Смерть беспозвоночным

— А еще он, когда ревел, по полу чем‑то стучал: такой грохот стоял — хоть уши затыкай или из дома беги. Мне и подслушивать не было нужды, говорю же — орал на всю улицу. А уж мне ли не слышать, когда такое над самой головой? И не просто вопил — аж надрывался, так драл глотку, что небось с того и разболелся. Вот теперь в санаторий уехали. Да это ненадолго, вернется — и снова все начнется сначала. Мне тут как‑то показалось, что они вернулись, двери у них хлопали и шаги по комнатам слышались, но, слава богу, не он. Тот ведь и пяти минут не мог просидеть без того, чтобы не драть глотку. А почему бы нормально не сказать, без рыку этого? Чаю, дескать, желаю, того–сего не могу найти, по телевизору опять черт знает что показывают… Так нет, нормальным голосом ни за что не скажет, все орет. Натура такая. А уж если какой футбольный матч, не дай бог, совсем пропадай! Уж и не знаю, чем он по паркету долбит, топорищем, что ли? Говорю пани: весь дом трясся, а мне хуже всех, ведь у меня все это прямо над головой. Ведь он, проше пани, даже когда смеялся, тоже медведем ревел, а уж коли смеялся — весь дом знал с чего. То пуговицу в суп бросит и от счастья разрывается, если кому в зубах застрянет. Эвке, дочери значит, в постель под простыню шишки подкладывал или миски с водой, а раз киселя налил, я хорошо слышала, он так просто гремел, от смеха заходясь, — в киселе, мол, искупалась. Любил такие шуточки.

О Езус–Мария! И бедняга столько вытерпела? Почему раньше не сбежала? Хотя, если еще была несовершеннолетняя, ее бы обратно к любящему родителю полиция приволокла.

— Фамилия моя Вишневская, — неожиданно произнесла хозяйка квартиры, и я подумала, что придется знакомиться. Но ошиблась. Это было просто продолжение ее излияний. — Как он только не измывался надо мной! То пани Ягодка, то Вишенка, то прямо в лицо: «Мое почтение пани Свиневской» — и корчится от смеху, заливается. «Ой, простите чешская ошибка», дескать, нечаянно оговорился… Я в долгу не оставалась и тоже обзывала его то паном Выкриком, то Стрикачем, то еще как пообиднее. А он только ржал как лошадь. Ужасный тип, просто невыносимый!

Я получила полную картину того, как жилось в семье бедной Эве. Ее отец и в самом деле жуткий тип, а после того, как сбежала дочь, от злости сделался и вовсе невыносимым, так что ничего удивительного в бегстве Эвы нет. Только вот и пользы мне от откровений соседки тоже немного, вряд ли я узнаю от нее, где же искать Эву Марш.

— Это действительно ужасно, — совершенно искренне оценила я нарисованные женщиной жуткие картины. Только вот… тот, ее… ну, которого вы назвали хахалем, с которым она так и не обвенчалась… Может, вы случайно знаете, как его звали?

— А какой вам толк от того, даже если и знаю, ведь она от него тоже сбежала! — отрезала соседка. — С ним, с этим… — указала она пальцем на потолок — видимо, бедняге даже называть по фамилии мерзкого соседа было противно, — с ним, говорю, они так подружились, что, если бы что о дочке слышал, сразу бы ему сообщил. Но я так считаю: все равно неправильно убегать от отца! — неожиданно закончила она.

Я удивилась.

— А вы бы не сбежали? — непроизвольно вырвалось у меня.

— Я! Я бы ему такой кисель устроила, век бы меня помнил!

— А с матерью она не поддерживала отношений? Мать‑то ведь нормальная.

— Какая там нормальная, вы что?! Она вторая половина этого медведя ревущего. Сама по себе, может, и нормальная женщина, но ему ни в чем не противится, даже если он не знаю что отмочит! Невозможно, чтобы она знала и ему не сказала. Вы не думайте, ему такое тоже в башку приходило, я много чего слышала, орал на нее диким голосом: «Сию минуту выкладывай, где эта паскуда! Ты должна знать, где она скрывается!». А мать клянется спасением души — не знает она, и плачет, плачет, аж жалко ее становится. А он свое знай гнет. Так что Эва правильно сделала, не сказав даже матери.

Да я и сама так думала.

—А раз был такой случай… — Не очень уверенно продолжила сплетница, видимо еще не решив, стоит ли говорить. Но не выдержала. — Похоже, Эве жаль было мать, и она позвонила. Мол, все в порядке, жива, здорова. И все.

— И что?

— А вы как думаете? Все из нее вытянул об этом звонке. Откуда звонила, по сотовому или обычному, и что там попутно было слышно в телефоне, ну все, до самой малости! Ему бы пыталыциком в инквизицию! Говорю вам, она от него ничего не в состоянии скрыть. Двадцать лет я все это слушаю, и всегда так было.

— Какая жалость. Очень огорчится моя приятельница. Я надеялась что‑нибудь узнать об Эве по старому адресу. И ничего. Моя приятельница только этот адрес и помнит.

— А этот хахаль… Я даже знаю, кто он, — вдруг заявила пани Вишневская, не слушая меня. — Такая у него лестничная фамилия… сейчас… перила… поручни… Вот! Поренч он! Флориан Поренч. Раз я слышала, как соседка вышла за ним на лестничную клетку и крикнула вслед ему: «Пан Поренч, муж просит передать вам, чтобы вы о той бумаге не забыли!» Поренч, значит. Я сначала было подумала, что она и в самом деле что‑то хочет ему сказать о лестничных перилах, потому как у них там перила были расхлябанные, легко поранить руку. Но сразу поняла — не то. А что он Флориан, так узнать проще простого. Когда он к ним приходил, этот медведь на весь дом рычал, только и слышно: «Флорек» да «Флорек».

Дрогнуло сердце. Флориан Поренч? С трудом верится. Неужто тот самый? Память моя еще не совсем пробудилось, но смутно припомнилось… Да, и имя и фамилия совпадают. Теперь я по крайней мере знала, где искать и кого расспрашивать…

К счастью, пани Вишневская не делала попыток угостить меня чаем, кофе и черствым печеньем, однако поток ее излияний продолжал стремительно нестись вперед. Я вслушалась. Вот промелькнуло имя настоящего мужа Эвы и быстро исчезло на горизонте. Почему‑то сплетница нашла лишним остановить на нем мое внимание. Кажется, замужество было коротким и пани Вишневская не очень в него верила. К сожалению, она в основном повторялась, со злобной мстительностью на все лады расписывая главное действующее лицо. Видно, Эвин папочка и в самом деле был неординарной фигурой, раз заполонил все сознание жёлчной бабы, так что она даже такой благодатной теме, как моральное падение блудной дочери, и ее сожительству без благословения ксендза не посвятила должного внимания. А ведь такие особы больше всего любят клубничку, к тому же она и в нормальном замужестве Эвы не была уверена. Из дому сбежала, связалась с мужчиной, от родителей отказалась — вон сколько всего. Но для Вишневской Эва была лишь маленьким эпизодом, все затмил папочка.

Наконец я с облегчением попрощалась. Вся моя добыча сводилась к одному имени — Флориан Поренч.

Уже с порога Магда возбужденно принялась докладывать о результатах своих поисков.

— Знаешь, Иоанна, от этого дела такая идет вонь, ну прямо как от сортира при коммунизме! И я подумываю, нс стоит ли тебе самой подключиться к нему при твоих криминалистических способностях, у меня‑то их нет, у меня стремления совсем другого рода. Такая пошла потеха, что и не знаю, чем кончится.

Я успокоила ее — это ненадолго, кончится скоро — и поинтересовалась, что будем пить.

— Вино! Я специально приехала на такси. Только вчера вернулась, не мешало бы обмыть расставание с моим Десперадо. Обычно у тебя хорошее вино, а как сейчас?

— Как всегда, хорошее. Такое приятное и незверское — пьется с удовольствием. А на закуску паштетики с маслинами.

— Супер! А то я уже пожалела, что не привезла колбасы, чтобы поджарить ее в камине. Хотя сейчас какой камин? Тепло ведь.

— Правильно. Это во–первых. Во–вторых, камин требует внимания, а у нас с тобой, насколько я понимаю, грандиозная афера, так что не стоит отвлекаться. Колбасой займемся в следующий раз, при третьем трупе.

Магда резко обернулась.

— О! Так ты уже знаешь?

Я принялась откупоривать бутылку штопором.

— Знаю, — пыхтя, ответила я гостье. — Евгениуш Држончек. И чуть ли не у меня на глазах.

— Но это не ты?..

— Вот еще! Он меня только смешил, а это не причина и даже не повод. И для мотива слишком мало.

— Ты права, на него не стоило тратить силы. А откуда ты об этом вообще знаешь? Если не ошибаюсь, об этом еще не писали, все раздумывают над формой и содержанием, а если серьезно, говорят, менты потребовали пока не сообщать в печати. Так каким образом тебе удалось узнать раньше? Ведь только вчера…

Я коротко рассказала ей обо всем и достала рюмки. Магда плюхнулась в кресло, чрезвычайно заинтересованная и очень встревоженная.

— А откуда возьмется третий труп? И кто это будет?

— Понятия не имею, но очень надеюсь, что уж кто‑нибудь постарается. Следующий из той же отрасли. Пока они лишились крупной шишки и мелкого примитива, может, теперь окажется нечто среднее… А ты кончай тянуть и говори, что с кассетами? Я вся извелась от нетерпения.

— Погоди, погоди, ведь это такая сенсация! Ты и в самом деле считаешь, что мотив кроется в их творчестве?

— А ты сомневаешься? Любишь классиков? Теккерея читаешь?

— С наслаждением!

— Ну, тогда представь, что на роль Ребекки Шерп Вайхенманн выбрал бы тебя.

Магда подавилась паштетиком и чуть не облилась вином. Как известно, Ребекка Шерп была худенькой, маленькой блондинкой, Магда же являлась воплощением статных, я бы сказала — монументальных красавиц. Высокая, черноволосая, темноглазая она бы могла служить моделью Фидию, Праксителю, даже Микеланджело, хотя, чтобы понравиться последнему, ей пришлось бы малость пополнеть.

— Так я же не актриса.

— Ну и что? Это не имеет никакого значения. Подходишь ему — и этого достаточно. Хорошо, что по «Ярмарке тщеславия» сделан кинофильм, и я, к счастью, не знаю режиссера, а то, если бы того режиссера кто‑нибудь пришил, опять стали бы приписывать мне…

— А его почему?

— Да боюсь, я слишком много кричала, что в экранизации беременность длилась три месяца.

— Не смеши меня! Я не видела экранизации, к сожалению…

— И не жалей, ничего не потеряла, хотя такая физиологическая аномалия стоит того, чтобы взглянуть на нее. Как известно, возвращение Наполеона продолжалось сто дней, то есть три месяца с небольшим, и ровно столько же длилась беременность. Хуже того, Амелия вообще выходит за Джорджа незадолго до битвы при Ватерлоо, Ребекка могла, конечно, постараться забеременеть раньше, но этого никто не заметил, так что обе рожают одновременно, сразу после победы. Можно сказать, в военной суматохе. Знаешь, мне от этого нехорошо делается.

— Мне тоже. Трудно поверить. А ты не ошибаешься?

— Я даже записала на пленку, но, кажется, стерла запись. Так что с кассетами Марш? Отчего афера?

Сев поудобней, Магда отпила глоток вина.

— Не стану тебе рассказывать все с самого начала, сама все знаешь, но представь, при одном упоминании о кассетах все замешанные в этом деле бледнели и пытались уклониться от ответа. Но у меня есть свои каналы, упрямства и настойчивости тоже хоть отбавляй, так что я добралась до сути. И сделала выводы. Так вот, две книги Эвы Марш были экранизированы нелегально!

— Ах! — вырвалось у меня.

— Она ни за что не хотела отдавать их телевидению, нет никакого договора с ней, нет ее согласия на экранизацию…

— Издатель!

— А ты откуда это знаешь? Да, продало издательство, минутку, как его…

— «Гратис»!

— Именно «Гратис». Подай она на них в суд, наверняка бы выиграла. На Западе дело пахнет миллионами: возмещение убытков и все такое… У нас же хоть до посинения мотайся вокруг луны. Пани директор, которая поставила свою подпись перед запуском фильма в производство, уже не работает, а была это на редкость глупая, продажная и сексуально озабоченная баба, любой мужик моложе ста лет мог заставить ее подписать что угодно. Три года как ушла, успев отмочить парочку таких номеров, что глаза на лоб лезут. А ты знаешь это издательство?

Настала моя очередь. Такое удовольствие поведать верному другу про все эти пакости! Я поудобнее устроилась на диване тоже с рюмкой в руке.

— Еще бы мне не знать! Два молодых человека в расцвете сил, оба, откровенно говоря, очень недурны собой. Теперь понимаю, по какой причине окаменели, услышав имя Эвы Марш, и почему у них не оказалось ее договора.

— Она его порвала! — обрадовалась Магда. — И хорошо сделала. В суд не подала, насколько мне известно, но они все еще ее боятся, так как в издательстве до сих пор работают люди, чьи подписи фигурируют под договором с нею. Директриса их заставляла…

— А куда она подевалась, эта директриса? Перешла в Министерство культуры? Тогда не страшно: там никто ничего не делает — значит, и вреда никакого.

— Во всяком случае, малейшего упоминания об экранизации Эвы Марш они боятся как черт ладана и кассеты спрятали в очень укромном месте: под кроватью, под полом или в древней гробнице на кладбище. Но я все равно дознаюсь, назло врагам! У меня, чтоб ты знала, там, кроме приятелей и друзей, имеются и враги.

Я от всего сердца похвалила мою дорогую помощницу. К сожалению, я никак не могла вспомнить фамилий создателей той гадости, в которую они превратили творения Эвы Марш. Лишь в титрах могла их увидеть, но для этого нужны кассеты с фильмами. Я очень сомневалась, чтобы даже у Ляльки они сохранились — она в гневе могла их уничтожить, выбросить, что‑то другое на них записать… Магда тоже никаких фамилий не запомнила. Однако подсказала идею — их могла знать Марчуся. У той вообще больше контактов с продюсерами, непризнанными гениями, чтоб им, этим ублюдкам…

— А я вращаюсь в кругах других извращенцев, — добавила Магда.

