Смерть беспозвоночным

Колебалась я недолго. К черчу мои предположения, должны и факты быть.

— Знаю. Во Франции. И вот тут специально для вас набросала график… или как вы это назовете, ее алиби. Спотыкается она лишь о Поренча, зато остальное — невинно как слеза младенца. Прошу вас, возьмите. Хотя…

Я извлекла заранее составленный мной график. Оказалось, на обратной стороне очень ценные для меня записи, да и сам график составлен небрежно, а авторучка почти совсем не писала, всего не разберешь.

— Извините, давайте я лучше вам продиктую. Бумаги у меня много, вот с пишущими инструментами плоховато…

Гурский не возражал и принялся терпеливо записывать под мою диктовку информацию, полученную от Ляльки, а заодно и мои комментарии при каждом убийстве. И как‑то не особенно прореагировал на мое замечание о том, что на Поренче Эва споткнулась.

Затем я вернулась к своим фактам, получившим такую нелестную характеристику специалиста. Ведь ясно же, что и меня он отнес к разряду излишне болтливых свидетелей с кучей недостоверных фактов.

— Оказывается, мерзкий папуля Эвы является крестным отцом Петра Петера, это звукорежиссер на телевидении и большой друг Миськи Каминской, сестры Ляльки, уже вам известной. А вот в роли такого же друга или любовника при Эве выступает некий Хенрик Вежбицкий, юрист, они держат это в тайне, но я честно предупредила, что одному из ментов расскажу, то есть вам, зная вашу порядочность, и даже дам вам номер его сотового телефона. У него тоже в голове смутные подозрения, с которыми он пока не в силах разобраться, но на всякий случай вытащил Эву из Польши в Европу, и в результате у меня получается, что вся эта жуткая резня, вся сумятица с убийствами режиссеров была задумана… была с самого начала направлена против Эвы Марш. К тому же идиотски глупо задумана. Для этой кампании был необходим какой‑нибудь из ее заклятых врагов, тут нечего далеко ходить — Поренч. Но ведь и Поренч убит, тогда что же получается? Невозможно, чтобы кто‑то был одновременно врагом и Поренча и Эвы Марш!

— Но и другом тоже не мог быть…

— Именно! А этот Петрик… я имею в виду Петра Петера, он наслушался россказней Яворчика. А Яворчика направлял Поренч, вдохновлял и науськивал. И получается, круг замкнулся, а в середине его — пустота, проклятый папуля топчется по окружности, и делайте теперь с этим, что хотите!..

Гурский задумчиво глядел в окно.

— С кем вы велели мне переговорить в Буско–Здруе? — внезапно спросил он. — С Дышинским?

— Теперь для этого не обязательно ехать в Буско–Здруй. Дышинский уже вернулся оттуда.

— А сами вы не хотите?

— Ну вы прямо как Левковский! Сговорились с ним, что ли? Нет, мне не с руки. Он не отнесется ко мне с нужной серьезностью, подумает, я собираю материал для очередного детектива. Из чувства порядочности не бросит мне на съедение незнакомого человека, а я ведь могу при этом использовать в будущей книге и самого Дышинского! Я такая! Вам же он ответит честно, без утайки, и по возможности точно передаст весь разговор с читателем. Дышинский — порядочный человек, хоть и литератор, а не какой‑нибудь прохиндей. Возможно, ему не захочется вспоминать неприятный для него разговор, но, как человек с чувством гражданской ответственности, он сочтет себя не вправе увиливать и честно передаст все представителю следственных органов.

— Прекрасно. И с Петром Петером. И несомненно, также с тем любовником… как его… Хенриком Вежбицким. А с кем еще из тех, кто никак не связан с расследуемыми преступлениями и не вызывает ни малейших подозрений?

Я сразу скисла и вздрючилась.

— Ведь предупреждала же, в голове сумятица, нужно вам самому разобраться. А вы сказали, что чуете. Что это значит?

Гурский тоже тяжело вздохнул.

— Вот именно — чую что‑то. Ухватить трудно, но явственно ощущаю неприятный запах. И честно вам признаюсь, что таких неясных подозрений, как ваши, у нас целая куча, никогда раньше не встречалось столько неясностей вместо неопровержимых фактов. Учитывая же наше законодательство, учитывая опыт и методы работы правоохранительных органов, с тоской думаю: даже если раскроем преступления, вряд ли кто из властей будет удовлетворен, ну, разве что другие потенциальные преступники разного калибра почувствуют себя неуютно. И то не слишком. Ни один из уважающих себя криминальных авторитетов не отколол бы такой номер — уничтожать мастеров культуры, ничего не получая взамен. Обычно в таких случаях дело заканчивается публичными ссорами и шумом на весь мир, а в целом продолжают действовать по–своему. Потому и говорю, что пока разнюхиваю что и как Должен же быть какой‑то метод в этом безумии!

Я несколько расслабилась.

— Понимаю. И очень прошу помнить, что и меня втянули в это безумие, мне приписывают стремление стать кинозвездой и полностью окунуться в экранизации, и еще что‑то, столь же несуразное. И тут совместно действовали Поренч с Яворчиком, с одним я не хотела совместно творить, а второму отказалась дать интервью, и это единственная правда. А мне почему‑то начинает казаться, что больше всех знает Петрик, но сам этого не осознает. Ага, и Островский. Вы уже отловили Адама Островского?

— Отловил и договорился о встрече. Да, вот еще что: откуда вам известно, что пресловутый Выстшик приехал в Варшаву на машине Маевского?

— Я не знаю, я только предполагаю. Предчувствую, так сказать…

— Почему?

— Машину Маевского я видела собственными глазами.

— А при чем тут Выстшик? Престарелый ревматик…

— Так ему не было необходимости тащиться пешком и преодолевать полосу препятствий! Подумаешь, бег с барьерами! А тут не такая уж выматывающая трасса, на машине преодолеть ее и ревматик может. А…

Я запнулась. Бросить ему на съедение пани Вишневскую? Эта баба может лишь еще больше запутать следствие. Хотя Гурскому не впервые иметь дело с трудными свидетелями.

— Жаль мне вас, ну да ладно. Есть одна соседка, этажом ниже…

— Чья соседка?

— Да Выстшиков же! Живет под ними.

Не скажу, что лицо инспектора просияло радостью.

— А адрес вы мне сообщить можете? Где я должен их искать.

— То есть как? — изумилась я. — Вы этого не знаете?

— Да на кой„ Зачем мне это знать? До сих пор никто о таких даже не упоминал. Никого они как‑то не заинтересовали. И вас прошу подумать, вы же как раз имеете представление о том, как проводится расследование. Следствие занимается окружением погибших: их друзьями, родными, знакомыми, — людьми, с которыми они имели дело, в том числе врагами, конкурентами… Это у вас пунктик — Эва Марш, а у следователей особый интерес вызвали совсем другие персоны, хотя некоторые свидетели и упоминали это имя и меня вы заразили своим интересом к ней. Но слухи и мое личное чутье не в счет, к тому же я и не знаю названных вами персонажей. Итак..

Он неприязненно глядел на вредную бабу, взвалившую на него столько дополнительной работы, и держал наготове авторучку. Мне даже стало неприятно: выходит, именно я подсунула ему под нос те свои соображения, которые во что бы то ни стало собиралась скрыть, ослица несчастная! Людей подведу…

— Очень прошу вас, — жалобно начала я, но продолжил он сам:

— …поклянусь, сделаю это тактично, дипломатично, никого не задевая и что там еще вы потребуете?

— Чтобы папочка не спохватился. Я убеждена: она сбежала главным образом из‑за него. Человек много способен выдержать, но, случается, его добивает последняя капля. А папочка — это не капля, а целое ведро, да что там ведро, водопад! И в этом отношении мне представляются достоверными показания пани Вишневской. И с Поренчем он действовал заодно, а когда этот жлоб горло драл, соседка все до единого слова слышала И пану с удовольствием повторит. Несчастья дочери для него — бальзам на душу, и я даже склоняюсь к мысли, не он ли был инициатором ее преследования.

— И вы настаиваете, чтобы все это проверить осторожно, тихо и незаметно?

— А как же еще? Дело деликатное, тут преступник не кувалдой орудовал, на которой оставил для вашего удовольствия отпечатки пальцев, и никаких других следов на месте преступления не оставил, чтобы ваши эксперты имели достаточно материала для определения его, например, ДНК, не покалечился и не забрызгал все вокруг своей кровью. А в нашем деле психиатр нужен, да еще в атласных перчатках…

— Боюсь, эта роль не для меня.

— Не хотите ли сказать, что не справитесь, пан инспектор? Только вот в общении с пани Вишневской вам бы лучше всего быть бабой, обычной бабой, как я. Совсем другое дело — мент. А я во время общения с ней и после него все жалела, что нет у меня с собой какого‑нибудь вашего шпионского жучка в пуговице или в часах, да где угодно. Тогда мы с вами теперь могли бы совместно порассуждать над ее показаниями.

Гурский опять задумался, по обыкновению глядя в окно, а я вздохнула с облегчением. По нему видно: мои дурацкие предложения не показались ему лишними и обременительными, в худшем случае — действительно дурацкими, но надеюсь, каким‑то образом не противоречили той вони, которую учуял его опытный полицейский нос.

— А с Дышинским, Петером и Островским я могу говорить, как следователь? И с юристом Вежбицким тоже? А в качестве психиатра в атласных перчатках обязан предстать лишь перед пани Вишневской или еще перед кем‑нибудь?

— Возможно, перед папочкой Эвы.

— А что с мамочкой? Она имеется?

— Имеется, но обретается под пятой супруга и словечка против не скажет. Если бы хоть что‑то могла сделать, не позволила бы так притеснять дочку. Что же касается папочки, у меня насчет него одни сплошные сомнения, и я даже не представляю, как бы я могла с ним говорить. И в каком амплуа вам лучше выступить в этом случае — тоже не знаю. Может, прикинуться журналистом?

— Неплохая идея. Вот еще неплохо бы знать, что мне от него вообще требуется…

— Как что! Поренч. Неужели не поняли?

Клянусь, у Гурского в глазах промелькнула искорка. Полицейскому незачем было от меня скрываться, мог себе позволить. Видно, не очень‑то он был доволен результатами расследования, и кое–какие соображения насчет дальнейших шагов следствия у него появились.

Поренч! Самая загадочная фигура в череде убитых Мы наперебой стали высказывать новые соображения:

— И в самом деле, он ведь практически ни с кем не был тесно связан.

— Одна охмуренная им девушка и очень сомнительный Яворчик — не скажешь, что широкий круг.

— И все как один энергично гнали его от себя к чертям собачьим.

Вот, подсунула Гурскому всю собственную неразбериху и головную боль — сразу легче стало. Голова настолько прояснилась, что я сумела вспомнить еще одну важную вещь.

— Минутку, пан инспектор! Столько наболтала, а о главном умолчала. По крайней мере, это не мутные соображения, а самый что ни на есть действительный факт. — Он был здесь, я говорю о Выстшике, одновременно находясь в Буске!

— А мне кажется, вы уже об этом сказали.

— Нет, я не все сказала. Пять дней назад он зашел в гости к матери Петра Петера. Не знаю, под каким предлогом, может семейным, ведь он — крестный отец ее сына. Очень редко он у них бывает, а тут вдруг заявился. Она его очень не любит, он это знает и избегает контактов с ней. Можете использовать это, как найдете нужным. А не захотите, я сама…

На этот раз Гурский не стал поощрять моей самодеятельности.

Под вечер Островский привез Магду.

— А ты даже не заметила, что моя машина уже два дня стоит у твоего дома, — упрекнула меня Магда с некоторым удивлением.

— Внимания не обратила, — оправдывалась я. — Знаешь, по всему забору пошли такие сорняки, что за ними ничего не видно. Да и некогда мне было даже оглядеться, все дни вишу на телефоне. Куда, черт возьми, мог запропаститься Петрик? Ну никак не могу его отловить, ни один телефон не отвечает.

— Он студию оккупировал, — просветила меня Магда. — Завалили работой, ни минуты продыху. Не думай, это за деньги. Завтра к утру собирается закончить.

— Ладно, до утра вытерплю.

— Зато меня отловила полиция, — печально заявил Островский. — Некий инспектор Гурский, кажется, вы знакомы? Ему вы все же рассказали об Эве Марш?

— Потому что у нее алиби! — важно заявила я, опять извлекая из‑под стола свой двойной документ, благо Гурский переписал себе все, что требовалось. — Вот, смотрите, Лялька мне продиктовала, да я знаю, что ничего не разобрать, но я все наизусть выучила и могу вам прочесть. Что пьем?

— Ничего, — вздохнула Магда. — Надо же мне забрать машину, сейчас она мне понадобилась, а Адам свою не может оставить, она ему тоже нужна.

— Но хоть кофе?..

Кофе все сразу же одобрили, а приготовить его недолго. В процессе приготовления опять подумалось каким‑то краешком мозга, свободным от главной проблемы, что мало осталось кофе, вот–вот кончится, Витек вроде бы пообещал купить. Посмотрела: стоит на полке баночка, значит, все в порядке, успокоилась и вернулась в гостиную. Внимательно оглядела Магду и с облегчением убедилась, что призрак мефистофельского Десперадо перестал около нее маячить.

Островский и не думал скрывать свой интерес к ходу расследования вообще и к Эве Марш в особенности.

— Мне представляется, что все каким‑то странным образом связано с ней, — заговорил Островский. — И что удивительно, с нею преступления ассоциируются не у полиции, а только у телевизионщиков и вообще у общественности…

— …К тому же безо всяких оснований, — поддержала его Магда. — Ведь Вайхенманн к ней не цеплялся, Држончек тоже…

— Држончек собирался. Он уже нацелился на экранизацию, вел переговоры со сценаристами, а тот спонсор, который сделал ему заказ, соглашался финансировать экранизацию произведений лишь Эвы Марш. Никакой Родзевичувны, как тут шумела ваша общественность, никакого «Девайтиса», а именно Эву…

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво поинтересовалась Магда.

Слушая их перепалку, я негодовала. Вот, опять чего‑то не знаю. Эта холерная журналистская мафия на редкость информированная шайка, к тому же имеет наглость скрывать столь важные сведения именно от меня!

Что я и высказала Островскому без обиняков. Тот вроде малость смутился.

