрига. Пришёл, увидел, победил. Когда соперник этому противился, Серебряков сперва злился, потом расстраивался и нередко имел обыкновение в конце проиграть даже стопроцентно выигранную позицию. Именно поэтому ему и нужен был я. Я предпочитал, как в известном анекдоте, медленно, спокойно спуститься с холма и… далее по тексту. Работая вместе, мы изобразили какой-то совершенно неисповедимый стиль игры, благодаря которому и сумели в конечном итоге поставить пресловутого индийца в столь тягостное положение, в котором ему пришлось отдавать ферзя за коня.

На трёх остальных досках происходило нечто куда более печальное для соискателей бессмертия. Амрит их давил и давил жестоко. Все начали очень осторожно, зная, что индиец чертовски в своей теме хорош. Все, кроме нас. Мы — ну, я — сперва выпустили вперёд Серебрякова, который дебютировал дерзко и агрессивно, а потом, когда столкнулся с серьёзным отпором, начал активно привлекать меня. Такую вот интересную пару мы с ним представляли. Он мог начать, но не мог кончить, а я, бесконечно ленивый, когда речь заходит о начале какой-либо деятельности, до конца доводить умел, как никто другой. И вот, когда что-то более-менее сложилось, Серебряков затеял паниковать и подтягивать психологию. Пока не напортачил, но я на всякий случай напрягся.

Амрит забрал коня пешкой и напал на слона. Прежде чем я успел слово сказать, Серебряков слопал эту пешку слоном и уставился на индийца налитыми кровью глазами.

— Ну? — взревел он.

Индиец несколько секунд смотрел на доску, потом пожал плечами и перешёл к следующей. Серебряков лишь чудом удержал поток возмущений. Но таковы были правила с самого начала. Играем до тех пор, пока одной из сторон не понадобится как следует подумать. Чаще всего такой стороной были мы, соискатели. Но вот пришла пора задуматься Амриту. Значит, до следующей ночи.

— Это невыносимо, я так скончаюсь от одного лишь нервного напряжения, — пожаловался Серебряков, нехотя наблюдая за ситуацией на доске Чена. Там всё было вовсе грустно. Китаец медленно погибал без малейших надежд, и это было очевидно всем, кроме него. Возможно, он ещё надеялся свести всё тем или иным манером к ничьей и получить половину бессмертия… Впрочем, что даст ничья — никто не знал, это не оговаривалось. Я склонялся к мысли, что не даст ничего.

Амрит сделал ход, Чен глубоко задумался, и индиец перешёл к следующей доске. Серебряков, которого нисколько не интересовал старик Хобард, достал свою магнитную доску и внёс на неё соответствующие изменения. Индийцу доски для «домашней работы» не требовались, он обладал какой-то феноменальной памятью. Изначально соискателей было пятеро, но один как-то исхитрился украсть у Амрита малозначимую пешку. Не то проверить хотел, не то чуточку ослабить позицию соперника. Результат был простым: Амрит молча перестал с ним играть. Гражданин попытался качать права, но качать их было некуда. Деятельность сия была, как колхоз, делом добровольным и обществом по защите прав потребителей не регулировалась. Да и все мы видели, что пешку он украл, когда Амрит не смотрел. Так что призывать нас в свидетели против индийца было бы как-то странно.

Мы тихонько удалились из клуба настольных игр, вышли на палубу подышать воздухом.

— Фух! Руки дрожат, — пожаловался Серебряков. — А как у вас?

— Превосходно, ничего не дрожит.

— Я имею в виду, с Татьяной. Мне невероятно совестно, что я вчера сделался свидетелем…

— Всё улажено. И теперь, пожалуй, всё даже проще, когда Татьяна понимает, куда я ухожу. А то выдумала какую-то американку…

— Американка существует, и если бы вы, господин Соровский, не были так жесточайше и безбожно влюблены в свою молодую супругу, то тоже бы заметили взгляды, которые сия особа на вас бросает. Это плотоядные взгляды тигрицы, которая ощущает, что ей не так долго осталось охотиться. Степень опасности я бы назвал невероятно высокой. Эта женщина скоро будет готова решительно на всё.

Мы остановились, положив руки на перила фальшборта, и смотрели в испещрённую звёздами бесконечную даль, где-то неуловимо сливающуюся с чернотой моря.

— И почему же, спрашивается, её пристальный взор обратился именно в мою сторону?

— Ну это же, в сущности, элементарно. Вы молоды, только женились — это очевидно. Счастливы и уязвимы. Учитывая, сколько стоит сей круиз — богаты. Внешностью природа вас также не обидела.

— Вы хотите сказать, что моя очевидная женатость играет против меня?

— Естественно. Окрутить женатого мужчину может быть проще, чем холостого, ведь запретный плод сладок. Впрочем, не забивайте голову. Я уверен, это не та ситуация, с которой вы не сумеете справиться. Что ж, не буду долее отнимать вас у вашей супруги. Покойной ночи.

