Смерть беспозвоночным

— Пока удалось кое‑что установить…

— Ну, говорите же! — затеребила я его. — Не томите. Что исчезло? Клянусь, буду молчать об этом хоть сто лет.

— Вам так и следует поступить. Две кассеты.

— Какие кассеты? Что было на них?

Гурский опять немного помолчал. Сердце у меня почему‑то беспокойно забилось.

— Кассеты, которыми именно вы так интересовались. В ходе допросов люди иногда невольно могут проболтаться, сказать что‑то такое, чему они сами не придают значения. А тут речь идет об экранизации двух книг, которые существовали лишь в одном экземпляре, без копий. Режиссер фильмов Юлиуш Заморский — тот, которого убили.

Вот оно! Я так старательно обходила все, связанное с Эвой Марш. А тут две кассеты из ее экранизаций, и убийца их украл? На кой черт ему понадобились ублюдочные творения Заморского?

По каким‑то причинам пани Данута запомнила, где они должны были лежать, и их там не оказалось. Зато обнаружились свежайшие отпечатки пальцев Заморского, этот идиот даже и не старался скрыть, что копался в архиве. Но нашлись там и следы того, кто тоже рылся в архиве. Этот был в кожаных перчатках. И они несомненно принадлежали убийце. Тот не проявлял особой активности, не носился по всей комнате и не копался на всех полках. Создавалось впечатление, что он молча где‑то затаился, ожидая, пока Заморский не найдет свои творения, после чего притюкнул их создателя и сбежал — возможно, в спешке.

Не сомневаюсь — в спешке, раз у него за спиной валяется труп.

И в этот момент, по закону подлости, как это со мной всегда бывает, зазвонил телефон. Такое уж мое счастье…

— Говорит Якуб Седляк, — услышала я голос в трубке.

На секунду замерла, решая, что делать. Выбежать с трубкой во двор? Сказать, что ошибка? Моя ошибка. И тем самым отрезать себе всякую возможность переговорить когда‑нибудь с мужем Эвы. Назвать номер телефона пана Тадеуша и попросить позвонить ему? Но ведь тот немедленно перезвонит мне и начнет расспрашивать, в чем дело. Повеситься?

Гурский сидел в пяти метрах от меня, а я словно окаменела. Во что бы то ни стало мне следовало скрыть от него Эву, так каким чудом я могу это сделать?

О, Кшися Годлевская! Она в курсе.

И я почти свободно, вежливо и со сдержанной радостью поздоровалась с Седляком.

— О, как хорошо, что пан позвонил! — произнесла я, прямо‑таки соловьиным голосом. — Удивляюсь только, как вы…

Собеседник сухо перебил мое щебетанье.

— Удивляетесь, оставив мне такое оригинальное сообщение? — решительно, но довольно вежливо проговорил ортопед. — Просто высветился ваш номер, и я позволил себе позвонить вам. Не знаю, с кем говорю, но, надеюсь, не ошибся, заговорив с вами по–польски?

Холера!.. Надо же было позвонить ему по стационарному телефону!

— Не ошиблись, и я очень рада вашему звонку. Ваш номер я узнала от Кшиси Годлевской, кстати, она просила меня: когда буду с паном разговаривать, передать пану привет…

— Благодарю, и вы передайте.

— Но тут все дело не в Кшисе, а в Эве. Да, да, уже объясняю: ее разыскивает подруга, с которой они вместе учились в школе, а потом расстались, и она потеряла Эву из виду. И теперь ее замучила совесть, поскольку она в этом винит себя. И она хотела бы во что бы то ни стало разыскать свою подругу, с которой они были очень дружны, и попросила меня помочь ей в этом. Тут и пригодилась Кшися, мы с ней давно знакомы, и она подумала, что Эвин телефон я могла бы узнать у вас…

Притворяться осчастливленной соловьихой мне самой было противно, да и Гурский принялся как‑то странно на меня поглядывать. Я уже жалела, что не ушла хотя бы в кухню, оттуда тоже можно было поговорить по телефону.

— А не могла бы пани назвать эту школьную подругу? — поинтересовался обстоятельный доктор по–прежнему сухим голосом.

— Мария Каминьская. Однако Эва наверняка запомнила ее под другим именем — Лялька, все ее тогда так звали. Лялька Каминьская. Хотя сейчас она наверняка уже не Каминьская, ведь вышла замуж за француза и живет во Франции, но его фамилию я не запомнила. Для нас она осталась Каминьской.

Лялька явно способствовала тому, что пан доктор малость помягчел и заговорил уже не таким официальным голосом. А вообще Кшися права, сухарь–сухарем, и речь вон… словно на профсоюзном собрании выступает или делает доклад по своей ортопедии.

— Полагаю, — заявил он, — что Эва охотно свяжется с пани Лялькой. В свое время мне приходилось о ней слышать, они очень дружили. И если пани пожелает дать мне номер сотового Ляльки, я передам его Эве при первом же удобном случае. Если пани не усматривает в этом никаких препятствий.

— Ни малейших, проше пана. Секундочку, мне придется для этого взять сотовый, номер в нем записан, на память я не надеюсь…

От собственного приторно–медового голоса мне даже стало нехорошо. И что я так перед этим сухарем распинаюсь? Положила трубку, огляделась в поисках проклятых сотовых, один должен быть в кухне.

Продиктовала я швейцарскому ортопеду номера всех Лялькиных телефонов, и тут поняла, почему Эва развелась со своим мужем. И тоже, должно быть, сбежала от него. Ведь это же копия ее папочки: Эва — марш! Я еще добавила, на сей раз для разнообразия голосом позаброшенной всеми сиротки Марыси, чтобы швейцарский сухарь постарался поскорее передать Ляльке Эвин номер, и предупредила: Ляльку трудно поймать по телефону, она много работает, часто выключает сотовый, так как у нее вечные переговоры с людьми, так пусть уж постарается. Положив трубку телефона, я почувствовала, что у меня по спине струйками стекает холодный пот.

Гурский не был кретином. Увы, ни в малейшей степени.

— Это мысль! — сказал он задумчиво, разглядывая газон за окном. — До сих пор такое не приходило мне в голову. Спасибо, пани подсказала. Что ж, лучше позже, чем никогда.

— Что вы там себе напридумывали? — подозрительно поинтересовалась я. — И что вы намерены предпринять?

— Пока ничего, у меня еще нет уверенности. Вы же мне больше ничего не скажете, вот в этом я как раз уверен. Придется проверить. Спасибо за гостеприимство, и вообще, рад был с вами встретиться.

И мой гость уже встал со своего места.

Хуже и быть не может! Не мог этот швейцарский обормот немного подождать со своим звонком!

— Стойте, ну что вы торопитесь как на пожар!

Любой ценой мне надо было его задержать, чтобы хоть как‑то сгладить впечатление от моего несвоевременного телефонного разговора. И я скороговоркой продолжала:

— Я как раз собралась сообщить вам о факте, который показался мне подозрительным. Самой мне его не проверить, а вам — раз плюнуть.

Этот упрямец встал со стула, на котором только что сидел, и ухватился обеими руками за его спинку. Всем видом показывал, как он спешит! Я же бросилась опять в кухню, мысленно похвалив себя за то, что вместе с сумкой вытащила из машины и внесла в дом каталог Кампаниллы, а то пришлось бы сейчас целый час рыться в гараже. Так же бегом вернулась и сунула каталог под нос Гурскому.

— «Мерседес», цвет графит–металлик. Вот номер. Если вы проверите, кому он принадлежит… Возможно, я преувеличиваю, но надеюсь — нет, и кое‑кто будет признателен кое–кому. Или вы мне, или я вам.

— А почему я должен его проверять?

— Подозрительный.

— Чем подозрительный? Слушаю вас.

Я оторвала клочок от какой‑то бумаги на столе, переписала номер и вручила его инспектору. Затем коротко рассказала ему о случившемся на улице Винни–Пуха. Всего сказать я не имела права, но надо было как‑то увязать концы с концами.

Итак, я оказалась на улице Винни–Пуха, потому что там живет моя давняя знакомая Кшися Годлевская, врач–дерматолог. И видела, как из квартиры ее пациента, которого знаю в лицо, вышел незнакомый мне мужчина. Десять минут назад он был тяжело болен, видимо ангина, я его видела в домашнем халате и с компрессом на шее, а тут он живой и здоровый, уже без компресса вышел и прошествовал к своей машине — это ее данные я вам сообщила, сел в нее и уехал. Короткая сценка, но дело явно нечисто, слишком уж быстро он выздоровел.

— Как его зовут?

— Не знаю. Поэтому и попросила вас узнать.

— Нет, я имею в виду пациента пани Годлевской.

Тут мне следовало бы тоже сразу же сказать — не знаю, не помню. Но проклятый телефонный звонок Седляка вывел меня из привычного состояния, я плохо соображала и не сразу ответила. А тут еще глаза пана инспектора хитро блеснули.

— Только прошу вас не вешать мне лапши на уши, — попросил Гурский и спрятал клочок бумаги с моей записью. — Я же вижу, что собираетесь.

— Поренч, — пришлось сознаться. — Флориан Поренч.

— Его вы знаете. Кто он?

С трудом удержалась от кретинского вопроса — откуда он знает, что я его знаю. Раз двери квартиры открыл не хозяин и потом он же, уже в здоровом виде, вышел из квартиры — значит, хозяина я должна знать.

— Трудно сказать, кто он, — неохотно начала я. — Скорей всего, мошенник и аферист, а с виду привлекательный бездельник, втерся на телевидение, притворяется режиссером, легко охмуряет женщин и так же легко их бросает, часто живет за их счет, нанес моральный ущерб Мартусе — о, вы же знаете Мартусю? И все это я о нем знаю по слухам, потому как близко мы не были знакомы, хотя, кажется, одно время ухлестывал и за мной. Он любит баб творческих или богатых, за счет которых можно поживиться. Так что я его когда‑то видела и запомнила, но со мной номер не прошел. Так вот, я уверена — двери открыл не он, а вроде бы я звонила в его квартиру. Больше ничего не знаю.

— А где это было?

— На улице Винни–Пуха. Сегодня в первой половине дня.

Ну и конечно, моя память опять сыграла со мной злую шутку. Какой Поренч, откуда я там взяла Поренча, ведь по сведениям, полученным от Мартуси, эта квартира принадлежит другим людям, он в ней только одну комнату снимает. Так что тип с ангиной мог быть просто хозяином квартиры, а Поренч не имел права там прописаться! Да, но ведь Кшися на рецепте написала его адрес… А ну их всех, даже если я здорово напутала и перемешала в одном котле всякую глупость, может, хоть немного отвлекла Гурского от Эвы Марш, а проявления склероза не преследуются законом…

Какое‑то время Гурский еще постоял, глядя в окно и держась обеими руками за спинку стула.

— Не исключено, что действительно буду вам благодарен, — бросил он наконец и отправился к выходу.

Ох, как я взвинтилась! Кинулась за ним, умоляя не нервировать меня и пояснить, что означают его слова. Гурский не вышел из комнаты, а в полном молчании сделал круг по комнате. Обернулся ко мне только в дверях.

— Буду выкручиваться и лгать! — таинственно проговорил он и ушел.

— Ты дома? — спросила Магда как‑то беспокойно, и вообще в этом не было надобности, ведь она звонила мне по домашнему телефону. Но тут же спохватилась. — Ну да, дома, слышу же. Тогда я к тебе сейчас же приеду, если не помешают пробки — уложусь в полчаса. Пожалуйста, не уходи никуда!

А я и не собиралась выходить, сама только что пришла из магазина канцтоваров, куда собиралась сто лет, и хотела спокойно побыть себе дома, тем более что уже с порога почувствовала аппетитнейший запах из кухни. Что‑то вкусненькое? Ох, черт побери!

Уронив сумки с покупками, ринулась в кухню. Там у меня на плите высилось над маленьким огоньком целое сооружение. Большая кастрюля с водой, на ней дуршлаг, в него я высыпала целую упаковку покупных вареников с мясом, то есть пельменей, если называть их правильно, сверху дуршлаг плотно прикрыт специально подобранной крышкой.

Успела в последний момент. Вода почти вся выкипела, на дне кастрюли поблескивали капли воспоминания о ней. А ведь я так старалась, организовывая хитроумное устройство для приготовления пищи для меня на весь день. И я хотела, чтобы она всегда была в горячем состоянии. Время от времени за едой следовало приглядывать, но я как ушла из дома, так и насмерть забыла о зажженной газовой плите, а ведь это небезопасно. Впрочем, не в первый и не в последний раз…

Ничего страшного. Я долила воды, добавила газа — все в порядке. На соседнюю горелку поставила сковородку, чтобы приготовить в растопленном жиру приправы к пельменям.

— О, едой пахнет! — входя, заметила Магда. — Вкусной! Что это?

— Еда на две или даже три персоны, мечтающие похудеть. К этому можно подать бруснику или корнишоны. Ты что хочешь?

— И то и другое!

— Лень возиться с помидорами, а они лучше всего…

— Плевать мне на помидоры, в другой раз съем.

Поедая четырнадцать малюсеньких вареников, они же пельмени, сдобренные соусом, поджаренным в смальце лучком, мы без малейшего труда убедили друг друга: важно не ЧТО едят, а СКОЛЬКО. По разному проявляют себя пять штук или целая гора. Самое вредное для людей, которые хотят похудеть или боятся растолстеть, можно есть безопасно, если не накладывать вредной еды полную миску, а взять немножко. Затем мы с Магдой опять же единодушно пришли к выводу, что не стоит принимать пищу семь раз в день, лучше всего — один раз, а еще лучше и вовсе не каждый день, это если речь идет о высококалорийных продуктах, которые можно перемежать не такими калорийными и вредоносными. С отвращением вспомнили известных нам особей с избыточным весом, которые тем не менее жрут не зная меры. Ну и наконец, Магда приступила к делу, ради которого приехала ко мне.

— Поверь, Иоанна, я не специально подгадываю к тебе в то время, когда ты собираешься есть, просто так получается, а я очень не хочу говорить об этом по телефону. Нет, не боюсь, что подслушивают, тут совсем другое…

— После того, что нам пришлось вытерпеть в прежние времена, после того, как появились Эриксоновские лицензии и установлен контроль над телефоном, меня уже ничего не удивит, — перебила я гостью. Даже муха с крохотным подслушивающим устройством во рту, которая летает по комнате…

Магда невольно огляделась.