— Пани Иоанна, да ведь наша планида такая. Репортер обязан знать раз в десять больше того, о чем он говорит или пишет. На том стоим.

— И дурачком прикидываетесь! — не унималась я. — Да мне все равно, откуда ваши сведения, но вот правда ли это?

— Абсолютная. Я сам говорил со сценаристами, некоторые даже не отказывались взяться за работу, но уж слишком дурной репутацией пользовались его прежние шедевры. Тогда Држончек сам принялся кропать сценарий, у него даже был обнаружен конспект, точнее, два варианта, потому что он не знал, на каком произведении Эвы остановиться. На последней ее книге, или лучше взяться за предпоследнюю.

— И кто‑то его пришил, благодарение Господу!

— Заморский и Поренч столько пакостей ей учинили, что мотив напрашивается сам собой. А в масштабе всех этих преступлений подбор жертв кажется лишенным всякого смысла. Ведь если бы Эва Марш как‑то приложила к этому руку или хотя бы палец. Где тут место для Вайхенманна?

— Получается, трое в нее впились, а четвертый даже не прикоснулся?

— А она начала именно с четвертого. Где логика? Ошибка?

— А не приходилось вам, вездесущий репортер, слышать, что Вайхенманн тоже имел на нее виды?

Не дав Адаму ответить, вмешалась Магда:

— Ну как же, было такое. И насколько я понимаю, именно из‑за этого ты и разыскиваешь Петра Петера? Это он якобы от Яворчика слышал о том, что Эву поддерживают телевизионные воротилы, а ведь Вайхенманн, безусловно, относится к таковым. И ты же сама догадалась, что все это выдумал Поренч.

— И был пришит только за выдумку?

— Возможно, переполнилась чаша терпения, — рассуждал Островский. — Кто‑то решил, что слишком много накопилось мерзостей, надо положить им конец. Ведь даже и вы, уважаемая пани Иоанна…

Он прав, меня тоже переполняло возмущение. И будь я моложе, будь у меня больше сил и не столь закаленный в жизненных невзгодах характер… Кто знает…

— Вот я и говорю — благодарение Господу, что ее здесь не было!

Вымысел в качестве мотива… Интересно!

— Как он выглядел? — задумался Дышинский. — Да я особенно к нему не присматривался. Помню лишь, что толстый, из таких, знаете, пожилых любителей пива. Я еще удивился: обычно они не очень‑то интересуются книгами, а этот втянул меня в дискуссию о литературе и кинематографии, да еще с таким азартом и энергией, которых от людей его комплекции трудно ожидать. Еще запомнились брови — такие, знаете, широкие, что бросались в глаза.

— И больше ничего не запомнилось?

— Ну, примерно моего роста. Зато я знаю, кто это был. Некий Язьгелло, немного испорченная историческая фамилия.

— Он вам представился?

— Он попросил у меня автограф, какие обычно дают читателям с дарственной надписью на книге. Тут же никаких моих книг, никому я на этом вечере автографов ие раздавал, а этот подошел после всех, задержал меня, да еще и автограф потребовал. К тому же эта странная фамилия… Как вы считаете, настоящая? Возможно, на моем лице отразилось то, что я чувствовал, потому что он счел нужным оправдаться, дескать, поспорили с корешем, правда ли то, что болтают о сказочных гонорарах писателей за экранизацию их произведений, вот он и решил выяснить у специалиста, то есть у меня. И так канючил, извините, просил, что вызвал у меня жалость, потому я с ним и говорил…

Содержание разговора уже было передано полицейскому комиссару во всех подробностях, и следователь порадовался: есть фамилия любознательного читателя, к тому же небанальная, наверняка он его разыщет. Писатель понял, что его собеседник проживал в самом Буско–Здруе, а этот курорт, к счастью, по размерам очень уступает, скажем, Нью–Йорку.

Влодзимежа Язьгелло полиция в Буске нашла быстро и без хлопот. От варшавских коллег поступила просьба, местные пинкертоны справились с ней в один миг, не задавая лишних вопросов и не допытываясь у варшавских, что этот их Язьгелло отмочил. До сих пор он не привлекал их внимания, не был судим, спокойно работал диспетчером в ремонтных мастерских, взяток не брал, да и за что их там брать, крупных денег у него никогда не водилось, политикой не интересовался, но это законом не преследуется, был женат, дети уже взрослые, никто из них не нарушал уголовного кодекса, так что причина такого интереса столичных ментов была непонятной.

Всю информацию о Язьгелло Гурский получил сразу же по приезде в Буско в свой первый выходной, который полагается всем, в том числе и полицейским.

— Свидетель! — коротко бросил он буским коллегам, и они сразу все поняли.

После чего как ни в чем не бывало, прихватив Язьгелло, Гурский отправился с ним в пивную. И тут неожиданно судьба облегчила задачу следователя, а именно по телевизору повторяли показ одного из телефильмов по книге Дышинского. Правда, недолго показывали, пивная — это вам не изба–читальня, сюда не за культурой приходят, и кто‑то из посетителей быстро переключил программу на спортивный канал. Однако и этого гурскому хватило для того, чтобы ненавязчиво затронуть интересующую его тему, не сообщая собеседнику причин своего интереса.

Язьгелло простодушно сам схватил наживку.

— Да чего там, проше пана, какой из меня знаток, разве что запомню, как умные люди чего скажут. А как же, книги читаю, почему не читать, и случается, потом специально из любопытства гляжу, какой фильм они из этой книги смастерили. Я человек простой, нет у меня всяких там интересов или хобби какого, даже рыбной ловлей не занимаюсь, люблю себе спокойно посидеть, поглядеть. Спорт не для меня, стар я, да и чего последнее здоровье тратить, глядя, как наши все едино продуют, ведь проигрываем и проигрываем и конца этому не видать. Тут не всякий выдержит, иного и кондрашка хватит, лучше уж что другое посмотреть, не такое нервное. Вот я потому и предпочитаю фильмы.

— По книжкам сделанные? — подсказал Гурский.

— А почему бы и нет? Да только тут, проше пана, такое дело — по–разному выходит. Человек книжку помнит, там здоровущий бык действует, а ему в кино заместо быка плюгавого мозгляка показывают и концы с концами у них не сходятся. Поневоле задумаешься — а что смотришь‑то? То или не то? Ну и бывает по–другому. Вот ты что‑то смотришь — так себе, а тут крики, а тут шум, что по книге сделано расчудесной, награду та книга получила, и в затылке чешешь — за что же? Даже не хочется читать и проверять. Я знаю одного: он смотрел в кино «Охоту на Красный Октябрь». Я и кино видел, и книгу читал. Вы, небось, тоже? Книга в десять раз лучше, а этот жлоб кино посмотрел и книги уже читать не стал, как я ему ни долдонил, чтоб прочел. Это же человеческое понятие превосходит, а он знай свое — нет и нет, на кой мне такое барахло! Так я и не смог ему втолковать.

Собеседник инспектора так разнервничался, что заказал еще кружку пива, а Гурский словно нехотя бросил:

— Вот и авторы то же говорят.

— О, тогда вы поймете. Я тоже тут с одним автором переговорил, он классные книги пишет. Дышинский его фамилия, так ему фильм до невозможности испаскудили, скучный вышел — глаза бы не глядели!

— Я Дышинского знаю, — сказал инспектор. — И он даже упомянул в разговоре со мной, что, когда был в Буске, с кем‑то на эту тему разговаривал.

— Дак это со мной! — расцвел Язьгелло, обрадованный, что знаменитый писатель его запомнил. — Может, и еще с кем общался, но со мной точно, как в банке! 11 помнит, надо же!

— И еще он говорил, что вы даже на пари с кем‑то поспорили!

— Ну, тогда железно со мной. Я и в самом деле поспорил с одним корешем, иначе не осмелился бы отнимать время у известного писателя. Но как он со мной на спор перешел, да еще так вопил, что аж гул стоял, он, скажу я вам, не говорит, а ревет, как бык, голосище у него такой, то я и позволил себе у знаменитого писателя отнять время, чтоб наш спор разрешить.

— А что этот кореш…

— Дак и вы, пан комиссар, то во внимание примите, ведь уму непостижимо, что он такое молол, будто любой писатель гроша ломаного не стоит, если его в кино не покажут, никто его за писателя не считает, будто его и вовсе на свете нет, без рекламы он ноль без палочки, а рекламу ему телевидение да кино делают. И вот как сделают рекламу, тогда он и пойдет в гору, и богатым станет, и все его признают. И что он, кореш то есть, лучше знает, потому как ему один такой спец от рекламы на телевидении все досконально растолковал. И даже примеры приводил…

С ангельским терпением выслушал Гурский содержание всего разговора читателя с Дышинским, хотя и знал его наизусть, и выжидал подходящий момент, чтобы задать своему собеседнику два вопроса. И дождался.

— А что это за упрямый кореш такой? Вы с ним давно знакомы?

После шести кружек пива Язьгелло разошелся вовсю и темнить не стал.

— Давно, еще с армии. Он, скажу я пану комиссару, крепкий орешек. Представляете, в армию сам, добровольно пошел служить, хотя и мог отделаться с помощью высшего образования, в те времена это учитывалось. Сам он не здешний, в Варшаве живет, а фамилия ему Выстшик, Роман Выстшик, я его запросто Ромеком зову, но вот упрямый, что твой осел. Факт! А после того, как вы ему рассказали о своем разговоре с настоящим писателем, он вам поверил? Кто же выиграл пари?

— Какое там поверил, упирался, уже не просто как осел, а целое стадо ослов, ему, дескать, лучше знать, и не поверил в писателя, пока я ему собственноручную подпись самого Дышинского на моей книжке под нос не подсунул! Как увидел он тот автограф, аж перекосился весь и нехорошо выразился о своем телевизионщике. И еще долго кипятился и бурчал, но пиво мне поставил. Раз пари, никуда не денешься.

— А что это за специалист такой у него в советчиках? Он его называл?

— Отколь мне знать? Специиалист, сказал, на телевидении работает, ему ли не знать. А имя–фамилию не называл, да и мне она до лампочки. Только сдается мне, он такой же специалист, как я папа римский. А Ромек уж так разнервничался, так разошелся, что на него не похоже, я аж испугался, как бы его удар не хватил, ведь он всегда веселый да компанейский, уж такие анекдоты отмачивал — закачаешься…

А вот о том, сколько времени и в какие дни его разговорчивый боевой товарищ провел в Буске, пан Язьгелло ничего путного сообщить не мог, как и о машине Маевского. Они ведь с дружком не каждый день встречались. И все равно инспектор не пожалел, что поддался на уговоры Хмелевской и потратил время на поездку в Буско–Здруй и на неофициальный допрос свидетеля. Наверняка на официальном допросе в милиции пан Язьгелло не был бы таким разговорчивым.

Весь этот разговор я прослушала, запустив привезенную гурским кассету. И еще подумала: может, инспектор и разговор записал незаметно от свидетеля благодаря мне, вон как я жалела, что у меня не оказалось в свое время их специального подслушивающего жучка. А о том, легальная ли запись или сделана втайне от свидетеля, я не стала допытываться. Спросила о другом.

— А у Маевского, который в гипсе, вы тоже были?

— Был, и угодил в тот момент, когда ему как раз снимали гипс. Пришлось подождать, зато бедняга был таким довольным, что потом общался со мной чуть ли не с радостью. И жена его тоже разговорилась — у нее мужнин гипс уже давно сидел в печенках, уж очень она намучилась с больным мужем.

А я подумала: столь удачным общение было еще и потому, что наверняка и сам Гурский разоткровенничался после первой удачной встречи с Язьгелло.

Выяснилось, что супруги Маевские довольно хорошо знакомы с паном Выстшиком, он не первый раз приезжает в их пансионат, вот только мнения о нем мужа и жены диаметрально противоположны. Для Маевского пан Роман веселый и разговорчивый шутник, свой в доску, для пани Маевской — кошмарный тип, невоспитанный, с какими‑то извращенными наклонностями, чуть ли не уголовный элемент. Она с трудом выносила его и старалась с ним пореже встречаться. Муж в гипсе, твердила женщина, это если не ад, то чистилище, и дополнительные муки ей ни к чему. К счастью, пан Выстшик в последнее время часто исчезал, они его по целым дням не видели, и это помогало бедной женщине как‑то терпеть своего постояльца. Куда он пропадал — ей не известно, она понятия об этом не имеет.

— Да и Маевский в своем гипсе наверняка был не слишком подвижным? — предположила я.

— Правильно, из спальни ни ногой, так он там офонарел от скуки и не знал, что в мире происходит. Потому и радовался каждому приходу Выстшика. Но составлять ему компанию в поездках не мог, Выстшик, оказывается, любил длительные и дальние прогулки.

— А как они питались?

Вздохнув, Гурский прокрутил кассету и снова запустил ее. Я прихватила ее с собой в кухню, чтобы не терять времени, приготовляя чай. А также еду для кошек, ибо пришло время кормления. Чайник булькал, я нарезала сырую рыбу, поскольку вискасы все вышли, и раскладывала ее на пластмассовом подносе. С ним я и в салон вернулась, продолжая слушать кассетную запись. Гурский несколько ошеломленно уставился на сырую рыбу, должно быть, испугался, что я в своих безумствах перешла на японскую кухню. Не было времени выводить его из заблуждения. Он вышел сам — когда я, все еще не отрываясь от кассеты, выставила поднос на террасу. Подала чай и к нему малюсенькие деликатесы из мяса индейки, такие, что на один кус. Это было нечто необыкновенное, настоящее кулинарное чудо, уж очень мне хотелось проявить себя перед инспектором хорошей гостеприимной хозяйкой. Боюсь, такие чудеса в моей жизни — большая редкость, удавались мне раза два–три, не больше. Да и не было у меня времени заниматься кухней, обычно, принимая гостей, я подавала им только чай–кофе и что‑нибудь купленное в магазине. Тут же все совпало: я слушала интервью о еде, а у меня еда как раз была под рукой, только подать. Я даже и вилочки не забыла.

Гурский не производил впечатления умирающего с голоду, но его явно заинтересовало необычное угощение. Он схватил вилку и, не дожидаясь моих приглашений, сам подцепил на нее крохотный шарик Положил в рот. Разжевал. И тут же выключил кассету, прервав Маевского на полуслове.

— Что это?!

— У вас ведь есть жена? — несколько растерявшись, спросила я вместо ответа.