— Однако ты можешь знать, кто такой Кшицкий! — не уступала я. — Меня о нем расспрашивали — я говорю о ментах, которые ведут расследование, — а я не знала. Кажется, он был ассистентом Вайхенманна.

Магда удивилась.

— Вальдек Кшицкий?

— Конечно, я знаю Вальдуся. Ассистентом он стал недавно, а может, и вообще не стал, знаешь, такой ученик чародея. Я сама удивилась, что он добровольно сунул башку в ярмо, потому как мальчик он был неглупый и вообще человек приличный. И к Вайхенманну так же подходит, как фрак для сенокоса…

— Подходил…

— Правильно, подходил… Хорошо, что это уже в прошлом.

— А зачем он вообще к нему подался?

— Кажется, Вайхенманн сам предложил ему сотрудничество. Потребовалась свежая кровь, а Вальдусь как раз и подвернулся. А что, он теперь ходит в подозреваемых?

— Похоже на то. Вот ты сама как считаешь, он способен был его укокошить? Скажем, от зависти, в нервах, потому как от идей чародея ему нехорошо делалось. Я ведь не знаю, как он относился к погибшему подонку.

Магда, подумав, отрицательно покачала головой.

— Негативно относился, я знаю. Но Вальдусь начисто лишен бандитских замашек, он в преступники не годится. А за те несколько месяцев, что проработал у Вайхенманна, не мог дойти до такого состояния, чтобы уже не владеть собой. А если бы и дошел, сделал бы это в присутствии всех актеров. Нет, я бы на Вальдуся не ставила…

Я бы тоже. У меня в запасе был еще кое‑кто.

— Слушай, вот еще один. Не приходилось ли тебе слышать такое имя — Флориан Поренч?

— Что ты говоришь! — изумилась Магда. — Да и ты тоже наверняка слышала. О нем тогда только все и говорили, это имя гремело на всем телевидении. Его так и называли: клоп кровососущий, или та же пиявка, да мне он был до лампочки. А вот Мартуся направо и налево поносила его — кажется, он совсем отравил ей жизнь. Ее спроси, она должна знать.

Я и без ее советов собиралась в первую очередь расспросить Мартусю, просто еще не успела. Магда появилась первой, как только я вернулась домой. И вообще, события развивались на редкость молниеносно, следовали одно за другим. Всего четвертый день, как я вернулась на родину, а происшествия обрушились на меня словно Ниагара. Суток не хватало, времени не оставалось на то, чтобы спокойно посидеть и все обдумать. И еще все сердятся, что я так стараюсь скрыть ото всех свое возвращение из‑за границы! Просто не знаю, отчего так получается, но стоит мне появиться в стране, как все приходит в движение и с каждым днем одно накручивается на другое, прямо какая‑то свистопляска! А ведь, говорят, есть люди, которые скучают, выйдя на пенсию.

Словно подслушав мои мысли, Магда поспешила опередить мои возможные упреки:

— Только не говори мне, что я тебе мешаю и явилась лишь отнимать время, — потребовала она. — И не давай понять, что мне следовало бы улетучиться.

— Да ты что! — успокоила я подругу. — Избави бог! Даже смотреть на тебя — и то одно удовольствие, а уж беседовать… И не будь все вокруг так серьезно, я бы сейчас просто вся светилась от радости. Не собираюсь ни на что намекать, никуда тебя не отпущу, тем более что у меня еще есть вино.

Магда схватила в руки свою сумочку.

— Можно, я покажу тебе своего Десперадо? У меня тут несколько его фотографий. Сама понимаешь, я сейчас наполовину им занята, знаешь, такие чувства обуревают, сама удивляюсь. Он будет в Варшаве на будущей неделе, а я попытаюсь организовать себе командировку для репортажа о Тригороде, Гданьск–Гдыня–Сопот, конкуренция ужасная, но я отобьюсь, может, и удастся, тема историческая, шестнадцатый век, янтарь, семнадцатый век..

— Сразу вспоминаешь Деотыму, об этой писательнице как‑то подзабыли…

— А я что говорю? Экранизация для взрослых, настоящая, продуманная, уж я бы собрала материал…

— Минуточку! — спохватилась я. — А ты уверена, что это уже не перехватили? Что‑то такое вспоминается…

— Может, еще довоенное, — отмахнулась Магда. — Я ничего похожего не припомню. А мой мексикано Десперадо уже там зафиксирован, работы мне месяца на три, уж я постараюсь не спешить, вот смотри. Это он.

Нуда, черт побери, и в самом деле, парень — огонь, вот они с Магдой оба на снимке. Магда права — настоящий цивилизованный Десперадо, Техас, Мексика, Европа! Редкий экземпляр.

— Ему бы только коня и лассо, — похвалила я. — И такой, знаешь, кольт на ремне.„

— Два!!!

— Можно и два. Не мой тип, но тебе я не удивляюсь. Очень хорошо, займись янтарем. Однако до того раздобудь мне кассеты с телевидения. Чтобы я уже совсем искренне пожелала тебе больших успехов!

Значит, мне остался Поренч. Что у него общего с Эвой Марш? Хахаль Эвы Марш отравлял жизнь Мартусе, Эва у него была в Варшаве, Мартусе он паскудил в Кракове, такой вот вояжер! И когда это было, не одновременно же?..

Память моя мгновенно проснулась. Давно к чертовой матери выбросила я из головы тему, от которой были одни неприятности. Но вот теперь отчетливее стали проявляться некоторые подробности, вызывающие самые противоречивые чувства. А среди них на первом плане явственно возникал ужас от предполагаемой ошибки.

И возможно ли вообще такое, чтобы Эва Марш выбрала себе такого вот Поренча?!

А вот и вовсе не выбрала!

Лишь поздно вечером включила Мартуся свой сотовый, и первое, что она сделала, — выплеснула из него ядом.

— Поренч! Ничего лучше не могла придумать? Как такое тебе в голову пришло? Не смей при мне даже произносить это имя! И чтобы я больше не слышала об этой свинье!

— Вот насчет свиньи, — пробормотала я безропотно, — мне так и казалось, что я кое–какие мелочи подзабыла. Когда это все происходило? Ну, та твоя афера?

— Когда?.. Да почти четыре года уже прошло. И что это ему дало, подлецу? Так и не бросил у них якоря. Да я тебе сто раз об этом рассказывала, хочешь, напомню? Хотя меня всю так и трясет от отвращения. Простить себе не могу, что чуть было и тебя не втянула в это грязное дело!

Вот тут и я припомнила. Ну конечно же, она мне об этом рассказывала, я даже мимоходом познакомилась с Поренчем как с любовником Мартуси, а что? Внешне он производил неплохое впечатление. И все‑таки тут же я почувствовала в нем нечто такое, что меня сразу же от него отшатнуло. И никак не могла понять, что она в нем нашла, хотя, возможно, тут дело вкуса. Однако с самого начала меня охватили нехорошие предчувствия…

В Краков она перетащила его на собственную погибель. Предполагалось, что он станет вторым режиссером у Лапинского, который ставил очень редко, зато выдающиеся вещи. Краковское телевидение решило разориться на производство, я видела результаты, некоторые отрывки просто отличные. Помню, все удовольствие при их просмотре отравляла мне слезами и отчаянием Мартуся, оскорбленная в своих лучших чувствах. Я очень хорошо ее понимала и сочувствовала от всего сердца, ведь ее обвели вокруг пальца, с большой ловкостью использовали и отшвырнули за ненадобностью, а она уже настроилась сделать большую карьеру. Режиссера ей не дали, все ограничилось должностью заведующей производством, просто смех. А этот подонок, Поренч, зацепился там, разыгрывал влюбленного, так весь и пылал от страсти… Взлетел на верхнюю ступеньку карьеры краковского телевидения. Как он это сделал? Ничего удивительного, там всем заправляла пани Иза: она не только переспала со всей дирекцией, но и с этим паршивцем роман закрутила. Однако есть еще справедливость на белом свете он погорел на том, что принялся перечеркивать сценарий Лапинского, внося в него свою лепту. Большой шум тогда поднялся, гром и молнии захлестнули телевидение, но как‑то быстро все потушили, Поренчу дали пинка под зад и вышвырнули потихоньку, лишь пани Иза какое‑то время ходила с кроличьими глазками. А за то, что Мартусе он тогда грандиозную свинью подложил, пусть постигнет его, мерзавца, заслуженное наказание! Да как я могу забыть про эти ее страдания, о которых она мне все рассказала?!

Я не знала пани Изы, и ее любовные перипетии меня не интересовали ни в малейшей степени, однако с интересом выслушала эту несчастную повесть и все вспомнила. Ну как не стыдно, забыла о терзаниях Мартуси, ведь она тогда столько плакалась мне в жилетку!

Я попыталась оправдаться:

— Нет же. В общих чертах о свинстве я помню, только услышала фамилию Поренч, меня словно кто пихнул, просто хотелось убедиться, не перепутала ли чего…

— Убедиться ей захотелось! Убедилась?! Или тебе еще мало?

— Знаешь, он в обстоятельства не очень укладывался, никак я его не могла под них подогнать. Вроде бы раньше он был приписан к Эве Марш…

— Чушь собачья! — выкрикнула Мартуся, извергая огонь, пламя и поливая их мстительным ядом. — Это он сам трепался о таких вещах, вешал людям лапшу на уши, горло драл, особенно перед бабами, которые могли ему пригодиться. Да нет, не только в смысле карьеры, просто помогли бы проникнуть в нужную среду — познакомить с нужными людьми, одолжили бы денег, которых он никогда не отдаст…

— Если не ошибаюсь, то ты тоже…

— А как же! Ясно, я тоже попалась на эту удочку!

— Но говорят, с Эвой Марш он и жил вместе…

Мартуся злорадно захихикала.

— Все правильно. Жил. Вместе. На одном этаже в двух разных квартирах и совершенно случайно. Она там давно проживала с родителями, а он снял квартиру у типа, который вечно уезжал за границу и в той квартире почти не бывал. Вот это у него называлось «вместе».

— Но вроде бы считалось, что они стали парой…

— Кто так считал? Кто так говорил? Ты это от нее самой слышала? Нет, это он давал понять, причем так деликатно, что духовой оркестр по сравнению с ним — тишь да гладь. И на нее же бочку катил, преподносил в таком духе, что это она пылала к нему страстью, а он — нет! Потом из вежливости согласился — надо же уступать дамам — она уперлась: будем вместе писать сценарий, и он опять согласился, и не знаю, что он там еще наплел. А все было как раз с точностью до наоборот.

— А ты откуда знаешь?

— От него самого. Надо было слышать, КАК он об этом рассказывал, даже солгать толком не умеет! У него то и дело вырывалась правда, шила в мешке так и не смог утаить. Возненавидел ее смертельно, и уж чего только о ней не наплел! Из себя строил мученика, а она, гетера бесстыжая, использовала его, обманула и выставила, так что он вынужден был бросить ее.

— Вроде не очень‑то последовательно…

— А он не дает себе отчета, что заврался. И возможно, меня считал кретинкой, так не очень‑то и старался выдумывать. Он ведь внешне хорош, — ты видела его, знаешь, внутри же, тьфу! — одна мерзость. Сверху посеребрено, а внутри дерьмо. Даже если бы она с ним… да нет, не совсем ведь потеряла голову, а если головка слегка и закружилась, все сразу прошло, лишь только приступили к сценарию.

— А к какому сценарию? — не очень поняла я.

Тут что‑то не так, кто‑то напутал. Или я не так поняла, или соседка плохо подслушивала, или папаша позволил обвести себя вокруг пальца.

— Того, который они писали вместе, — пояснила Марта.

— Минутку. Что за сценарий они писали вместе? Первый раз слышу.

— Ты разве не знаешь? А вполне возможно, что и не знаешь. Он хотел писать с тобой, ты уж извини меня, но ты не пошла на это. С тобой все обошлось тихо–мирно в узком кругу, никто и не знал. А в случае с Эвой Марш было совсем по–другому. Как только появилась вторая экранизация по ее книгам, он тут же уговорил ее писать с ним вместе сценарий.

— Так, как ты меня уговаривала?

— Брось, Иоанна, я глупость отмочила, так ведь извинилась перед тобой. С кем не бывает. Но, думаю, ее он обрабатывал, доказывая, что у него есть нужные знакомства, блат, он сам и режиссером будет, ну она и поддалась. Поддалась, раз написали, как же еще? А точнее, написала‑то она. Я читала, очень хороший сценарий, да что я такое говорю — просто супер! Сразу видно — ее заслуга. В нескольких частях. Сняли две части, и даже не стану говорить, что из этого вышло, я и слов таких не знаю. «Дерьмо» было бы незаслуженным комплиментом. Дальше снимать не стали, и отснятое наверняка где‑то лежит. А потом этот… ох, тут бы я выразилась! — вывел из себя Лапинского и вынужден был когти рвать.

— Так, так, — только и сказала я, а в голове — вихрем мысли. И главная: надо же, какой опасности я тогда избежала!

Мартуся вдруг спохватилась:

— Слушай, мы тут с тобой о пустяках, а там Држончек Он и в самом деле убит?

— Магда говорит — и в самом деле.

— Да кому же захотелось пачкаться о такую мразь…

Я не дала ей закончить.

— Наверняка какой‑нибудь эстет, не выдержавший его «творчества». А Поренч адреса не называл?

— Да, минутку, сейчас постараюсь вспомнить. Я еще подумала — какая смешная улица. Вспомнила! Улица Винни–Пуха!

— В центре. Слушай, улицы Винни–Пуха нет!

— Как это нет? — удивилась Мартуся.

— Административно нет. А на практике есть.

Мартуся жалобно простонала:

— Возможно, меня слишком расстроили отвратительные воспоминания и я стремительно поглупела. Не понимаю. Я же отлично слышала — она живет на улице Винни–Пуха, и он даже этим гордился.

— И правильно, очень элитарный район, и все улицу так и называют. Но официально улица Винни–Пуха называется улицей Варецкой. Это все равно что улица Тувима — это Свентокшистская и Новый Свят. Поскольку я лично пострадала из‑за этого, то хорошо запомнила.

Мартуся была заинтригована.

— Вот не знала, надо же, какие странные вещи творятся у вас в Варшаве. Но я все равно не понимаю, откуда известно, что это улица Винни–Пуха?

— По всем стенам написано, вот и известно. А у домов с номерами — Варецкая.