— Где твоя муха? Не вижу.

— Да и нет ее. И вообще, у меня мухи редко летают, ведь на окнах сетки. А если какая и залетит, я не задумываясь совершаю убийство, и она больше не летает. Мне очень жаль.

— Я бы жалела еще больше, если бы она летала. О чем мы говорим?

— О телефонах.

— Да, в самом деле. Послушай, а какое отношение имеет Эриксоновская лицензия…

— А я на ней выросла, можно сказать. Что‑то там на центральной происходило, в мои разговоры вклинивались посторонние люди, или я сама подключалась к кому‑то ни с того ни с сего. Случалось, что переплеталось сразу пять разговорных линий, кошмар! Наверняка все телефонное оборудование здорово изношено и потому плохо соединяет, но для меня уже нет невозможных вещей. Безопасная линия вообще не существует.

— Вот именно! — горячо поддержала меня Магда. — А сейчас ухватывают последний разговор, даже если телефон засекречен, и начинают: почему этой особе подряд звонили шесть человек? О чем это я говорила одиннадцать минут? Ну и тому подобное. Вот почему я не верю, что можно предпринять стопроцентные меры безопасности. Если Америка и Япония могут подслушать любой разговор, почему наши не могут?

Я презрительно пожала плечами.

— Ха–ха! Наши в лучшем случае могут только не хотеть.

— Верно говоришь, — поддержала меня подруга. — Но могут и хотеть. А тут уже такое болото разлилось, что буквально задыхаешься, и в первых рядах — телевидение, но и кино тоже, всякие тайные архивы, искажения, подделки, взятки, и знаешь, кого подозревают? Поренча!

Я еще не успела удивиться, как мотив сам по себе выстрелил фейерверком.

— Поренча? Флориана? А почему? Избавляется от конкурентов?

От восхищения моей неземной мудростью Магда нечаянно проглотила еще один пельмень. И подтвердила правильность моей догадки, проглотив еще один пельмень:

— Об этом не говорят открыто и без тысячи оговорок, только шепчутся по углам. Если он такой головорез… Все боятся. И холера знает, на какое место он в конце концов усядется и кому сможет навредить. Особенно если учесть, какой он бездарь, к тому же вредный, а ведь у нас именно такие и выбиваются наверх. Говорят, он шантажирует Войлока…

— Какого Войлока? Я такого не знаю.

— Да вроде бы серый кардинал в бухгалтерии, командует над средствами частных каналов. Это если коротко. Даже бывшая пани директор ела у него из рук. Все разбогатевшие боятся Войлока, а Войлок в свою очередь боится Поренча. Вот такие ходят слухи.

Я уже собиралась сказать, что это просто чушь, но вдруг вспомнила: ведь ни от первых ментов, ни от Гурского я ни слова не слышала о Поренче. О Вальдемаре Кшицком меня спрашивали, а о Поренче — ни разу. Гурский допытывался у меня, а сам ни словечка, никак не прокомментировал то, что услышал. Не считают ли они Поренча главой всей компании, того, кто организовывает убийства? А я выступала в роли дымовой завесы.

— А что известно о доказательствах, алиби и тому подобном? — хищно поинтересовалась я, проигнорировав Войлока, о котором ничего не знала.

— Доказательства в основном морального плана, этические. Выводы. Вайхенманн гнал его от себя, Држончек втихую насмехался над ним и тоже старался куда подальше отогнать от телевизионного корыта, или, точнее, от кассы. А вот Лапинский не понял, что это за штучка, и проявил легкомыслие…

Я встревожилась.

— Надеюсь, Лапинский еще жив?

— Насколько мне известно, жив, но, полагаю, главным образом лишь потому, что он до сих пор находится в Вене. Слушай, Заморский совершенно открыто смешал с грязью Поренча, который так или иначе сталкивался со всеми ними, и каждый выдрал у него из горла блестящие возможности, они были уже на расстоянии вытянутой руки. В архив Поренч влез через труп Заморского…

Вздрогнув от отвращения, Магда на секунду прервала излияния. Помолчав, нерешительно добавила:

— Вообще‑то это я должна была влезть в архив через труп Заморского. Нет, ты даже не представляешь, как я не выношу трупы!

— Значит, до тебя еще не дошли?

— Странно, но это так Хотя меня уже несколько раз спрашивали, где я тогда была, потому что люди видели меня около двенадцати и даже одна камера меня засекла. Заморского наш гипотетический Поренч пришил в девять, весь город уже только об этом и говорит, но никто как‑то не сомневался, что я могла быть у себя в ванной. И была! Знаешь, я только сейчас оценила, как это удобно говорить правду.

— А в твоем доме кто‑нибудь видел тебя?

— Ты имеешь в виду квартиру? Нет, не видел, но в лифте видела соседка, а в гараже сосед по дому. А кроме того, из ванной меня вытащил телефонный звонок, звонил сценарист и умолял разрешить внести малюсенькое изменение, и я даже ему разрешила.

— Сценарист звонил по стационарному телефону?

— По стационарному. А что?

— Значит, тебе повезло. Во–первых, ты не оставила следов преступления, а во вторых, даже если бы и оставила, их очень хорошо затоптали, так что на тебя не выйдут, а в–третьих… даже если бы и оставила, ведь это ты обнаружила труп, ты сообщила о нем и сбежала, а это не преследуется законом.

— О, какое счастье! — вздохнула Магда. — И если бы ты мне еще и кофе дала…

— Нет проблем.

Я встала и принялась хлопотать, продолжая разговор.

— Но нам надо придумать причину, почему ты сделала еще несколько шагов. Позволь тебе напомнить, ты заглянула в медпункт, и какой черт дернул тебя мчаться дальше, а не зайти туда?

Вскипятив чайник я приготовила кофе для нее и чай для себя, принесла все это в гостиную, а Магда все еще сидела неподвижно за столом, расставив локти и упершись подбородком в сдвоенные ладони. Наконец она тяжело поднялась со стула и, перейдя к журнальному столику, со вздохом пожаловалась:

— Гляди‑ка, я так усиленно думаю, так усиленно, и ничего умного в голову не приходит. Мы же не можем сказать правду?

— Ни в коем случае… Но погоди, что бы ты могла там делать…

Интересно, какая лихоманка или другая холера могла заставить человека лезть в секретную помойку, о которой ему и знать‑то не положено? Так, так, так, попробую себе представить ситуацию. Что бы делала я?

Довольно долго мы сидели молча, напряженно раздумывая.

— Есть! — торжествующе выкрикнула я. — Но тебе придется сыграть роль, войти, так сказать, в образ.

— Готова играть любую роль! — пылко вызвалась Магда. — Раз надо. — И, облегченно вздохнув, наконец с удовольствием отпила кофе. — Ну, выкладывай!

Я стала излагать свою идею и в ходе ее обсуждения вносила коррективы.

— Итак, ты долго там работала в тот день. Медпунктом ты никогда не пользовалась, хотя и знала о его существовании и даже знала, где он находится. И вот теперь тебе приспичило его посетить. Тебя давно беспокоил локоть. Ты недавно сильно его ушибла, прошло несколько дней, а он продолжал болеть… И ты решила посоветоваться с врачом, не надо ли его как‑то полечить. Или что другое, если тебя локоть не устраивает. Может, посоветоваться с косметичкой насчет морщинок о таких вещах с подругами не говорят, еще засмеют, мол, омолодиться захотела, а она специалист, а тебе танцевать хочется, или, наоборот, считаешь нужным похудеть, а у тебя не получается…

— Ну что ты плетешь! — разозлилась Магда.

— Тогда остаемся при локте. Или вот колено. Что смотришь? И колено может болеть с некоторых пор, а тебе танцевать…

— Кончай с танцами!

— Ладно, ты хотела посоветоваться с медиками и направилась в медпункт. Знала, что он где‑то здесь, но в общих чертах — весьма туманно. К медикам телецентра ты пошла первый раз.

— А вот это как раз правда.

— И когда уже к ним подходила, вдруг заметила, что там дальше еще что‑то есть, ступеньки увидела и подумала — а куда они ведут? Спуск узкий, там темно внизу, ты щелкнула зажигалкой, чтобы найти выключатель, и увидела под ногами известно что. Все дальнейшее — логично и понятно даже дураку, никто не прицепится, тем более что ты не просто сбежала куда глаза глядят, нет, в тебе проявилось чувство гражданской ответственности, и, невзирая на испытываемый ужас, ты нашла в себе мужество информировать надлежащее медицинское учреждение. И никто не докажет, что ты не была в шоке.

— Была! Провалиться мне на этом месте!

— Ну тогда, считай, версия у нас есть, ее и придерживайся.

— Ты так мне все убедительно описала, что я и сама поверила. Вот только где этот медпункт располагается… Я ведь совсем не знала и никого о нем не расспрашивала в последнее время. А зря.

— Я же сказала — весьма туманно. Локоть тебя подталкивал.

— А можно вместо локтя сослаться на тазобедренную кость? Я недавно больно врезалась в угол мраморного стола, очень болит, и синяк огромный.

Тазобедренную кость я с энтузиазмом приняла. Впрочем, всю эту историю мы придумали на всякий случай, если бы кто‑то узнал Магду. Гораздо больше на роль крикнувшего подходил Поренч.

Магда вдруг спохватилась, что еще не все мне рассказала. И заторопилась:

— Телецентр по–прежнему гудит, но теперь все чаще в качестве преступника называются весьма высокопоставленные особы, и еще такие, о которых мне не хотелось бы слышать. А все Поренч, он подзуживает. Болтает о Вайхенманне, что тот на фильм получил больше средств, потратил намного меньше, а разницу якобы присвоил один из воротил по реквизиторской части, называли даже фамилию, но я все равно человека не знаю, вот и не запомнила. Вайхенманн потребовал, чтобы деньги вернули или хотя бы заявили, что они у них есть. И тогда этот, из реквизиторской, и пришил Вайхенманна, потому что в деле оказался замешанным какой‑то политик…

— Выходит, наш преступник сделал карьеру?

— Что‑то в этом роде. И наоборот, тот, что прикончил Заморского, совсем мелкая сошка. Ну и наконец, все же говорят о некоторых авторах, недовольных экранизациями своих произведений, в том числе называют и тебя…

— Яворчик? — вспомнился мне вдруг тип, которого называла Миська.

— Ты знаешь Яворчика? — удивилась Магда.

— Нет. И даже не имею понятия, кто он. Однако слышала, что поносит меня безбожно. Так кто же он?

Магда махнула рукой.

— Трудно точно определить. Один из телевизионщиков. У него даже была своя программа, в ней он часто поднимал вопросы преступности, но ничего хорошего не создал, и его турнули. Говорят, кто‑то испортил ему самую важную часть, он очень на нее рассчитывал, ну и все лопнуло. Ты к этому как‑то причастна?

Я только плечами пожала, потому как никогда никому никаких частей сериала не портила.

Магда заметила, что сам по себе он такого бы не придумал, наверняка от кого‑то услышал, и она, Магда, даже догадывается от кого. У Држончека есть оператор, абсолютный бездарь, но с гигантскими амбициями. Он, дескать, и гений, и великий артист, это он подговорил Држончека заняться тем последним фильмом, а снимать будет он, и таких гениальных кадров мир еще не видел! А его уже никто из режиссеров не хотел брать, вот он и присосался к другому несостоявшемуся гению.

— А, так вот почему у него те искусительницы — паненки так странно выглядели?

— Да у него все странно выглядит. А фамилии его я не помню. Впрочем, его никто не называет по фамилии, он просто Трепач или Пустобрех, а камеру даже держать в руках не умеет, она у него болтается, и он не в состоянии снять ни одного путного кадра. Ведь и сам как‑то дергается, словно в конвульсиях. Дошло до него, что ты разнесла в пух и прах творение Држончека, так он принялся на тебя наговаривать, бросать подозрения.

— Да пусть бросает, может, рука занемеет. И на других тоже?

— На других в основном Поренч. И чего только не несет! И права нелегально получены, и автор врет, что ему не заплатили, — телевидение честно расплачивается, просто не дошло до автора. И тут появляется Войлок…

У меня голова пошла кругом, такой клубок всевозможной лжи, и вот еще это тревожное упоминание о нелегальных авторских правах. И что заплачено, а автор не получил. Сразу вспомнились издатели Эвы Марш, которые молчат в тряпочку…

А тут еще Поренч. Мстит Эве. Заметая собственный двор, пытается именно на нее направить все подозрения, такая изощренная скотина! В принципе он бы должен бросать подозрения и на Мартусю, ведь тоже жаждет ей отомстить, она же не постеснялась в выражениях, расписывая его персону, так что я не удивлюсь, коли и в Кракове вдруг обнаружится чей‑то труп. И если бы не Эва Марш, я обо всем этом рассказала бы Гурскому, даже пригласила бы его послушать сейчас Магду.

А та продолжала:

— Тут все так запутано, так взаимосвязано, просто голова идет кругом. Люди связаны друг с другом десятком нитей, и не все говорят правдиво, хотя что‑то и знают. Но каждый раз нет–нет да всплывает чья‑то фамилия. Вот сейчас как‑то неожиданно на первое место в списке подозреваемых зачислили Поренча, у него нет алиби, и он свободно мог прикончить всех трех. А люди в своих показаниях безбожно врут, ведь он их шантажирует.

— У него есть для этого материал?

— Еще бы! Но это не такие преступления, за которые грозит статья Уголовного кодекса, а такие… компрометирующие. Они иной раз бывают пострашнее, каждый дрожит за свое место. Если бы кто‑то занялся этим всерьез, вскрылась бы такая афера!.. То‑то общественность порадовалась бы, ведь у многих наш телецентр сидит в печенках. Но кому заниматься? У нас постепенно смиряются и с порнографией, и с бездарными передачами, так что не исключено — этого Поренча того и гляди еще человеком года объявят. Но только учти, пожалуйста, все, что я сейчас тебе наболтала, — сплошные сплетни и, возможно, наговоры на своих врагов: каждый пытается, воспользовавшись случаем, подложить свинью своему недругу, выкурить этого недруга из телевидения вообще, сплавить куда подальше. Тут уж катят бочку на кого попало. Лишь бы бросить тень на соперника, занять место поближе к кормушке.