Многолетнее общение с полицейскими научило меня с большой осторожностью относиться к их женам. Разные они бывают, и никогда не известно, на какую угодишь. По большей части к работе мужей относятся отрицательно, хотя «глаза знали, что брали», и могли бы предвидеть, какая семейная жизнь им предстоит. В ответ на утвердительный кивок Гурского я предложила сразу позвать к телефону жену, потому что он все равно не запомнит и перепутает рецепт. Если, конечно, пожелает…

— Очень даже желаю.

— Может, хоть кассету дослушаем? Или так сразу и позвоните?

— Лучше сразу. После кассеты могут появиться соображения, которые потребуется обсудить…

Надо же, какой предусмотрительный! Тут же поймал жену на свой мобильник, а я вспомнила ее имя.

— Пани Кася? — пустилась я с места в карьер. — Да, добрый вечер, у меня случайно это получилось, просто я запекала индейку и много мяса осталось. Намочите в молоке сухую булку, отожмите, далее: прокрученная индюшатина, ложечка сахара, немного соли, ложка изюма, ложка миндальных хлопьев, все равно каких, лишь бы мелких, одно–два яйца, в зависимости от общего количества, консистенция очень густого теста, жарить на сливочном масле, на среднем огне. Вашему мужу очень понравились.

— Он что, проводит расследование? — сухо поинтересовалась супруга Гурского.

— В общем, да. Хотя сейчас я слушаю кассетную запись, и мне пришлось его чем‑то занять на это время. Он попробовал мое угощение, и ему понравилось. Вам это записать?

— Спасибо, я пока еще не склеротичка…

Гурский отобрал у меня мобильник

— Я нахожусь у пани Хмелевской, — подчеркнуто официальным тоном заявил он. — Кася, запоминай рецепт. Это настолько вкусно, что ты просто должна такое сделать. Нет, не обязательно сию секунду, а вообще. Это вкусно и ни на что не похоже. В холодном виде. А в горячем? — обратился он ко мне.

— Еще лучше.

— Во всех видах, — бросил он в телефон. И не сложно? Я так и подумал, ведь знаю, кто их готовил. Что?.. Прошу вас!

И он сунул мне в руку мобильник.

— Так я же не знала, что он у вас! — смущенно оправдывалась жена Гурского. — Я была очень… невежлива? Ну, слава богу! Я считаю вас своей хорошей знакомой… через Роберта.

Я возмутилась — как Гурский смеет обо мне рассказывать! Кася в ответ тоже возмутилась:

— Я же ведь не только жена, но и прокурор!

В ответ я напомнила ей, что таинство исповеди распространяется лишь на адвокатов, а с прокурорами по–всякому бывает…

— Да если б я когда‑нибудь что‑нибудь разболтаю, он меня убьет и вообще перестанет со мной разговаривать! — решительно заявила мне жена Гурского. — То есть в другом порядке… А это жарится большими котлетами или маленькими шариками?

— Чем меньше, тем вкуснее, но отнимает больше времени. Разве что при этом читать книжку — время с пользой будет потрачено, можно и целый день жарить. Маленькие удобнее есть.

— Поняла. Большое спасибо.

Я могла вернуться к питанию Маевских. Учитывая гипс мужа, хозяйка пансиона свела питание к минимуму. Завтраки и ужины постояльцы должны были готовить себе сами, для этого в их распоряжении имелось все необходимое: холодильники, чайники и доступ в кухню, а с обедами каждый перебивался, как мог. Кто порасторопнее — получал его от хозяйки, а остальные могли поесть и в диетической забегаловке, что находилась по соседству с пансионатом. Постояльцев у Маевских было девять человек, каждый из них занимался, чем считал нужным: кто просто отдыхал, кто ходил на процедуры в лечебницы, на них никто не обращал внимания. А оставшийся от обеда суп можно было разогреть на вечер и даже съесть на следующий день. Из оставшейся вареной картошки хозяйка придумывала на следующий день рагу с овощами, из макарон — запеканки, мясные же зразы, котлеты и прочие отбивные спокойно доживали до следующего дня и шли в дело. И вообще, из показаний пани Маевской получалась очень практичная «Поваренная книга».

Прослушав запись, я пришла к выводу, что почти все блюда хозяйской кухни любой из постояльцев запросто мог разогреть себе сам, из чего следовало, что Маевские целыми днями могли не видеть своих постояльцев.

— Так оно и было, — подтвердил Гурский. — Тем более что большинство из них были женщины. Это хозяйке и уборку облегчало. И показания их практически мне ничего не дали, никакого графика наличия отдельных лиц составить не удалось. Даже и по отношению к двум женщинам, проживавшим в одной комнате. Я допросил ту и другую, обе дали разные показания, даже поссорились из‑за дней, часов и минут.

— А супруги Выстшики тоже занимали одну комнату?

— Да.

— И что жена рассказала о муже?

Гурский утратил обычную невозмутимость и не удержался от недовольной гримасы. Затем процитировал показания жены Романа Выстшика: «У мужа ревматизм проявляется в разных местах и по–разному, то ему грязи помогают, то нет, один врач велит сидеть на солнышке, а другой в тени, прогулки приносят ему то вред, то пользу», и так далее в том же духе. А что касается поездок, то вместе они вроде бы немного поездили по округе, но она толком не помнит, потому что замучилась приготовлением мужу напитков и закусок

— Поездку в Варшаву она бы обязательно запомнила.

— Не уверен, но и мне бы все равно о ней не сказала. А кроме того, не отличит зеленого «опеля» от черного «мерседеса».

— Так я и думала. Муж превратил ее в форменную идиотку! И что же в результате?

— Честно говоря — не знаю.

Я терпеливо переждала несколько минут задумчивости Гурского, по очереди обозревавшего виды из моих окон, особое внимание уделяя некрасивой, растрепанной живой изгороди. Съев еще два шарика, он вздохнул.

— Странное какое‑то попалось мне дело. То, что представляется очевидным, при ближайшем рассмотрении не находит подтверждения. Рассыпается сухим песком. Зато на первое место просто нахально лезет сущий идиотизм — наверняка высосанный вами из пальца, — и тоже не хватает фактов. Но он затягивает, от него никак не отмахнешься. И у меня по–прежнему остается убеждение, что вам, пани Иоанна, известно нечто такое, о чем вы мне не поведали, возможно не придавая этому значения. И не исключено, что это еще одно из ваших предположений, ощущений, о которых вы умалчиваете.

— Надо же, а у меня такое же подозрение насчет вас, пан инспектор!

— …И я с минуты на минуту ожидаю сурового окрика начальства и насмешливого замечания коллег, дескать, вот, ищу неизвестно кого, какого‑то рыцаря, уничтожающего врагов Эвы Марш или, наоборот, врага, стремящегося стереть ее с лица земли. И вообще, при чем тут эта женщина? Ее не было в стране, когда совершались убийства, а нанять киллеров она не может по причине отсутствия наличности. Одного мотива мало, такой мотив нашелся бы у большой группы людей, в том числе и у вас, уважаемая, к тому же этот мотив не ко всем убийствам приставишь, Вайхенманн не подходит, да и Држончек, пожалуй, тоже…

— Погодите, разве Островский не сказал вам, что Држончек тоже?

— Что вы имеете в виду?

Я предложила четко охарактеризовать каждый случай, поскольку не могу ответить на вопрос, что я имею в виду. Гурский охотно согласился. Нам удалось согласовать следующее: из четырех жертв только первая была безопасной для Эвы Марш. Вайхенманн. Он уродовал в основном произведения уже покойных писателей, к живым не приставал, ну разве что только к Дышинскому. Остались трое…

Их мы распределили по степени заинтересованности Эвой.

— Држончек на нее нацелился, — напомнила я. — Планы строил насчет нее. Заморский радикально испаскудил две ее книги и начало сериала, сделал ей антирекламу, чем и допек ее капитально. Последний, Поренч, ничего не снимал по ее книгам, но испортил ей два года жизни, и последующие годы пытался отравить: клеветал на нее, возводил напраслину, настраивал против нее всех, кого мог, и стал причиной так называемого творческого бессилия писательницы, доведя ее почти до безумия. По–моему, он самый страшный из всех. И выходит, убийства совершались странно, начиная с нейтрального объекта и кончая самым вредоносным. Так как же это понимать?

— Я рассчитывал, что вы отгадаете, пани Иоанна.

— От этого отгадывания я и сама скоро свихнусь. У меня упорно каждый раз всплывает какой‑то поклонник или обожатель Эвы Марш, который за одно свинство, сделанное ей, отомстил, а других не допустил. Но тут мне всю картину портит Вайхенманн, он никак в нее не вписывается.

Я приостановилась в своих рассуждениях, глянула на Гурского. Тот вроде и слушал внимательно, но явно думал о чем‑то своем.

— Очень обидело Эву издательство. Наверняка обвели ее вокруг пальца, раз им удалось продать ее книги без согласия автора, — заметил он. — Вот результаты работы их человека в тайном архиве телевидения!.. Значит, удалось обнаружить доказательства обмана в договорах и подключить их к делу.

— Но издатели‑то живы? — на всякий случай поинтересовалась я.

— Насколько мне известно — живут в жутком страхе.

— Сомневаюсь. Это ушлые парни, они и не с такими вещами справлялись, выйдут сухими из воды. Отделаются легким испугом, какой уж там жуткий страх.

— Вот я и говорю. Если бы этот рыцарь или обожатель действовал последовательно, он бы не оставил их в покое. Вам не кажется?

Я неохотно должна была признать правоту инспектора, хотя именно этим издателям зла не желала, невзирая на нанесенный мне ущерб.

— Но ведь вам нужны факты, а единственный известный мне факт… — начала я и сама себя перебила: — Так и быть, пожертвую собой, сунусь в клетку льва, то есть схожу еще раз побеседовать с пани Вишневской. Кто знает, что она еще услышала через потолок..

Гурский не успел высказать своего отношения к этой идее — зазвонил телефон. Я приложила трубку к уху.

— Больше я не выдержу! — крикнула мне в ухо Миська. — Пусть же хоть кто‑то поговорит с Петриком. У меня ни времени, ни терпения, а он разговаривал со мной, то и дело начинает астматически задыхаться, словно я — не я, а кошка. В конце концов, чем занимается ваша полиция? Мух не ловит, говорили, что непременно снимут с него показания, и до сих пор не удосужились. Целую неделю парень занимался постсинхронами, не спал, не ел, теперь его требуют в Лодзь, и он не знает, что ему делать, ехать или полицию ждать? А тут еще мамуля со своими штучками, сил нет! Сделай что‑нибудь!

— Без проблем! — заверила я девушку пользуясь тем, что полиция у меня, так сказать, под рукой. И принялась работать на два фронта. Да, полиция по–прежнему заинтересована в беседе с Петриком, но Буско–Здруй перепутал планы инспектора, он твердо решил идти дорогой моих предчувствий и намерен лично побеседовать с Петриком. Когда? Да пожалуйста, хоть сейчас. Где он в данный момент находится, твой Петрик?

— У своей мамули! — кричала в телефон обрадованная Миська. — Я ничего против его мамули не имею, мне бы такую, но вот угораздило ее как раз теперь схватить аппендицит! Вчера! С ней будет сидеть медсестра, но пока еще не приехала, так что приходится сыну сидеть с больной. Пусть твой мент сам туда едет, Петрик мамулю ни за что одну не оставит! Звоните прямо сейчас!

Чуть ли не силой я вырвала у Миськи адрес Петриковой мамули и номер сотового самого Петрика, а потом оказалось — глупо сделала, Петрик сотовый отключил, а о стационарном телефоне я не подумала. Позже узнала, что Петрик не отключал мобильника, просто у него разрядилась батарея, а зарядить ее у мамули он не мог по причине отсутствия аккумулятора.

Махнув рукой на предварительную договоренность, Гурский решил прямо от меня ехать к Петрику — авось повезет.

На авось понадеялась и я, отправляясь к пани Вишневской.

По дороге обдумала способ действия. Уже нельзя было притворяться, что разыскиваю ее соседей Выстшиков, которых никак не могу застать. Они как раз были, так что этот номер не пройдет. И не дай бог, если обстоятельства заставят меня и в самом деле зайти к ним. У меня уже сложилось вполне определенное мнение о папаше Эвы, и не было ни малейшего желания встречаться с ним. Не могу же я, в самом деле, войти к ним в квартиру, взглянуть молча на его рожу… и так же молча удалиться. Молча, потому что нет в моем лексиконе слов, достойных таких подонков.

Значит, мне нужна только пани Вишневская, и следовало обдумать причины — для чего нужна. Как я ей объясню причину еще одного визита. И его цели. Решила выложить ей часть правды в надежде, что услышанная сенсация заставит женщину позабыть о таких мелочах, как подозрительная настойчивость моих посещений и необходимость соблюдать приличия. Вот только какую именно часть правды можно приоткрыть?

И еще одно. Поскольку сейчас я шла именно к ней, опять же элементарные приличия обязывали меня явиться с каким‑нибудь подарком. Долго ломала голову, что подарить. Может, просто прийти с бутылкой вина? Сама пить не буду, я за рулем, так что могу не опасаться, что хозяйка примется хлопотать и накрывать на стол. Да и по всему видно — женщина из непьющих, а вино, ведь если кто в нем знает толк, то оно у каждого свое, излюбленное, поди угадай. Может, она выпила бы рюмочку сладкого? Но у меня скорей рука отсохнет, чем я куплю сладкое вино. Коробку шоколадных конфет? То же самое: обяжет хозяйку устроить хотя бы чаепитие, а этого хотелось бы избежать. К черту шоколадки! Значит, цветы. А лучше один цветочек, в горшочке. По крайней мере, хозяйке не придется разыскивать вазочку.

А лучшей темой для разговора с пани Вишневской я сочла смерть Поренча, о ней все знают, вот и поговорим.

Обшарпанный зеленый «опель» стоял у дома, но это еще ни о чем не говорило. Я уже знала, что его хозяин много ходил пешком.

Пани Вишневская оказалась дома. Я не старалась пройти бесшумно, наоборот, использовала большие возможности высоких каблуков, не напрасно же я обулась в такие туфли. На лестничной площадке я даже готова была отплясать трепака, но в этом не было необходимости. Как только я преодолела последнюю ступеньку, дверь приоткрылась.