Еще не совсем поняв, Мартуся вдруг о чем‑то глубоко задумалась.

— Знаешь, я не помню… кажется, тоже слышала. Я хочу сказать, Слышала номер квартиры. И еще, какой‑то по счету подъезд… И где же он сейчас, этот Поренч?

— Не имею понятия. Возможно, не в Варшаве, а, например, в Лодзи. Или вернулся уже в Варшаву?

— Да уж не пропадет, отыщется. А он тебе зачем?

— Мне он ни к чему. Наоборот, я бы не хотела с ним столкнуться. Мне нужна Эва Марш.

— Зачем?

— Трудно сказать. Да для всего. Она мне для разных вещей нужна.

Мартуся не стала допытываться, оставила меня в покое и вернулась к тому, что относилось к ее профессии.

— Знаешь, что они сделали с тем ее сценарием? С совместным их трудом? Ни в жизнь не догадаешься! Там были восхитительные, потрясающие сцены, а сняли что? Растянутое, как кишки, не пойми что. Вместо свежей рыбы — сиськи продавщицы, причем растянутые в бесконечность! И больше ничего. И это выдается как величайшее достижение современности! Удачный прием! Тьфу, при одном воспоминании тошнит!

— Это такое новое направление, — поучающе заметила я. — Ну вот как в фильме «Огнем и мечом» вместо фляги знаменитого выпивохи пана Заглобы нам показывают бюст трактирной девки. Знаковые символы заменяются зрительными.

— Что?!

Ничего. Женджян в полузабытьи таращит глаза и оживает при виде такого.

— А диалог в ее экранизации хуже рекламного бреда. Клянусь, я давно нигде такого не видела. А может, и никогда!

Тут вдруг мне многое стало понятным.

— Кто это делал?

А, один восходящий гений, Юлиуш Заморский, кто‑то его силой нам навязал — разумеется, кто‑то из варшавских. С большими амбициями мальчик..

— А чем он занимался до сих пор?

— В муках породил пять или шесть фильмов, стругает их из старых детективов, переделывает по своему вкусу и получается у него… ну как у Агаты Кристи в «Восточном экспрессе», когда Пуаро появляется в виде огромной черной снежной бабы с ноутбуком. Про это иначе и не скажешь…

Тут вдруг в трубке телефона пропал текст, вместо него раздались вой, дикий хохот, ужасающие стоны и хрип… Мартуся не нашла слов, заменив их звуками, которые в экстазе издают певцы–любители на эстраде…

— Поняла? — донеслось до меня через какое‑то время.

— О да! Теперь я начинаю почти все понимать, — подтвердила я.

Адам Островский настоятельно просил разрешения навестить меня. Я с радостью согласилась, без сожаления отказавшись от запланированной работы, поскольку и мне тоже очень хотелось побеседовать с ним. По телефону он ни словом не намекнул на тему интервью, которое намерен взять у меня, да я и сама догадалась, о чем пойдет речь. Почему‑то обычно мы с ним встречались там, где происходили какие‑нибудь неприятности, и он никогда не имел возможности спокойно записать все, что хотелось. В моем же доме обстановка спокойная, говори и записывай что вздумается.

Островский был хорошим и — редкий случай — честным журналистом. В своих интервью он никогда не перевирал сказанного собеседником, не приписывал ему сказанного другими, не выдумывал, чего не было. Вопросы задавал обдуманно и на тему. И был грамотным. Кроме того, был просто симпатичным человеком и опытным журналистом, остроумным и находчивым. Мы были знакомы уже много лет, он взял у меня два больших интервью и одно маленькое, и мне абсолютно не к чему было придраться.

Я приготовила и кофе и чай. Островский предпочел кофе.

— Ну, а вы что скажете? — начал он без предисловий. — Такой шум вокруг всего этого подняли!

— А что, разве по моему лицу вы не видите? Мне еще не мешало бы подпрыгивать и хохотать от радости?

Островский полез в свою сумку и предупредил:

— Это еще не интервью, я пока не созрел для него. Но любой знает, что вы второй раз одно и то же не только не сделаете, но и не повторите. Разрешите, я стану записывать?

Я лишь плечами пожала.

— Ясное дело. Только прошу не злоупотреблять отдельными моими фразами, вырывая их из контекста.

— Разумеется. Вы меня знаете. Откровенно говоря, мне и самому любопытно знать, кого вы подозреваете. Так сказать, в личном плане любопытно.

— В личном плане бабка на двое сказала. Лично мне он был противен до такой степени… Минутку, а вы про кого спрашиваете? Про Вайхенманна или про Држончека?

— Меня интересуют оба.

— Вот я и радуюсь из‑за них обоих и не намерена скрывать своих чувств. Я до такой степени не переносила этих мерзавцев, что старалась поменьше о них думать, а потому практически ничего не знаю об их частной жизни. Држончек — это такая маленькая, раздутая от спеси жаба, а вот Вайхенманн… Черт его знает, что он кому сделал плохое и кто его ненавидел до такой степени, чтобы укокошить. Полагаю, все! Наверняка все. Разве что вам известно о каком‑то исключении?

— Ни о каких исключениях я не слышал.

— Вот я и говорю. Значит, не ошиблась. И тут такое дело. С одной стороны, кто‑то пострадавший по служебной линии — человек со сломанной карьерой, вышвырнутый за ворота, отогнанный от корыта, с другой стороны, тот, которому все это «творчество» стало поперек горла. Не выдержал и в ярости пришиб мерзавца. Третьего варианта не нахожу.

— А Држончек? Вы полагаете, что он тоже кому‑то мешал?

— Об этом вам известно больше, чем мне. Я лишь могу предположить следующее: какому‑нибудь рекламщику или составителю программ — неважно, как они правильно называются на телевидении, — он внушил мысль, что работает над шедевром, хитом столетия, экстра–супер и даже больше, начальство огребет все награды, — короче, заливал по–страшному. Кретин поверил и подмахнул не глядя, принялся рекламировать вовсю, вплоть до залпов из «катюш». А когда просмотрел разрекламированный шедевр Држончека и рванул к нему, высказать все, что думает… Короче, когда опомнился, узрел перед собой бренные останки.

Островский слушал с большим интересом.

— Отличный получается у пани детектив, хотя я несколько сомневаюсь насчет таких эмоций… А не полагаете вы, что, напротив, какой‑нибудь патриот…

— Патриот? Вы имеете в виду?..

Островский наверняка больше меня знал о таких вещах и внес свою лепту в версию убийства.

— Мы же посылаем фильмы на конкурсы, фестивали и тому подобное. Ублюдочные фильмы Држончека тоже посылали, мне лично было стыдно за уровень нашей культуры…

— Из патриотизма? Мне бы тоже было стыдно. А что о них на всех этих фестивалях говорили?

— Тактично замалчивали.

Я покачала головой, пытаясь сохранить хоть остатки объективности, но все равно не удалось. И задумчиво произнесла:

— Если бы Држончек снимал фильмы, я бы, скорее, сделала ставку на автора произведения. То же самое в случае с Вайхенманном, если бы он измывался над живыми…

— Так ему же удалось нескольких отловить!

— Вот они у меня и занимают первые места в списке подозреваемых. Разве что их чувства несколько притупила реклама–Тут мой гость взорвался.

— Ну что пани такое говорит, уши вянут, ей богу… Разве это реклама? Чистая антиреклама! Для каждого автора это прямая компрометация. Неужели вы не обратили внимания на такой факт? И никто вам не сказал?

Журналист недоумевал, подозрительно глядя на меня. Я тоже с подозрением и недоумением смотрела на журналиста, не понимая его.

Выпив одним глотком остаток кофе, он заговорил:

— После неудачной экранизации стремительно падает спрос на книгу. Неужели вы об этом не знали? Автор теряет популярность, им больше никто не интересуется. Несколько очень неплохих авторов пострадали от этого, среди них Бенинья, Дышинский, Марш…

Я так и подскочила.

— Эва Марш, сказали вы?

— Ну да. Из‑за того, в каком виде вышли на экране ее творения. А вы сами?..

— Лучше и не напоминайте! Я, можно сказать, поставила рекорд, мои произведения никогда не появлялись на экране и были вычеркнуты из списков экранизаций, но зато я знаю причины этого. Иногда из‑за вражды постановщиков, иногда из‑за противоречий в творческом коллективе… Может, с Дронжеком тоже кто‑то ссорился, а вот с Вайхенманном не посмел бы… И встать ему поперек дороги тоже не решился бы. Да, взрыв эмоций — это сила. А вот насчет того, что после провала фильма падает продажа книги, — это правда?

— А то вы не знали! В разной степени, но вообще падает. Я лично сколько раз сталкивался с этим явлением. Пропадает интерес к автору. А вас это удивляет?

— Что вы, напротив! То есть удивляет факт, что реакция читателей так похожа на мою. Если честно, то такой поддержки я не ожидала.

— Не понимаю я вас, — нахмурился журналист. — Ведь вам же это давно известно и вы сами не раз говорили, что всегда оказывается виноват автор.

Он прав, и я несколько раз утвердительно кивнула. Тут же вспомнила и не преминула сказать журналисту о весьма примечательном факте:

— Откровенно говоря, если бы сначала посмотрела фильмы по романам Агаты Кристи «Выстрелы в Стоунгэйтс» и «Тайна бледного коня», то в руки бы не взяла ее книг. То же с «Усыпленным убийством». Смертельная компрометация и антиреклама, впрочем, она сама именно так оценивала эти творения кинематографа. Точно так же обстоит дело с произведениями Мэри Хиггинс Кларк. Счастье еще, что я много читаю и всегда опережаю фильм. А Эва Марш? Маленькая пухленькая блондиночка в роли Агнешки Дигант! Надо же такое отмочить! Интересно, какой кретин подбирал актеров на роли?

— Могу сказать, какой именно. Разумеется, режиссер.

— Какой режиссер?

— Гениальный постановщик, Юлиуш Заморский. Недавно его даже наградили.

— Заморский! Тот самый, сценарист… Вот и еще кое‑что узнала. Выругавшись про себя, я жестом предложила Островскому вторую чашку кофе. Он охотно согласился, тем более что чашки у меня были очень маленькие.

— И вы думаете, что именно поэтому она перестала писать? — спросила я, ставя перед гостем кофе.

Островский, уже запустив ложечку в сахарницу, замер и бросил на меня быстрый взгляд.

— Вы имеете в виду Эву Марш? Интересный вывод. Но мне казалось, вам лучше знать.

— Почему мне…

— Да такое у меня создалось впечатление, что вы с ней как‑то связаны. Нет, не то слово. Точнее, знакомы. Нет? Ну тогда заинтересовались ею?

— Нет, мы не знакомы, я ничего о ней не знаю, и очень хотела бы узнать. И вообще, с чего вы взяли, что я заинтересовалась?

Островский помолчал, помешивая кофе.

— Наверное, от кого‑то услышал. С кем вы о ней говорили? Фильмы, кассеты? Что‑то в этом роде… Какое‑то легкое дуновение ветерка донесло.

Я еще успела подумать, что на телевидении сплетни разносятся не с легким ветерком, их со свистом рассеивает бешеный вихрь, но тут вдруг хлопнула входная дверь, и грохот в прихожей заставил нас вскочить с мест. В гостиную, уже не бешеным вихрем, а яростным смерчем ворвалась Магда. Не звонила у калитки, не постучала в дверь! Затормозила, уцепившись обеими руками за буфетную стойку, с размаху заехав по лампе качающейся на плече сумкой.

Что с ней? Мы молча смотрели на нее. Всегда элегантная, ухоженная, с отличным макияжем, теперь она не походила на себя, а лишь тяжело дышала и молча взирала на нас.

— Магда? Ты? Что случилось? — тихо спросил Островский.

— Магда? Езус–Мария! Что стряслось? — дико заорала я.

Стуча зубами, Магда с трудом произнесла:

— Дай мне что‑нибудь! Водки, коньяку, что там у тебя найдется? А должна бы ты сама, а не я… Трупы — твое хобби, не мое! Дай же выпить!

Я бросилась к серванту. Под руку попал кальвадос — подходящий, серьезный напиток Схватив большую коньячную рюмку, я щедро плеснула в нее успокоительной жидкости и преподнесла Магде. Не чванясь, та осушила ее одним махом и протянуло мне посуду.

— Я видела машину… Адам меня довезет в случае чего… Надеюсь… Дай еще немного.

Я повторила операцию. Теперь Магда проявила некоторую умеренность. Островский как‑то робко снял с ее плеча сумку, помог сойти с трех ступенек и усадил в кресло. Магда сделала глубокий вдох и попытку немного пригладить прическу. Из вежливости я тоже сделала вид, что пью, вытащив вторую рюмку и плеснув в нее капельку вина. И нетерпеливо потребовала:

— Говори же!

— Я сбежала! — сообщила нам Магда. — Вид ужасный, вынести не было сил! Ну, я и сбежала.

— Откуда сбежала?

— Как откуда? С телевидения. Подальше от трупа.

Детектив они, что ли, ставят? — подумалось мне. — И переборщили с реализмом при показе жертвы. Да ведь Магде уже пора бы привыкнуть. — И недовольно заметила:

— Несмотря ни на что, телевидение все‑таки не морг и даже не прозекторская. Откуда ты там взяла труп?

— Да ничего я не брала, он там уже был! — простонала Магда. — Погоди, сейчас расскажу, только имей совесть, могла бы посочувствовать, вместо этого ты задаешь какие‑то глупые вопросы… Я так не могу…

Островский деликатно предложил Магде рассказать обо всем поподробнее. В упор глядя на него, Магда с подозрением поинтересовалась:

— А мы не обижены друг на друга? Что‑то мне такое вспоминается…

Смутившись, журналист не очень уверенно ответил, что вроде бы нет. После того не очень удачного ужина в Лодзи…

Нашли время разводить церемонии! И я решительно их пресекла.

— Теперь уже не обижены. И вообще, какое это имеет значение? Адам прав, расскажи обо всем с самого начала. Итак, ты пошла на телевидение и…

— А ты откуда знаешь, что я пошла туда?

— Раз ты оттуда сбежала, значит, перед этим требовалось туда прийти. Не отвлекайся! Итак, ты пошла на телевидение. На Воронича?

— Да, на Воронича. Из‑за тебя отправилась, чтобы поискать там кассеты. По телефону мне ничего не удалось узнать, пришлось самой туда отправляться.