Я попыталась представить себе всю эту массу телевизионного люда и вообще атмосферу, царящую на телевидении, но воображение повернулось ко мне задом, явно давая понять, что есть более важные темы. И я стала задавать вопросы.

Я с удовольствием выслушала, у кого еще, кроме Поренча, нет алиби. С мотивами было труднее, и в результате из всего здорового коллектива потенциальных убийц у нас остался лишь один… Правда, всячески нами приветствуемый…

Уже уходя, Магда вдруг вспомнила.

— Очень много может знать Адам Островский. Он часто бывает у тебя?

— Не очень, заходил пару раз. Но он мне нравится, выгодно отличается от остальной журналистской братии, люблю его смелые статьи, в них и смысл, и гражданская позиция. В их профессии таких можно по пальцам перечесть, редкий экземпляр.

— И вы в хороших отношениях?

— Вроде бы. А что?

— Да ничего. Так просто интересуюсь. Возможно, стоило бы тебе с ним почаще общаться…

И когда за ней захлопнулась дверь, я вдруг вспомнила о ее драгоценном Десперадо. Странно, но на этот раз она о нем и словечком не упомянула…

Гурский нанес мне визит сразу же на следующий день. Увидев его у калитки, я совсем не удивилась, только очень обрадовалась — надо же передать ему информацию, полученную накануне от Магды, — и немного встревожилась, ведь наверняка он приходит не для того, чтобы доставить мне удовольствие.

— Если не ошибаюсь, вы хорошо знаете Марту Форналь? — спросил он.

Вопрос был задан каким‑то ненатуральным, деревянным голосом. Естественно, я удивилась.

— А мне казалось, вы ее тоже очень хорошо знаете?

Вздохнув, Гурский прошел в гостиную и позволил мне сесть, прекрасно зная, что стоя я не в состоянии долго разговаривать. Подумал и сел сам.

— Оказалось — недостаточно, она меня удивила, потому и спрашиваю. А вы вчера вечером не уезжали из Варшавы?

— Не только из Варшавы, я даже из собственного дома вечером не выходила, вот разве что только выбрасывала мусор. Но мусорный ящик у самого дома. А так я весь день и просидела, собирая информацию. Для вас.

— Сейчас мы перейдем к информации, а пока меня интересует отношение пани Форналь к Поренчу.

Вот, оказывается, как умно я поступила! Видно, известия о подрывной деятельности Поренча уже вышли за пределы Варшавы и добрались до Кракова — до Мартуси. Я не стала темнить и с готовностью сообщила, что ее отношение к Поренчу — негативное. И добавила:

— Даже, я бы сказала, очень негативное. И мне кажется, я вам совсем недавно говорила об этом.

— Ничего, я охотно выслушаю ваше мнение еще раз. И почему же?

Тут к моему уже легкому беспокойству прибавились довольно сильные подозрения. Что там еще могло случиться? К сожалению, не было времени разобраться в своих ощущениях, пан инспектор ждал ответа.

Я все же немного подумала.

— В двух словах не расскажешь. Попробую коротко, о главном. Вы этого Поренча лично знаете? Видели ли его когда‑нибудь?

— На фотографии. Не очень удачной.

— Тогда мне придется объяснить своими словами. Интересный мужчина и умеет производить хорошее впечатление. Мартуся попалась на его удочку, паршивец охмурил ее в три счета, попытался втянуть в свои махинации, обвел вокруг пальца и отшвырнул за ненадобностью. Этого вам хватит?

— Хотелось бы поподробнее.

— О боже… Ну, бабы к нему так и льнут: из‑за внешности и уменья найти подход к любой. Некоторые мужики тоже попадаются на его удочку, хотя и с другой наживкой: мнимой предприимчивостью, умением проворачивать дела, знакомствами во всех сферах, ну не парень, а огонь. Якобы у него редкая пробивная сила и нюх на прибыльные дела. Будь у него средства, уж он бы развернулся! И многих матерых бизнесменов так и тянет протянуть руку помощи талантливому молодому человеку. Но на самом деле у того за душой абсолютный пшик: ни таланта, ни пробивной силы, ни полезных знакомств — все ложь и одно сплошное мошенничество, но это раскрывается не сразу. Хочу чаю. А вы?

— Ну, если вам хочется…

Возвращаясь из кухни, я продолжила:

— А правда такова — он способен на любую гадость, моральных преград для него не существует, пойдет на все, если запахнет денежками. Мартусе он подстроил двойной номер: и в личном и в служебном плане. Сначала охмурил девушку, очаровал с легкостью заправского ловеласа. Она его привлекла тем, что работала на краковском телевидении и считалась состоятельной, не говоря уже о том, что просто красавица. Он и наплел с три короба: он всю жизнь мечтал встретить такую девушку, полюбил всем сердцем и прочее в этом духе. Потом как‑то незаметно позволил ввести себя в телевизионный мирок, притворяясь этаким сельским пастушком, пораженным чудесами техники. Сразу нашлись у него и другие покровители и покровительницы. Тут выяснилось, что он прекрасно знает варшавский телевизионный центр, но сначала поражал тем, как быстро все схватывает. Больше всех поразил некую пани Изу, которую я лично не знаю и не помню, какую должность она занимала на телевидении, но знаю, что очень высокую. И он, ни минуты не колеблясь, отшвырнул Мартусю ради престарелой, зато увешенной бриллиантами дамы на какой‑то высокой должности… Ну да вам надо бы с самой Мартой поговорить, потому как я хорошо разбираюсь в человеческих душах, но совсем не знакома с телевизионными порядками.

Гурский отрицательно помотал головой.

— Нет, в данном случае для меня важнее человеческие души.

— Очень мило с вашей стороны, — обрадовалась я и, поощренная, продолжала: — Перед Мартусей в то время открывались неплохие перспективы роста, она получила возможность перейти из документалистики к работе над художественными телефильмами, о чем давно мечтала, ей предложили должность второго режиссера, и тут вдруг… подробностей я не знаю да и не разобралась бы в них, известно лишь, что пылающий страстью обожатель втайне от возлюбленной подложил ей грандиозную свинью, самым мерзким образом с помощью всемогущей Изы оттяпал у Марты обещанную должность, передал ее другому за бешеные деньги. Да, кстати, он и у Марты назанимал много денег и, разумеется, не отдал.

— Минутку. Я вас правильно понял? Он у нее назанимал денег и остался должен? Не она у него?

— Да вы что! Тут все наоборот.

— Ну хорошо, а дальше что?

— Ну, я вам говорила, отшвырнул Марту за ненадобностью. Впрочем, как и пани Изу, использовав ее влияние и финансовое могущество и наобещав другим сотрудникам свое покровительство, тоже за немалую мзду. Марта и за это должна была расплачиваться, ведь все считали, что они действовали вместе. Вот почему она его так любит!

— Понятно. А она… не пыталась отомстить?

— Нет, не было желания да и времени, чтобы мстить ему, ведь ей же приходилось рассчитываться с теми их знакомыми, которых он обирал, ссылаясь на нее. Он же, напаскудив в Кракове, поторопился смыться в Варшаву, пока его не раскрыли.

Гурский пристально рассматривал через окно двух моих кошек на террасе, которые ласково вылизывали друг друга.

— Если не ошибаюсь, пани Форналь — темпераментная девушка, не… как это говорится…

— …не размазня, — охотно подсказала я.

— Да, попадись он ей как‑нибудь под горячую руку…

— И попадался, причем не один раз. Ведь он часто приезжает в Краков, а она в Варшаву, как‑никак оба работают на телевидении. И на работе встречаются, и у общих знакомых.

— И что?

— Она игнорирует его, а этот подлец изображает страдальца, всячески демонстрируя свои поруганные чувства. А поскольку таланта лишен начисто, даже это у него не получается. Вот и все. Ну и что вы на это скажете?

— А что вы хотите услышать?

— А ради чего я старалась? На кой черт сдались бы вам отношения между Мартой и Поренчем, если бы это не понадобилось для дела. С таким же успехом вы могли бы расспрашивать об отношениях между нами.

— А что, Поренч и к пани подкатывался? И пани позволила себя очаровать?

— Ну зачем молоть ерунду! — рассердилась я. — Попробовал бы!!! Да и не наступлю я снова на те же грабли, ведь подобный экземпляр некогда и мне подвернулся, так что у меня иммунитет. И не смейте мне напоминать, что теперешний паршивец пренебрег мною лишь из‑за моего возраста или просто мало старался…

— Да бог с вами! Такая мысль и в голову мне не придет, — горячо заверил меня Гурский.

— А тогда зачем вам понадобились все эти сведения?

— Минутку… А та информация, которую вы вчера якобы для меня собирали, она о чем?

— Телесплетни. О расследовании я ничего не знаю, вы и ваши люди обходите меня стороной, а ведь я уверена, что техническую сторону вы уже провернули…

Последним словам я придала вопросительный оттенок Гурский недовольно произнес, махнув рукой:

— А, сплошные сомнения.

Решила проявить благородство и первой выложить то, что у меня накопилось по делу об убийстве.

— Ладно, хоть вы и обходите меня стороной, выложу, что накопилось у меня. Только учтите, поскольку от расследования меня держат на большой дистанции, мне ничего, кроме сплетен и слухов, не остается. Но ведь вам и не скажут того, о чем охотно насплетничают мне. Возможно, их распускает Поренч, но уж установить их источник не в моих возможностях. У него самого нет алиби, а поскольку он много чего неблаговидного знает о людях и держит их в руках, они ему и алиби придумали. Какие люди? Да много их, но одну фамилию мне называли, сейчас… Выплош? Влохач? Нет… а, вспомнила, Войлок! А что неблаговидное? Преимущественно финансовые злоупотребления, а проще говоря, кража государственных денег. Вот многие в телецентре Поренча и боятся. Но они в долгу не остаются и наговаривают на него. Вот, значит, насчет алиби, и еще говорят, что каждый из убитых в последнее время чем‑то не угодил ему, так потому он и мстит. Мстит таю одного врага отправляет на тот свет, второго оговаривает и устраняет его руками того, который второго возненавидел, третьего… Да, вот еще, пока не забыла, — я беспокоюсь о судьбе Лапиньского, ведь он приличный человек и замечательный режиссер, добился увольнения Поренча, так как бы тот не принялся мстить… Может, не мешало бы как‑то его охранять?

— Может.

— Да, и вот еще что. В деле пользовались пушкой, причем два раза. Вы эту пушку нашли? Знаете о ней что‑нибудь?

— Это я могу вам сказать. Не нашли, но знаем.

— Так чья же она?

— Покойника.

— Спятить можно! Из могилы стрелял? Какого покойника?

Гурский помолчал, но потом все же раскололся, приоткрыл‑таки завесу служебной тайны. Уже потом я поняла, с чего это он раздобрился.

Четверть века назад один из сотрудников милиции буквально за день до выхода на пенсию оказался втянутым в перестрелку в Рембертове. Вечером шел домой, уже кончился его рабочий день, и так случилось, что один из бандюг угодил камнем ему в голову. Милиционер скончался на месте, а личность швырнувшего камень так и не была установлена. Бандитов было несколько, а когда приехал наконец милицейский патруль, избивавшие двух своих недругов храбрецы бросились врассыпную, свидетели сбежали еще раньше, а у погибшего милиционера не оказалось служебного оружия. Осталась пустая кобура, запасной магазин нападавшие тоже прихватили. Некоторых свидетелей догнали, бандитов вскоре переловили, но о милицейском оружии никто ничего не знал. Тщательно обыскали сорок две квартиры — тоже безрезультатно. Огнестрельное оружие исчезло, как в воду кануло.

И вот теперь выяснилось, что не в воду: револьвер несколько раз фигурировал «в деле». Пули, убившие Вайхенманна и Држончека неопровержимо свидетельствовали о том, что они выпущены из того револьвера. Однако теперь, по прошествии двадцати шести лет уже невозможно было установить, кому оружие принадлежит. За эти годы оно наверняка много раз меняло хозяев. Его могли продавать и покупать, терять и находить и даже дарить и красть. Однако самого револьвера никогда никто не видел. И сейчас он находился у неизвестного убийцы. Разве что тот выбросил его в Вислу. Лично он, 1Урский, не верил, что оружие выбросили.

С большим вниманием выслушала я рассказ инспектора, всей душой сочувствуя нашим милиционерам в их опасной и трудной работе, как сочувствовала им всю жизнь. И попыталась вселить бодрость в инспектора.

— Все же хоть какая‑то искорка да промелькнула. Уверена, вы уже роетесь в архивных материалах той поры, ведь это бумаги, так? Тогда же не было компьютеров? Проверяете каждого, кто вызывает сомнение, в здании телецентра на Воронича осматриваете с лупой все закоулки, из свидетелей выжимаете все возможное, разыскиваете людей, которых невзначай назвали первые…

— Да откуда вы все это знаете? — раздраженно начал было Гурский, но спохватился и спокойно закончил: — Глупый вопрос. Так что учтите: я вам ничего не говорил. Вы легкомысленная особа и во всем признались, за что я вам глубоко благодарен.

— Да что вы такое говорите? — взвилась было я, но тоже спохватилась и успокоилась. — Ну конечно, забыла, с кем говорю. Хотела спросить, откуда вам известно, что я не наплела с три короба, но ведь вы наверняка уже двадцать раз проверили каждое мое показание, ведь судьба заставила меня то и дело попадаться на вашем пути при расследовании этих последних убийств, я и сама не рада, и поверьте, никаких усилий для этого не прилагала.

— Может, у вас просто такие активные знакомые?

— Но тогда я, хоть и легкомысленная, но предупреждаю — теперь уж буду лгать, изворачиваться и заливать. Ага, самое главное: что там с Мартусей?

— А что, неужели вас не интересуют отпечатки? Вы всегда меня о них расспрашиваете, ведь вам самой их не заметить и не определить.

— О, еще как интересуют! Так что там у вас?

— К счастью, преступник не уделил им должного внимания. А может, в отличие от вас, и вовсе не знал, что такие существуют и при расследовании играют огромную роль? Во всяком случае, везде были одни и те же ботинки, даже в здании телецентра удалось их выявить. Там, кстати, затоптали в основном ступеньки лестницы, на которых лежал убитый, а из этого следует, что везде действовал один и тот же преступник. Даже удивительно, почему он в телецентре не стрелял. Вы как думаете, почему?