— А, это вы! — обрадовалась пани Вишневская. — Входите, входите. Вернулся этот любитель драть горло. Но сейчас его нет, ушел куда‑то, так если вы к нему, еще успеете. Пожалуйста, входите, садитесь… О! Это мне? Надо же, какая прелесть!

Я и не возражала, гладиолус и в самом деле выглядел достойно, обещал долго цвести, и хозяйке не пришлось изображать притворное восхищение — цветок стоил расточаемых ему комплиментов. Я пробормотала что‑то насчет извинений за неудобства, вызванные моими частыми приходами, но она меня не слушала. Потрогав пальцем, не сухо ли растеньицу, она заботливо поставила мой подарок на самое лучшее место на подоконнике, потеснив его обитателей. И все время не переставая тараторила.

— Представьте, она даже зашла ко мне! Собралась в магазин, а знает, что я готовлю иногда ячменную кашу, и зашла спросить, где я ее покупаю. А я как раз знаю один киоск, где ее изредка выбрасывают. Вроде бы в санатории ему велели эту кашу есть. А сама такая довольная, пришла похвастаться, каким муж сделался хорошим, даже на экскурсии ее возил, и в Краков как‑то выбрались, а у нее в тех краях кузина, она ее уже целую вечность не видела, вот как раз и навестила. И никаких глупых номеров не отколол, даже сам вызвался ехать, по своему обыкновению только приказал: «До Зюты марш!»

— И не ревел медведем? — не поверила я.

— Ну да, как раз не ревел! Вел себя как человек, ее привез к кузине, а сам уехал, дескать, не буду мешать, пусть бабы наговорятся.

— А куда же он сам поехал?

— Да вроде бы к какому‑то знакомому, главное, им не мешал, ведь она, бедняжка, только тогда и отдохнет, когда его рядом нет. И дышит не надышится.

Туг пани Вишневская наглядно продемонстрировала мне, как свободно дышит мать Эвы, когда мужа нет рядом, и так старательно изображала, словно мы не в Варшаве, а где‑то на природе. Я воспользовалась ее кратким молчанием.

— Может, и в санатории бывали у бедняжки оказии немного передохнуть, там он не оставлял ее одну?

— Как раз оставлял! Что‑то там у них с питанием не заладилось, хозяйка обещала полный пансион, а тут вдруг ее муж расхворался, нога в гипсе, лежит и ни с места, но вот что значит порядочный человек, хоть нога в гипсе и болит, а он лежал тихо, голоса не подавал, смотрел себе потихоньку телевизор. А кабы с нашим ревуном такое приключилось, уж вся округа бы оглохла от его рева, а может, и весь город. Ну понятное дело, у его жены забот прибавилось, так что постояльцам самим приходилось себе и завтраки, и обеды разогревать, а то и куда в закусочную пойти поесть, недосуг хозяйке за всем приглядеть. Так она, жена нашего ревуна, больше времени в кухне проводила, да по магазинам бегала, а он сам на свои целебные процедуры ходил, но зато, по крайней мере, не измывался над ней целыми днями, а теперь она и говорит, как санаторий помог, она и не надеялась, а оказалось фактически помогло, и ему, и даже ей. Но я так думаю потому, что он иной раз по целым дням где‑то пропадал, говорил, в Горы Свентоховские ездил, а ее не хотел взять, потому как там, на Лысой Горе, его жена в ведьму сама может свободно обратиться и на метле полететь, на что ей машина? О, как он грохотал, ревел и заходился от смеха, и вопил «На шабаш марш!». Не очень я поняла, какой такой шабаш, должно быть, куда ведьмы слетаются? — вопросительно глянула на меня пани Вишневская.

Я поторопилась подтвердить — да, такой слет ведьм, и боялась, как бы соседка не переключилась на другую тему. Нет, она твердо придерживалась прежней:

— Да какая из нее ведьма? Уж скорее он сам на ведьмака смахивает, или еще на какого дракона, что огонь из пасти извергают…

Я не вытерпела:

— Пани вроде бы упоминала, что он и в Варшаве за это время побывал?

Не сразу ответила хозяйка, призадумалась, как‑то даже сникла. Оставив в покое цветочек, села на стул.

— А вот этого наверняка не знаю, — выговорила она наконец. — Я ее даже спросила, так она твердо так отвечала — нет, а вот мне сдается, что там у них двери хлопали. Однако как это возможно, чтобы он был и не рычал, не вопил? Да и машины ихней я у дома не видала, а так всегда она стоит, когда они дома. Но вот сдается мне, раза два я такие шумы слышала, а у меня этих., как их… галлюцинаций не водится. Ни слуховых, ни зрительных, так что же это означает? Втайне приехал и на цыпочках ходил? Но точно не скажу, и присягать не стану. А вам что известно? Вы как считаете?

— Я считаю — был! — не подумав, брякнула я, хотя вовсе не в эти тайны собиралась посвятить любопытную соседку.

А та расцвела ну прямо майским цветом, услышав эти слова. Я с удивлением смотрела на нее.

— А на кой ляд это ему? — набросилась она на меня, должно быть в чаянии каких‑то новых сенсаций. — Что ему тут делать? Красть? Так он не вор, о таких вещах я бы знала. К бабам — так какая баба его выдержит? К тому же скупердяй и вообще старый хрыч, разве что какую старую ведьму приглядел, но вряд ли, на кой ему старуха? Тогда пошто на цыпочках и вообще тайком?

Все правильно. Эту женщину никакие преступления не интересуют, пусть даже в масштабе всей страны, ее волнует то, что происходит вокруг, рядом, близко, у соседей. В масштабах одного подъезда. С чего вдруг ревущее чудовище преобразилось в невесомую пушинку…

Я тут же ухватилась за другую версию.

— Так ведь у него в Варшаве приятель был, тот самый Поренч, может, он хотел с ним встретиться втайне от всех? Только почему такие тайны?

Кажется, я попала в яблочко.

— Приятель! — фыркнула пани Вишневская, и в ее голосе я явственно услышала шипение чем‑то очень довольной змеи: — Приятель, говорите? Да, был такой, только весь вышел. Он мне про него сверху столько наорал, аж уши вспухли! Уже в первый же день, как вернулись, началось, но сначала это был еще не медвежий рев, а будто собачий лай, да такой, что слова не разберешь. И сквозь лай прорывался этот Поренч, но уже не Флорчик дорогой, а Поренч–поганец. Из чего я поняла, что перестал ему нравиться этот приятель. Я тут как‑то даже ее спросила, что у них там такое с паном Поренчем, а она нехотя выдавила из себя, что муж из‑за него убытки претерпел, побился с кем‑то о заклад и проиграл, и должен был поставить пиво…

Меня бросило в жар. С трудом пробормотала подобно пани Выстшиковой: «Подумаешь, какие расходы — пиво!» — но соседка знала свое:

— Я же вам говорю — страшный скупердяй! Да и не одну кружку он проиграл, потому так рычал: у меня вся мебель ходуном ходила. Он ведь только представляется, что живет в достатке, ни в чем не нуждается. Себе‑то он и верно, ни в чем не отказывает, но за грош — удавится. И тут, говорю вам, хоть из дому беги, такой рев поднял. «Из‑за этого жлоба заср…» — ну нет, не буду я губы пачкать и выражаться из‑за ревуна паршивого, он же его поносил так, что и мне страшно стало: «Такой–сякой, так меня околпачил! Чтоб ему света белого не видать!» — орал, такие баки забивал! — и опять его поливает: «Мало!» — орет. Я так и не поняла, чего мало. «На куски, на куски!» — вопил, тоже не представляю, о каких кусочках он разорялся. «А я в жизни никому!!!» И опять так я ничего и не поняла, говорю вам, так отрывисто бранился, словно лаял. Надо будет еще послушать, как снова начнет орать, может, чего и пойму. Потому как от нее человек и словечка не узнает, одна надежда на его рыки. А что с Эвой? Вы говорили, вроде бы отыскалась. Ну и как она?

Пани Вишневская за свои бесценные, хоть и отрывочные подслушанные откровения безусловно заслужила получить и от меня информацию.

— Она сейчас во Франции находится, — сообщила я любопытной соседке, — уже давно там живет. Да я вам об этом, кажется, уже сообщала. А вот что не сказала: не верьте, что она с Поренчем какими‑то делишками занималась. Неправда это, он нарочно возводил на нее напраслину, чтобы отомстить. Она ведь его, как паршивого пса, оттолкнула, не хотела с ним не встречаться и вообще даже не разговаривала с этим подозрительным типом — Эва его все же раскусила. А теперь вот и папочка вроде бы понял, какой это негодяй.

Подумав, я подбросила еще новость для соседки — чего там, не стану скупиться:

— Теперь у Эвы другой мужчина есть, не чета Поренчу, человек солидный, культурный и на хорошей должности — адвокат, скоро поженятся, а уж как он Эву любит! Как только вернутся, так и поженятся, и хотят свою фирму открыть. Но учтите, это держится в тайне, я только вам по секрету сказала, пожалуйста, никому ни слова, а уж тем более ее родителям.

— Да неужто я не понимаю! — возмутилась пани Вишневская. — И кому я могу разболтать? Не этому же, который отцом прозывается, а сам дочь родную чуть не в могилу свел! А уж как я за нее рада, что хороший человек попался. Она заслужила, бедняжка. Так, говорите, сейчас она живет хорошо?

— Хорошо, и даже снова стала писать. И наверняка добьется успеха.

Соседка удовлетворенно кивала головой, радуясь за Эву, и вдруг неожиданно спросила:

— Так вы говорите, драгоценный Флорианчик околпачил ее папочку?

Вот те на! Неужели это я ей сказала? Холера! Но вроде бы она сама из его воплей это поняла.

А соседка, не дожидаясь моего подтверждения, уже понеслась:

— Так ему и надо, ревуну проклятому! Заслужил, а уж как теперь разоряется, как из себя выходит — и не расскажешь. И еще свою жену заодно с грязью смешал. Что та говорила, я не слышала, она женщина тихая, а он на нее коршуном налетает: «Дура ты последняя, и чего встреваешь, все одно не твоего ума дело, дубина стоеросовая, а туда же, указывает, заткни пасть и помалкивай!» И еще как‑то странно ее обзывал, Кассандрой и пифией какой‑то, велел ей язык за зубами держать, а уж это лишнее. Она и без того все время молчит. Говорю вам: крику, крику, весь дом трясется, а толком ничего не понять. Но что‑то там у них стряслось. А вы говорите, он из санатория сюда приезжал?

Тут я поспешила свернуть наш разговор, что‑то слишком о многом эта баба знает или догадывается, надеюсь, все же не я проболталась, а она из подслушанного сама выводы делает. Хорошо все‑таки, что я не наслала на нее Гурского, представляю, сколько неприятных слов потом услышала бы от него. Он бы и базу юридическую подвел — например, обвинив меня в подсовывании свидетелю ложных показаний.

Домой возвращалась не торопясь, стараясь немного упорядочить хаос, царящий в голове.

Папочка Эвы метал на Поренча громы и молнии — это хорошо. Поренч его объегорил — это и вовсе замечательно! И отсюда следовал вывод, который напрашивался с самого начала: образовалось товарищество Поренч–Яворский, сеющее слухи и поливающее грязью честных людей. Я тоже стала их жертвой, с той только разницей, что меня как раз Эвин папочка никоим образом не касался. И мне не было необходимости бежать на край света.

Попыталась собраться с мыслями, и тут сообразила, что Гурскому я все‑таки не все рассказала, и даже то, о чем сообщила, получилось у меня как‑то неубедительно и сумбурно. Он меня словом не попрекнул — должно быть, сам пытался упорядочить мой сумбур. Но он не говорил с пани Вишневской, а ведь я главное узнала от нее, вернее, почувствовала, сопоставила и сделала выводы. Главное же во всем моем заключении — драгоценный папочка спятил, нет, зациклился на почве дочери. Дочь принадлежит ему, она его собственность, не имеет права жить своей жизнью, должна слепо подчиняться ему — так же, как жена. Так по какому праву она проявляет такую самостоятельность, убегает от него и живет, как вздумается, занимается тем, чем хочет, и даже осмеливается добиваться каких‑то там успехов? Без него?!

Эва, дочь, которая не пожелала быть сыном. И совсем другая: оказалось, она ни в чем на него не похожа, ктому же излишне самостоятельна. Он хотел, чтобы она во всем от него зависела, повиновалась всем его приказам. А она осмелилась ослушаться! А вдруг ей бы какую золотую медаль дали? Он бы наверняка считал это своей заслугой, и получалось бы — ему дали, не ей!

Тут появляется Поренч, сразу понимает, с кем имеет дело, и успокаивает папочку: взбунтовавшаяся дочка не сама добилась успехов, она ведь ноль без палочки, тут папочка прав, но ей помогли всякие такие прохиндеи на телевидении, которые ловят таких простаков и используют в своих целях. Они и последнюю дурочку способны вознести на невиданные высоты, у них связи и возможности, любое дерьмо так преподнесут почтеннейшей публике, словно это бесценное сокровище, из идиотки звезду сделать — им раз плюнуть. Нет, для этого вовсе не обязательно затащить ее к себе в постель, им бы деньжат побольше огрести. Вот и из вашей Эвы — объявят ее открытием года и — выдоят все, что у нее за душой. Разрекламируют, растрезвонят, глупая публика послушно проглотит все, что ей преподнесут. Реклама, как известно, Двигатель торговли.

И этот жлоб, этот папочка громогласный поверил всему, что наплел лучший друг Флорианчик. Нет, так он этого дела не оставит, он покажет негодяйке, где ее место, и растолкует, что она сама по себе — ничтожество, о которое он может ноги вытирать. Только надо устранить всех этих ненужных покровителей. Ишь, и ей голову задурили, а главное, ему от этого — ни гроша медного.

Мог ли Поренч убедить кретина в том, что к вознесению Эвы причастен и Вайхенманн? А почему нет? Ведь ему нужна была знаменитость — небось сколько раз трепал эту фамилию, распаляя папочку. А Држончек? И его приплел. Теперь он тянет Эву на пьедестал, папочка слушает и багровеет, и Заморский, тот вообще Эвой завладел, она его как собачонка слушает. Вот не представляю, каким чудом можно убедить человека поверить в такие бредни, увидеть в так называемом творчестве Заморского хотя бы след Эвиного участия… Впрочем, такой ослепленный ненавистью болван во что угодно охотно поверит, если это в одной струе с его психозом.