— В благодарность в случае чего труп я возьму на себя! — благородно пообещала я.

— Тебе не справиться, он слишком большой. Хотя нет, скорее, такой… средний. Но толстый. Жуть!

Я тоже слегка вздрогнула и потянула к губам свою рюмку, которая почему‑то оказалась пустой. Поспешила налить в нее, а заодно и Магде. Кальвадос еще никому не навредил. Островскому пить нельзя, он за рулем. На всякий случай вопросительно взглянула на журналиста, но он этого не заметил. Наморщив брови, он почему‑то пристально всматривался в брелок с цветком, висящий на спинке дивана.

— Вот странно, — задумчиво произнес он. — Я не могу припомнить, чтобы хоть раз видел толстый труп.

— А худые трупы ты видел?

— Случалось пару раз…

И опять я не дала ему договорить, невежливо перебив, поскольку не хотелось, чтобы мы слишком отдалились от темы.

— Толстые трупы встречаются очень редко, — со знанием дела поучительно заметила я, хотя вовсе так не думала. Может, как раз часто? Ну, рассказывай, поторопила я Магду. Пошла ты туда и…

Тяжело вздохнув, Магда немного подкрепилась и начала:

— Поговорила там кое с кем, сбила с толку знакомого охранника и охмурила его — но ни за что не вспомню, какого именно, — и спустилась в потайной склад. Узнала я о нем по чистой случайности, и вот теперь пригодилось. Разумеется, посторонним туда вход воспрещен, но старый код они не сменили. По недосмотру, как всегда. Хотя и боялась: а вдруг установлена сигнализация и сейчас как взвоет! — успокоила себя тем, что ничего мне не сделают, ведь все равно уже уволили, а второй раз такой случай может и не подвернуться.

— Считай, тебе повезло.

— А я как раз начинаю считать, что не повезло. Там, в самом конце, очень маленькие и узкие ступеньки, темно совсем, ничего не видать, и я принялась вслепую осторожно ощупывать стены, боясь нажать на какую‑нибудь кнопку. Щелкнула зажигалкой, а он там лежит! Прямо у меня под ногами. Я сама чуть трупом не свалилась. Бррр.

Мы с Островским дуэтом выразили ей свое сочувствие. Магда опять вздрогнула и потянулась за сигаретой.

— Ведь я чуть на него не наступила! Хорошо, что остановилась, зажигая огонь, а то еще один шаг — и лежали бы два трупа. При свете зажигалки рассмотрела, что тот лежал в самом низу лестницы, на последней ступеньке, весь окровавленный, просто ужас, еще приснится такой! К тому же лежал на спине, я увидела лицо и узнала его!

— Так кто же это был? — сорвался с места Островский и бросил взгляд на свой диктофон.

— Уверена, что он был мертвый? — одновременно спросила я. — Ведь мог слететь с лестницы и только малость разбиться.

Магда, оказывается, проявила чудеса мужества и самообладания и не преминула этим похвастаться.

— А я потрогала его! Был холодный как труп. Нажать на него у меня не хватило храбрости, но, кажется, уже застывший. И вообще невозможно, чтобы живой человек так выглядел!

— Так кто же это был? — повторил Островский.

— А что, разве я этого еще не сказала? — удивилась Магда. —Заморский!

— Юлиуш Заморский?

— Вот именно, Юлиуш Заморский.

— Ты уверена?

— Разве что у него есть брат–близнец Так о нем мы никогда не слышали.

Я взглянула на Островского. Казалось, он был перед отчаянным выбором; не знал, на что решиться: навсегда остаться рядом с Магдой или немедленно выскочить из моего дома.

— Сущий падеж пиявок! — вырвалось у меня с неподдельной радостью.

Оба моих гостя замерли.

— Как вы сказали? — не понял Островский.

А Магда сразу навострила уши.

— Это можно воспринимать как оскорбление?

— Если пиявки ведут себя как паразиты, высасывают из живых людей пропитание и, переваривая, разбухают, извергая его в виде… дерьма.

Магда сразу поняла, в чем дело, и похвалила меня за сравнение.

— Согласна с тобой, знаю такого, что разбух до того — вот–вот лопнет. Интересно, а что этот там делал?

Островскому хотелось задать нам сразу сто вопросов — по нему было видно, но я не дала журналисту такой возможности. Тут дела поважнее.

— А теперь, Магда, ты вся внимание. Вот я вижу — на тебе узкая юбка. Ты нагибалась, когда ощупывала его? Или присела при этом?

И опять умница Магда все поняла.

— Нет, не приседала, я только нагнулась. Знаю, почему спрашиваешь. Я с самого начала вспомнила о необходимости соблюдать осторожность, чтобы ничем не измазаться.

— Я не совсем это имела в виду, ну да не важно. Ты спустилась до конца лестницы?

— Иоанна, уж слишком ты хорошего обо мне мнения. Я где остановилась, там и вросла в землю. Он свалился не вверх ногами, это ужасная его морда была ближе ко мне, так зачем мне спускаться? Достаточно того, что я отважно его пощупала и стала подниматься. Задом. И ни разу не споткнулась, что и меня удивляет.

Я не жалела похвал отважной женщине. Островский открыл было рот, но опять закрыл его, так ничего и не сказав.

— Тебя кто‑нибудь там видел?

— Не знаю. Очень надеюсь, что нет.

— А что ты сделала потом?

— Попыталась думать, но это у меня не получилось. Недалеко оттуда находился наш медпункт, там обычно дежурят сестры, и туда приходят за медпомощью сотрудники телевидения, если нужно. Я открыла дверь, увидела там много людей, крикнула, что на лестнице лежит труп. Дверь за собой сразу же закрыла и убежала, возможно, меня не узнали. Но чувствовала себя так паскудно, что мне ничего лучшего не пришло в голову, как сразу мчаться к тебе. Тем более ты ближе всех живешь, и дорога прямая.

Тут наконец очень взволнованно заговорил Островский.

— Может, лучше было, не называя себя, позвонить в полицию. По любому телефону на телевидении.

— Они же там записывают передачи, и мой голос знают, — разумно заметила Магда.

— Столько всего лезет в голову, не знаю, с чего и начать, — продолжал Островский. — Ты права, Магда, я вот тоже ломаю голову, почему он там оказался. Зачем полез на склад? Сам, по доброй воле, или его кокнули в другом месте и уже потом сбросили с темной лестницы? Если так, то кто и почему? Мне бы следовало уже там быть, но не могу. Откуда, спросят, я узнал о происшествии? Сами знаете, как к прессе относятся, а я ведь та самая пресса, которую никто не любит. И выдумать никакой подходящий предлог не могу, ну ничегошеньки в голову не приходит! А я даже намекнуть не имею права.

— Не переживайте, в другой раз намекнете. Зато если Магду выявят, то у вас сведения из первых уст!

— Ты думаешь, меня могут выявить? — встревожилась Магда. — Очень бы не хотелось, ведь что я им скажу? Зачем я туда поперлась?

— Как зачем, ты поперлась в медпункт. Понятия не имею, что они там делают, но уж ты сама придумай предлог. Что‑нибудь у тебя со здоровьем не в порядке или… ага! Тебе как раз захотелось узнать, что они там делают. В крайнем случае все вали на меня.

— Но если ты скажешь правду, тогда сразу привлечешь внимание к Эве Марш.

О, холера. И в самом деле, Эва Марш… Несчастье всей ее жизни, самый ненавистный ей человек обнаружен в виде трупа в подземельях телецентра… Враг номер один! Любой дурак решит, что это она руку приложила. Или как‑то иначе связана с его гибелью. Даже если и связана, я буду последней, кто привлечет внимание к ее особе. Скорее, уж я на себя попытаюсь перенести подозрение.

— Вот именно! — воскликнул Островский, опять невольно бросив взгляд на диктофон. — Вы полагаете, пани Иоанна, что это как‑то связано с Эвой Марш? Ведь все только и говорят о том, что в последнее время пани усиленно ею интересуется… Вот мы говорили тут о мотивах. Правда, ни Вайхенманн, ни Држончек пока Эву Марш не затрагивали, хотя… надо бы проверить. Зато вот Заморский… Тот очень много зла причинил ей. Вы полагаете… вы наверняка знаете больше.

И Магда туда же.

— Ты считаешь, что тех, первых двух, она позабивала для камуфляжа, чтобы незаметнее подобраться к Заморскому?

И чего они ко мне пристали? Я вышла из себя.

— Даже если и так, — раздраженно бросила я, не сочтя нужным опровергать их инсинуации, — то она почти добилась своего. Представляю, что сейчас делается на Воронича, от радости все телевидение на голове стоит. Да только где она сама, Эва Марш?

— Так вы действительно этого не знаете?

— Никто не знает! Даже ее родители!

— Интересно, — покачал головой журналист. — А может, ее муж знает?

Магда, похоже, пришла в себя — что значит кальвадос!

— А у нее есть муж? — удивилась она и поворошила волосы на своей голове. — Иоанна, найдется у тебя зеркало? Мне надо бы привести себя в божеский вид.

— Есть у меня зеркало, и не одно, но, полагаю, тебе больше всего подойдет то, что в ванной. Иди в спальню, ванная за ней. А муж у Эвы был, только, кажется, они давно развелись.

Тут мне вспомнилось, что Лялька что‑то говорила о фамилии Эвы, которую она сменила, выйдя замуж, а потом вроде бы от мужа сбежала, как и от отца. Нет, это Вишневская наговорила. Наверняка Поренч не был ее мужем, и вообще этот тип появился очень некстати и неожиданно во всей этой истории с Эвой, ну вот как чирей на заднем месте… А может, она не от мужа сбежала, а от хахаля, к тому же, по мнению соседки Вишневской, сбежала именно от Поренча. Тогда где же муж?

Островский оказался более информированным.

— Был у нее муж, они развелись, но ведь какие‑то контакты должны сохраниться, хотя бы из‑за ребенка… Да, у нее был сын, он остался с отцом. И вообще все произошло тихо, никто не вмешивался. Тогда Эва Марш только начинала писать и была мало кому известна. А сын ее сейчас уже подросток, имени его я не помню, но знаю, что вместе с отцом они уехали из Польши. Кажется, в Швейцарию. Бывший муж Эвы был врачом, специализировался в области ортопедии. Возможно, потому в Швейцарию и подался.

Задержавшись в холле, Магда выслушала эту информацию и, заметив, что Швейцария очень подходящее место для ортопедов, направилась в ванную.

— А его фамилию вы помните? — тут же спросила я журналиста.

— Помню, потому что случайно у моей бывшей тещи была такая же. Седляк. Нет, с тещей они не родня, а если и существовал какой общий предок лет триста назад, какое это имеет значение? Только вот интересно, как этого Седляка произносят в Швейцарии?

Мы принялись строить предположения, как именно в двуязычной Швейцарии могли изменить польскую фамилию, трудную для иностранцев и в произношении, и в написании, Schedlak — Saidlaque и прочее. Вернулась Магда. Она навела красоту и причесалась, стала опять элегантной. Услышав, чем мы занимаемся, вежливо поинтересовалась, не спятили ли мы из‑за всех этих преступлений.

— Ничего удивительно, — вздохнула я. — Просто мы прикидывали, как мне этого Седляка разыскать в Швейцарии.

— А через Интернет?

— Рука у меня бы отсохла! — гневно начала я и вдруг вспомнила о Ляльке. Даже если она так же не любит Интернет, как и я, может использовать мужа или Каську. Каська — интернетное поколение, по уши сидит в этой забаве, а к тому же знает языки. А Лялька знакома с Эвой. Очень хорошо, поручим Каське искать.

У Островского что‑то закончилось в его записывающем устройстве, он попытался его незаметно отключить и спрятать, что несомненно свидетельствовало не только о тактичности журналиста, но и о его предусмотрительности.

— Я не собираюсь ничего советовать и делать свои предложения, чтобы не говорили потом, что это я подзуживал. Убийца Вайхенманна получил удар в спину, значит, самоубийство исключается… У него были свои причины, возможно, Држончек в чем‑то ему напаскудил…

Я не упустила случая и перебила журналиста:

— А он тоже застрелен?

Ведь от полиции я так ничего и не узнала, как‑то она излишне пренебрежительно отнеслась ко мне.

— Тоже. И кажется, из того же самого оружия, хотя об этом я лишь догадываюсь по некоторым из их замечаний, сами они этого мне не говорили. Но вернемся к нашему трупу. Тут кому‑то пришла в голову мысль воспользоваться случаем и, желая приписать убийство первому преступнику, пришлепнуть еще и Заморского. Как вам такая версия, уважаемые пани?

Точки зрения уважаемых пани разделились. Магде в принципе было все равно, она бы охотно согласилась и с наличием трех преступников, мне же больше всего подходил один. И я бы всячески приветствовала также и мотив лишь один, да, да, три трупа, а мотив один. Чтобы они перестали паскудить! Раз нет другой возможности пресечь их «творчество», значит, следует самому действовать решительно!

На разные лады обсуждали мы сложившуюся ситуацию. Островский не во всем соглашался со мной, ему казался сомнительным мотив литературный по сути своей, он делал ставку, скорее, на препятствия в карьере и устранение каких‑то конкретных препон в личной жизни и на работе. Магда не очень настойчиво придерживалась романтических и вообще любовных причин, которые очень живо рисовались ее воображению.

Островский охотно поделился с нами сведениями, которыми он располагал, в том числе и о Држончеке. Только тут я поняла, почему он постарался удалить свой маленький диктофончик из нашего поля зрения. Не вся информация, которой он располагал, добыта им легальным путем, а выводы он уже делал сам, и даже самокритично заметил, что такие выводы не лучшим образом характеризуют его собственный моральный облик.

А было таю кто‑то в Лодзи подслушал, как Држончек сговоривался о встрече с кем‑то в Варшаве, называл день и час, а место — «как всегда». Все и без того знали, что в Варшаве он обычно останавливается на улице Нарбутта, там в одном из домов в его распоряжении есть пустая квартира, короче — малина. Хозяйка квартиры померла, сын и муж постоянно проживают за границей, за квартирой присматривает соседка, она же и сдает Држончеку квартиру за весьма умеренную сумму. Таким образом, он загнездился в удобном и безопасном месте. Вот только входная дверь без захлопывающегося замка, так что, выходя, приходится орудовать ключом, что в определенной степени разъясняет ряд последующих событий, уже известных нам и финал которых я лично видела, оказавшись на улице Нарбутта.