— И вам, и вам…

Серебряков удалился. Я ещё с минуту постоял, потому что отсюда идти нам с ним надо было в одну сторону, и кто знает, куда бы нас вдвоём занесла судьба и во что бы мы умудрились вляпаться. А я всё-таки не фанат вот этого всего. Понятно, что круиз — он для того, чтобы оттянуться в совершенно нетипичных условиях и вести себя совершенно необыкновенным образом. И всё-таки Танька кругом права. Когда ещё мы с ней окажемся в таком романтическом месте, да ещё вдвоём, да ещё и так, чтобы ничего делать не надо было.

Вдохновлённый этими мыслями, я бодро двинул в сторону каютного пространства, но вдруг замер. Причиной сего была девушка. С одной стороны, эка невидаль — девушка. Да этого добра кругом… С другой стороны, девушка сидела на перилах, свесив ноги. И, казалось бы, пускай себе сидит! Но ноги она свесила на ту сторону. Что, вообще-то, строжайше воспрещалось.

Я не первый день знаю девушек возраста своей жены, я у таких даже магию преподаю. Прекрасно понимаю, что у них разгон от миссис Эйнштейн до «смотри, как я прыгаю на бензопилу» может составлять доли секунды. И если взрослую женщину гипотетически можно оставить спокойно сидеть на перилах — ну, мало ли, захотелось посидеть, — то сие юное создание я бы оставлять не стал.

Мысленно обругав одинокую девушку и её кавалера, допустившего это одиночество, я аккуратно зашагал к борту. План был прост: подойти и поговорить. Если разговор пойдёт так себе, то призвать Диль — Диль её вытащит. Диль такая, что хочешь вытащит.

Чем ближе я подходил, тем больше видел деталей. Платье на сидящей было блестящим, будто она вышла подышать с шумной дискотеки. Вполне возможно, так оно и было, ведь тут имелся танцевальный зал, где каждую ночь играл оркестр и танцевали пары. Мы с Танькой тоже пару раз поначалу заруливали, а потом как-то одновременно признали, что нам больше нравится заниматься всякой ерундой в каюте. Предаваться пороку, читать книги, предаваться пороку, ныть, что скучно без Даринки, предаваться пороку, нести чушь, спать… Днём мы себя заставляли участвовать в социальной жизни парохода, потому что оба как-то боялись не использовать на всю катушку обильно предоставленные нам возможности. Но не все были такими, как мы. Эта вот девушка, наверное, утанцовывается каждый день до упаду.

— Прекрасная погода, госпожа, — начал я издалека.

Начал по-русски, за что тут же себя укорил. Шансов нарваться здесь на соотечественницу было не очень много. В первый вечер в танцевальном зале было нечто вроде игры и попытки частично перезнакомиться, выясняли кто откуда. Русских было мало, и молодёжи среди них не наблюдалось совсем. Но ведь девушка могла не прийти. Серебряков, например, тогда вообще прятался и не являл себя никак.

— И вправду, хорошая. Тепло и ясно, звёзды такие яркие, — отозвалась на великом и могучем девушка.

Тут откуда-то с противоположного, правого борта послышался как будто бы глухой удар, вызвавший дрожь под ногами. Я на мгновение озадачился, но как будто ничего за этим не последовало, и внимание моё переключилось обратно на девушку.

— Очень приятно услышать родную речь. Меня зовут Александр Николаевич Соровский. Преподаватель магии мельчайших частиц.

— А я — Прасковья.

— Красивое имя.

— Возможно. Никогда не задумывалась.

— И правильно. От задумчивости образуются морщины.

— А какая разница? Они образуются так или иначе. Избороздят всё тело, а потом придёт тлен.

— Вы, случаем, не декадентка? — Я остановился рядом с девушкой и пытался заглянуть ей в лицо, но лицо скрывалось за мешаниной волос, которые трепал ветер. — А то был у меня знакомый декадент, рассуждал схожим образом…

— Тебе его не спасти.

— Да и в мыслях не было. Может быть, конечно, однажды появится. В мыслях. Но пусть хоть годик пройдёт, такие люди так быстро не перевоспитываются.

— Тебе его не спасти, — повторила девушка и посмотрела на меня.

Глаза её полыхнули нечеловеческим огнём. А лицо… Лицо я узнал. Как-то сразу сделалось очевидным, что никакого платья на девушке нет, а весь этот блеск — рыбья чешуя. И ноги она не свесила, так как нет у неё никаких ног. На борту корабля сидела русалка.

— Можно спросить? Зачем тебе сдался этот Серебряков?

— Он проклят!

— Это я знаю. А зачем он проклят?

— Не твоего ума дело, учитель. Он мне полагается, мне и достанется. А ты не лезь, иначе пожалеешь!

Скользнула неуловимым движением — и канула в воду. Ни всплеска, тишина.

— Диль, — сказал я, направляясь к себе. — Явись. Ты можешь выследить русалку?