До сих пор получается у меня вроде бы логично. Но вот дошли до Поренча, его роль, его доля участия в травле…

Дышинский и Язьгелло. Совместными усилиями они развенчали бред, который наворотил Поренч. Они понимали и другим разъяснили, что так называемые великие режиссеры–постановщики — бездарные недоноски, за душой ни капли таланта, а лишь безумная жажда обогащения, когда попирается и совесть, и даже здравый смысл. Они не помогают писателям — напротив, они их губят. Разрушают творческую атмосферу, загоняют писателя в угол, и, если он слабый и не с кем посоветоваться, затопчут, загрызут, убедят, что он — ничтожество, а без них и вообще пропадет. Вот папаша и кумекает: выходит, драгоценный Флорианчик всю дорогу катил бочку на Эву, наплел с три короба насчет помощи могущественных воротил телевидения, устраняя чужими руками своих собственных конкурентов. Папаша пришел в ярость и решил отомстить. Уж себя, любимого, никому не позволит обижать!

Вроде бы все складывается логично, но ведет к однозначному выводу: Поренча пришил папочка.

К выводу я пришла, остановившись на красный у очень сложного перекрестка — Аллеи Неподлеглости и Вилановской.

Стоп! Это я и машине, и себе. Машина послушно замерла, а я, наоборот, помчалась в своих рассуждениях дальше. Невозможно! Не мог он убить! Убийство врага всегда предполагает разрядку ненависти к нему. Убив, можно радоваться победе над поверженным противником, наслаждаться тем, как ты сумел собственной рукой уничтожить ненавистного подлеца. Злоба и ненависть исчезают, сменяясь торжеством и радостью — теперь он уже не станет пудрить ему мозги, и не надо думать, как уничтожить этого мерзавца: изрешетить пулями или изрубить на куски! О, вот откуда эти «куски»…

Пани Вишневская — просто бесценный источник информации.

И все же мне удалось взять себя в руки и свернуть в нужную улицу, а не умчаться в синюю даль…

Петр Петер распахнул перед Гурским дверь квартиры, не спрашивая: «Кто там?» Он ждал сиделку и был уверен — наконец, пришла.

Гурский первым делом извинился, что пришел без предупреждения — так получилось. Поздоровался и опять стал извиняться.

— Вы уж извините, приход полиции всегда не очень‑то приятен, а тут я даже не сумел вас предупредить. Знаю, у вас сейчас неприятности в семье, а тут еще я, но, поверьте, это очень важно. Мне срочно надо с вами поговорить, и я очень рассчитываю на вашу помощь.

Петрик сначала онемел и даже струхнул, а потом взял себя в руки и впустил полицейского без лишних слов.

— Все о'кей, не стоит извинений. Вот–вот придет сиделка, мы уже договорились с медсестрой, а операцию мама перенесла хорошо, теперь надо оправиться после нее. На всякий случай мы не хотели бы ее на ночь оставлять одну и без медицинской опеки…

Мама Петра Петера проживала не в замке, а в обычной варшавской квартире, так что она прекрасно слышала, что к ее мальчику пришел полицейский, и сочла своим долгом вмешаться:

— Да со мной все в порядке, обо мне не беспокойтесь. Петрик, отведи этого пана в другую комнату и поговорите там спокойно. Только двери оставьте открытыми, я позову, если что… Хуже всего с питьем, вот, хочется пить, а врачи не разрешают. Да ничего, уж потерплю. Ага, вот еще что. Не забудь показать пану полицейскому ту вещь — ведь сам говорил, что надо бы ее в полицию снести, а тут полиция сама к нам пришла…

— Мамуленька, ты бы вздремнула, — ласково предложил сын, поправил постель больной и увел полицейского в другую комнату, побольше, которая показалась Гурскому какой‑то очень пестрой от обилия разложенных по всей мебели мотков разноцветной шерсти. — Черт бы их всех побрал! — неожиданно рявкнул парень, так что следователь, уже готовясь присесть к столу, вздрогнул.

— А в чем дело? — вежливо поинтересовался он.

Жестом пригласив его сесть, Петр и сам опустился на стул, тяжело вздохнул и подпер подбородок руками, опершись локтями о стол.

— Так ведь я хотел рассказать вам об этом как‑то дипломатично, не сразу, а может, и вообще не говорить, — попытался объяснить Петрик свое неуместное восклицание. — Ведь с полицией никогда не известно, что она преподнесет человеку. А родная мать сразу—из тяжелого орудия… ну да ладно, начинайте вы, вам положено.

Гурский тоже присел к столу и начал снимать показания.

— Да я в основном из‑за Яворчика. Сразу оговорюсь: его преступлениями я не занимаюсь, ничего о них не знаю, меня они не интересуют. И его алиби мне ни к чему, допрашивать его нет необходимости. Я хочу знать, что и кому он говорил. А из тех, кому мы можем доверять, вы, пожалуй, больше всех знаете.

А сейчас я поясню, что именно нас интересует. Вся эта последняя череда убийств неким иррациональным образом связана с Эвой Марш, хотя официально она нигде не фигурирует, и нам хотелось бы выяснить, насколько это ошибочно или, напротив, важно. Насколько нам известно, на Яворчика оказывали большое влияние…

Вздохнув с облегчением, Петрик убрал локти со стола и постарался как можно обстоятельнее отвечать на вопросы пана следователя. Он понял: речь пойдет о том, что он слышал, то есть о сплетнях или слухах, а они не имеют соответствующих статей в Уголовном кодексе. Вот, например, если бы пан Возняк опубликовал в газете заявление, в котором обзывал кретином и идиотом пана Ковальского, последний имел бы полное право обратиться в суд, защищая свою честь и достоинство. А когда те же слова произносятся в разговоре в узком кругу знакомых, у пана Ковальского не будет никаких юридических обоснований для обращения в суд. Так что Петрик мог себе позволить пересказать то, что слышал, не опасаясь юридических последствий.

И он позволил себе, причем весьма охотно, потому как не выносил Поренча и Яворчика, но зато любил и ценил Эву Марш. Он постарался как можно точнее припомнить все бредни и измышления Яворчика. Ну, хотя бы о том, что Вайхенманн собирал книги Марш и агитировал сценаристов; как Заморский своими фильмами делал ей рекламу; как Држончек выбирал самого щедрого из кучи спонсоров, горевших желанием поставить фильм по книгам Эвы Марш; как без поддержки поклонников Эва просто исчезла бы с горизонта. Повторяя все эти оскорбительные выпады, парень каждый раз добавлял, что это они такой грязью поливали писательницу, а он только их слова повторяет по просьбе полиции, сам же придерживается прямо противоположного мнения.

— И это было не только мерзко, но и глупо, — добавил Петрик, — потому что любой человек на телевидении прекрасно знает, как обстоят дела на самом деле, кто есть кто и чего стоят его слова. Телевизионщики очень хорошо разбираются в ситуации, пан инспектор. И знают цену рекламе. Ведь что там греха таить, бывает и такое: кто‑то хочет себя разрекламировать и платит большие деньги…

— И Эве Марш тоже случалось?..

— Да что вы! Никогда в жизни! Поренч, как известно, сознательно вел такую политику, а Яворчик всему верил и лишь повторял как попугай. Знаете, иной раз услышишь такое и ушам своим не веришь, а вот Яворчик верил всему, что наговаривал на честных людей. Я не могу точно сказать, чем он руководствовался, тут психолог нужен или, вот как вы, следователь, но скорее психиатр. Ну да, наверняка, не Яворчик вас интересует?

— Нет, — не стал возражать Гурский, — не Яворчик Только то, что он говорил, и те, которые верили его бредням.

Петр Петер задумался.

— Ну, кто верил? Наверное, те, которые что ни услышат с экрана телевизора, всему верят, короче, глотают все. А Поренч, надо отдать ему справедливость, умел изящно подать всякую гадость, придав ей убедительность. Можно сказать, что он и заразил Яворчика.

Записывая показания свидетеля, Гурский параллельно дополнял вновь услышанным то, что ему было уже известно и что он инстинктивно чувствовал, говоря о своем чутье.

— Спасибо, — сказал он наконец, — я услышал от вас много ценного, знаете, вроде бы пустяки и мелочь, а в целом создают определенную картину. А теперь, может, вернемся к тому, что вы хотели мне показать.

Петрик как‑то сник и не сразу отреагировал. Его спас приход сиделки. Мать и сын обрадовались ей, а мамуля, до этого не издавшая ни звука, опять сочла своим долгом вмешаться.

— Это, собственно, я нашла, проше пана. Петрик, ну что ты так колеблешься и делаешь из этого большой секрет, может, оно там уже и не лежит? Потому что, видите ли, пан следователь, я считаю, нужно вам об этом сказать, хотя мне и нелегко издалека кричать…

— Мама, успокойся, перестань волноваться, тебе вредно. Я сам скажу! — решился наконец сын. — Видите ли, так у нас все как‑то несуразно получилось, мама совсем не заботится о своем здоровье, а давно надо было обратиться к врачу, и в результате все произошло сразу — и мамина болезнь проявилась, и эту штуку мы обнаружили, то есть хуже некуда — и скорая помощь подъехала, и тут эта находка, все сразу, я совсем растерялся, не знал, за что хвататься, а потом, как подумал, испугался, что попаду в подозреваемые. Понятия не имею, откуда оно тут взялось…

— Да покажи же пану! — Мама даже рассердилась. — Мне и самой любопытно поглядеть.

Гурскому тоже очень хотелось поглядеть на их находку. Первый раз о ней слышит!

— Одновременно все получилось, — бормотал свое Петрик — И мамин гнойный аппендицит, и эта штуковина как с неба свалилась…

Петрик встал, подошел к разложенным на диване кучам разноцветной шерсти, подобранной по оттенкам, раздвинул мягкие пряди. Под ними виднелся какой‑то предмет.

— Мамуля доставала вот эту, ярко–красную, в самом нижнем ряду, и тут ее схватило, — рассказывал молодой человек Врачу еще успела позвонить и даже поглядела на эту штуковину, пока ехала скорая. И я тогда же ее увидел, ведь я сразу же приехал, вместе со скорой, но занялся уже мамой и больницей. А ее сразу, как привезли, — на стол, и операция! Я там при маме ошивался, пока ее домой не отпустили, а тут, на диване, ничего не трогал, и факт, колебался, говорить — не говорить, человек боится, как бы ему хуже не вышло. Но если хотите — смотрите, чего уж…

Под мягкими пасмами шерсти лежал буздыхан.

— Спасибо, пани Аня, так мне очень удобно, — оживленно щебетала мамуля. — Пан инспектор, вы же видите — там я собрала шерсть только красных оттенков. И вот эту киноварь. И когда она мне понадобилась — вы ведь знаете, я плету коврики на продажу, — так среди яркой киновари в глаза бросилось что‑то зеленое. Говорю вам, прямо по глазам ударило! Я уж думаю — может, со мной оттого и аппендицит приключился, что уж очень я испугалась, решила — привиделось мне. А оказалось никакое не привидение, а просто непонятная вещь. И почему‑то я сразу подумала: может, вещь историческая?

Гурский переглянулся с Петриком. Тот бессильно поднял руки — сдается, дескать.

— Я даже не потребую от вас ордера на обыск, — отрешенно признался он. — И мама со мной согласна, уверен. Значит, все‑таки, это то, что вы ищете? Этого я и боялся. Тут ведь чего только не услышишь, я о таком старинном оружии и не слышал. Оно?

— Пока наши эксперты не дали заключения, воздержусь от официального заявления… Мое же личное мнение — да, это именно орудие убийства. Во всяком случае, я очень на это надеюсь. Но даже если это и так, вы разрешите мне не возлагать подозрения на вашу маму?

— У нее уже и без того слепая кишка, — жалобно проговорил сын немного некстати. — Я не брал этого в руки, но, кажется, тяжелое? И никогда раньше таких штук не видел, только слышал, а это какое‑то странное сочетание буздыхана и бунчука.

Инспектор со знанием дела поправил, что плюмаж не с той стороны и вообще он должен быть из конского волоса.

— Ага, такой бракованный реквизит. Ну да мне на это наплевать, я только очень хотел просить вас, пан инспектор, маму не трогать.

Инспектор не намерен был подозревать не только пани Петер, но и ее сына. Не стали бы они так идиотски прятать орудие преступления, а если допустить, что все же такое пришло им в голову, не предъявили бы его добровольно следователю, внезапно зашедшему к ним. О буздыхане вообще знали лишь хозяйка квартиры и ее сын, и не скажи они о нем полицейскому, бракованный реквизит продолжал бы прятаться в гуще шерстяных мотков, ведь и мать и сын были вне подозрений. Никто их за язык не тянул, сами признались, обыска в их доме не предвиделось, а теперь инспектору надо поломать голову, каким образом проклятый реквизит, раздробивший затылок жертвы, перенесся на мягкий диван этой уютной квартиры?

Сам не перелетел, его кто‑то принес. И скорее всего — убийца. Интересно, а почему именно сюда принес и так глупо спрятал, чуть прикрыв слоем мягкой шерсти? На что рассчитывал? Ведь полиция не преследовала убийцу, тот не метался в панике, не сунул орудие убийства куда попало, а принес именно на этот диван.

Что‑то в этом роде Гурский высказал вслух.

Мамуля Петра Петера, хоть и перенесла острое воспаление аппендицита, не потеряла способности мыслить и рассуждать.

— Кто бы его ни принес, проше пана, — сказала она своим мягким голосом, — знал, что делал. Если бы мне не понадобилась срочно киноварь, я бы еще не скоро стала рыться в том месте. Петрик, я буду рассказывать, а ты покажи пану. Вам меня слышно, пан инспектор? Сейчас я работаю с серой и бежевой шерстью, яркий акцент не просто красной, но киноварной шерсти пришел мне в голову внезапно, а там, на диване, вы видите, пан инспектор, уже все готово, пряжа разрезана на куски, разложена по порядку, и вот в таком, рассортированном виде, еще долго бы лежала нетронутой. Это для будущего коврика я заготовила.

— Значит, преступник вас знал?..

— Да никто к нам посторонний не заходил. Я уже давно неважно себя чувствовала, и мне было не до гостей.

— А кто у вас был, скажем, на прошлой неделе?

— Да никто…

— Мама! — счел нужным вмешаться сын. — Назовите всех, кто был. Все человеческие существа. Да хотя бы меня и Миську.