Да… начать с того, что голова моя была в основном занята Эвой Марш и кассетами с экранизацией ее произведений. Ее! Да за одно это словечко она просто обязана отправить меня на тот свет. Если бы кто‑то об экранизациях по моим книгам сказал «мои», я бы волосы на себе рвала. Но ведь на телецентр кто‑то пошел именно за ее экранизацией…

— Пушку не захватил! — вырвалось у меня прежде, чем успела обдумать ответ. — Не было у него при себе того пистолета, небось не всегда носит при себе на подтяжках под пиджаком, тяжелый ведь. А может, боялся, что грохнет! В смысле не хотел поднимать шум. Поэтому ухватил то, что подвернулось под руку, и этим оглоушил.

— То есть, по–вашему, он не планировал убийства Заморского?

— Планировать‑то он, возможно, и планировал, но мог не знать, что именно там он ему попадется. Просто не приготовился.

Тут только сообразила — опять плету, чего не следовало, лучше бы мне было промолчать. А Гурский и не скрывал, что мое мнение выслушал с интересом.

— А раз так — логично заметил инспектор, — тогда зачем он вообще туда поперся? Раз это место так редко посещают, а тут вдруг оба пошли туда: и убийца, и его жертва.

Удивление заставило меня снова раскрыть рот.

— О, ценная мысль! Может, они и пошли вместе? С кем же, черт бы меня побрал, Заморский не побоялся бы пойти туда как ни в чем не бывало?

Не с Эвой, угрюмо подумала я, уж с ней вряд ли. А Гурский принялся оживленно развивать свою блестящую идею.

— Значит, круг подозреваемых ограничен довольно небольшим числом знакомых. Итак, вернемся к вашим увиливаниям и привиранию, ведь на телевидении нет места честной дружбе, никто там не желает добра ближнему своему…

— А вот это правда, и привирать не надо. Хороших друзей там днем с огнем не найдешь. Но тут я вам ничем помочь не могу, людей плохо знаю, многих лишь в лицо, даже фамилий не помню. Не говоря уже о группах, шайках, создавшихся группировках… Но одно знаю твердо: все как один не любят меня. Даже если в личном плане равнодушны к моей особе, то в служебном на дух не выносят. Вам бы, пан инспектор, с Мартусей побеседовать, она в самом центре всевозможных планов и амбиций. Или с Магдой, та еще лучше знает людей с телевидения…

— А почему же они вас так не любят?

— Да не время сейчас рассказывать всю эпопею! Мартуся…

— Отпечатки также оставлены орудием убийства, — невежливо перебил меня следователь. — Вам ни за что не отгадать, учтите, королевский скипетр тут ни при чем.

— Тогда сами скажите!

— Как‑то даже неудобно говорить, выглядишь дурак дураком. Я ведь не историк. Кажется, ошибка реквизиторов…

Заинтригованная сверх всякой меры, я впилась в него вытаращенными глазами.

— Ну!?

— Сознаюсь, нашей заслуги в этом нет, открытием мы обязаны уборщице. Некая пани Виолетта, триста раз повторив, что к убийству она ни в малейшей степени не причастна, сообщила следствию, что уже давно на ящике у дверей что‑то лежало, нечто непонятное. Не будучи уверена, что имеет право без прямого указания начальства что‑либо выбросить, она на всякий случай этот предмет оставила там же, все собиралась спросить о нем, да как‑то позабыла. А теперь спохватилась, а его уже и нет! Она его не трогала, не знает, важно ли это для нас, но на всякий случай решила сказать, чтобы потом не сваливали на нее.

— Просто чудо! — восхитилась я. — Ну так что это было?

— Точно не знаю, да и никто не знает, буздыхан или пернач, вид булавы. Или вообще неправильно изготовленный реквизит, впрочем, пусть об этом думают историки и реквизиторы, не моя проблема. Главное, что у них там никто такого не помнит.

— Даже пани Данута?

— И она тоже. Так привыкла к этому предмету, что перестала обращать на него внимание. Впрочем, этот псевдопернач лежал в сторонке, никому не мешал, в глаза не бросался.

— Мне почему‑то всегда казалось, что пернач — это нечто мягкое, а буздыхан, наоборот, очень твердый — задумчиво рассуждала я. — А пани Виолетта не пощупала его?

— Нет, щупать не щупала, но описала очень подробно. И выходит, это был несомненно буздыхан с прикрепленным к нему плюмажем из перьев. Точнее, как ей кажется, этот плюмаж был сделан из перьев и шерсти. Некогда он был зеленого цвета и наверняка пышным, теперь же полинял и полысел. Описание уборщицей непонятного предмета просто идеально соответствует нанесенным им ранам на теле покойного. Даже то самое полинявшее зеленое оставило следы. Уборщице показали снимки различных буздыханов, и один из них она узнала безошибочно.

Понравилось мне такое орудие убийства.

— А убийца, насколько я поняла, унес его с собой?

— Унес.

— Но ведь это жуткая тяжесть. А камеры не запечатлели кого‑нибудь, сгибавшегося от жуткой тяжести?

— Камеры многих сгибавшихся запечатлели, в телецентре часто носят тяжести — например, камеры, штативы, прожекторы… Много всего.

Воображение, получив новую пищу, тут же представило сценку. Заморский обнаружил кассеты со своим паршивым шедевром и попытался их забрать с собой, убийца увидел его, когда тот выходил или чуть–чуть раньше (следов битвы в архиве не было обнаружено), его взгляд упал на подходящую палицу, он схватил ее, догнал Заморского на лестнице, хорошенько размахнулся и нанес удар один повыше, другой пониже. Тут дело в одной ступеньке. Трахнул изо всех сил. И сбежал. Буздыхан забрал с собой, боялся, что мог на нем оставить свои следы. Смылся с вещдоком.

Я вкратце изложила инспектору мое видение случившегося. Гурский похвалил мою концепцию и признался, что менты пришли к таким же выводам.

Гость уже собрался уходить, а я все пыталась вспомнить, что же еще хотела у него узнать. Ведь очень важное. С трудом, но вспомнила.

— Погодите, пан инспектор, вы же мне так и не сказали, что вам требовалось от Мартуси? Не можете же вы предположить, что она… О нет, только через мой труп!

Мой труп ему явно не требовался. Он приостановился на минуту в прихожей.

— Ну ладно. Не следовало бы мне этого говорить, да так и быть. Только учтите — никому ни слова! К тому же я еще не до конца уверен. Видите ли, мы получили сигнал от краковской полиции. Все указывает на то, что вчера вечером пани Форналь убила пана Поренча в подземельях Алхимии на Казимеже…

Я так и осталась стоять, разинув рот. Езус–Мария!..

…как гром средь ясного неба! И все произошло на торжественном открытии после ремонта, ничего особенного я не сделала, но, если честно, вышло неплохо, и вдруг вижу ее! Узнала сразу же, ведь столько лет прошло, даже сама удивилась, а еще больше удивило меня то, что и она меня сразу узнала. Глазам не верю, стала расспрашивать, и оказалось, что она пребывает во Франции уже с полгода, а меня разыскала, получив мой телефон. О, лестница! Я первый раз в твоем доме, ты же зарекалась уже раз и навсегда покончить с лестницами, а это что?

Свой монолог Лялька начала еще у калитки и болтала не переставая, так, не закрывая рта, и прошла в гостиную. И тоже свалилась на меня как гром среди ясного неба.

— Не обращай внимания, я дом строила для себя, а эта лестница ведет на второй этаж в комнаты для гостей. Я туда не хожу.

— Понятно. Так вот, больше тебе не надо ее искать, сама нашлась. Но тут у вас бог знает, что творится, так она просила меня разобраться и сообщить ей, потому как сама боится сюда соваться. На родину боится возвращаться! Узнала, что я еду, и поспешила связаться со мной и попросить об этом. Да, так и сказала: все еще боится возвращаться… Да мне все равно, чем накормишь, а вот бутылка, не гневайся, это я символически привезла… а к тебе ехала на такси, самой бы не найти твое новое жилище. Да и Варшава изменилась — нет, теперь только на такси.

— Оставь в покое топографию, ну ее к черту, я уверена, что у тебя, как всегда, очень мало времени.

— Да, у меня его всего с гулькин нос, ты права, — с горечью подтвердила Лялька и уселась на диване. — А вообще‑то я приехала к кошке.

Тут уж я не выдержала: как‑то слишком много тем для разговоров у нас накопилось, вряд ли мне выдержать такой темп. Если даже нам удастся проговорить весь остаток вечера и всю ночь, и то сумеем лишь вкратце обсудить самое важное. А ведь надо еще справиться с хаосом в голове, от которого я так и не опомнилась после разговора с инспектором. Надо как‑то все эти вещи отделить друг от друга, разложить по полочкам… Пронумеровать все темы, что ли?

А Лялька между тем продолжала тараторить:

— Миська сломала себе правую руку, треснула кость, вот в этом месте, вроде бы называется предплечье. Правильно? Уверена — сделала это нарочно, ведь она хоть и правша, а работает в основном головой и глазами, так ей не важно, что рука в гипсе. И такая довольная, ты бы слышала ее! О, ты решила откупорить красное?.. Очень хорошо, и не удивляйся, что я трещу без умолку, мне надо выпустить пар, не то лопну, если не выговорюсь. Как я про ее руку услышала, с тех пор трясусь, как в желтой лихорадке, и счастье, что хоть какие‑то из новостей приятные… Каська пришла в восторг от Эвы Марш, принялась читать все ее книги, которые оказались под рукой и о которых она знала по фильмам, не удивляйся, она же на пяти языках читает, наплевала на Интернет и прочие молодежные развлечения, даже в ванне читает, за столом, ты не представляешь, говорит, как прикольно пишет пани Марш, и ничего общего с тем, что на экране… А за столом так даже старается помедленнее есть, чтобы больше прочитать, это ей на пользу, надо бы немного сбросить вес, и под влиянием чтения решила после школы пойти учиться на журналиста, критиком хочет стать… А я не возражаю. Лучше критика, чем восьмитысячники… Что смотришь? Просто ее парень увлекся Гималаями, кретин несчастный, и ее с толку сбивает. Я ей дам Гималаи! Пусть он подавится своими Гималаями, а я не допущу погибели ребенка!

В последнем я целиком и полностью согласилась с мнением Ляльки. У меня тоже были дети, и их судьба меня также волновала.

…Да что ты опять умчалась в кухню? Никогда такой гостеприимностью не отличалась, не могу я за тобой бегать, посиди спокойно… вот ведь есть какая‑то закуска… Что это? Сырок? Вот и чудесно, оставь и посиди послушай…

Сыр я вынуждена была притащить в гостиную в таком виде, каким вытащила его из холодильника — одним куском, мне не дали возможности взять тарелки, ножи, вилки, я умудрилась на ходу прихватить большой кухонный нож и разделочную доску с остатками помидора.

— …Сегодня я прилетела, в полдень, надо было кошку отвезти к ветеринару, Миська сидит с рукой, а кошка толстенная и тяжеленная, как колода, скоро окотится…

— А ее парень? — сердито поинтересовалась я, не сомневаясь: Лялька поймет, — Миськин парень, а не кошкин.

— А у него аллергия на кошек, причем достаточно даже просто увидеть, но и польза от этого — предлог не посещать нашу мамулю, у нее три кошки, Миське пришлось и свою ей подбросить из‑за парня.

Презрительно фыркнув, я жестом указала на террасу, где за окном нежились на скупом солнышке семеро из моих питомцев, и совсем не голодные, вон, в мисках еще полно еды. Так просто суетятся, радуются жизни.

Лялька с удовольствием полюбовалась на моих кошек, она вообще любит животных, и продолжила кошачью тему, заявив, что у ее матери кошки домашние, а это совсем другое дело.

…Ну, свозила я кошку к ветеринару, у нее гноится ухо, а матери наврала, что доктор велел дать Флорке наркоз… Флорка, ну и имечко для кошки! Сделать, значит, кошке наркоз и несколько часов посидеть рядом, держа ее за лапку. Так что мамулю я заняла делом. Сама предупредила, что вернусь поздно, а они там уже организовывают круглосуточное дежурство у подстилки больной. Тебе названиваю без конца, и все занято. Что тут у вас происходит?

— Да ничего особенного. — отмахнулась я. — Просто трупы. Это ты говори, что у вас происходит?

А Лялька обрадовалась, услышав мой ответ.

— Ну конечно, трупы! Эва говорила то же самое, она этого опасалась…

И только тут до меня дошло: раз Эвы не было в Польше уже полгода, не могла она принимать участия в преступлениях, так что не было у меня никакой необходимости увиливать и умалчивать, давая показания полиции и даже разговаривая с Гурским. И тогда Гурскому тоже не придется выкручиваться и лгать, как он мне пообещал. Значит, надо как можно скорее сообщить ему эту радостную новость! Я уже потянулась к телефону, да отдернула руку. Успеется, ведь кто его знает — вдруг сразу захочет приехать, узнать, что я могу ему еще рассказать без утайки. И отнимет у нас с Лялькой время, а его и без того кот наплакал. Позвоню позже.

— …А она себе локти теперь кусает, что тогда выдержала, не впала в депрессию, только не могла уже всего этого переносить и, чтобы не впасть, из Польши сбежала. Что издатели вокруг пальца ее обвели — наплевать, как‑нибудь перетопчусь, говорит, о процессах даже не думает, останусь, говорит, белой и пушистой, нег желания ввязываться в их дерьмовые войны. И про ее мужа, что в Швейцарии сидит, я тоже узнала. Три года с ним прожила, потом развелись… А тот шум поднял, дескать, какая‑то ненормальная ей из Польши звонила…

— Это я! — радостно сообщила я.

— А я так и подумала. Номера телефонов, которые просили передать Эве, он ей факсом переслал, дескать, некогда висеть на телефонах…

— А сын?

— Ему тоже некогда. Лечение и школа, до них ли… Что‑то много там было номеров, так?

— Может, вместе с твоими он ей и мой переслал?