С кем Држончек договаривался о встрече, сначала не знали. Когда его расспрашивали, он раздувался от спеси и напускал на себя таинственный вид. Но все это ни к чему не привело, потому как вскрылась другая сторона. Всем известно, каким пышным цветом расцвели у нас мошенничество и расхищение государственного имущества, за хищения никто не несет ответственности, так вот тот, второй, ну, вы его знаете, известный аферист, прогремевший на всю страну, недавно отхвативший где‑то крупный куш, всенародно хвастался, что теперь он может спать спокойно, никто к нему не придерется, потому что он законнейшим путем отмоет свои денежки. Да, да, если у человека есть голова на плечах, он не пропадет. Вот и он решил стать спонсором. Не кого, а чего — художественного творчества. Как раз сейчас начинаются переговоры, он профинансирует мировой шедевр, режиссер тоже мастер мирового класса. А постановщиком шедевра будет известный мастер Држончек. Именно он будет снимать с большим размахом новую версию «Старого предания», поскольку предыдущая его не устраивает…

Я удивилась.

— А разве найдется хоть один человек, которого она бы устраивала?

— Один найдется. Ее режиссер, — остроумно заметила Магда.

Я уже завелась. О таких вещах я вообще не могу слышать спокойно. И, едва сдерживаясь, почти закричала:

— Так ведь уже само название у него является плагиатом! У нашего национального классика Яна Крашевского произведение называется «Stara baśń» («Старое предание»), а этот недоумок дал название экранизации «Когда солнце было Богом» — так называется книга Косидовского, и говорится в ней, между прочим, об ацтеках. Почему у нас все промолчали?

— Потому что Косидовский, вероятнее всего, уже умер.

— Ну так что? А плагиат живет и процветает!

Магда только плечами пожала. Журналист продолжал рассказывать, не обращая на нас внимания:

— А вот теперь этот недоумок продюсер на ушах стоит, пытаясь доказать, что он у Држончека не появлялся. Он просто не пошел на условленную встречу, потому что от кого‑то услышал, будто мастер мирового класса Држончек вовсе и не такой уж мастер, есть и получше, и он решил не спешить. Пошел в другое место, встретился с другим человеком, и я склонен ему поверить. А у этого свидетеля было бы железное алиби, да вот беда — человек, с которым он встречался в самое роковое время, ни за что не признается в этом, поскольку является одним из замминистров польского правительства.

— А как известно, замминистров у нас что муравьишек…

— Вот именно, особенно если к ним добавить бывших. Но в любом случае из подслушанного разговора можно сделать вывод, что в условленное время Држончек был дома и ждал. Ну и дождался. Только не того, а кого‑то другого. И этот другой лишил его жизни точно таким же способом, каким был убит Вайхенманн, только стреляли в упор, а не в спину. Два выстрела. Сделав свое дело, убийца тут же ушел. Очень спешил, так спешил, что забыл о дверях, хотя мог бы взять ключи Држончека и запереть, тем самым оттягивая момент обнаружения трупа. Даже, кажется, и просто дверь закрыл недостаточно плотно, и это заметила соседка, которой была оставлена квартира. По ее словам, она уже издали увидела — что‑то не так Толкнула незапертую дверь, увидела труп и в жутчайшей истерике выскочила на улицу…

А это я уже видела собственными глазами.

— И тут, — злорадно добавил журналист, — у бедняги сразу же возникла проблема: придется признаваться полиции, что сдавала незаконно чужую квартиру, не оформив всего как положено. Если бы этот Држончек хотя бы самоубийством покончил! Тогда еще можно было бы попытаться доказать, что некто проник в чужую квартиру, чтобы именно в ней лишить себя жизни, дабы специально подложить такую свинью порядочным людям.

— Да, не позавидуешь ей, — согласилась Магда.

Я задумалась. Подумав, спросила журналиста, где же проклятый Држончек сговаривался по телефону о встрече со спонсором.

— Как где? Я же сказал — в Лодзи.

— А конкретно, в каком месте? В забегаловке, на телевидении, у каких‑то знакомых?

— На телевидении, в буфете. Говорил по своему сотовому. Народу в буфете было много.

— Ну, в таком случае через час об этом мог знать весь мир, не только весь город. Я надеялась, что беседа была более камерной, тогда удалось бы, возможно, наметить хоть некоторых свидетелей. А еще лучше, если бы разговор слышал всего один человек

— И ты полагаешь, что этот человек думал…

— Обычно людям свойственно думать, но в данном случае я предполагаю, что он думал об одной, очень конкретной вещи. Представился удобный случай кокнуть Држончека, а преступником пусть считают как раз того, с кем договаривался Држончек. Может, он их обоих не любил.

— Очень, очень возможно, — похвалил мою идею Островский.

Лишь после того, как гости меня покинули и я, оставшись одна, села передохнуть, чувство безудержной радости всецело овладело мною. Вот и третий вредитель погиб на пороге осуществления позорного замысла! Не успел навредить. Это он не успел, а вот Вайхенманна за все его уже совершенные подлости давно пора было обезвредить. По сравнению с ним Држончек — малая сошка, и пакостил только в пределах данной ему возможности, однако учитывая уже проявившиеся в этой области способности мог свободно начать действия в крупном масштабе. Обнаглевший рекламщик наверняка не знал меры, и это кому‑то не понравилось. И вот теперь этот раздувшийся от спеси Заморский…

К радости примешивалась тревога. Черт возьми, куда же подевалась Эва Марш?

Телецентр и в самом деле переживал очень тревожные дни.

Загадочный, страшный крик из‑за двери, от которого просто кровь в жилах леденеет, услышали все, кто в данный момент находился в медпункте. Вряд ли кто поверил в труп, но любопытство взяло верх. Выкрикнутое слово «лестница» служило указателем, куда надо бежать. Все устремились туда, один из сотрудников щелкнул выключателем — и перед ними предстало страшное зрелище.

В толпе сотрудников были и медики, а как же! Врач оказался на месте, окруженный персоналом медсестер в полном составе, так что в мгновение ока все следы оказались затоптанными. Прибывшую вскоре — редкий случай! — полицию чуть удар не хватил. И откуда сразу такая толпа?

Полицейских наперебой стали просвещать. И выяснилось:

Во–первых, того, кто в приоткрытую дверь крикнул о наличии трупа, никто не видел.

Во–вторых, это наверняка был человек, а не какой‑нибудь другой представитель фауны, вроде говорящего попугая.

В–третьих… вот тут среди присутствующих проявились разногласия, они уже отвечали не хором, а вразнобой, ибо, по мнению некоторых, крик был писклявый, вроде бы ребенок кричал, другие уверяли, что это был пропитой баритон, а по мнению третьих, вообще не разберешь, кто кричал, и даже не кричал, а жутко вопил!

Басом, басом кричали! — утверждали четвертые, из чего следовал вывод: кричал, конечно же, мужчина. — Да нет же, явно дамский голос! — настаивали на своем пятые, причем кричавшая могла быть и певицей, голос прозвучал как меццо–сопрано. Нашлись и такие, которые слышали не голос, а звон колокола, звонившего словно на пожар. С ними спорили те, кому звон колокола показался явно погребальным.

И выходило, что тем, кто обнаружил труп и сообщил о нем, а скорее всего, он же и был преступником, мог быть любой, начиная от пьяного слесаря и кончая пани статс–секретаршей директора. Правда, у последней было не меццо–сопрано, напротив, очень высокое сопрано, но под влиянием стресса ее голос свободно мог измениться. Пани секретарша, в критический момент случайно оказавшаяся в нижних помещениях здания, после того как на нее бросили страшное подозрение, так разволновалась, что ее голос и в самом деле изменился до неузнаваемости. Оживились сторонники версии детского писклявого крика и возвысили голоса их противники.

Спустившееся на шум правление в полном составе стеной встало на защиту секретарши, и тут на полицейских, и без того опешивших от количества и разнообразия показаний, обрушилась лавина новых предположений, по большей части грязных, как и положено селю.

Поскольку труп был очень быстро опознан, выкрики сбежавшейся толпы стали звучать по–новому.

— Езус–Мария! Заморский!!! Заморский?!!! А он кому встал поперек дороги?.. Нет, вы обратили внимание — убивают режиссеров, какой‑то мор на них напал!

— А я вам говорю, все это связано с Вайхенманном!

— Минутку, не скажете, под нож идут только наши режиссеры или иностранные тоже?

— Да откуда Заморский мог там взяться? Что он делал на лестнице перед складом?

— Да его отродясь и на складе‑то никто не видел! Притащили откуда‑то…

— Ну вы даете! Чтобы такого притащить, понадобились бы три сильных мужика.

— Так вы полагаете, что трое мужиков с трупом тащили его по всему телецентру и никто их не заметил?

— Да что говорить, сам пошел!

— Зачем?!

— А то вы не знаете! Он же Кшицкого когтями оторвал от уже обещанной ему экранизации Жеромского…

— Какого еще Жеромского? Ему Родзевичувну подавай!

— Она‑то ему зачем?

— А как же, «Девайтис» — это вам не хухры–мухры!

— Типун пану на язык, какой еще «Девайтис», это же Литва, не хватало нам только международного скандала!

— Я сам слышал, как он упирался!

— Лжет как сивый мерин!

— Нет, правду говорит!

— Вздор, он на самого Крашевского покусился, на «Старое предание»!

— Не на Крашевского, а на Пруса, переделывал его «Форпост» под российский раздел Польши!

— Какой ужас! Какой скандал!!!

Однако намного интересней были инсинуации личного плана, тут выделялась дамская часть толпы. Несколько взволнованных женских голосов старались вдолбить в головы полицейских, что несчастье произошло в связи с тем, что покойник отбросил сценарий Каминской и баба взъярилась! Кто‑то пытался свернуть в сторону писательской братии, уверяя, что погибший испаскудил последнее творение Гжеляка и тот пришел в бешенство, ну и… Женский хор заглушил дальнейшее. Нет, не в этом дело, а в том, что труп отбил у Павляка его лахудру, а Павляк не стерпел, он уже давно грозился прикончить каждого, кто на нее покусится.

— Да вы что же, ничего не знаете? — напирала на них оппозиция, — все дело в Ваське. Та давно клеилась к нему, все ТВ об этом знало, и нож у нее в руке уже сам собой открывался. Издалека было видно! Ну тогда этот коротышка Юзик не выдержал, все насмехались над ним…

Короче, в мотивах недостатка не было, как и в способах убийства жертвы. Тут назывались яд, удушение, выстрелы из всех видов стрелкового оружия, кто‑то настаивал на гарпуне, ссылаясь на склонность покойного к рыбной ловле. И только когда полиция приступила к отдельному допросу свидетелей, выяснилось полное отсутствие конкретных данных.

Разочарованная полиция в свою очередь пришла в ярость и в отместку за дачу ложных показаний запретила — всем, всем, всем! — покидать здание телевидения, окружив его для верности цепью из полицейских. И не допускать никого из прессы! Перекрыть всю связь!

Оказавшись в окруженной крепости без связи с внешним миром, сотрудники телевидения сначала замолчали, а потом взвыли. Они сразу же вспомнили о демократии и принялись упрекать власти за злоупотребления, указав на то, что представители прессы еще до их прибытия оказались в здании и обо всем успели сообщить в свои издания, ибо земля слухом полнится. Слухи докатились даже до меня — правда, оттуда, откуда я менее всего их ожидала.

Позвонил телефон, и в трубке я услышала голос Миськи, сестры Ляльки.

— Вот так всегда бывает, — раздраженно затараторила она, — пятнадцать лет о человеке ни слуху ни духу, а потом раз за разом на тебя валятся известия одно страшнее другого. А я, зная о вашей с Лялькой дружбе, сочла своим долгом предупредить, что некий Яворчик все подозрения старается бросить именно на тебя.

Я лихорадочно стала припоминать, кто такой Яворчик, но напрасно силилась, — нет, не было такого в моей биографии.

— Кто такой Яворчик и какие подозрения? Не знаю я никакого Яворчика, — озадаченно заявила я.

— Да есть такой тип! Я его тоже не знаю. На телевидении работает.

— Тогда откуда у тебя берется такая странная информация и почему ты решила мне позвонить?

— Да просто из самых добрых побуждений. Я знаю тебя как порядочного человека, ты мне никогда ничего плохого не делала, вот я и решила, что мой долг тебя предупредить.

— Ты не могла бы обо всем рассказать подробнее?

— Нет, сейчас у меня совсем нет времени. Знаю лишь, что на телецентре сегодня кого‑то убили, говорят, что это твой враг, и вот Яворчик донес в полицию, что ты как‑то связана с этим. Кроме того, это все каким‑то образом связано и с Эвой Марш, а ты меня в последнее время расспрашивала об Эве, вот я и решила предупредить тебя на всякий случай.

— А откуда ты вообще узнала об убийстве на телецентре?

— Позвонил мой парень, он в этих сферах вращается, и он слышал, как Яворчик об этом говорил. А он, я говорю о моем парне, тебя любит, ну, как писательницу. И вообще мне надо заканчивать, пока!

— Пока, и большое тебе спасибо, — проговорила я в некотором остолбенении в уже отключившийся телефон.

В общем, смысл сообщения Миськи был мне понятен и довольно логичен. Свое нелицеприятное мнение о творчестве Заморского я высказывала неоднократно и зачастую в присутствии незнакомых людей. Итак, оказывается, я разыскивала кассеты с его фильмами, особое внимание уделяя наиболее испоганенным случаям, и вообще подозревала его в каких‑то еще более худших литературных преступлениях Яворчик же, в противоположность парню Миськи, должно быть, меня очень не любил: возможно, я что‑нибудь нехорошее брякнула по поводу его выступления, вот он и нашел случай мне отомстить и с радостью подсунул меня ментам как подозреваемую, припомнив мои неосторожные, слишком эмоциональные высказывания насчет творчества Заморского. Не исключаю, что он мог слышать и мой кровожадный клич по адресу последнего: «Давить таких надо как клопов и прочих кровососущих паразитов на теле человечества!». Черт бы побрал его вместе с инсинуациями!

Из всех лиц, которых сотрудники телевидения подсовывали полиции в качестве подозреваемых, я совсем не знала девицы Павляка и маленького Яся. С остальными иногда перебрасывалась словом–другим, но знакома не была.