— Ну да, вы были. И еще, раз существа… Уборщица приходила, она раз в неделю у нас бывает. Была и Катажина. Это моя приятельница, она рекламирует мои коврики направо и налево, дай ей Бог здоровья, и вечно приводит клиентов. Но на сей раз пришла одна. Ну и этот был… Вот уж не знаю, какая нелегкая его принесла, он вообще бывает у нас раз в десять лет, а тут вдруг заявился, и, главное, не предупредил. Если бы позвонил, я бы придумала что‑нибудь: уезжаю, например, такси уже ждет — лишь бы его не видеть, не выношу этого болвана!

— А кто этот болван?

— Да крестный Петрика, дальний родственник моего покойного мужа, двадцатая вода на киселе, Роман Выстшик Еще счастье, что недолго просидел и как‑то обошелся без своих идиотских выходок

— Не могли бы вы поподробнее описать его визит?

Не только по лицу пани Петер было видно, насколько неприятно ей говорить об этом человеке. Вся небольшая фигурка старушки напряглась, выражая негодование и неприязнь. Инспектор уже пожалел, что заставил пожилую женщину, к тому же только что перенесшую полостную операцию, тратить столько сил, но ничего не поделаешь. Он чувствовал — вот главный свидетель обвинения, и его показания могут оказаться решающими.

Взяв себя в руки, старушка постаралась как можно точнее рассказать о том неприятном дне. Тоже, должно быть, понимала, не стали бы к ней приставать после операции, если бы не крайняя нужда.

— Дверь ему открыла Веся, наша уборщица, я бы наверняка попросила сказать, что меня нет дома, а ей это в голову не пришло. Вошел в комнату, как к себе домой, кофе выпил. Вот и все. Так просто зашел, сказал: был тут рядом, решил зайти. Он на минутку, времени нет. Ага, чуть не забыла. Он не может не сказать человеку какой‑нибудь гадости. И тут не удержался. Сказал, что я здорово постарела и пора бы мне носить парик, и зачем мне столько шерсти, не иначе как выложить гроб изнутри, чтоб помягче лежать было, хотя только что спросил, сколько времени у меня уходит на изготовление одного коврика. И, довольный своей шуткой, глупо загоготал. Придурок!

Сидевшая дотоле тихо, как мышь под метлой, сиделка не выдержала.

— Пожалуйста, не нервничайте так, проше пани, и не дергайтесь, вам пока двигаться ну никак нельзя. И ночь надо проспать спокойно, и весь завтрашний день — полный покой. Вот послезавтра, если захочется потанцевать, — пожалуйста, уже можно будет. Но не сейчас.

И, повернувшись к следователю, медсестра сурово потребовала:

— Выбирайте более приятные темы для разговора. Больную нельзя волновать. Смотрите, как вы ее расстроили, она просто не в себе! Не смейте волновать пациентку!

Гурский извинился и попросил разрешения задать еще один, последний вопрос. Очень важный для расследования преступления!

— Прошу не гневаться, уважаемая пани Петер, но для нас очень важно знать, когда точно он нанес вам этот неприятный визит?

Мамуля Петрика перестала дергаться, оцепенела, напряглась и сосредоточенно уставилась на зимний пейзаж, висевший в ногах ее кровати. Сначала она считала про себя, потом стала считать вслух. Гурский тоже считал про себя, и у них обоих вышло, что отец Эвы Марш навестил мать своего крестника точно в день убийства Заморского.

— Во сколько?

— Да аккурат в середине дня. Около полудня. Погодите, дайте подумать. Он так разозлил меня, что я тогда забыла сделать что‑то очень нужное… Ага, вспомнила! Котлеты. Мясо разморозила и совсем забыла о нем, так что оно у меня завонялось. Значит, и в самом деле было около двенадцати или двенадцать с минутами… А что?

— Да, все совпадает. Только вот я по–прежнему не вижу смысла… Ах, простите, не буду морочить вам голову, но вот обыск придется сделать, это уж так положено. Мы постараемся провернуть все поскорее и аккуратно.

Обыск, действительно облегченный, но по всей форме, мамуля, к радости сына, восприняла как развлечение, к тому же ей от него была прямая польза — в ходе обыска криминалисты нашли такую особенную деревяшку для разрезания и расчесывания шерстяной пряжи, которая у мамули давно потерялась, а это затрудняло ее творческий процесс. А мамуля с самого начала настроила сыщиков на эту деревяшку, предупредила, что она где‑то в комнате завалялась и попросила, как найдут, не забирать ее, а оставить на видном месте. Оказалось, бесценная деревяшка лежала себе спокойно в качестве закладки в огромном альбоме с семейными фотографиями.

Других преступных трофеев не обнаружили. Ни пистолета, ни штыка.

Бунчук–пернач–буздыхан эксперты без труда признали тем орудием, от которого принял смерть Заморский, к тому же оставленные Заморским следы можно было видеть невооруженным глазом. Убийца даже и не пытался отмыть свое оружие горячей водой с мылом, не задал себе труда малость его щеткой потереть. Его заботила лишь дактилоскопия, и вместо отпечатков пальцев он оставил отпечатки кожаных перчаток Вернее, одной перчатки, старой и изношенной, которая полностью стерла находящиеся под ней следы пальцев того, кто приволок буздыхан из реквизиторской и поставил зачем‑то в дверях архива.

Мамулю Петруся так вдохновила беседа со следователем, потом обыск и обретение драгоценной деревяшки, что даже суровая медсестра вынуждена была признать — здоровье больной улучшается быстрыми темпами.

Отчет о событиях с обратной стороны луны поступил ко мне из трех источников и почти одновременно.

Поздним вечером позвонила Миська и, прикрывая трубку ладонью, вполголоса поинтересовалась:

— Иоанна, что происходит? От матери Петрик вернулся какой‑то странный. Мать его в порядке, а вот он — не очень. В отличном настроении и все хихикает. Говори скорее, пока он в ванной!

— У них должен был состояться разговор с моим знакомым ментом, кристальной души человеком. Разговор наверняка состоялся, возможно, это Гурский так положительно на них подействовал. Тебе Петрик что‑нибудь сказал?

— Если бы! Я тогда не стала бы тебе звонить. Говорю — все хихикает как ненормальный, а я страх как боюсь сумасшедших. Но ты ведь должна знать, из‑за чего он так перенервничал и сейчас не в себе?

— Случайно догадываюсь, но не уверена. А он в перерывах между хихиканьем хоть что‑нибудь говорил?

— Отдельные слова, иногда вырывались у него и обрывки фраз.

— Напрягись и процитируй.

— Попытаюсь, но не уверена, что повторю точно.

Миська замолчала, напряженно сосредоточилась и начала:

— Ну вот, например, ярко–красная киноварь… Дурак — Полагаю, это он о себе. — Ушлый мерзавец… А у мамули бывают гениальные проблески… Сукин сын… Подбросил, подонок!.. Не верю. Невозможно! «Невозможно» он повторил три раза!

Мозг получил пищу для размышления, и я начала отчаянно соображать. Прикидывала так и эдак. Я знала, чем занимается мамуля Петра Петера, и знала, что Гурский направился к ним. Сочетать проблески мамули с ярко–красной киноварью было легко, у меня самой сколько раз случались такие внезапные цветовые озарения, но как все это увязать с наветами Яворчика? Миська терпеливо ждала в мобильнике, я слышала ее заинтересованное дыхание и поспешила успокоить:

— Кое о чем догадалась, но маловато фактов. Может, еще что подкинешь?

— Могу! — тут же отозвалась Миська. — Еще он выкрикивал: «Под носом лежало, раз плюнуть, легче легкого», и еще: «На подносе преподнесли, а я балбес». Это, пожалуй, самое длинное его высказывание. С трудом выхватила его из его бесконечных ха–ха–ха и хи–хи–хи, о, вот еще: «Бракованный реквизит»! Как заорет, и чуть не помер со смеху, еле отсморкался, до слез его проняло. Слушай, что с ним? Я просто его боюсь!

— А ты не бойся! — посоветовала я, уже начиная догадываться, причем меня тоже вдруг начало трясти. — А, случайно, не проговорился он о том, что у них что‑то нашли?

— Погоди, подумаю… Нуда, было, я же тебе с этого и начала: «Как на сковородке», «Под самым носом».

— И «бракованный реквизит», говоришь? Ну так поздравляю: они нашли орудие убийства!

Возможно, это было скорее моим горячим желанием, чем действительным выводом из полученных фактов, но так уж у меня получилось. Сразу после этого я услышала вскрик Миськи, шум какой‑то возни и затем голос Петрика: Пани Иоанна, это вы? Да нет, я не свихнулся, хотя так себя чувствую — чрезвычайной легкости состояние… Мисенька, кохане, не вырывай у меня трубку, а тоже слушай, все поймешь. Видишь, как слушает пани Иоанна, а она взрослая умная женщина, и у нее тоже были сыновья, и наверняка была и мать, правда, пани Иоанна? А моя мать скрывала от нас состояние своего здоровья изо всех сил, но было видно, что ей плохо, и в больницу ее увезли с гнойным аппендицитом, а я, балбес, недооценил свою маму! Мисенька, да перестань дергаться, холодный душ — то, что надо, и я уже пришел в норму. А та штука, которую она мне показала среди своих заготовок, меня просто оглушила, я сразу понял — это то, что ищет полиция, но откуда оно взялось у нее? И как это связано с ее здоровьем, потому что тут уже разразился прямо ад — и скорая, и операция, и мама такая слабенькая, так что я боялся заявлять об этой вещи, не до нее мне, а вдруг меня загребут, и как она без меня? Поди докажи, что ты не верблюд. Да я и собственными глазами видел, как проклятый реквизит на нее подействовал, разве ей можно было так волноваться? Вот я и метался, что делать? Отложить, пока мама не оправится? Сразу стану подозреваемым — медлил, не сообщал. А сообщить — опять же в дураках можешь остаться, если окажется, что это не то, только мамулю обеспокоил, сиделка сказала, у нее высокая температура, а это очень опасно. Точно еще эксперты не сказали, но, скорее всего, это тот заср… Ох, я хотел сказать — тот самый буздыхан, о котором вся телестанция вопит. А вот сейчас думаю: ну что я за кретин, и сам извелся, и мамуля изнервничалась, надо было сразу пани позвонить, вы бы нам дело посоветовали, а так…

Я сочла нужным прервать бурный поток излияний.

— Тихо! Вы не виноваты, вас взвинтили обе, Миська и Лялька. А сейчас попрошу отвечать на вопросы.

— Да, конечно, спасибо!

— Гурский был?

— Ясное дело, был. Ведь от того…

— О Яворчике спрашивал?

— Ясное дело. Я ему все…

— И что‑то у вас нашел?

— Ясное дело, я сам ему показал, хотя нашла эту вещь моя мамуля.

— Наверняка в ярко–красной киновари! Головой ручаюсь!

Парень был потрясен моей гениальностью.

— Откуда вы знаете?

— Я разбираюсь в колористике. Ну, показали вы ему это, и что дальше?

И дальше пошло, как в следствии положено.

Петрик совсем успокоился, и мы с Миськой смогли получить ясное и четкое описание всего, что произошло в их доме. У Миськи хватило ума помолчать и не перебивать парня, я же, понятное дело, боялась лишним словечком сбить рассказчика с темы. Наконец он закончил и я, потрясенная, отключила сотовый.

Телевизионное орудие убийства в киноварной шерсти невинной женщины!

Следующим позвонил Островский.

Каким‑то таинственным образом Гурский сумел с ним пообщаться между обнаружением буздыхана и окончанием обыска у пани Петер. И задавал вопросы вполне определенного содержания.

Островский рассказал мне, что провел у себя на работе тоже небольшое расследование, в связи с тем звонком, когда к нам в редакцию якобы звонила Эва Марш, желая дать интервью. Ему так и не удалось докопаться до источника этих слухов.

— Выходит, кто‑то пустил утку? Ведь известно, что Эва не дает интервью, а уж сама навязываться ни за что не будет.

— Вот именно, — подтвердил Островский.

— И вы полагаете, это Яворчик?

— Я расспросил всех, кого мог. Выяснил лишь, что звонивший приписывал инициативу самой Эве Марш, а я в это не верю.

— Так вы считаете, звонил Яворчик? Так и не ответили мне.

Островский фыркнул в трубку.

— Я скорее считаю, звонил Поренч. И считаю, он что‑то задумал, сознательно позвонил — в планах своей акции, но дальше — стоп. У меня получается вообще какая‑то паранойя.

— Не у вас одного, — буркнула я. — Ну ладно, кто звонил — вы выяснить не сумели. А выяснили ли хотя бы, что этому неизвестному ответили в вашей редакции?

— С трудом, буквально выжал. Разумеется, ответили как можно неопределеннее. Что не исключено, возможно, а вообще дать более определенный ответ могу лишь я. Меня же на месте не было, и звонивший ответа не получил.

— И все это вы передали Гурскому?

Да, и еще кое–какие мелочи, потому что он тоже умеет человека прижать к стенке так, что не вздохнешь! Я вспомнил, что у нас телефон спаренный с секретариатом, а там полиция уже знает способы, как вычислить звонившего. Кажется, ему моя идея понравилась.

У меня в голове молнией пронеслось: звонил прохиндей из уличного автомата, и пиши пропало — такого не отловишь.

Повезло Гурскому…

И тут позвонил Гурский.

— Знаю, что поздно, — сухо заявил он, — но решил позвонить. У матери Петра Петера обнаружилось орудие убийства на телестанции, от которого погиб Заморский. Я не подозреваю, повторяю: не подозреваю ни Петра, ни его мать. Я ясно говорю?

Заверила Гурского, что говорит он очень даже ясно. Хотя и мало.

— А вы наверняка успели поговорить со свидетельницей, с той соседкой, для разговора с которой я, по–вашему, не пригоден. Так рассказывайте. Слушаю.

Разумеется, я ему постаралась подробнее пересказать весь разговор с пани Вишневской, хотя он все равно остался недоволен и, по выражению Островского, основательно прижал меня к стенке, допытываясь малейших подробностей. А об остальном говорить отказался, сказал, в другой раз. Что мне оставалось делать? В другой так в другой…

Я проехалась по ботинкам Петра Петера.

К счастью, его ног в ботинках в тот момент не было.