— Вот и хорошо. Она разобралась, выискала мои, вышла на фирму, та ей сообщила, что я как раз сдаю объект, и адрес назвали, ну она и приехала. Слушай, она и в самом деле боится. Нашу прессу читает, знает, какая у нас резня на беспозвоночных, опасается, что она тоже каким‑то боком в этом замешана. А вчера утром узнала, что некий Заморский — гнида во всех отношениях, ни ума ни культуры, тоже убит, пришили, уже третий из кровопийской братии, хотя ей, Эве, лично хватило бы и первых двух, меня же очень заинтересовал Вайхенманн, я уж подумывала — не твоя ли работа. Даже попыталась вычислить, уложилась бы ты во времени…

— Не уложилась бы.

— Нет? Какая жалость. А то была бы у тебя заслуга перед нашей общественностью, да еще какая! Но Эве жизнь отравил третий, именно гнида Заморский, и потому, как только она узнала, что и его замочили, страшно перепугалась, что теперь на нее подумают…

— А почему?

— Как бы не перепутать… Погоди… там у вас остался один такой…, ну, мразь полнейшая, гадюка ядовитая, прет вверх по головам тех, кто на пути стоит. Вот забыла, как его… Потащ? Пружняк?.. ну да не важно так он их приканчивает и Эве приписывает. Ему такое сварганить и не своими руками — раз плюнуть. Знаешь, о нем никто и не подумает, а подлец Парчак так устраивает, чтоб думали на Эву. Ее врагов пришивает, а заодно и своих. Мстит ей и распускает сплетни про нее, и такой, паскуда, активный, чего только не выдумает, чтоб на Эву думали. Деловой, гад, я б его сама вырубила, да где мне. А уж Эва чего только ему не желает, меня колотун бьет, когда на нее смотрю, а она говорит: простой черной оспы на него мало…

— Теперь может успокоиться, — перебила я Ляльку и подлила ей вина. Остановленная на полном скаку, она только рот раскрыла.

— Почему?!

— Во–первых, ты говоришь о Поренче…

— Как? Повтори.

— Поренч!

— Ага, такой, что при лестнице?..

— Нуда, поручни… И ради бога, называй кошку как‑нибудь по–другому, Флорка, Флориан… Видишь ли, этого паскуду Поренча зовут, точнее, звали Флорианом…

Лялька так была занята кошкой, что даже пропустила мимо ушей прошедшее время в моем сообщении.

— Да не могу я менять ее имени, она уже привыкла, ей шесть лет, а для кошки — это возраст, поздно ее переучивать. Пускай твой Флориан сменит свое!

— Он не может. И не только имя поменять, вообще уже ничего не может. Так получилось, что именно сегодня, часа за два до твоего появления, я узнала, что его тоже пришили. Четвертый по счету, улавливаешь? Вдобавок к тем предыдущим. В Кракове его прикончили.

Схватив свой бокал, Лялька поскорей сделала хороший глоток и почему‑то долго смотрела на кошек за окном. Поскольку передо мной тоже стоял бокал с вином, я дала время гостье прийти в себя.

Наконец Лялька что‑то для себя решила. Во всяком случае, так я заключила из ее мрачного резюме:

— Ну и что? Опять могут Эве приписать. Дескать, подзуживал, подставлял ее, вот она и расправилась с ним. А почему в Кракове?

Я только плечами пожала.

— А черт его знает! Разве что специально позволил себя там убить, чтобы теперь еще и на Мартусю пало подозрение.

— Я не знаю Мартуси. Кто такая?

— Моя приятельница. Трудно описать ее в двух словах.

— А ты попробуй.

— Ну ладно. Молодая… еще молодая, очень красивая. Прекрасная документалистика на телевидении. Режиссер. Давно мечтает перейти на художественные фильмы, и совсем недавно именно Поренч перебежал ей дорогу, причем еще напакостил…

— А он сам каков? — поинтересовалась Лялька. — Делал ли он когда что‑нибудь не отвратительное?

— Даже если и делал, я о таком не слышала. А Мар тусю он подкузьмил, можно сказать, со всех сторон: и в любовном плане, и в служебном, да еще назанимал у нее денег и, разумеется, не вернул долг…

— И она его убила? Да что ты такое плетешь! Никто не убедит меня, что кредитор убивает своего должника. Вот если бы наоборот. Она нормальная?

Я ответила, подумав:

— В общем да, вполне нормальная. Хотя… кто знает, если в аффекте — могла и забыться. А в некоторых отношениях иногда бывает несправедливой, ссорится с людьми напрасно…

— В каком смысле напрасно?

— Когда слишком многого требует от них, чаще всего разогнавшись… Уж если она разойдется, то действует необдуманно, очень требовательна и от людей порой требует невозможного, даже не отдавая себе в том отчета.

— Выходит, тоже пиявка, но такая… не отдает себе в этом отчета, а от людей требует не для собственной выгоды…

— …а просто считает, что так будет лучше. Не для нее лично.

— Значит, суть ее мы с тобой определили. А что дальше?

— Определили также территориально. Она живет в Кракове.

— Погоди, не так быстро, не догоняю. И мне надо перестроиться. Она что же, и в самом деле прикончила этого, как его… Поренча… в Кракове?

Я заставила себя притормозить.

— Во–первых, это страшная тайна, мне ее сообщили с условием никому не говорить, и я пообещала. Так что ты…

— Могила!

— То‑то. Во–вторых, откуда мне знать, что это сделала именно она? Так считают краковские менты.

— Что‑то очень торопятся, если это только сегодня…

— Вчера вечером. Да я никаких подробностей не знаю, хотя кому только не звонила. Потому и все телефоны у меня были заняты, ведь мне сразу же перезванивали знакомые. Так что мне ничего неизвестно — только место, где произошло убийство. Там я была лишь один раз и чуть насмерть не убилась. Это старинное здание, сплошные лестницы, причем и лестницы, и даже полы жутко неудобные, каменные и неровные, освещение никакое, кругом все загажено, а я принарядилась и туфли на высоких каблуках надела. Кстати, в полутьме этого никто, увы, не заметил.

— Адидасы надо было напялить, — поучающее заметила Лялька.

— Да у меня нет никакой удобной спортивной обуви. И сразу хочу тебя предупредить — действительно этому твоему Поренчу удалось основательно запутать дело, так что тут почти утвердилось мнение, что это именно он всех убивал. Устранял конкурентов. А теперь сам подставился под топор, чтобы всем вконец задурить головы, того и гляди общественное мнение опять свернет в сторону нескольких убийц, когда каждый убивает следующего и сам погибает.

Лялька отрицательно помахала пальцем у меня перед носом.

— А тогда при чем же она, эта твоя полупиявка? Еще неизвестно, не она ли вообще поработала над всеми вашими беспозвоночными.

— Исключено, разве что действовала на расстоянии: она в Кракове, они в Варшаве — убивала дистанционно.

— Не могла сюда на минутку заехать?

— Сомневаюсь, но это легко проверить.

— В черную магию не верю, не могла же в самом деле слепить из воска фигурку и проткнуть ее шляпной булавкой. Вот только откуда ей взять шляпную булавку?

— В Кракове, как известно, сохранилось много памятников старины, — заметила я ни к селу ни к городу.

— Вот я и говорю: дистанционное управление — это вполне реально, поэтому Эва так и нервничает. Ведь чего проще — нанимаешь специалиста — и дело в шляпе, все так поступают, правда энную сумму придется выложить. Эта твоя Мартуся богатенькая?

— Нет, так что можешь ее сразу исключить.

— Она любила их? Я имею в виду убитых.

— А это исключи еще быстрее.

— Но ты сказала — она красивая. А это те же деньги. Ведь или наличные, или расплата натурой: красивая баба из мужика что хочешь сделает. Впрочем, и смазливый мужик из бабы запросто веревки вьет… Хотя бывают и исключения, равноправие им мозги перемешало…

Я деликатно позволила себе заметить, что Мартуся — не мужик, но Лялька уже разогналась:

— Хотя голубые отпадают, разве что один ради другого пожертвует собой, но тут я пас, слишком мало встречала педиков, да и те были тихие. Так что в данном случае мог какой‑то мужик постараться ради нее. Но тогда выходит, что все они ей очертели до такой степени, что он из любви их всех мочил по очереди? Или воспользовался случаем и прикончил того, который только нацеливался на нее, чтобы ей сделать приятное? А попутно оказывал услуги Эве Марш, просто случайно, или действовал по вдохновению, не говоря уже о ясновидении? Тогда, выходит, он их обеих любил? Ой, я, кажется, случайно сбилась с темы…

— Может, только немножко. Ты собиралась мне рассказать об Эве.

— Ну да, конечно. И тут у меня всякие сомнения… знаешь, когда она мне об этом говорила, у нее тряслись руки и даже зубы стучали — так она напугана! Может, сейчас уже меньше, но когда со мной говорила — боялась жутко, себя не помнила от страха — уж в этом я уверена. И пыталась мне все сразу объяснить, так что я не очень‑то поняла. У нее к тому времени уже завелся один приходящий: она сказала, что ни с одним мужчиной теперь не будет связываться серьезно, предпочитает свободу — это как раз я в состоянии понять — ну и этот ее приходящий хахаль посоветовал ей уехать. И даже заставил ее это сделать. Она сама призналась, что у нее ненормальное состояние, а это создает в доме такую атмосферу, что выдержать трудно. Почти такое же, как тогда, перед ее бегством из Польши — вытерпеть невозможно, и она того и гляди опять впадет в депрессию или какое‑нибудь нервное расстройство. Ну и уехала, хотя ей вовсе не хотелось опять уезжать из Польши, а теперь вдруг узнает, что там мор на режиссеров и как‑то ее касается, но не уверена, может, все преувеличено. Вот и велела мне все досконально разузнать, вернее, просто просила со слезами на глазах: хочу, говорит, наконец, знать, нет ли случайно в этом и моей вины и стоит ли ей испытывать угрызения совести, потому как ей очень неприятно, что ее так обрадовал последний труп, как‑то это негуманно… И не из‑за нее ли вообще пошла такая резня? А я тебе признаюсь, хотя я не очень была уверена, однако подозревала тебя. Но раз ты уверяешь, что не ты убийца, я тебе верю. Тогда расскажи мне все, ведь ты наверняка что‑то об этом знаешь, поделись со мной, чтобы я тоже знала и могла Эву успокоить, ведь жалко ее! Ладно, сейчас, ты минутку подожди, так получилось — ты попала в цвет. Сначала скажи, почему она бросила писать? Ты догадалась?

— А мне и догадываться не было необходимости, она сама призналась, что после какого‑то сценария ее так придавило — сил не было! И выходило, что тут руку приложил третий покойник, теперь опять же догадываюсь — вместе с четвертым, два года она потеряла, ей требовалось прийти в себя после двух экранизаций ее книг, вконец испоганенных, а когда она рассказывала, как ее, недотепу, обошли по всем статьям, — даже мне плохо делалось. Но потом опять взялась за перо, готовы почти две книги, одна целиком, а другую немного дописать осталось, но теперь она уже никому не верит и не знает, где издать. Ее новый хахаль, кажется юрист, советует создать собственное издательство, и она склоняется к этой идее, они даже предприняли некоторые шаги, но тут у вас началась эта кошмарная неразбериха, и она вынуждена была уехать. Ты как думаешь, она в чем‑то права в своих опасениях?

— Я же говорила тебе, — с упреком начала я. — И нечему удивляться, отстреливают кровососущих беспозвоночных. Вот только еще не известно, кто этим занимается. Во всяком случае, мне неизвестно. Даже пусть последнего беспозвоночного прикончила Мартуся… Но, знаешь, боюсь, менты действительно могли бы своих покойников как‑то увязывать с Эвой Марш. Между нами: я именно на нее думала. Какое счастье, что она к этому времени уехала из страны!

— Да, вовремя слиняла.

— А свидетели найдутся?

— Какие свидетели?

— Ну, которые смогут подтвердить, что все это время она где‑то там, за рубежом, ошивалась? Могла ведь вскочить в самолет, слетать сюда, прикончить паршивца и быстренько обратно. Ведь скорее долететь из Парижа до Варшавы, чем доехать на машине до Варшавы из Кракова. Каждую минуту потребуется доказывать. Я могу тебе назвать нужные даты и время, запишешь, пусть она там сориентируется и подумает о надежном алиби. Ты сможешь с ней связаться?

— Да, по телефону…

— А где она вообще живет? Если не на Винни–Пуха, тогда где проживает этот ее хахаль и, наконец, как его зовут?

— О боже… Понятия не имею. Зовут Хенриком, а вот фамилии не знаю, она в разговоре ни разу не назвала его по фамилии, а я не поинтересовалась. Да сама сообрази, сколько мне на нее осталось времени! Презентация моя закончилась почти в полночь, а рано утром мне надо было поспеть на самолет. У вас же такая заварилась каша — сразу не разберешься. И если тебе кажется, что я рассказываю о наших делах скомканно, то можешь представить, как она мне все это передавала! Мы с ней так условились: как только вернусь, сразу же встречаемся, — а возвращаюсь я завтра, — вот завтра же вечером встречаюсь с ней, а когда смогу отдохнуть — одному богу известно.

— Ты просто ненормальная, можно ли жить в таком темпе! Я о твоей работе говорю, а не о наших событиях: эта резня — явление исключительное, мы не всегда так обращаемся с нашими режиссерами и сценаристами.

— Приходится пользоваться конъюнктурой, — поучительно заметила Лялька, и я не сразу поняла, что говорит она не о наших режиссерах, а о своей работе. — Туг уже пенсия маячит на горизонте, вот и хватаешься за все, что подвернется. У нас, дизайнеров, жуткая конкуренция! Хотя не хвалясь скажу, что я вообще‑то ушлая… Так вот, все в жуткой спешке, и не удивительно, что я где‑то прошляпила, хотя Эва говорила, где он проживает. Знаю только, что не в центре, а где‑то на окраинах Варшавы, и там тоже всякого хватает, поэтому она решила оттуда переехать. И вообще, квартирный вопрос скоро сведет ее в могилу — она сама жаловалась.

— Скажи, я правильно поняла, что Эва стала скрываться из‑за проклятых экранизаций ее книг, именно они ее доконали?