А о Миськином парне и вообще никогда не слышала.

Немного ошеломленные многообразием и разноцветьем свидетельских показаний, связанных с преступлением, следователи все же сохранили хладнокровие и непреклонную веру в конкретные факты. Нелегко было остаться объективным под лавиной вымыслов, но им это удалось. И в первую очередь они установили непосредственную причину смерти Заморского. Это был сильный удар по затылку твердым и тяжелым предметом, не гладким, а какой‑то совсем непонятной формы. Эксперты упоминали о гранях и тупых углах, а также, возможно, декоративности орудия убийства. Еще удар, и тем же самым предметом, жертва получила чуть ниже затылка, в шею. Естественно, следователи тут же подумали об исторических реквизитах телевидения, уж очень напрашивались королевский скипетр, гетманская булава или турецкий буздыхан, причем предпочтение отдавалось двум последним.

Убийца обрушил на жертву раз за разом два удара, оба были смертельными и нанесены почти одновременно, так что неизвестно было, которому отдать предпочтение. Заморский был сбит с ног и слетел с лестницы, хотя, возможно, ему помогли слететь. И слетел так неудачно, что повредил себе все, что было возможно, а смертоносный предмет проехался еще и по его лицу.

Судмедэксперт заявил, что покойный умер не сразу, невзирая на число ударов и другие телесные повреждения. Если бы пострадавшему была оказана немедленная и грамотная медицинская помощь, он бы и выжил, но на всю жизнь остался парализованным дебилом. Однако медицина явилась с опозданием, так что он успел спокойно скончаться без дополнительных операций.

В этом темном и редко посещаемом месте труп лежал приблизительно три с половиной часа, что сразу же сняло вину с вестника несчастья, сообщившего о трупе в приоткрытую дверь местного лазарета. Так чтб из этого следует? Убийца прикончил свою жертву и потом три с лишним часа сидел над ним? Наслаждаясь содеянным? Плача от раскаяния? Ожидая прибытия многочисленных зрителей? А потом сорвался с места, сообщил присутствующим в медпункте о трупе и сбежал со страшной скоростью? А до того он не торопился убегать?

Вряд ли так обстояло дело. Скорее всего, Заморского притюкнул кто‑то другой, возможно обычный нормальный человек, если таковые еще сохранились в нашем безумном мире, и скрылся потихоньку и незаметно, унося с собой орудие убийства. Сделал это сознательно, чтобы труднее было раскрыть преступление. Тяжесть декоративной дубинки исключала случайность, то есть, преступник не мог ее прихватить просто по рассеянности.

Поскольку зловещая весть прозвучала около двенадцати тридцати, преступление было совершено в девять утра.

Разве что…

Помещение, к которому вела узенькая полуподвальная лестница, следственная группа осмотрела лишь после длительных, изматывающих переговоров. Телецентр ни за что не желал впустить посторонних, а тем более чрезмерно любопытных полицейских, в свое святилище, где на полках хранилось много стыдливых тайн телевидения. Многочисленные «полковники», фильмы, отложенные на полки и никогда не выходившие на экран; документальные кинохроники минувшего периода, смотреть которые было больно и стыдно; маленькие сценки для вечерних новостей политического и социального плана с возвышенными лозунгами, на которых в неприглядном виде оказались заснятыми отцы нации; «проколы» в выступлениях крупных чиновников, теперь представлявшие отличный материал для шантажа и тому подобное.

И все же полиция выиграла этот короткий бой и ворвалась в секретный архив.

Ее эксперты без малейшего труда обнаружили в тайной комнате некоторый беспорядок. Нет, не полный разгром или бедлам, когда все перевернуто вверх дном, но легкий непорядок бросался в глаза. Кассеты на полках не стояли стройными рядами, они лежали то кучками, то поодиночке; посреди комнаты ящик с кассетами был и вовсе перевернут, и они валялись прямо на полу; а главное — пыль. Опытный взгляд полицейских техников по неровному слою пыли на полках, на полу, на кассетах и пленках сразу определил — в комнате что‑то искали, причем в спешке, не заботясь о том, что этот факт будет обнаружен. С некоторых полок пыль была стерта совсем, и создавалось впечатление, что именно отсюда были вынуты некоторые из кассет и куда‑то переложены или и вовсе унесены из архива. Поскольку большинство сотрудников телевидения даже не знало о существовании тайной комнаты и никогда сюда не заглядывало, а те кто имел дело с архивом, без колебаний поклялись, что очень давно сюда не заходили, — вывод напрашивался сам собой.

Кто‑то был в архиве совсем недавно и что‑то там искал.

Или убийца, или его жертва.

Вопрос: было это до преступления или после него?

И второе: нашел ли человек то, что искал?

Ну и наконец, третий вопрос: что же он, черт возьми, искал?

Следователями были разработаны четыре варианта того, что же здесь делали оба выявленных действующих лица, одно из которых уже мертво, а второе, надо полагать, где‑то пребывает живое.

Первый вариант. Покойник пришел сюда первым и что‑то искал. И тут вдруг появился второй, неожиданно застал первого, пришил его и слинял. Второму плевать было на поиски, он воспользовался счастливым случаем избавиться от врага, а то, что покойник тут нашел и отложил, прихватил с собой просто так, безо всякой причины.

Второй вариант. В таинственный архив первым проник убийца, тоже принялся искать неизвестно что, возможно, нашел, и тут его застукал покойник на собственную погибель. Первый его пристукнул и сбежал со своим трофеем.

Третий вариант. Покойник первым направился в архив, преступник крался следом, пристукнул первого, чтобы не допустить его до тайной комнаты, сам туда прокрался и начал поиски. В данном случае он мог бы провести в архиве и два часа, тут никто не в состоянии точно установить, когда он его покинул.

В трех вариантах убийца немедленно покинул место преступления, то есть сразу же после девяти, в четвертом — находился в тайной комнате неизвестно сколько времени, мог ошиваться там и до двенадцати часов. В каждом из этих случаев следствию приходилось идти особым путем, действовать в несколько ином направлении и, что самое неприятное, все четыре гипотезы технически были вполне осуществимы. Своим декоративным орудием преступления убийца мог грохнуть по врагу, с равным успехом находясь в любой позиции: и сверху, и снизу, то есть мог находиться и ниже, и выше своей жертвы. Только обязательно сзади. Нет, они не стояли лицом к лицу. Пока еще никто не мог сказать, насколько это обстоятельство сыграет свою роль при расследовании.

Дактилоскопия тоже поработала на славу. Туг помогла архивистка, которую удалось отловить в самом начале работы экспертов. Перед ней поставили задачу предоставить следствию сведения о том, что находилось в этом архиве и чего там в данный момент не обнаружено. И сделать это немедленно: раз–два — и готово.

Архивистка, пани Данута, побледнела как смерть и горько пожалела, что не сбежала от этих полицейских куда глаза глядят, что не попала под трамвай и в бесчувственном состоянии не увезена в больницу или хотя бы дома не сломала руки–ноги при опасных домашних работах. Опять же, могла удариться головой, тогда бы с нее вообще взятки гладки. Даже мелькнула мысль притвориться, что ударилась и теперь ничего не помнит и вообще не соображает. Тогда ее наверняка оставили бы в покое или — какое счастье! — поместили в сумасшедший дом. К сожалению, хорошая мысль, как известно, приходит с… опозданием, а она, как последняя идиотка, осталась на месте и в толпе других телевизионщиков, разиня рот, наслаждалась сенсацией. Повяжут ее как пить дать, а уж она‑то ни сном ни духом… Дернулась было, но оказалось, что смываться уже поздно. К ней приставили оперативника из следственной группы, и тот теперь стоял рядом, не сводя с несчастной хищного взгляда. Не сбежишь!

К счастью, эксперты, работающие в архиве над сбором и сохранением следов, несколько затянули сбор следственного материала. За это время Данута смогла взять себя в руки и прийти к мужественному решению: говорить только правду! А что делать? В худшем случае ее взашей вытолкают с работы, но впутываться в какие‑то преступные комбинации, задуманные высоким начальством, во все их пакости и махинации, угодить за решетку — нет уж, увольте! В миг повяжут! Итак — правда, одна правда и только правда. А если бы удалось кое‑что из этой правды утаить, так еще лучше. Не удастся — значит, судьба. Тогда, в крайнем случае, всю правду!

— Начну с того, пан комиссар, — сказала она своему стражу, и нечаянно угадала его чин, — что я работаю здесь всего девять лет, а все это — она широким жестом обвела свое хозяйство — копилось веками!

И это была правда, хотя и с некоторым преувеличением.

А Данута продолжала:

— Еще при старом строе все тут было забито, а тот, что тогда был самым главным на телевидении… ну, вы, помните… как его… Щапельски… нет, Щепаньский, ну тот самый, что своими сапожищами в коровьем навозе все дорогие ковры на телевидении затоптал, — так он то и дело приносил сюда новые материалы. И велел на полки складывать. Видите ли, это ведь не мне решать, что пойдет в эфир, а что сюда угодит, это лишь высокое начальство решает.

Комиссар полиции, стоя на пороге, слушал ее, оглядывал комнату и соображал, с какого угла лучше начать.

— Но вам известно, что записано на кассетах и пленках этого склада или архива?

Пани Данута искренне возмутилась.

— Да господь с вами, пан комиссар, мне этого знать не положено. И все эти материалы не передавались мне как следует после приема комиссией, приведенные в порядок и доступные для сотрудников. Такие у нас тоже есть, но в другом месте, в другом, открытом архиве, а этот… тайный, и не архив, а я бы сказала — мусорный ящик И в том архиве к вашим услугам упорядоченные материалы, и те, что пришли при мне, и даже немного более ранние, но все остальное тут…

— Так назовите мне хотя бы в общих чертах характер накопленного здесь материала, и в каком виде он представлен.

— Правду говоря, здесь представлено все! Ну, конечно, не одежда и обувь. Тут собраны кассеты, пластинки, магнитофонные и прочие пленки, часть из них по причине брака, а часть — секретные материалы, которые нельзя показывать публике, поддельные договоры, заснятые неудачные сцены, компрометирующие высокие особы, в том числе и сцены наказания — в общем, целые метры и даже километры пленки, готовые фильмы, запрещенные цензурой. Столько потрачено денег!

Полицейского больше всего заинтересовали заснятые сцены наказания — такая ужу него профессия, — но он пересилил себя и проявил особое внимание к тому, что требовалось для расследования преступления.

— А то, что при вас поступило, вы записывали?

— А как же!

— В какую‑нибудь тетрадь или заносили в компьютер?

Пани Данута ответила с запинкой.

— По–разному. Если вещь не слишком постыдная, такая, что надо только переждать… знаете, ведь всякое случается… то я, как вы догадались, вводила ее в компьютер, но такой… не подключенный к Интернету… На всякий случай, если что случится, чтоб на меня не сваливали. А остальное в тетрадь, в алфавитном порядке, в одном экземпляре… Оригиналы или копии как пришли, так и лежат.

Комиссара очень заинтересовала эта тетрадь, хотя сначала он подумывал о просмотре пробных компрометирующих снимков. Однако комиссар был человеком ответственным, поборов чисто личное любопытство и желание немного развлечься, он потребовал заветную тетрадь.

И они с архивисткой взялись за работу.

Не придумав ничего умнее, я поехала на улицу Винни–Пуха.

Я когда‑то уже была на этой улице, приезжала к женщине, но какой — насмерть забыла. Не помнила и того, кто меня к этой женщине привел, все перебила очень неприятная дискуссия с какой‑то протезисткой. Так она меня тогда разозлила, эта зубная врачиха, что даже сейчас мурашки пошли по телу при одном воспоминании. А тогда она уперлась, что медицина абсолютно не в состоянии сделать то, что я от нее, дантистки, требовала. А как же не в состоянии, когда я своими глазами видела, как именно эту штуку в моем присутствии изготовили одной моей знакомой и та уверяла, что все замечательно. Я с трудом удержалась от просьбы укусить меня новыми зубами, чтобы лично проверить качество ее протеза, моя знакомая с радостью сообщила мне, встретившись через четыре года, что до сих пор у нее во рту всё в порядке.

Так кто же привел меня к этой недоделанной стоматологше?

Уже одетая, в курточке и туфлях, я вернулась к письменному столу и стала перелистывать свою записную книгу–календарь. Вроде бы та моя знакомая была на букву «К». И наверняка как‑то связана с медициной, не обязательно со стоматологией.

На «к»… Вот! Кристина Годлевская! Ну конечно же, Кшися, у нее вечно собирается весь цвет нашей медицины, не только стоматологи. А больше на улице Винни–Пуха я никого не знаю… Кристина Годлевская, дом два дробь четыре, квартира четырнадцать, третий этаж. И вспомнила, как туда ехать.

Припарковаться я смогла лишь на Свентокшистской, то есть на другом конце Винни–Пуха, но ничего, улица Винни–Пуха совсем короткая. Тут вспомнила, что в последние годы все завели себе домофоны, — не имея ключа, в запертый подъезд не войдешь. По домофону надо позвонить в квартиру, и ее хозяин тебе откроет дверь подъезда, а что я скажу снизу незнакомому человеку? Если Эвы не будет? Какой у нее номер дома?

Кшися Годлевская живет в этом доме на третьем этаже, Мартуся говорила, что Эва с идиотом Поренчем живут на втором этаже, значит, следующий подъезд. Рискну!

Рисковать не пришлось, мне повезло. Передо мной раскрылась дверь подъезда, и из нее выбежал мальчишка школьного возраста с целлофановой сумкой в руке и пачкой картонных папок под мышкой. Одна из них упала в дверях, он попятился, чтобы поднять ее. И я, воспользовавшись случаем, прошла в подъезд, мило улыбнувшись пареньку и порадовавшись, что выбежал мальчик, а не девочка. Те более любопытные, девчонка стала бы непременно расспрашивать, к кому я иду, а мальчишке это было до лампочки.

На втором этаже три двери, вопрос — какая из них мне нужна. Уже давно ушли в прошлое таблички с фамилиями жильцов, как и их визитные карточки, приколотые кнопками к двери, хорошо хоть, что номера квартир остались. Номер двадцать восемь или двадцать девять, одна из них Поренча, вторая Эвы. Какая именно? Ладно, начну с той, что ближе.