А произошло это так. К дому я подъезжала в спешке и еще издали увидела у своих ворот две машины. Притормозила. Машина, подпрыгивая, снижала скорость, и после последнего ее подскока, когда я уже заворачивала в ворота, распахнувшиеся пультом, в стоящей рядом машине раскрылась дверца и из нее вывалилась коробка с ботинками. Я нажала на тормоз и остановилась, но, к сожалению, одно из моих колес остановилось также на проклятой коробке.

Вслед за коробкой выскочил сам Петр Петер, оказывается, я знала его в лицо.

Ворота успели два раза открыться и два раза закрыться, из второй машины вышли Магда с Островским. И все рассыпались в извинениях и любезностях. Островский утверждал, что виноват он, это из‑за него случилась коллизия с ботинками, я извинялась за то, что раздавила коробку, Магда извинялась за то, что позвонила в последний момент, а Петрик вообще за свои ботинки. Я съехала наконец с ботинок и проехала в ворота.

Ничего бы такого не случилось, если бы я после звонка Магды не обнаружила отсутствие кофе в моем доме. А в той коробке, на которую я уповала, оказалась просто соль. Значит, Витек не купил, а обещал. Вот, понадеешься… А гостей могу лишь чаем поить. Да еще, кажется, изюм остался.

Магазин близко, всего две минуты езды, я подумала — успею, выскочила, в чем была, и помчалась за покупками. Мои гости уже спешили ко мне, и, подъехав к дому, сразу поняли — меня нет. В спешке я оставила распахнутым гараж, вот они и сообразили, что хозяйка срочно улетучилась. Значит, ненадолго, и решили подождать. А Петрик по дороге купил новые ботинки, покупал тоже в спешке, и почему‑то ему казалось, что в коробку положили оба левых ботинка. Воспользовавшись свободной минутой, он решил проверить, открыл коробку, убедился, что все в порядке, и не успел сунуть коробку под ноги, она так и осталась у него на коленях. И тут подъехала я. Он распахнул дверь, выскакивая мне навстречу, а коробка возьми и свались мне под колеса…

Затем какое‑то время мы занялись финансовой проблемой, ибо я уперлась вернуть ему деньги за испорченные ботинки, а он считал виноватым себя и отказывался брать деньги, в конце концов, и сумма‑то пустяковая, всего сто шестьдесят злотых. Тут Магда с Островским дуэтом принялись доказывать, что это их вина, так что я уже не выдержала и крикнула, чтоб они все заткнулись, никто не виноват, а сто шестьдесят злотых я переведу на счет приюта для бездомных животных. — И это заставило всех успокоиться.

За это время вскипел чайник, который я включила, отъезжая.

И тут выяснилось — моя квартира стала местом встречи из‑за того, что я знакома с Гурским.

Первым начал Петрик, который, невзирая на все уверения, так до конца и не поверил, что над ними с мамулей не тяготеют ни малейшие подозрения.

— Я бы на его месте засомневался, — утверждал Петрик Хотя, с другой стороны, в тот день я вообще не был на Воронича, приехал на ТВ лишь после часа, а моя мамуля вообще не считается. Эта штуковина для нее совершенно неподъемная.

— А ты что, поднимал ее?

— Попытался. Мне позволили. Тяжеленная, сволочь, ну прямо мачуга разбойника Мадея!

Я успокоила парня, рассказала, что поздно вечером благородный мент специально позвонил мне, чтобы ясно и четко сказать — никаких подозрений у полиции ни к нему, ни к его матушке нет! Два раза повторил и еще раз спросил, правильно ли я его поняла. А вот кто эту штуковину к вам принес, так и не сказал мне. Кто?

— Так до конца мы и не уверены. Холера ее знает! — чесал в затылке Петрик. — У нас вообще было очень мало людей, а тут еще мамуля вспомнила, что заходил техник проверить газ.

— Знакомый?

— В том‑то и дело, что не знакомый, а какой‑то новый.

— И он по всей квартире носился?

— Попробовали бы вы узнать это от моей мамули. Она не может припомнить, оставляла его одного хоть на минуту или нет. Совсем не следила за ним, только может сказать — огромный мужичище! Были еще уборщица, мамина приятельница, но уж если мне эта вещь показалась неподъемной, то им тем более.

— Тогда кто же?

И тут забренчал мой мобильник Где‑то в отдалении. Я помчалась в кухню, в данной ситуации любой звонок мог оказаться важным. И в кухонное окно я увидела еще одну машину у моего дома, из которой как раз выходил адвокат Хенрик Вежбицкий.

— Могли бы вы уделить мне пару минут?

— Конечно, заходите, калитка открыта. Только предупреждаю вас, у меня тут уже целая толпа, но все тесно связаны с нашим делом, а если хотите сказать что‑то с глазу на глаз, в этом доме найдется и свободное помещение.

— В таком случае я позволю себе…

Подбежала к дверям, впустила нового посетителя, загнала его тоже в гостиную, и они там начали знакомиться. Кстати, Островский с Вежбицким были знакомы, похоже, Островский знаком со всеми на свете.

— Оказывается, как хорошо было купить в свое время вот эти крекеры и нехороший сырник, — вполголоса произнесла я, расставляя на столе в гостиной упомянутое угощение.

— Почему ты считаешь его нехорошим? — тут же заинтересовалась Магда.

— Не очень он вкусный, а потому надолго его хватает, — честно призналась я. — Ведь с сырником всегда так — неизвестно, какой попадется. И еще зависит, от какой части тебе отрежут, он в этом магазине чудовищной длины, так мне, должно быть, досталось от хвостовой. Да вы не беспокойтесь, он свежий, но ела я его без особого удовольствия.

Усаживаясь в кресло, адвокат Вежбицкий начал без обиняков:

— Итак, я понял — все присутствующие в курсе дела и все стоят за Эву. Я разговаривал с ней полчаса назад, она попросила помочь вам распутать этот чудовищный клубок и сообщить ей. Я должен извиниться, что являюсь без предупреждения, но у меня тут рядом канцелярия, ехал мимо, дай, думаю, рискну… Но все‑таки я позвонил, когда подъехал.

Из всех присутствующих он один близко знал Эву, остальные были знакомы с ее книгами, фильмами, интервью, лишь Островский как‑то раз лично брал у нее интервью. И тем не менее с этого момента Эва Марш как бы невидимо присутствовала среди нас. Сидела на диване, ела невкусный сырник.

— Трудное и непрятное дело, — запинаясь начал адвокат, что свидетельствовало о степени его взволнованности. — Я и без Эвы догадывался о многом, остальное она мне сама рассказала, а теперь я считаю своим долгом все передать вам…

— Всего не надо, — сжалилась я над юристом, — мы тоже о многом догадывались, так что вы расскажете нам лишь недостающее.

— Ну, не очень то! — остановила меня Магда. — Я лично вот до сих пор многого не понимаю. И требую рекомпенсацию за труп, на который чуть не наступила!

— Ты умная и сама поймешь, — успокоил ее Островский.

— Пиявки! — Одновременно выкрикнула я. — Надеюсь, все понимают, что это такое? Кажется, кроме Вежбицкого, все понимали, адвокат же, возможно, первый раз услышал о беспозвоночных. Редко случалось мне видеть человека, которого одно–единственное слово буквально осчастливило. Он весь расцвел. И преисполнился такой благодарности, что вдруг я поняла — до чего же он симпатичный! И сама себе твердо приказала — использовать человека только как адвоката, без глупостей. А лучшего адвоката я вряд ли найду в случае необходимости.

— Так, значит, вы знали? — обратился Вежбицкий ко мне.

— Фиг я знала, только догадывалась и чувствовала, и знали бы вы, чего мне это стоило, пока мои неясные ощущения не подкрепились фактами. А сколько я напереживалась, кто бы знал! На собственной шкуре почувствовала, что такое неясности и сомнения, и пусть только кто попробует мне об этом напомнить!

И я грозно потрясла кулаком перед собравшимися, что, согласитесь, не очень хорошо характеризовало меня как хозяйку дома. Гости были ошарашены, только Магда не унималась.

— Ладно уж, давай, рассказывай.

— Эву осадили с двух сторон, — начала я. — Мне известно и вам известно, — я ткнула пальцем в адвоката

Вежбицкого, — что с детства она испытывала страшный гнет отца, уж ее папочка постарался. «Эва, марш!» — только и слышала девочка с тех пор, как научилась понимать слова. Он хотел мальчика, а родилась девчонка, что теперь сделаешь. Вот он и разряжал на ребенке свое разочарование. Я не вдавалась в психологию, тут нужен специалист, чтобы разобраться в подоплеке такого поведения. Был ли он антифеминистом, суперменом или просто психически неуравновешенным человеком — не мне судить. Знаю, что жену он превратил в безответную тряпку, годную лишь на то, чтобы ноги вытирать, то же хотел сделать и с дочерью. Чтобы избежать давления, девушка сбежала из дома. Только вдали от папочки она могла вдохнуть полной грудью. Эва стала хорошей писательницей, могла приносить доход человеку с умом, и тут она попала в другие сети. Ее облепили пиявки всевозможных мастей, которые артистически владели искусством высасывать из человека его творческую сущность, его мысли, его талант й делать на этом бизнес. Девушка вырвалась из когтей папочки и не могла избавиться от комплекса неполноценности, ведь он же ей вдалбливал всю ее сознательную жизнь, что она — ничтожество, только при нем и сможет прожить, самой ей с жизнью не справиться. И, даже освободившись от тирании отца, девушка стала легкой добычей беспозвоночных — паразитов всех мастей, существующих благодаря высосанным из талантливого человека мыслям и идеям, я говорю о паразитах вокруг нас — издателях, газетчиках, телевизионщиках…

— Прошу учесть, я только один раз! — пылко вскричал Островский. — Только один раз брал у нее интервью и ничего плохого в нем не написал!

— А я о вас и не говорю! — огрызнулась я. — Имею в виду всю вашу братию, эту армию шакалов, ох, извините, шакалы позвоночные, ну значит, блох, клопов и прочих пиявок. Они прибегли к помощи продажной рекламы. И тут развернулся Флорианчик Поренч. Надо признать, он был хорош собой, умен и умел очаровывать женщин. Раз в жизни нарвалась я на такого…

Я оглядела своих гостей. Те не отрывали от меня глаз и даже пощипывали сырник

— Ну да, я в ту пору была в возрасте Эвы. Какая жалость, что мы не были знакомы! Но Поренч перестарался. Эва быстро разобралась в нем, школа папочки не прошла бесследно, и сорвалась с его крючка. Точно не знаю, но мне кажется, Поренч не смирился с поражением, рассчитывал, что Эва еще вернется к нему, а с другой стороны… Боюсь, у него случилось так называемое раздвоение личности. Надежда на возвращение Эвы и страстное желание ей отомстить. Его переполняли ненависть и злоба, и он развернул бешеную деятельность. Почему, черт возьми, пан это не записывает? — рявкнула я на Островского.

От неожиданности Островский вздрогнул так, что вздрогнула и я, сидевшая с ним на одной кушетке.

— Записываю я, записываю! — пробормотал он. — Вы просто не замечаете.

— Ну и слава богу, второй раз повторять не буду.

И я продолжала:

— Если говорить о Поренче, надо сказать и о третьей его характерной черте, о его режиссерских амбициях. Об этом лучше всех может рассказать Мартуся, на себе испытала. Вайхенманна он бы не перепрыгнул, но разные Заморские и Држончеки под ногами у него болтались, думаю, ума у него хватало, чтобы не тягаться с настоящими режиссерами, такими, как Вуйчик или Лапинский, но вот эти… Он им цену знал и понимал, что надо избавиться от этих тупых чурбанов. И тут он познакомился с папочкой. Убедить его во вреде Вайхенманна для Поренча не составило труда, возможно, он сам удивился, с какой легкостью обвел вокруг пальца заносчивого старика и как тот ловко расправился с Вайхенманном. Ну а потом ему оставалось лишь выбирать, на кого направить свое живое орудие мести…

— Устала, надо передохнуть. И раз уж начала, о всех своих глупых измышлениях расскажу. Пусть это даже так и останется моей собственной выдумкой…

— Перерыв. Теперь делайте с этим что хотите, а я вам не английский джентльмен. И вообще, я пошла за коньяком.

Английский джентльмен вот откуда взялся: как известно, настоящий джентльмен до пяти часов не потребляет крепких напитков. Не будучи им, я могла себе позволить. Когда имеешь дело с такой омерзительной аферой, когда у тебя перед глазами роятся пиявки всех мастей, без подкрепления не обойтись.

— И все же вы так и не произнесли тех слов, которые давят меня, — упрекнул меня Вежбицкий. — Так сказать, окончательное заключение…

— Я тоже не английский джентльмен, — заявила Магда. — И за рулем Адам. Мне тоже требуется подкрепление. И попрошу все же назвать те самые слова, которые давят…

Я выполнила лишь первую половину ее пожелания.

Заговорил Петр Петер:

— Надо же, как все это сложно. С Эвой я встречался только раз в жизни, в раннем детстве. На похоронах моего дедушки. И почти не помню. Но моя мать… Не могу ее осуждать, но что мне выбрали такого крестного!.. Он, из любви делать людям пакости, дал мне имечко… Такого человека в крестные! Вы хотите сказать, что их всех поубивал отец Эвы? Так у меня получается из вашего заикания, уж извините, пани Иоанна, я‑то вас уважаю и гадостей говорить не собирался…

Присутствующие переглянулись. А я вдруг вспомнила, что у Петрика аллергия на кошек, а у меня вон их сколько. И нет гарантии, что какая‑нибудь не пробралась в квартиру и теперь не спит в укромном местечке. Нет, вряд ли, тогда Петрик почувствовал бы это и принялся задыхаться, а он ни в одном глазу.

— Ох, пригодился бы нам сейчас инспектор Гурский, — вздохнул Островский.

Тут же адвокат Вежбицкий, поблагодарив его взглядом, высказал мнение, что следователь может знать такие вещи, о которых нам не сообщил. Ведь отец Эвы мог и не один действовать.

— И из вежливости вынул из руки сообщника орудие убийства, чтобы отнести его пани Петер. И к тому же он был тогда в Буско–Здруе.