Лишь спустя какое‑то время Лялька сумела членораздельно произнести:

— Выбирай слова, ты же писательница! Не экранизация, а компрометация, вроде звучит похоже, но совершенно разные понятия! Услышав слово «экранизация», Эва почти теряет сознание и за сердце хватается. Ей, бедняге, пришлось стать свидетельницей такой сценки: как‑то в книжном магазине одна из покупательниц взяла в руки Эвину книгу, собираясь ее купить, а ее спутница на весь магазин воскликнула: «Я смотрела фильм по этой книге, и если ее книга такая же, как фильм, так лучше повеситься, чем читать такую дрянь!» И задом к продавщице повернулась. И Эва тоже, чтобы та ее случайно не узнала.

Только тут я с ужасом убедилась, насколько же прав Адам Островский — испоганенная экранизация и в самом деле мощная антиреклама. Вот такие они, эти журналисты! Нет чтобы рассказать человеку о том, какой информацией располагают, — они, напротив, тщательно ее скрывают, и человек выглядит дурак–дураком!..

Лялька продолжала:

— А сценарий… о, именно к сценарию этот Поруч…

— Поренч!

— Хорошо, Поренч, постараюсь запомнить… К сценарию и приклеился этот подонок! И говорит, что скатилась на самое дно и еще ниже…

— Это Поренч так говорит?!

— Нет, Эва. Он говорит, что без него она уже ничто — кончилась, полный тухляк…

У меня потемнело в глазах, и я захлебнулась глотком вина.

— Свинья он, паскуда, мразь подзаборная!

Предусмотрительно отставив от губ свой бокал с вином, Лялька энергично закивала головой, соглашаясь с моим мнением о Поренче.

— Целиком и полностью согласна с тобой! Ну, а она, получив такую клизму, уже не принималась в расчет: камеры, монтаж, распределение ролей — все обходилось без ее участия, всем распоряжался Поренч. Потом она, увидев содеянное, впала в бешенство и устроила Поренчу страшнейший облом, а он — ничего, не отцепился от нее, присосался как пиявка… Вот, пожалуйста, клинический пример кровососущих беспозвоночных! Она его гонит, а он жизнь ей отравляет, ведь живет…

— Жил! Это уже в прошедшем времени.

— Ну и слава богу, передай от меня сердечную благодарность этой Мартусе… Жил в том же доме, что и она, дверь в дверь, потому она и скрывалась у хахаля. А тут еще чертово издательство, где ее обвели вокруг пальца самым бессовестным образом и поставили перед дилеммой — одно из двух: или она расторгнет договор, и тогда судебный процесс, или ее следующая книга для них. Срок действия договора закончился в мае, так что она разделалась с издательством… Слушай, я не уверена, все ли верно передаю тебе так, как она мне рассказала, я могла чего‑то в ваших издательских делах не понять…

— Пока все верно, мне все понятно, а главное, я подозревала как раз нечто подобное. Ты говоришь — срок действия договора закончился, это просто счастье, теперь она может делать что захочет. Книг ее в продаже не осталось, они же их не переиздавали и даже допечаток не делали из боязни окончательно поссориться с автором: она бы не выдержала и сама обратилась в суд, но тогда такая бы вонь поднялась — до неба! Она права, пришлось бы швыряться дерьмом друг в дружку, а тут бы еще вскрылись телевизионные финансовые подтасовки… Знаешь, все это сложно, пришлось бы до утра тебе объяснять.

— Так не объясняй, я все равно не пойму. Только у нее получилось еще хуже, потому что какие‑то деньги ей все же дали, а она взяла, не зная, за что платят, и теперь у нее голова идет кругом…

— А, вот теперь я все поняла. А на телевидении такие сплетни распускали… Договора не подписала, а гонорар получила… Будь я на ее месте, тоже не побежала бы судиться…

— А почему? — не поняла Лялька.

— Дело спорное, а кроме того, в суде я бы выглядела последней идиоткой. Представляешь, как мне нужна такая реклама!

— Все‑таки реклама… Но погоди, она еще что‑то о нем сказала, теперь я понимаю — о Поренче. А до этого я совсем, можно сказать, утонула в этом словесном потоке, потому что она говорила хаотично и обо всем сразу, немудрено, что и у меня голова пошла кругом. Так вот, она говорила, что он с ее папочкой что‑то такое комбинирует, и вообще, о ее папочке я ничего не поняла, только потом, когда она этого Поренча послала ко всем чертям и не желала его видеть, тот на ее папочку переключился. Кажется, она же их и познакомила в свое время, «в приступе умственного затмения», как она выразилась.

— Да как же она могла!

— Это случилось в самом начале ее знакомства с Поренчем, она еще не разобралась в нем, если не ошибаюсь, просто на улице мать увидела ее с этим Поренчем и чуть ли не силой затащила дочь домой. Вместе с Поренчем. Так он и познакомился с ее папочкой. А тот был тот еще тип!

— Это я как раз знаю, мне их соседка много чего порассказала о ее папочке. На месте Эвы я бы сбежала даже в Австралию, дальше уже некуда Хотя… можно проверить на глобусе.

Мы еще не прикончили бутылки вина, но все равно побежали ко мне в кабинет, где стоял глобус. Чтобы не ошибиться и проверить, что же находится еще дальше Австралии. Лялька предложила мне перерезать глобус проволокой, но я и без проволоки догадалась, что речь могла идти лишь о Новой Зеландии. Ну и прекрасно, климат там получше австралийского. Таким образом, мы наметили будущее Эвы Марш — пусть уезжает в Новую Зеландию!

Я уже разливала по бокалам остаток вина, когда Лялька вдруг вспомнила, что из‑за всей этой сумятицы Эва решила совсем переселиться с улицы Винни–Пуха. А я пожалела, что все‑таки не пронумеровала все темы, которые нам с ней надо успеть обсудить.

— …Ведь она все равно там не жила, — понеслась Лялька опять с бешеной скоростью, — ей, бедняге, приходилось скитаться по разным квартирам, то кго‑то из знакомых уезжал и можно было пожить у него, то жила у хахаля, то просто снимала комнаты за деньги, то возвращалась в свою квартиру, если отец куда‑то выезжал, но ей надоело так скитаться, и она решила где‑нибудь стабилизироваться, чтобы навсегда исчезнуть из поля зрения кровопийцы Поренча…

Я успела вставить — теперь в этом уже нет необходимости.

— А, в самом деле, — спохватилась Лялька, — видишь, все забываю. Значит, ты мне, на всякий случай, назовешь точное время — дни и часы, на которые ей необходимо алиби.

— Ну да, я тебе это уже сама предложила. И лучше бы ты сразу записала. У тебя есть чем писать?

У Ляльки оказалась в сумочке шариковая ручка, бумаги же в моем доме было достаточно. Я откупорила следующую бутылку вина и принялась, без зазрения совести, раскрывать ей тайные сведения, установленные расследованием.

— Начнем с первого трупа. У Вайхенманна, точнее, в его палисаднике обнаружено множество отпечатков пальцев и порядочно следов обуви. Менты догадались, что это следы чьей‑то обуви, потому что все они оказались залиты водой…

— В его палисаднике? — удивилась Лялька. — Это еще почему?

— А он устроил у себя автоматическую поливку, она включалась в определенное время, и в критический день и час самостоятельно включилась как раз перед тем, как был обнаружен его труп. Об этом я узнала не от следователей, а от пана Тадеуша.

— И труп тоже залило? — поинтересовалась Лялька.

— Нет, он лежал на террасе, а вот убийца мог оказаться на траве и не намокнуть, полицейский врач считает, что поливалка включилась примерно через час после убийства Вайхенманна. Выходит, убийца сбежал сухим. Менты в этом первом расследовании зачислили в подозреваемые, во–первых, меня, во–вторых, Вальдемара Кшицкого, ассистента покойника, но Магда Кшицкого оправдывает… Холера! — отвлеклась я. — А есть ли у Кшицкого алиби? Хорошо бы было, потому как я на его стороне, а одной Магды может не хватить…

Лялька сурово перебила меня:

— Вот, теперь ты отвлекаешься. Я не знаю ни Магды, ни Кшицкого, давай диктуй дальше, не сбивай меня, ну что схватилась за мобильник, потом ей позвонишь. Или Кшицкому, все равно.

Я послушно вернулась к Вайхенманну:

— Еще он был на ножах с одним типом, с писателем, но я его на дух не выношу, а он у Вайхенманна еще и в сценаристах ходил. И представляешь, эта скотина Вайхенманн, кроме Коссак–Щуцкой, нацелился еще и на экранизацию Тырманда! Ему, видите ли, тырмандовский «Злой» покоя не давал, а что эта пара нечистых способна была сделать из «Злого» — я и думать не хочу! Надо все же иногда и о собственном здоровье позаботиться. По слухам, на этой почве между Вайхенманном и сценаристом возникли серьезные разногласия, и я лично поставила бы на сценариста, но у полиции могут быть свои соображения. На Тырманда ставить не могу по уважительной причине, все‑таки он давно на том свете, но полицией обнаружены в бумагах Вайхенманна очень небрежные замечания по сценарию… хотя, с другой стороны, если бы Вайхенманна прикончил соавтор по их общей попсе, убийце следовало бы эти замечания прихватить, а они остались, так что и не знаю… Впрочем, судя по всему, убийца вовсе не входил в дом, палил из садика. В подозрительных числятся еще несколько человек, с которыми я не знакома, даже и фамилий их не запомнила, но мотивы у всех одни и те же, так что их может спасти лишь железное алиби…

Лялька опять призвала меня к порядку:

— Ты же обещала назвать точную дату и время!

— Правильно, минутку, загляну в свой календарик.

Заглянула и продиктовала Ляльке все, что требовалось.

Пошли дальше.

— Пока я еще не знаю, как пришили Поренча, — недовольно заметила я, — Вайхенманна же и Држончека прикончили одинаково — выстрелами из огнестрельного оружия. Заморского огрели по голове твердым и весьма декоративным предметом, а вот что случилось с Поренчем — понятия не имею, и, знаешь, даже боюсь, что Мартуся не владела собой… никак не могу до нее дозвониться, ни до нее, ни до ее дочки. Но она вряд ли носит при себе предметы убийства, а поскольку Поренч все же живет в Варшаве, скорее всего, не ожидала, что встретит его в Кракове, и не могла подготовиться.

— Ты сказала, что там здание старое и все кругом каменное, — задумчиво произнесла Лялька. — Мог случайно свалиться какой‑нибудь камень.

— Кто знает…

— Послушай, а у этой држончки — есть такая декоративная травка, — у Држончека что нашли?

— Тоже отпечатки пальцев, множество текстов в компьютере и прорву бумаг. Преимущественно отрывки «художественных» произведений, вроде бы он наметил себе три новых сценария, один хуже другого. И попытки переделки в кинофильмы нескольких книжек, среди них одна, которую я очень люблю, и уже за одну эту книгу своими руками бы его придушила!

— Меня как‑то не удивляет, что ты числишься у полиции в подозреваемых, — логично заметила Лялька. — Да и Эва очень подходит, ей просто невероятно повезло, что она уехала из Польши. А не найдется ли еще кого, кто был бы прикончен так же или похоже?

Я прямо‑таки обиделась за наших нерасторопных убийц.

— Смеешься? Со времен Шекспира… хотя нет, еще начиная с Гомера до наших дней набралось бы несколько сотен.

— Нет, оставим в покое мертвых, что они могут? Разве только пугать по ночам. Я лично не верю ни в какие проклятия мумий. Ну представь себе: какая‑нибудь Эмилия Бронте, дочь пастора, в качестве привидения хватает пушку и палит из нее. Тут у вас кто‑нибудь заинтересовался такой массовой гибелью творческих работников?

Я подумала, ответила не сразу. Озадаченная и озабоченная, пришла к выводу, что не могу дать определенный ответ.

— Видишь ли, точно не знаю… Из опасений подставить Эву Марш я не позволяла себе слишком акцентировать внимание полиции на данном прецеденте, но боюсь, что поздно спохватилась. Уже давно много чего наболтала насчет бездарных паразитов, высасывающих жизненные соки из творческих личностей наподобие кворососущих пиявиц. Причем несколько раз и в присутствии органов правопорядка. И органы проигнорировали меня, а самостоятельно им вряд ли что путное придет в головы, они в каждом конкретном случае ищут конкретные мотивы убийства, из них самые распространенные — такие жизненные, как ограбление, конкуренция, любовь–ревность–месть, ну и прочие, не обобщая явления, как такового. Мотивы литературного плана им вряд ли придут в головы, даже когда они о них услышат со стороны, они просто сомневаются, что такие мотивы могут стать причиной убийства. Правда, есть среди полицейских один, который над этим задумался, но ведь только он один. Впрочем, раз у Эвы алиби, я могу более настоятельно подсовывать им свои соображения.

— Правильно, подсунь, возможно, тогда они и раскроют преступления. Мне самой интересно. А теперь о личном…

Я не позволила Ляльке продолжать и перебила ее, поскольку мои кошки вдруг начали испускать какие‑то таинственные флюиды, причем все разом. Я‑то знала, чего они хотят, ведь их миски были начисто вылизаны. Наступило время очередного кормления. Через большое окно на террасу они видели меня и принялись воздействовать, пока не слишком давили, просто давали знать, что не мешало бы мне и о них вспомнить. Чего это я так задержалась с обслуживанием их? И они правы. Мне самой мешало в разговоре с Лялькой такое постороннее воздействие, я предпочла избавиться от своих обязанностей, тем более что они не были такими уж обременительными. Я давно разработала систему кормления кошек, отнимавшую у меня всего несколько минут.

Лялька пережидала перерыв в нашем общении не просто терпеливо, но и с видимым удовольствием. Оно и понятно. Если человек любит кошек, ему всегда приятно наблюдать за ними. Кошки вообще действуют успокаивающе на нашу нервную систему, общение с ними смягчает нрав любой, даже самой стервозной язвы. Если, конечно, язва любит кошек.

В процессе кормления я заговорила с гостьей на свою любимую кошачью тему, поделилась и соображениями насчет успокоительного воздействия кошачьей ауры на нехороших людей. А Лялька, выразив сомнения насчет воздействия кошек на таких людей, поскольку это воздействие испытывают лишь благородные натуры, тут же вспомнила еще об одном нюансе нашей общей темы — Эвы Марш. Кстати, вполне логично.

— Знаешь, она прямо не сказала, но по ее отрывочным высказываниям я поняла — ей хотелось бы что‑нибудь узнать о матери. Об отце не хотелось.