И принялась названивать в квартиру двадцать девять. Долго слышала приятный звук звонка, но никто не открывал. Осталась другая возможность, не дай бог, наткнусь на Поренча. Как с ним заговорить? Одна надежда — меня он не помнит или вообще не узнает. И тоже долго звонила, хотела уже прекратить, как в квартире послышался какой‑то шум и в «глазке» что‑то мигнуло, щелкнул замок. Без глупых вопросов обитатель квартиры приоткрыл дверь — не слишком широко, но достаточно, чтобы я могла рассмотреть его. Какой‑то совершенно незнакомый мне высокий и крупный мужчина, совсем на Поренча не похожий, намного выше и толще его.

Одетый в теплый пушистый халат, горло забинтовано и сверху еще замотано шарфом — наверное, ангина. Не хватало еще больного из постели вытащить!

Так и есть. Незнакомец недоброжелательно прохрипел:

— Вы к кому?

Тут я вдруг заметила, что из‑под домашнего халата торчала не ночная пижама, а нормальные брюки, а на ногах — не растоптанные домашние тапки, а опять же нормальные ботинки, причем обувь солидная, уличная. Что же, он в этой одежде лежал в постели? И волосы как‑то так растрепаны, словно специально. Подозрительно все это, ну да ладно.

— Извините, здесь живет пани Эва Седляк? — вежливо спросила я.

— Нет, — коротко ответил тип.

Неразговорчивый… Пришлось ретироваться.

— А, значит, она живет рядом, — протянула я, извинилась и спросила, не знает ли он, когда я могу застать нужную мне особу?

— Нет.

— А вообще она в Варшаве? Не уехала?

— Не знаю. Я с соседями не знаком.

Тут я пожалела, что не захватила с собой книги с фотографией Эвы на суперобложке.

— А вообще видели кого‑нибудь из соседей?

— Нет. Я редко выхожу. Я болен. Болезнь заразная.

— Ничего страшного, меня зараза не берет, — успокоила я больного, но все же оставила его в покое. К тому же от него пахло чем‑то непонятным и странным.

Отделавшись от меня, этот неприятный тип поспешил снова запереть дверь.

Спускаясь по лестнице, я с грустью подумала о том, что как‑то не везет мне в последнее время, то и дело натыкаюсь на людей, испытывающих ко мне явную антипатию. Норму, что ли, какую‑то выполняю? Хорошо еще, что и они мне не нравятся, вот этот больной будет, пожалуй, еще неприятнее того молодого человека с улицы Чечота.

Медленно направляясь к машине, я вдруг решила пока отсюда не уезжать. Сама не знаю почему. Ведь ничего абсолютно не узнала, ну подозрительным показался этот заразный тип, и что из этого? Надо было заглянуть в почтовые ящики интересующих меня квартир, пустые они или в них есть корреспонденция? Надо было отловить еще какого‑нибудь соседа без ангины и вообще поговорить с нормальным человеком. О, Кшися Годлевская!

Я неподвижно сидела за рулем своей машины и пыталась поймать за хвост мелькнувшее в голове воспоминание. Что‑то такое уже было в моей жизни, ну прямо дежавю какое‑то! Где‑то в закоулках памяти промелькнула картина, очень похожая на ту, что я видела пару минут назад. Дверь квартиры, в которую я нахально стучала, открыл мужчина, нормально одетый и вполне здоровый, скорее всего гость, потому что за ним, в глубине комнаты, я видела, безо всякого сомнения, хозяина, в халате и компрессе на шее, а потом оказалось, что это были два мошенника, которые с легкостью обвели меня вокруг пальца и задурили голову. С той разницей, что хозяин дома был действительно болен, ангина или прочая зараза. Молодая была я, глупая и попалась на их крючок. Да, тогда разыграли они меня артистически, что оказалось чревато для меня крупными неприятностями.

И вот теперь я буквально окунулась в атмосферу той уже полузабытой аферы.

Наконец я включила зажигание и медленно стала выезжать со стоянки. Поеду к Кшисе Годлевской, — как кстати я ее вспомнила, и хорошо, что она живет на такой нужной мне улице. И мысли переключились на другое; а есть ли вообще в Варшаве улица, на которой не жил бы кто‑нибудь из моих знакомых? Хмельная, Золотая, Халубиньского, Мадалиньского, Казимежовская, Згода… Можно поставить галочки и на Хожей, Опачевской, Доротовской, Жеромского, Кошиковой… Затем я с улиц переключилась на районы Варшавы, где у меня тоже пропасть знакомых. Ну мой, почти родной, Мокотов — сколько лет я там прожила! — Садыба, Служев, не говоря уже о Центре, Старе Мясте, Праге, Саской Кемпе, Вежбне, Воле, Гурце, Млочинах…

Проехала я всего метра два, а вспомнила всю Варшаву с ее ближними окрестностями. И зачем сейчас мне этот план города, когда Кшися у меня под носом! Так, теперь задний ход…

И тут из подъезда, прямо у меня на глазах вышел неприятный тип, с которым я только что разговаривала через приоткрытую дверь. Ангины у него явно не было, о чем свидетельствовало отсутствие компресса на шее и теплого домашнего халата. На нем было обычное осеннее пальто семь восьмых, на шее галстук, волосы гладко причесаны. Он сел в стоящую передо мной машину и уехал, освободив место.

Я его тут же заняла. Правда, все же бросила взгляд вслед чудесно выздоровевшему: «мерседес», номер… На всякий случай тут же его записала, пока не забыла. До меня даже не дошло, что очень кстати на кресле рядом с водительским лежала и авторучка, и то, на чем можно писать. Неважно, что это оказался прошлогодний каталог сети Кампаниллы, не очень‑то мне нужный, я даже не помнила, как он там оказался.

На стене дома у входной двери висела маленькая табличка: «Кристина Годлевская, дерматолог». Выходит, я правильно предположила, что она тоже причастна к медицине, оказывается, имеет право на частную практику, тут мне не придется выдумывать никаких предлогов для нежданного визита. И я спокойно позвонила.

— Иоася! Как же я рада тебя видеть!

О, Езус–Мария, какая же я идиотка! Чтоб мне перьями порасти! Уже сколько раз на различных встречах и презентациях, когда, сияя от радости, мне на шею бросалась совершенно незнакомая женщина, я ничего, кроме неловкости, не испытывала. Вроде бы знакомая, но кто она — насмерть позабыла. Забыть Кшисю Годлевскую! Впрочем, не она одна так радовалась при встрече со мной и бросалась обниматься, множество особ и мужского и женского пола так меня приветствовали, сто лет не виделись, ты небось и не вспомнишь, кто я, узнаёшь меня, коханая?

Но Кшися! Ее я не имела права забыть.

А она словно обезумела от радости при виде меня.

— Каким чудом ты оказалась здесь? — щебетала она. — Надеюсь, со здоровьем у тебя все в порядке? Дайка я погляжу на тебя внимательнее…. Да, выглядишь ты абсолютно здоровой. О боже, через час ко мне заявятся пациенты!

Пациенты мне были даже кстати, я уже совсем припомнила Кшисю и поняла, что нельзя отделаться коротким визитом от человека, который к тебе так привязан и общение с которым всегда доставляло мне удовольствие. Но сейчас у меня не было времени, а если у нее тоже занят вечер — все в порядке, дружескую встречу отложим до следующего раза.

— Оно и к лучшему, у меня к тебе очень важное дело, но я займу немного времени, постараюсь изложить коротко. Ты не сердишься на меня, что я вот так исчезаю на сто лет, а потом являюсь без предупреждения, да еще с просьбой?

— Не теряй времени и выкладывай, с чем пришла, я просто счастлива буду оказать тебе услугу, если это в моих силах. Кофе? Чай? И еще у меня есть сок из сельдерея, знаешь, лучшее средство для кожи…

Я поспешила согласиться на сок, благо он уже готовый, приготовление не отнимет у хозяйки время. И я сразу взяла быка за рога.

— Я разыскиваю твоих соседей, живут вон в том доме, рядом с твоим, шесть дробь восемь. Больше у меня никаких знакомых поблизости нет, только ты, ну я и набралась нахальства, вот и морочу тебе голову…

— Морочь, морочь, сказала же, что всегда мечтала чем‑нибудь помочь тебе, а мы так редко видимся. Валяй, выкладывай!

— Если ты сама не знаешь, то, по крайней мере, может, посоветуешь, кого спросить. Их фамилия Седляк (Хорошо, что я вспомнила фамилию мужа Эвы.) Кажется, он врач.

Кристина уже со стаканами сока в руках приостановилась, поспешила поставить их на стол.

— В том доме? Так это наверняка Якуб, то есть Куба Седляк, конечно же я его знаю! Мы вместе учились, потом на какое‑то время он исчез из моего поля зрения, но я слышала — специализировался в области ортопедии. И вроде бы уехал в Швейцарию. С сыном. А что?

— Так, значит, именно он живет рядом с твоим домом? — спросила я, пробуя сок

— С чего ты взяла? И никогда не проживал рядом. А я живу здесь уже больше двадцати лет.

Кшися тоже присела к столу и отпила из своего стакана. Сок из сельдерея с добавлением каких‑то пряностей оказался очень вкусным. А хозяйка, помолчав, продолжала:

— Так вот, говорю, никогда Куба Седляк не проживал в том доме, а теперь и вовсе не живет в Польше, раз прочно осел в Швейцарии. Что осел — это я знаю точно.

— А мне дали именно этот адрес, — упорствовала я, тоже попивая сок — Мне сказали: человек по фамилии Седляк..

— Он не единственный Седляк в мире, — заметила Кшися. — Может, тут живет какой‑нибудь их родственник Минутку, а вот была ли у него семья? —

Я осторожно рискнула:

— Может, жена?

— Ты про чью жену? А, жену Кубы, так–так, знаю, женился уже очень давно… Ну конечно же была у него жена, раз есть сын. Ты полагаешь, жена взяла его фамилию и теперь проживает здесь? А не в Швейцарии?

— В том‑то и дело, что этого никто точно не знает, но мне назвали этот адрес, и хотелось бы уточнить. Насколько я поняла, ты его жены не знала?

— Не знала. Женился он давно, сразу после окончания института, а потом каждый из нас проходил специализацию в разных клиниках, ведь специальность каждый выбрал по своему вкусу. Студентами мы особенно не дружили, а потом и вовсе редко встречались. Запомнила я одну из наших встреч, очень короткую. На ортопедию он пошел из‑за ребенка, у того были какие‑то неполадки с бедренным суставом и, кажется, еще с коленным. И Куба уже нацелился, получив диплом врача–ортопеда уехать в Швейцарию, там медицина прославилась именно в этой области. Надеялся вылечить парня. И вот теперь смутно вспоминаю, что вроде бы он уже тогда развелся. Как‑то о жене не упоминал, а на вдовца не был похож. Так тебя интересует его жена?

Создавать жизненные трудности для Эвы Марш я вовсе не собиралась. Раз исчезла и никак себя не проявляет — ее дело.

— Да ничего особенного, просто она тоже подвизается в области литературы, всякие там сценарии, телевидение. А у тебя случайно нет швейцарского адреса Седляка?

— Есть конечно, и телефон есть. Дам их тебе, если хочешь, Куба вовсе не скрывается, живет там легально. Работает. Диплом подтвердил, ученую степень тоже, работает на тех же правах, что и местные врачи, слышала, кто‑то из знакомых даже специально ездил к нему со своей ногой. Он не очень общительный, но врач, говорят, прекрасный и человек порядочный.

— А что с женой? Она жива? Как ее зовут?

— Эва. Да вот как раз все дело в том, что я так и не узнала, она ли там живет.

— Только что я была в том доме, в ее квартире никого не застала, соседи ничего не знают. Может, у тебя тут знакомых много, раз долго живешь, и они что‑нибудь о Эве знают?

На этом я с Эвой покончила, нечего рассусоливать, получу адрес и телефон ее мужа (бывшего?), может, через него и до Эвы доберусь. Только вот интересно, что тут наверняка живет Поренч, и не от него ли вышел чудесным образом выздоровевший заразный больной?

Очень не понравилась мне вся эта история с переодеванием, как‑то нехорошо все это пахнет…

Коротко пересказала Кшисе только что увиденное у ее соседей и намекнула о своих подозрениях. Та рассмеялась:

— Я бы тоже подумала о каких‑то махинациях. В самом деле: больной, дерматолог под носом — и не воспользоваться, странно. Я‑то в пациентах недостатка, слава богу, не имею, но если все же ты что‑то на себе обнаружишь — я к твоим услугам в любое время дня и ночи.

— А о Флориане Поренче тебе приходилось слышать?

— Постой‑ка, Флориан… ну как же! Личность известная, большая шишка в кинематографе и на телевидении…

Мне надо получше следить за выражением своего лица. Вот и сейчас, внимательно поглядев на меня, Кшися оборвала на полуфразе.

— А что? Баки забивает? Был у меня в качестве пациента вроде такой свой в доску и в то же время дает понять, что все в его силах, и если бы я только захотела… Будь я помоложе, возможно, и проглотила бы наживку: мужчина интересный и заливать горазд…

Прореагировала я осторожно, предупредив докторшу, что вовсе не следует верить каждому его слову. Он и в самом деле обладает недюжинной пробивной силой, а вот что касается других его сил, то они у меня вызывают большое сомнение.

Кшися не сумела скрыть своего разочарования.

— Жаль, — вздохнула она. — А ведь так приятно, когда столь известный телегерой к тебе с комплиментами подкатывается и расточает картины блестящего будущего. А ты не преуменьшаешь его возможности?

— Он действительно там живет? Квартира двадцать восемь.

— Двадцать восемь? Минутку, сейчас проверю. Да, все так Я ему рецепт выписывала, там адрес.

Не очень‑то он был на себя похож: и в дверях, и на улице. Интересно, кто же там проник в квартиру Поренча, гость или взломщик? Да ну его к черту, этого

Поренча, для меня сейчас гораздо важнее почтовые ящики и вообще почта. А прежде всего — Седляк в Швейцарии.

Адрес и телефон доктора–ортопеда Кшися нашла без труда. Выяснилось, что фамилии он не менял. Так я и не узнала, как там произносят его фамилию и как пишут, но на оставленном адресе он фигурировал как Якуб Седляк. И надеюсь, не запрещал сыну переписываться с матерью, если даже Куба Седляк развелся с женой.