— Вот я и говорю — очень нужен Гурский…

А поскольку самое страшное сказала не я, а Петрик, то я, набравшись духу, высказала свое последнее сомнение:

— Скажу вам, что я поставила бы на папашу все имеющиеся у меня деньги, если бы не Поренч. Поренч нанес Эве самый страшный вред — заставил ее разувериться в ее творческих способностях Просто чудо, что ей удалось стряхнуть с себя эту тяжесть. И снова стать человеком. Для папочки он был ценным союзником. Что же, он союзника укокошил? Совсем из ума выжил? Нет, этот Поренч у меня никуда не вписывается.

Все мои гости согласно кивнули, соглашаясь со мной. Только Вежбицкий попытался что‑то сказать. Когда все замолчали, он решился:

— Боюсь, я должен еще кое‑что к сказанному добавить.

— Так добавляйте, что вы еще ждете?

— Эва Марш что‑то сказала! — вскричала в приливе вдохновения Магда и перехватила взгляд Островского, исполненный любви.

— Мне мешают профессиональные ограничения, — вздохнул Вежбицкий. — Мы не имеем права сообщать другим о тайнах нашего клиента, а Эва, хоть мне и жена, тоже в известной степени клиентка…

— Да хватит вам мяться, говорите все как есть. Здесь все свои — все, кто переживал за Эву не меньше вашего.

Вежбицкий решился.

— Эва сказала, что ее отец органически не выносил обмана. Никогда не прощал.

— А вообще он хоть что‑нибудь прощал?

— Насколько мне известно — никогда и ничего! — пробормотал Петрик.

— И он вдруг обнаружил, что Поренч не только обвел его вокруг пальца, но так околпачил, оболванил и оставил с носом, что папашка предстал форменным идиотом.

Вежбицкий продолжил, причем я явственно слышала треск ломаемого в нем юридического сопротивления.

— Она никогда не любила об этом говорить, а если и говорила, то полуфразами, намеками. И только напоследок заставила себя высказать искренне то, что в данной ситуации — она это понимала — играло чуть ли не самую главную роль. Словно в ее сердце лопнула какая‑то преграда, и она искренне во всем призналась.

— Не иначе как поговорила с Лялькой! — вырвалось у меня.

Глядя мне прямо в глаза, Вежбицкий согласился.

— Возможно. Она призналась, что одержимость отца была безгранична, каждое непослушание требовало немедленного наказания, причем иногда ему приходилось годами выжидать, но проступок не оставался безнаказанным. И тут он весь нацеливался на возмездие, все его помыслы и устремления сводились к одному. Цель его жизни — сделать по–своему, он не терпел ничьих указаний. Он всегда любил борьбу. И если ставил цель наказать или уничтожить врага, то не успокаивался, пока не добивался своего. А вот она сумела вырваться из его рук, не побоялась ослушаться, и тем избежала его давления. За это он ее возненавидел и поставил теперь цель — наказать непослушную дочь. Ей сначала помогло то, что она вышла замуж…

Слушатели не сводили глаз с рассказчика, боясь проронить хоть слово. Лишь Магда удивилась:

— Как же он допустил такое?

— Поскольку Эва была совершеннолетняя, замуж вышла тайком от родителей, и он уже ничего не мог сделать. А Седлак был человеком с характером, мягким его не назовешь. Мы были знакомы: спокойный, культурный человек, прекрасный врач, но твердый как скала.

— Проше, значит, хоть в чем‑то похожий на папочку, — метко заметил Петрик. И никакой аллергии на моих котов, просто удивительно. Я все с тревогой на него посматривала. Посмотрела в окно: один кот подошел совсем близко к окну и принялся потягиваться, а Петрик хоть бы хны. Может, потому, что сидел спиной к окну и не видел опасности? А вдруг увидит и весь покроется пятнами. Ну что я могу сделать?

Вежбицкий продолжал:

— Да, твердостью характера он напоминал Эве отца, но намного превосходил его интеллигентностью и умом, не говоря уже о полном отсутствии вредности. И все же их брак распался. Он давно настроился на выезд в Швейцарию, в этом видел свою жизненную цель, а тут еще и необходимость лечить сына. Для Эвы это означало покончить с литературой, писатель должен жить в той стране, на языке которой пишет. И ей пришлось сдаться. Они развелись.

— Если она хотела сохраниться как личность, ей нельзя было расставаться со страной, на языке которой она пишет, — заметил Островский.

— Вот именно! — подхватил Вежбицкий. — А ее главная ошибка заключалась в том, что она познакомила отца с Поренчем. Или допустила, чтобы они познакомились, уж не знаю. Но тогда она еще не знала, что собой представляет Поренч. Она сказала, что еще оставались глупые иллюзии. А потом было уже поздно. Поренч жаждал мести, которая одновременно была для него и просто великолепным развлечением. А характер Эвиного отца он недооценил, просто пренебрег, а ведь пан Выстшик не какой‑нибудь немощный паралитик, он общался с людьми, слушал, что говорят знающие люди. Он верил Поренчу, потому что хотел верить, ему нравилась такая расстановка сил: послушная, глупенькая Эва, которая легко поддается влиянию сильного человека и идет за ним, независимо от того, ведет ли он вверх или вниз. А разозлило папашу чужое вмешательство и то, что богатели другие люди, а не он. Вверх — пожалуйста, если руководить будет он сам, ведь вверх тащат его собственность, его дочь. Он с головой окунулся в рискованную аферу, и вдруг оказалось, что все его отлично задуманные выпады и бескомпромиссные решения на грани уголовщины — не имеют смысла, что его обманули, как мальчишку. Обмишурили его, Роберта Выстшика, с его умом, силой, дерзостью! Не сразу он это понял, сначала засомневался, потом попытался проверить у сведущих людей, писателей, и, чтобы не сомневаться, решил уж идти до конца…

— Это он! — крикнула вдруг Марта. — Слушайте, это он украл кассеты с фильмами Эвы, просмотрел их… Невозможно, чтобы они ему понравились!

В гостиной вдруг воцарились шум и гам, все оживились, принялись обмениваться мнениями.

Кто‑то догадался: вот и нашел свое место пропавший предмет.

— Об этом как раз Эва не говорила, — предупредил дотошный адвокат. — А я придерживаюсь истины, стараюсь поточнее передать все, сказанное ею. И в результате она сама призналась: все эти убийства совершил ее отец. И потребовала от меня выяснить все как можно точнее. А вас — он обратился к Островскому — предупреждаю, я непременно должен получить ту вашу кассету, если не отдадите, применю силу. Запись всего нашего разговора может оказаться чем‑то как и чрезвычайно полезным, так и губительным для нас. Я продолжаю придерживаться мнения, что среди присутствующих нет врага Эвы Марш, а ведь я надеюсь еще услышать какие‑то предложения, советы, предупреждения. Что собственно мы еще в состоянии сделать?

Островский сначала смерил взглядом фигуру адвоката, вроде бы засомневался. Потом бросил взгляд на Магду и вздохнул. Магда же проявила себя настоящей интеллектуальной женщиной.

— Я горой стою за Эву и лично выдеру у тебя эту кассету для адвоката, — азартно заявила она. — Может, и хитростью, если не получится по–другому. Журналист и адвокат — это две противостоящие силы, наверняка не только я заметила: один должен растрезвонить, второй — затаить. Мне в данной ситуации представляется более разумным скрыть.

Я вздохнула с облегчением: похоже, не состоится драка адвоката с журналистом, этого еще не хватало, такая компрометация для них и для моего дома! Лучше миром покончить дело. И я взяла руководство в свои руки.

— Психологически мы уже всю аферу раскрыли, чему лично я очень рада, потому что все это время терялась в предположениях и сомнениях, руководствовалась чутьем и полунамеками. Люди помогли. Пани Вишневская… — я ведь всем вам говорила о соседке Эвиных родителей Пани Вишневской? Ах, не всем, но вот сейчас говорю: она живет в том же доме в квартире под ними и много слышала, потому что у Эвиного папочки не голос, а труба иерихонская. Именно она стала для меня источником бесценной информации о характере папочки и его знакомствах. Не хочется повторяться, но Эва права — он мстительный тиран и деспот, свихнувшийся на почве своей власти над дочерью. Якобы лечился в Буске, но оттуда втайне приезжал в Варшаву на чужой машине…

— А вы откуда знаете?

— Видела собственными глазами. И я так рассудила: искал здесь Поренча, который в это время был в Кракове.

— И в конце концов, он был у моей матери! — гневно крикнул Петрик — И она тоже видела его собственными глазами.

— Брань по адресу Поренча, мошенника и негодяя, пани Вишневская слышала своими ушами. О выезде мужа в Краков сообщила его собственная жена, не отдавая себе отчета в том, что делает. Улики носятся над нашим столом, мотив кричит диким голосом, психопатия в углу притаилась, и что нам со всем этим делать?

— Нужен инспектор Гурский, — теперь уже громко и решительно заявил Островский.

— Совершенно верно, — послышался из прихожей голос Гурского. — А я уже здесь. И довольно долго. Вам не кажется, пани Иоанна, что стоит все‑таки хоть что‑нибудь в доме запирать — калитку или дверь? Я постучал, услышал «проше» и вошел.

— …И на сей раз, до самого утра, у меня никаких обязанностей — ни служебных, ни личных, — заявила с триумфом Лялька, переступив порог моего дома. — Никто не знает, что я здесь. Ты мне одолжишь какие‑нибудь тапочки? И еще позволишь остаться у тебя до утра? Только переночевать. Я знаю, у тебя есть комната для гостей, ты не думай, я в состоянии снять номер в гостинице, но жаль времени, и не уверена, что так просто там найти свободную комнату, а я не сделала предварительного заказа. Мой клиент предлагал переночевать в его особняке, но с этим трудоголиком я не выдержу. У своих родных — тем более. Не беспокойся, зубная щетка у меня с собой, я всегда ношу ее в сумке. Но я могу переспать и на диване, а завтра этот трудоголик меня заберет…

И, как всегда, поднялся переполох. Комната для гостей была свободна, если не считать, что битком забита книгами, но постель там оставалась свободной, а при комнате — ванная, в ней мыло, полотенца и все, что нужно.

Сменив обувь, Лялька потребовала полный отчет о последних событиях, но меня заинтересовал трудоголик.

— Клиент, — коротко пояснила она. — Невероятный работяга, сюда ему понадобилось слетать на минутку, а у него и минутки свободной не было, и, чтобы не откладывать свой заказ для меня, предложил обсудить с ним все подробности по дороге, ведь он летит собственным самолетом, может и меня забрать: по дороге все и обсудим, все равно больше некогда, а утром он меня доставит обратно. Работа срочная, мне тоже надо заранее подготовиться, чтобы сделать ее в срок, ну я и согласилась. В жизни никогда не летала на частных самолетах, раз уж представилась оказия — лечу. И не появлюсь дома, я ведь на работе. Только у тебя и скроешься, больше негде…

— Ну и как, обсудили?

— Конечно, да и несложная работа, все зиждется на колористике. В случае каких‑либо сомнений обсудим на обратном пути. Утром, выезжая за мной, он позвонит, вышлет машину с шофером, а как же, не сам же приедет. Но он из тех, кому веришь безоговорочно, сказал: в 10 часов 12 минут — как штык будет. Я и решила воспользоваться случаем, у меня тоже, сама знаешь, со временем плохо, каждая минута на счету, а тут и день сэкономишь, и в Варшаве побываешь задаром, и тебя повидаешь.

В панике мысленно пробежалась по своим закромам: куриная печенка, колбаса–кашанка, яйца, корнишончики… Вполне хватит, Лялька не обжора, а если не оказалось витаминов, один раз можно обойтись и без них.

— Только без жратвы! — предупредила Лялька при входе в гостиную. — В самолете кормили от пуза, так что давай не станем терять время. Лишь бы что‑нибудь попить. И сразу начнем. Сначала я, потом ты, потому как у меня немного, а у тебя накопилась наверняка прорва новостей.

И в результате прием получился из кружочков катанки, кусочков всяких сырков и красного вина. Кожицу катанки мы старательно оставляли для кошек

И к рассказу приступила Лялька.

— Она вся дрожала мелкой дрожью. И знаешь, внутри у нее что‑то трещало. Ведь мало иметь отца психопата, так еще и убийцу. И мне казалось, она еще и за своего мужика боялась, ну того самого Хенрика, и сдается мне, правильно боялась…

— И я так думала, — подтвердила я. — Но только до тех пор, пока с ним лично не познакомилась.

— И какой он?

— Отличный мужик! Если можно так назвать интеллектуала. Человек замечательный, честный, культурный — мужчина что надо. В нашу шайку убийц никак не вписывается. Если надо — убьет человека, даже зарубит, но не собственноручно, а только перед судом. У него другая группа крови.

— Она это знала. И дрожала от страха. Отец — это отец, даже закон не позволит отречься от него, а она боялась его до чертиков. И все надеялась, что, может, это не он, а тот негодяй, забыла, как его, Барбер, что ли, или Поренч, или еще кто. Столько времени прожила в постоянном нервном напряжении. Ну так что, это уже доказано?

С утра у меня уже были две кассеты, точнее копии двух кассет, одну я получила от Островского, вторую привез Гурский, сухо присовокупив — вот, на память. Так что мне не пришлось ничего говорить, стоило лишь поставить кассеты.

— …Ну как вы себе это представляете? — гремел голос Гурского очень отчетливо, и в нем явно чувствовалось ехидство. — Нам на голову свалилась целая серия убийств, причем людей заметных, связанных бесчисленными нитями со многими важными деятелями и знаменитостями, в основном из мира телевидения и… ладно уж, и культуры, я лечу к прокурору и требую ордер на обыск дома человека, никак с ними и с этим миром не связанным. «Он убийца*, — твержу я. «А чем докажете?» — спрашивает прокурор.«.А тем, что у пани Хмелевской было такое предчувствие». Меня даже с работы не уволят, прямиком отправят в сумасшедший дом и оставят там до конца дней моих.

—Да не предчувствие у меня было, — пропищала я ненатуральным голосом, должно быть, где‑то сбоку сидела. И очень обиженным. Вот, теперь издеваются!

Гурский продолжал:

— Так он подходит по характеру, поясняю я, а прокурор опять спрашивает, откуда мне это известно. «А потому что некая ушлая баба Вишневская так сказала. К тому же мы обнаружили одно из орудий убийства». — «Где обнаружили?» — «У одной старушки с гнойным аппендицитом, к тому же инвалида, которая, насколько мне известно, никогда не переступала порога телецентра…»

— Один раз переступала — это голос Петрика Петера.