Я холодно отреагировала, предположив, что о папочке она охотнее всего услышала бы весть, что тот попал под трамвай. Это вполне в папочкином духе — покончить с жизнью, подстроив напоследок пакость еще и вагоновожатому. Причем именно покончить с жизнью, а не просто получить увечье, иначе этот тип устроит ту еще жизнь целому корпусу врачей, медсестер и вообще сиделок Мамуля ее, насколько я поняла, затоптана супругом до последней степени, о чем Эва, конечно же, знает. В настоящее время она ухаживает за ним в санатории, хотя санаторий ему вовсе не требуется, просто для удовольствия, об этом мне поведала их соседка. Так что насчет мамули узнавай с осторожностью, чтобы папочка не дознался чего о дочери. Короче, охоться осторожно. Кстати, Киплинга тоже испаскудили.

— Киплинг вообще трудный.

— Так нечего было и браться за него! Если понимаешь, что не в состоянии, — не берись.

— Ну ты даешь! Тогда в нашей стране и правительства бы не было…

— Только давай не будем о политике, иначе вообще потонем в тематике и всего не успеем обсудить!

Ляльку явно испугала грозящая нам перспектива, и она поспешила долить вина в наши бокалы. А я вспомнила, чего мне не хватало, но это тесно связано с темой.

— От тебя я узнала о хахале Эвы, знаю, что зовут Хенриком, и это все. А мне нужно на всякий случай знать его фамилию и адрес. И еще — как зовут парня Миськи?

— Пожалуйста, записывай. Зовут его Петр Петер.

— Как ты сказала?!

— Ну чего придираешься, я же не виновата, что так его окрестили. Но если бы ты знала, кто к этому причастен! Только не падай в обморок Тот самый папочка, шановный пан Выстшик, отец Эвы.

— Каким образом?!

Лялька как‑то легко вышла из себя и обрушила на мою голову недовольство, которое и она испытывала из‑за дурацкого совпадения, выпавшего на долю парня ее сестры.

— Ты что, жизни не знаешь! Только на свет родилась? А ведь предыдущее поколение, ну то, что перед нами, тоже состояло из знакомых, родственников, приятелей, причем они помнили еще и о довоенных обычаях. И о довоенных персонах, с которыми приходилось считаться, когда выбирали имена новорожденным. А как же, племянники пана советника, внуки пана министра, кузены шурина пана судьи…

Я жалобно простонала, что люблю историю, но только не тогда, когда она так активно вмешивается в нашу современность. Хотя и у нас внуки пана министра и кузены прочих деятелей играют свою роль, они актуальны, как никогда не были раньше… Лялька пояснила, что она точно не знала, какие отношения связывали родителей Миськиного парня и их довоенных предков.

— Она и сама удивилась, когда познакомилась с Петриком, — пояснила Лялька, — но он философски относится к своей доле и не имеет претензий к своим старикам. Просто им попался крестный отец с таким своеобразным чувством юмора, так что Петрик только смеется и старается не злиться, раз уж вынужден жить с такими именем и фамилией. Этим крестным оказался пан Выстшик, и он убедил отца новорожденного, что так будет лучше, ведь до войны был какой‑то деятель с такими именами. Отец Петрика малость прибалдел и согласился, а мать не могла сказать своего слова — она еще лежала в постели после родов и не принимала участии в крещении сына. Видишь, папочка Эвы и тут свою лапу приложил, подстроил пакость людям. Я же не могла заранее знать, что моя сестра свяжет свою судьбу с этим… видишь, меня и теперь всю трясет, как вспомню о дурацких именах, а тогда у Миськи вообще был другой муж, Господи, ну что я плету, тогда у Миськи никакого мужа не было, все произошло позже. Ну, вот опять я запуталась… И откуда мне было знать, что его крестным окажется этот мерзавец… А наше поколение уже не придавало никакого значения именам выдающихся деятелей, да мы их вообще не знали, а я только теперь отдала себе отчет в том, что мой старший сын своего крестного отца только по фотографии знает, да и я своего тоже, и вообще у нас почему‑то практически не придается никакого значения крестным матерям, я только одну припомнила в нашем роду, да и то лишь потому, что она славится своим уменьем заполнять налоговые отчеты, так что крестница раз в год все же посещает свою крестную мать…

С трудом удалось прервать эту неожиданную литанию о крестных отцах и их крестниках.

— Да ладно, пусть зовется, как ему нравится, но кто он? Чем занимается? Миська дала мне понять, что он каким‑то боком причастен к телевидению. И еще — вроде бы любит меня. Как писательницу, разумеется.

— Может любить, никому не запрещается.

— А к телевидению причастен, но точно не скажу, чем он там занимается. Если не ошибаюсь, чем‑то связанным с озвучиванием. Голосами ведает.

— И своим тоже?

— Нет, только чужими. Сам больше молчит. — А он следит, чтобы при монтаже какой накладки не случилось. Ну вот, к примеру, картинка — дитя тянет кота за хвост и произносит при этом: «Ах, какой прелестный запах!» Не туда вставили звук. Это восклицание должно быть при рекламе овощного пюре. Кажется, такая профессия называется звукорежиссер.

Стремительно порылась в памяти и вспомнила.

— Понимаю, когда‑то это называлось синхронизацией звука и изображения. Очень важно, особенно при дублировании фильмов. Теперь этим ведает так называемый редактор, но даже и редактору не положено задавать идиотский вопрос «Ты собираешься жениться на ней?», когда на экране герой уже показан мертвым, сраженным пулей, а его невеста сбежала. Ну и рекламы переводят, картинка и звук должны совпадать. Значит, он работает со звуком, значит, обязан знать людей на телевидении, в том числе и режиссеров… Ты с Миськой сегодня виделась?

— Мимоходом. А что?

— Видишь ли, именно этот Петрик через Миську предупреждал меня о том, что некий Яворчик плетет козни против меня и свинью мне подкладывает, и я хотела, опять же через Миську, разузнать, кто он такой, этот злокозненный Яворчик, который, в отличие от Петрика, так меня не любит. Может, я его чем‑то обидела? Он обо мне мерзкие слухи распускает и бросает на меня подозрение в убийстве режиссера. Вот мне и захотелось узнать, кто он такой. Просто из любопытства, вообще‑то меня эти козни мало беспокоят.

— Ну что ж, воспользуйся, тем, что Миська так гордится своей ролью, и у нее обо всем разузнай. Именно у нее — я сомневаюсь, сохранится ли у Петрика любовь к тебе при вашей личной встрече, разве что ты его примешь сразу после душа и на тебе будет одежда сразу после прачечной, уж слишком много на тебе кошек Я же тебя предупредила — у него аллергия на кошек.

— Скажите, какая мимоза! — рассердилась я. — Но ты же видишь, они у меня в доме не живут, на колени я их никогда не беру, и вообще могу говорить с ним на почтительном расстоянии, причем пусть он встанет с наветренной стороны.

— А, ну тогда можешь. Не исключено, что в таком случае выдержит. Но давай о деле. Вот ты упомянула о микроследах, а я знаю — это такая штука, что достаточно было преступнику лишь вздохнуть, а полицейский компьютер из этого даже дату его рождения определит!

Я тоже вздохнула.

— Боюсь, что они действительно насобирали этих следов воз и маленькую тележку. И уж сумеют ими воспользоваться. Только вот захотят ли стараться Бог знает для кого… Известная личность в нашем деле — только первый труп, но точно я тебе все равно не смогу ничего сказать, потому как всех этих павших я лично не знала, и являются ли они важными персонами, тоже не знаю. А я не настолько сильно ими подозреваюсь, чтобы они со мной цацкались, меня не допрашивают, а это всегда шанс и самой что‑нибудь узнать. А специально меня никто не информирует, вот только один знакомый мент немного сообщил. Я тебе уже говорила — о ботинках и орудии убийства. Счастье еще, что хоть один знакомый среди них завелся. Надеюсь еще от Мартуси хоть кое‑что узнать, в конце концов, вся ее идиллия с Поренчем разыгрывалась чуть ли не у меня на глазах, правда, по телефону, но все‑таки при моем участии… Ага, а у Држончека вроде бы в покровителях состоял кто‑то из наших известных мафиози, но кто — не знаю, да это и без разницы, ведь их имена ни тебе, ни мне ничего не говорят, так что не будем играть в угадайку. И тут я как раз спокойна, и ты не беспокойся за мафиози, они сами разберутся, один другому донесет или шепнет — и конец песне. Меня гораздо больше тревожит Мартуся.

— Если что‑то узнаешь, сразу же позвони!

— Взаимно. Мне очень хочется знать, что скажет Эва Марш, так что — сама понимаешь…

Я попала в самую точку, когда говорила Ляльке о своих видах на доносы. Так все и произошло.

Раз мне нужен специалист по озвучиванию, значит, надо звонить Магде.

И я позвонила.

— Ты знаешь такого двойного Петра, Петра Петера?

— Да, и в данный момент даже вижу его. А что?

Я начала объяснять ей свои пожелания как‑то с середины, и Магда сразу перебила меня:

— Погоди, я отойду за стеклянную перегородку, похоже, он работает и махнул на меня так, будто отгонял… Ну вот, можешь говорить. Чего ты хочешь от Петрика?

— Много чего, хотя, нет, совсем немного, самую малость. Вообще‑то он приписан к Миське Каминской, я не могу говорить с ним прямо, вынуждена через посредников.

— Почему через посредников?

— У него аллергия на кошек, а я, ты знаешь, вся в кошках.

— Тогда почему ты не обратишься через Миську Каминскую, а звонишь мне?

— Через Миську я тоже обращусь, но она мало о чем знает, а ты как раз в курсе всех наших событий, а кроме того, она не имеет представления, где он, скажем, находится в данный момент, а ты имеешь.

— Имею. Вижу его через стекло. И что?

— Я бы хотела, чтобы он мне сказал, кем на самом деле является некий Яворчик и почему он старался бросить на меня подозрения. И вообще, знаю ли я Яворчика? Если я чем‑то его обидела, хочу знать, чем именно, и радоваться ли мне из‑за этого или огорчаться?

Магда явно удивилась.

— Нет проблем. Сейчас спрошу его, раз ты этого хочешь. Но ведь я тоже знаю Яворчика и даже тебе о нем говорила.

— А, в самом деле, — спохватилась я и сердито добавила: — А раз ты его знаешь, почему же тогда ты не заметила, что он бросает на меня… эти самые? Слова ему не сказала?

Магда принялась оправдываться. Она его редко видит, а когда видела, он ничего такого не бросал. И вообще они работают в разных редакциях ТВ, так что если и бросал, то в другом коллективе. А ей, Магде, никто ни о чем таком даже не намекал, возможно, ее сочли неподходящим объектом. А в настоящее время он состоит вторым режиссером при Пызяке, а Пызяк притих и даже скукожился после того, как я устроила ему разнос из‑за плагиата, а может, и наоборот.

И я вспомнила о внутреннем скандале, какой учинила режиссеру. Очень неприятное воспоминание.

— Наоборот, — недовольно поправила я подругу. — Он воткнул в мой кусок текста извращенную порнографию и основательно припечатал ее моей фамилией.

— А… правильно! И я все хорошо вспомнила. Пызяк, похоже, вызвал общее неудовольствие, мы узнали, что он лишился всех надежд на «Оскара» или на какую‑нибудь «Золотую пальмовую ветвь», и его спонсоры как‑то стушевались. Он и сейчас что‑то ставит, но ничего выдающегося, а больше я о нем и не скажу. О, Петрик опять мне машет, теперь зовет, так что я пойду. Пока.

Магда не выключила свой сотовый, и в ходе достоявшегося разговора со звукорежиссером я вмест е с Магдиным часто слышала и его голос. Надо же, какой у Магды оказался полезный мобильник!

Магда начала свое сообщение:

— Оказывается, он был вторым режиссером очень недолго, всего один раз, а Петрик просит передать тебе его самое глубокое уважение… А, ты сама услышала? Да, и восхищение. Яворчик плохо зарекомендовал себя в работе над фильмом, он сделал попытку заняться с репортажами, как‑то зацепился в журналистике, и тут его новая карьера в самом начале зарубается на корню, потому что она отказалась дать ему интервью.

— Это не я, а пан Тадеуш, — успела вставить я, — но я бы тоже…

— А Яворчик утверждает…

— …что это из‑за меня?

— О, ты сама слышишь? Я бы отдала мобильник Петрику, но мне тоже интересно. Итак, из‑за своих глупых капризов ты сломала ему карьеру…

Я успела вклиниться:

— Ну конечно, в принципе сексуальные извращения можно отнести к моим глупым капризам…

— Кажется, это дело вкуса. Яворчик постарался сообщить всем, всем, всем, что Пызяк отверг твои сексуальные домогательства и не пустил тебя в свою постель. А ты из мести погубила Яворчику карьеру. И все знают».

— …что в этом правды ни на грош.

— Вот именно! А ты из ревности… что?!

Дальнейшее мне частично изложила Магда, а кое‑что я и сама услышала. По мнению Яворчика, который во мне увидел главное препятствие на своем жизненном пути и люто меня возненавидел, я иззавидовалась Эве Марш, поскольку ее произведения были нарасхват, ее рвали друг у друга из рук и издатели, и постановщики, сам Вайхенманн ею заинтересовался, Заморский в нее вцепился, Држончек собирался по Эве вскарабкаться на вершину своей служебной карьеры, а меня вытеснили куда‑то к чертям собачьим, мной никто не интересовался, и мне ничего не оставалось, как только погубить всех ее поклонников, начиная сверху. Ведь всем известно, что я давно рвалась на киноэкран, один режиссер даже умер из‑за меня, и вообще я премерзкая и мстительная особа, а душой моей завладел самый настоящий криминал!

Надо же! Все эти идиотизмы почему‑то раньше до меня не доходили.

— Господи боже мой! — в ужасе произнесла я. — Во всем этом единственная правда о смерти режиссера, это факт — умер мой знакомый режиссер. И он мне очень нравился. Но даже если бы я убила его собственными руками, то уже никакая статья Уголовного кодекса не покарает меня за истечением срока давности: ведь он скончался двадцать лет назад. Остальное просто потрясло меня!

— Меня тоже! — с трудом произнесла Магда. — Не верю собственным ушам.

— Так кто же всю эту пакость выдумал?! Яворчик? Сам?