— Никогда не пробовала. Наверное. Если ты спрашиваешь о том, могу ли я её почувствовать, как знакомого мага — тогда нет.

— А убить сможешь?

— Ну-у-у…

— Ну, говори как есть.

— Я, хозяин, никогда с русалками не дралась, не знаю. Вообще, наверное, смогу. Но это если русалка будет прямо со мной драться. Если ты заставишь меня охранять Серебрякова — не уверена, что смогу его спасти. А если он действительно проклят, как она говорит — тогда тем более. Это судьба. Против судьбы не… Хозяин, нет. Не надо! Не думай об этом!

— Откуда ты знаешь, о чём я думаю?

— Вот по лицу твоему вижу!

— Да мы же не просто так, мы исследования произведём. Я и торрель с собой взял.

— Это очень плохая идея, и последствия будут отвратительными!

— О последствиях мы торрель и расспросим.

Диль только руки подняла — мол, умолкаю, — и исчезла.

Я вошёл в интимно освещённую каюту. Мы взяли с собой один алмаз, запрограммированный в качестве ночника, и он теперь отрабатывал так, что любо-дорого. Танька спала. Одеяло она скинула, лежала по центру кровати, широко раскидав руки и ноги, в тщетной попытке постигнуть ширину матраса. Матрас оставался непостижимым.

Когда я полез в тумбочку, Танька проснулась.

— Ну как, выиграли?

— Почти. Если Серебряков не надурит — партия наша, нутром чую.

— А что ты ищешь?

— Торрель. Колдовать надо.

— Можно с тобой?

— А когда было нельзя? Вот он, мерзавец маленький.

Я устроился на полу. Танька подползла к краю кровати и с любопытством уставилась на немецкий волчок.

— Русалка убьёт Вадима Игоревича Серебрякова?

Halb — то есть, шансы есть.

— Магия Ананке может это предотвратить?

Ganz.

— На это потребуется больше десяти Мережковских?

Stell — то есть, хз.

— Ну вот и приплыли.

— Опять русалка… — Танька зевнула, болтая ногами.

Ноги, разумеется, были без тапок. Я на пару секунд завис, наблюдая за ними. Танька же наблюдала, как я наблюдаю, испытывая удовольствие владычицы. Но я сделал над собой усилие и отвернулся.

— Н-да, русалка… Встретил её буквально сейчас.

— Ты⁈ Встретил русалку?

— Угу.

— Голую?

— Не волнуйся, у неё хвост вместо ног.

— Ф-ф-ух… Но всё же голую?

— И да, и нет. С последнего раза она чешуёй покрылась. Такое себе.

Немного помолчав, Танька заявила:

— Знаешь, Саша, пусть это прозвучит эгоистично, однако из-за того, что Вадим Игоревич поехал с нами, у нас тут всё превращается в самую обычную жизнь. Снова ты будешь творить какую-то загадочную магию, спасать людей, потом у нас в каюте станет жить какая-нибудь девушка или девочка, а может быть, вовсе женщина, а закончится всё полицией.

— Нет, Таня. Я же над собой работаю. Я женатый человек, пытаюсь остепениться. Никаких девочек, девушек или женщин, кроме тебя, в этой каюте жить не будет.

— Обещаешь?

— Обещаю.

И тут в дверь забарабанили. С учётом времени суток, забарабанили очень громко и, как следствие, невероятно тревожно.

Танька вскочила, схватила халат. Я подошёл к двери и, сдвинув брови, распахнул её. Думал так: если Серебряков — стукну. А если не Серебряков — прибью. В принципе, я был даже готов к тому, что в каюту ворвётся маленькая девочка, держа за руку сестру возраста Таньки, которая втащит за собой маму, а последней приковыляет старушка, и все они останутся у нас жить. Вполне в духе законов Мёрфи, весьма вероятная ситуация.

Но за дверью оказался один из стюардов.

— Сорри, сэр! — гаркнул он, увидев меня. — Ви нид ё хелп! [1]

— Ху «ви»? — вздохнул я. — Вай май?[2] Красивый язык, чёрт побери…

— Это китайский? — спросила Танька.

— Почти, — откликнулся я.

— Сорри! — вновь привлёк моё внимание стюард. — Зе каптэн из коллин ю, сэр! Ё нейм из Соровский? Э тичер ов мэджик ов тайни партиклс?[3]

— Фак, еа… Сорри, ай мин — йес, ов корс.[4]

— Саша, да что происходит⁈

— Не знаю, но явно нечто ужасное. Им нужен преподаватель магии мельчайших частиц.

[1] — Прошу прощения, сэр! Нам нужна ваша помощь! (англ.)

[2] — Кому «нам»? Почему моя? (такой себе англ.)

[3] — Простите! Капитан вас вызывает. Ваше имя — Соровский? Преподаватель магии мельчайших частиц? (англ.)

[4] — О боже мой, да, конечно. (англ.)