А жена Седляка явно заинтересовала Кшисю. Ей хотелось знать, как она выглядела, почему они развелись и многое другое. И пожалела, что не порасспросила о ней их общих знакомых, да и самого Кубуся при их последней встрече. Я лишь сообщила, что лично с ней не знакома, никогда не встречалась (святая правда!), но слышала, что она красивая и очень талантлива. А что касается причины развода, то мне кажется, развелись они из‑за Швейцарии. Возможно, Эве не хотелось покидать родину, ведь работает она, будучи литератором, с польским языком, а международными являются только технические профессии. Короче, я сделала все, чтобы не наврать и правды не сказать.

Засиделась дольше, чем предполагала, и, выходя, в дверях столкнулась с первым пациентом. Почтовый ящик двадцать восьмой квартиры оказался пустым и даже порядочно запыленным, насколько мне удалось рассмотреть сквозь дырочки его внутренность.

Сколько глупостей я наделала в жизни из‑за своего нетерпеливого характера! Позвонила Ляльке, в ее доме никого не оказалось, а ее сотовый сообщил, что абонент временно недоступен. Позвонила Миське, чтобы узнать, где Лялька, в ее доме то же самое — никого нет, а сотовый ее отключен. Позвонила Мартусе, чтобы рассказать все о Поренче, и снова неудача. Сотовый не соединил из‑за дальности. Роуминг, видите ли, не тот. Куда ее черти занесли? И что мне оставалось? Нетерпение подталкивало меня, и я позвонила в Швейцарию.

Позвонила по домашнему телефону доктора–ортопеда Седляка, которому в это время в принципе положено быть на работе.

Слушая телефонный сигнал, лихорадочно соображала, как мне представиться тому, кто отзовется. Разумеется, все делать спокойно (а не лихорадочно обдумать и найти лучшее решение) — не для меня. Назваться Лялькой? Сослаться на Ляльку? И вообще опереться на давнишнюю школьную дружбу?

С той, швейцарской, стороны включился автоответчик, заговоривший звучным мальчишечьим голосом и к тому же по–французски. Все же поняла — попала в апартамент доктора Якуба Седляка.

Несомненно сын. Имя и фамилия названы чистым польским языком, без иностранного налета. Прекрасно! Ребенок в совершенстве овладевший французским, не забыл и свой родной.

Тут кто‑то позвонил у моей калитки. Через стеклянную дверь видно, кто звонит. Посмотрела — Езус–Мария, наконец‑то Роберт Гурский!

— …услышав сигнал, оставьте сообщение… Пи–пи–пи…

Опоздала!

— О, холера! — буркнула я в трубку и разъединилась.

Может, «холера» успела проскочить? И тогда получается, я оставила незнакомым Седлякам очень оригинальное сообщение.

Поспешила открыть Гурскому калитку и входную дверь. Как хорошо, что он пришел! С трудом удержалась, чтобы на пороге не обнять его и не расцеловать в обе щеки. Не обняла и не расцеловала только потому, что уж очень давно мы не виделись.

Инспектор Горский тщательно вытер о половичок ботинки, прошел в прихожую. И принялся оправдываться, что явился без предварительного звонка.

— Просто я оказался в ваших краях, и у меня совершенно случайно есть немного свободного времени. Да и все ваши телефоны, пани Иоанна, были заняты.

— Были, факт! — радостно подтвердила я. — Так я в подозреваемых?

— В том‑то и дело, что не знаю. А точнее — не знаю, стоит ли вас к ним причислить. Вот и решил предварительно переговорить с вами.

И это было самое прекрасное, чего я сейчас могла бы себе пожелать! Гурский мне нравился, его приход всегда радовал, хотя он и представлял собой так называемые органы. Мы были знакомы уже так давно, что могли позволить себе говорить искренне, без обиняков, и сколько раз такая беседа с умным и благожелательным сначала милиционером, а потом инспектором полиции помогала мне в трудную минуту. Оба мы прекрасно понимали, что как с моей, так и с его стороны можно совершенно безопасно поделиться имеющейся информацией, ни он ни я не проболтаемся, кому не надо, а полученная информация и без разглашения может пригодиться, скажем, порядочному полицейскому. И я твердо знала, что Гурский никогда не сделает ничего плохого невиновному человеку, какие бы подозрения на него ни падали, а я, узнав от сотрудника полиции нечто важное для себя, не помчусь предупреждать преступника. Опять же, вечные проблемы с прокуратурой нам обоим были одинаково лишними. Гурскому, по долгу службы, пожалуй, от нее доставалось больше, чем мне. Я, конечно, удивлялась, что взять с меня показания и проверить мое алиби он поручил незнакомым следователям и прислал ко мне тех двух молодых сотрудников. Мог бы сам прийти. Может, времени не было?

На этот раз я оказалась в сложном положении, потому что рассказать Гурскому абсолютно все не могла. Я не имела права даже заикнуться об Эве Марш и с горечью предвидела все эти острые камни и колдобины в приятном общении с замечательным ментом и вообще честным человеком. Зато сама очень надеялась о многом узнать от него.

— Ох, как я рада, что вижу вас, но предупреждаю — буду выкручиваться и лгать! — выпалила я, не успев сдержаться. Не следовало этого говорить, да уж что теперь? Все‑таки попыталась исправиться: — Неправильно я сказала, лгать, конечно, не собираюсь, но выкручиваться мне придется и кое‑что скрыть от вас. Возможно, и сплутовать немножко…

— Что вы говорите! — заинтересовался Гурский и сел. — А почему?

— Да потому, что убитые в последнее время — сплошь мои враги. И не исключено, что к их убийце я испытываю некоторую симпатию. Если бы с вашей помощью у меня в голове немного прояснилось и я сориентировалась, что же происходит, я вела бы себя приличнее. А вы наверняка посетили меня не для того, чтобы узнать о новых веяниях в области дамской пляжной моды.

— Да, не для того, но надеялся, что вы мне кое‑что разъясните. Если честно, то я ничего не понимаю и склоняюсь к двум простейшим версиям: это либо ожесточенная личная борьба за теплое местечко, либо какая‑то кошмарная афера вселенского масштаба. Ужасно не люблю подобные аферы.

— Над теплыми местечками я и сама подумываю. Что пьем? А может, вы бы перекусили?

— Нет, спасибо, я не голоден. А пьем?.. Я бы от чайку не отказался.

Очень безопасный напиток этот чай, ничего не скажешь. Возвращаясь из кухни в комнату с заставленным подносом, я пыталась вспомнить, приходилось ли мне слышать о том, чтобы большое количество выпитого чая кто‑нибудь назвал пьянкой. Пожалуй, нет. И взяткой тоже это не назовешь, даже если чай с сахаром, Гурский же последние годы пьет чай без сахара.

— При Вайхенманне вы исключаетесь, — сообщил он мне за чаем. — Мы проверили и со всей определенностью установили: в тот момент, когда в него всадили пули, вы доезжали до Щецина…

— Господи, — простонала я, — на кой вам понадобилось тратить столько времени и сил, когда у вас были железные доказательства моего алиби на казенных бумагах?

— Полагаю, парни разогнались и уже не могли остановиться, вот с разбегу и вас проверили. А вот что касается остального…

— Ну нет! — взъярилась я. — Своего Држончека вы мне не навесите! И Заморского тоже! В случае с Држончеком я расписана по минутам!

— Да, кстати. Где же вы находились и что делали? Дома вас не было, лично проверил.

Никогда не знаешь, что может пригодиться в жизни. Вот сейчас я мысленно похвалила себя за то, что решила взять в банке немного наличными, их компьютер записывает часы и минуты, а потом я отправилась прямиком… Холера, сотовый держал меня на стоянке улицы Хожей… Какая жалость, что я сбежала из‑под носа тех паненок в мундирах, которые проверяли водителей, до меня они так и не добрались, уж лучше бы я заплатила штраф. Но наверняка пан Тадеуш не отопрется, что звонил мне. Очень пунктуальный человек, он привык посматривать на часы, значит, должен знать, когда звонил, ну хоть приблизительно!

— А на Нарбутта я с ментом разговаривала, — обиженным тоном закончила я рассказ невинной жертвы подозрительной полиции. — Правда, разгоняя пробку он смотрел одновременно во все стороны, но и на меня тоже. Если бы я тюкнула Држончека и смылась, ни за что не успела бы сразу после этого…

Да что я плету, какое «после»? Когда я там находилась, уже стояли машины скорой. И вообще нечего на меня катить бочку, сдается мне, его прикончили, когда я еще была в банке.

Гурский вздохнул, но вид у него был довольный.

— Нашим всем известно, что мы с вами уже много лет в приятельских отношениях, поэтому именно вас надо исключить из подозреваемых не только на все сто, но и двести! А с другой стороны, именно вас угораздило выдвинуть один из мотивов, который вы назвали высасываньем, что ли, то есть наживаться за чужой счет. И мотив нетипичный. Вы полагаете, достаточный, чтобы убить человека?

— Таких, как они?! Ну, знаете ли…

— Но ведь сейчас сплошь и рядом все за счет других наживаются, — заметил гурский, с интересом глядя на меня. — Начиная с правящих слоев, которые наживаются на народных массах; посредниках, которые наживаются на тех, кто производит; поставщиках… да разве всех перечислишь?

— Нет! — резко перебила я гостя. — Эти все наживаются, можно сказать, открыто, даже по–своему честно, наживаются материально, и всегда можно подсчитать их прибыль, «сотрудничеству» такого рода обычно придают законную форму, обе стороны знают о связывающей их договоренности, границы которой нарушаются тоже в пристойном размере. Я же говорю о другом. Вы назвали всем известные мошенничество и коррупцию, о них все знают и привыкли к ним. В них задействованы обе преступные стороны. Я же говорю совсем о другом: о преступлениях односторонних, тайных и особенно опасных. Тут нет и речи о сговоре двух преступных сторон, тут мы сталкиваемся с преступником и его жертвой. И тут не денежки кто‑то у кого‑то отбирает, а похищает без ведома жертвы его ум, душу и личность. Как я выразилась, этот кто‑то высасывает из жертвы без ее ведома и согласия всю ее внутреннюю сущность, все, что человек нашел, придумал, отразил в своих произведениях. Вот как пиявка высасывает кровь из того, к кому присосется. И тут преступник загребает денежки, но не станет выдумывать, что это он придумал, нашел, изобрел средство обогащения, независимо от товара, будь то одежда, обувь, поэма или соус… Соус, надо же, как он неожиданно выскочил!

От неожиданности я замолчала, а Гурский слушал меня с растущим интересом.

— Ладно, пусть будет соус, он только что пришел мне в голову, но тоже подходит. Представьте главного повара в каком‑нибудь роскошном ресторане, — потребовала я так решительно, что по Гурскому было видно, как он старается выполнить это мое странное требование. — Значит, этот шеф–повар изобрел… ну, нашло на него вдохновение, и он изобрел какой‑то потрясающий соус, добавил особые приправы, велел брать только особые ингредиенты и велел кухонному персоналу строго следовать новому рецепту. А один тип из персонала считает себя умнее шефа, гениальнее, и при изготовлении соуса добавляет в него то, что считает нужным, опять же, выбрасывает что‑то существенное, и на выходе получается такая гадость, что в рот нельзя взять. А приготовивший эту гадость повар упирается: он действовал по рецепту шефа, просто усовершенствовал и сделал более легким в изготовлении. Клиенты кривятся и перестают посещать ресторан, а шеф сваливается с инфарктом.

Гурский понял смысл сказанного мною, проникся до того, что даже скривился от омерзения, словно он лично попробовал испоганенный соус.

— Вот я сделала все, чтобы представить вам, пан инспектор, оба фактора — материальный и духовный. И подчеркиваю, что в обязанности подчиненных шеф–повара входило точно следовать указаниям шефа, а негодяй позволил себе… как бы это поточнее выразиться… ну, скажем, вдобавок к своим «гениальным» прибавкам расфасовывать готовый соус по банкам или какой другой посуде, которая легче откупоривается. А о результате вы уже знаете — компрометация шефа и потеря клиентов.

— Возможно, вы удивитесь, пани Иоанна, но я понял ваше метафорическое высказывание, — заверил меня инспектор. — Утрата клиентов… чего же тут не понять? Значит, вы приравниваете соус к литературному произведению человека, шеф–повар — автор, возомнивший о себе повар — режиссер?..

— Ясное дело, сам придумать не мог, творческая немочь его сжирает…

— …а легко откупориваемые сосуды — широкая доступность их содержимого?

— В том числе и для совершенно неграмотных, — услужливо подсказала я.

— Компрометация автора и потеря клиентов — все понятно. Знаете, а мне очень понравился ваш пример с соусом. Совсем другая область, но очень доходчиво передает характер самого явления, как такового. А Заморского почему не?..

— Что «не»?..

— Пани его не?..

— Сама удивляюсь. Еще больше, чем в случае с Вайхенманном, ведь и того тоже я не… Но вот о Заморском как раз абсолютно ничего не знаю. Очень прошу вас, пан инспектор… Скажите хоть, во сколько его убили?

— Около девяти.

— Ой, нехорошо, на девять утра у меня нет алиби. Вот если бы мои кошки умели говорить… А с людьми я обычно так рано еще не общаюсь. Начинаю с десяти, не раньше. И вот сразу же после десяти мне звонил Островский. По домашнему телефону, и я уже была дома. Это о чем‑то свидетельствует? И в телецентр не так легко пройти незаметно или анонимно, там у них везде понаставлены камеры наблюдения, так ведь?

— Так Кошмарное количество людей придется проверять.

— А орудие убийства?

— Пока не обнаружено. И неизвестно, что это было…

Короче, умница Гурский не скрывал от меня некоторых интересных и важных деталей убийства. Я высказала предположение, что преступник воспользовался королевским скипетром из реквизиторской. Выяснилось, что театральные скипетры не такие уж тяжелые. И все же казалось странным, что никто не обратил внимания на человека, спрятавшего под пиджаком большой и довольно тяжелый предмет. Впрочем, убийце не обязательно было выносить его из здания телецентра, он мог его спрятать где‑то в помещении. Гурский откровенно заявил, что предпочел бы, чтобы это свинство вынесли, тщательно обыскать все огромное здание телевидения — удовольствие еще то.

О секретном складе компрометирующих материалов я имела право знать, потому и спросила без боязни, не исчезло ли оттуда что‑нибудь. Инспектор и тут не стал темнить.