— Как ты сказал? — Это относилось к Петеру. — А.. Петрик говорит, что нет, кажется…

— Я слышала. Ему все это кажется очень мутным и непонятным…

— Вот именно. Кто‑то напустил на тебя Яворчика, убедил его, что именно ты приложила руку к лавине обрушившихся на него неудач, отказав ему в интервью…

— Знаешь, я уже жалею, что не дала ему интервью, наверняка он бы побил рекорд по количеству глупых вопросов. Может, он все еще хочет со мной побеседовать? А так человеку одна надежда: раз я всех поубивала — конец мне, и какая радость для него… Что говоришь? Что у меня алиби? Это тебе Петрик сказал? Какое разочарование для бедняги… А, не алиби, просто у меня блат в полиции? Ну так он доиграется, катить бочку на полицию — себе дороже, за это у нас по головке не погладят. Ну хорошо, с Яворчиком все ясно, хотя я его никогда не видела, а в интервью ему отказали по телефону. Но спроси Петрика, кто же тот человек который напустил его на меня? Мой личный недруг или любитель всем делать пакости?

Магда держала свой мобильник далеко от уха, так что Петр Петер тоже мог слышать сказанное мной. И он сразу принялся отвечать мне. По его мнению, это мог быть не один человек а Яворчик упрямый и агрессивный, вот он и собирал со всех сторон все негативное по моему адресу и сам рассеивал мерзкие слухи, а люди с ним не спорили — себе дороже. Хочет сделать из меня убийцу — пусть делает, никто не станет с ним цапаться.

И тут Петрик высказал еще одно соображение — из числа этих, с негативным ко мне отношением, следует исключить Пызяка. Желая после всех своих неприятностей сохранить лицо…

— А у него есть лицо? — удивилась я.

— …Решил заболеть и месяц назад выехал за границу полечиться на каком‑то курорте. А что касается лица, то и мне удивительно, — признался Петрик. — И вообще при всех разговорах, в которых вам перемывали косточки, он только презрительно молчал, всем видом показывая, что просто считает ниже своего достоинства говорить об этой глупой бабе.

— Ну хорошо, спасибо вам, я узнала, что хотела, а Яворчик пусть подавится, только работы прибавил полиции, балбес, ведь им пришлось проверять меня. Собственно, это было бы все, разве что у Петрика есть еще какая информация для меня за пазухой.

В сотовом послышалось глухое неразборчивое бормотание, конец которому положила Магда, доложив мне, что Петрик в силу разных обстоятельств пришел к выводу, что этот Яворчик дружит с Поренчем. Кажется, Поренч тоже тебя не слишком жалует?

— Перестройся на прошедшее время, — мрачно посоветовала я подруге. — Не жаловал. И теперь уже никого не сможет пожаловать.

Тут я вспомнила, что Гурский потребовал от меня держать информацию о гибели Поренча в тайне и прикусила язык, да поздно — слово вылетело.

Магда как‑то не очень заинтересовалась моей секретной информацией.

— Что? Почему? Что с ним?.. Погоди, Петрик что‑то говорит… А, и до него докатились слухи о смерти Поренча, но ничего конкретного, кто‑то слышал звон… А больше он ничего не знает и должен возвращаться на работу. Зато у меня к тебе тьма вопросов, но уже из другой песни, и нужно время. Я перезвоню позже. Пока!

И я осталась одна со своими проблемами. Голова раскалывалась. С Пызяком все так, мы еще раньше столкнулись, а вот о Яворчике я понятия не имела. Теперь имею, хоть это удалось выяснить, а то бы продолжала ломать голову — с чего это он такой на меня озлобленный? А вот слухи о том, что все жертвы неизвестных убийц старались ради Эвы Марш, что они расстилали перед ней красную ковровую дорожку — такую белиберду кто выдумал? Выходит, и ее издатели заботились об Эвином благосостоянии. Кстати, а не лишились ли сотрудники «Гратиса» кого‑либо из своих членов?

— Хорошо, а как же Поренч? Он‑то может быть включен в этот круг любителей Эвы Марш или нет? И если нет…

Ужасно! Из этого следует, что Мартуся и в самом деле перестала владеть собой. И что же, мне теперь следует ехать в Краков?

Может, я бы и ринулась в Краков, если бы не Адам Островский. Похоже, журналист последнее время работал над циклом репортажей, причем не прошел мимо и моих воззрений и высказываний на животрепещущую тему. Перед моей калиткой он появился в тот момент, когда я, вся на нервах, искала ключи, понимая, что, уезжая из дома на неопределенное время, владелец должен дом запереть. У ключей было постоянное место, но сейчас я их там не обнаружила и, хлопая себя по всем карманам, старалась вспомнить, в чем я была вчера и в какой карман мне надо лезть. Островский прервал поиски.

— Я только что вернулся из Кракова и прямо из аэропорта примчался к вам, — начал он, едва переступив порог дома. — Вы знаете, что там произошло?

— Батый налетел со своей конницей! — проворчала я. — Прошу меня не нервировать и говорить дело. Чай, кофе?

— Кофе, если можно кофе! В самолете подают помои. У меня в Кракове свои возможности, так что я все знаю. Но не верю. Разве что Марта сошла с ума.

Очень встревоженная, я лишь спросила:

— Но ведь вы ее знаете?

— Знаю, конечно, но я думал… Импульсивность тоже имеет границы, а идиотизм в ее случае исключается. Чтобы до такой степени забыться? Нет, не верю!

Поскольку он не верил, я не подсыпала ему в кофе яду. Вероятнее всего, Мартуся пришила своего Поренча в аффекте, но раз Островский не верит — он по правильную сторону баррикады. И я приняла его в союзники.

После чего передо мной начертали мрачную картину, нечто из Средневековья, как и само здание «Алхимии».

Некий Ливинский, шахматист, получил от своих сотоварищей — шахматных маньяков задание разведать, нельзя ли в модном клубе «Алхимия» организовать небольшой шахматный турнирчик, лучше бы официальный, но можно и без официоза. И хотя Ливинский знал этот памятник старины, все же примчался прикинуть насчет турнирчика. Покрутился, кое с кем переговорил, потом оттащил от буфета свою девушку Крысю и некоего Янушека, который о шахматах не имел ни малейшего понятия, но зато проявлял излишне активный интерес к Крысе. И они вместе спустились вниз в уютной темноте по очень крутой лесенке, на которой и черт шею сломит. Крыся спускалась первая и все время смотрела под ноги, так как была на высоченных каблуках. Это именно она увидела жидкость, которую приняла за красное вино, проследила путь этого красного ручейка и, узрев его истоки, испустила нечеловеческий вопль. Его услышали все наверху, но поначалу не отреагировали, решив, что это Ливинский с Янушеком используют Крысю, ну и что такого, дело житейское, но, во первых, зачем им надо этим заниматься здесь, а во–вторых, чего это она так орет? Кое‑кто решил все же полюбопытствовать — ну и разразился ад на земле.

Теснота закоулков старинного здания очень способствовала затиранию всех возможных следов, ведь весть о случившемся в мгновение ока разнеслась по дому и все находящиеся там в данный момент посчитали делом чести лично осмотреть место преступления до того, как явится полиция и никого не пустит. Полиция явилась, и ее чуть кондрашка не хватил. Конечно, перекрыли доступ к трупу, да поздно было. А в набежавшей еще до них толпе случайно оказались журналист и фоторепортер, который, не веря своему счастью и пользуясь подвернувшейся оказией нащелкал все, что мог, смылся еще до прибытия полиции и теперь орудовал у себя в редакции, сразу став предметом зависти конкурентов.

Свалившись вместе с толпой на место преступления, в толкучке и общем ажиотаже одна из женщин даже наступила на палец откинутой левой руки трупа и теперь, сидя наверху, проливала горькие слезы над своей испачканной в крови туфелькой, будучи уверена, что нечаянно осквернила мертвое тело.

Комиссар из отдела убийств, прибывший вместе с прокурором на место преступления и констатировавший, что место преступления затоптано окончательно и бесповоротно, решил переключиться на живой материал, зная по опыту: не все показания можно принимать на веру. Но в конце концов, из двадцати трех свидетелей авось да удастся что‑нибудь выдоить.

Ну и выдоил.

Половина из свидетелей знала друг друга, и они не скрывали своего знакомства, так что можно было допустить — остальные и в самом деле чужие для них. Ливинский с Кристиной пришли последними, Крыся застряла в буфете, а Ливинский разыскивал директора клуба, нашел и о чем‑то переговорил с ним, потом с одним из журналистов, долго на повышенных тонах общался с одним из игроков в бридж — и тоже о проведении в «Алхимии» шахматного турнира, — похоже, они договорились, и Ливинский опять принялся разыскивать исчезнувшего директора, наконец извлек Крысю из буфета, и они пошли вниз. Вместе с Янушеком, который приклеился к буфегу и проторчал там не меньше часа, и только появление Крыси его оживило. Ну и именно они обнаружили труп…

Ладно, а кто был внизу раньше? Еще до того, как они спустились?

— Без всякого сомнения, жертва. Поренч. Да, его здесь знали. Его везде знают. Ну, может, не все, но многие.

— А кроме него кто еще спускался вниз?

И тут из путаных показаний свидетелей следовало, что каждый видел каждого. И если верить их показаниям, то получалось, все посетители клуба толпились внизу, а вверху было совсем пусто. Хотя обычно нижнюю часть здания запирали и все собирались наверху. К тому же некоторые из тех, кто был внизу, уже успели уйти.

Комиссар полиции не был обескуражен такими показаниями, а принялся задавать всякие наводящие вопросы. Когда, уточните, сюда пришел погибший?

Холера его знает. Три человека заявили, что вроде бы заметили, как он входил в здание, было это около часа назад, а остальные уже видели его в зале, не исключено, что прибытие Поренча видел еще кто‑то из тех, кто уже ушел из клуба. Четверо признались, что разговаривали с ним, просто перекинулись парой слов, таких, знаете: «Привет, как жизнь?», «Какая уж тут жизнь, так, ползаю помаленьку, и все».

Он один пришел или с кем‑нибудь?

«Один пришел». «Ничего подобного, пришел с каким‑то незнакомым типом». «Да нет, он пришел с Маевским!» «Ну что несешь, Маевский пришел с Боженой». «Да нет, они вместе пришли, только по очереди, а за ними еще какой‑то незнакомый. В конце концов, здесь 11С все знают друг друга, вход в клуб свободный».

Как выглядел этот незнакомец?

«Да никак. Такой обыкновенный». «Солидный, кажется, на голове что‑то было… Не на голове, на лице». «Усы? Борода? Какая там борода, бритый был, даже кусочек пластыря прилеплен». «Никаких пластырей, только очки». «Тут, как видите, темновато и видимость недостаточная. Да и вообще, кроме него еще и другие входили, почему именно этот незнакомец оказался вдруг таким важным?» «Ничем особым он не отличался от других».

Уточните, когда Поренч спустился вниз?

«Сразу после Маевского. Маевский же поспешил вниз почти сразу же, как появился, а Поренч направился туда сразу же вслед за ними, еще какой‑то человек спускался, какой‑то человек поднимался, так что довольно много крутилось тут людей, туда и обратно, но, опять же, при этом освещении трудно за всеми уследить. Только вот вроде бы вышли они снизу все вместе, чуть ли не группой, а внизу вроде бы совсем одна осталась Марта Форналь». «Да, она была тут. Заявилась как раз в тот момент, когда те стали спускаться вниз». «Да нет же, она позже пришла». «Ничего подобного, раньше!» «Одновременно!»

Больше возможностей не оставалось — или раньше, или позже, или одновременно.

«А она покрутилась, покрутилась, искала некоего Возьняка, оператора, расспрашивала всех, не видели ли его, да, Возьняк тут был, но раньше, спускался вниз и теперь наверняка уже ушел, но никто не станет утверждать наверняка, просто не придавали значения таким мелочам. Еще она пила кофе…» «Да не кофе, а пиво!» «И вовсе нет, она пила минералку». «Да кто этому поверит, чтобы Марта Форналь вместо пива пила минеральную водичку, это для нее противоестественно!» «Кто‑то ей шуточно заметил: зачем ей искать Возьняка, если тут находится чудо столетия Поренч, она отреагировала прямо как дракон какой, что выпускает из пасти огонь, и вся взбеленилась». И долго так испускала огонь? «Ну, довольно долго. А потом все видели, как она спустилась вниз, злая как сто тысяч чертей, одна спустилась, и стало тихо. А потом вышла и пошла себе. Да, совсем ушла из «Алхимии». Все принялись сплетничать, шум поднялся, обычное дело. И уже никто не смотрел, кто входит, кто выходит».

А потом Ливинский спустился, и Крыся нашла труп…

— А Маевский со своими все еще здесь?

— Здесь, а как же, весь на нервах, коньяк за коньяком хлещет, и с ним еще двое. Они знают жизнь, понимают, что пан комиссар захочет их опросить.

Пан комиссар не обманул ожиданий общественности. От Маевского и его окружения получил сведения, а как же. Оказалось, никто из них Поренча вообще не знает. Выяснилось, что бородатый очкарик, инженер–строитель, ждал внизу Маевского и просматривал фотографии, был там еще кто‑то из литературной братии, Маевский прихватил с собой оценщика и вообще занимался своими делами, разные люди входили–выходили, возможно, среди них был и Поренч, потом Маевский со своими людьми вышел, а литераторы вышли еще раньше, до них, он сразу же за ними, и еще какие‑то люди выходили. Кто‑то остался, но они не знают кто, возможно, и ваш Поренч, и никто не в состоянии сказать, кто же там остался и даже сколько человек Может, один человек, может, два или три, там темновато, такая, видите ли, полутьма якобы создает средневековое настроение. А там внизу еще и всякие закоулки, совсем темные, в них они не заглядывали.

Никто не мог бы точно сказать, сколько людей спускалось и сколько поднималось. Ну, теперь ясно — поднялось на одного человека меньше.

А задержанная следователями в кафе группа свидетелей уже шумела и волновалась, щедро перебрасываясь мотивами.

О да, у Поренча были враги. Хотя правильнее их было бы назвать врагами наоборот, потому что это он считал их своими врагами, им же на него было сердечно наплевать. С ним все было ясно, и никого он не интересовал. Вот если бы это он кого‑нибудь пришил — тогда другое дело, было бы понятно, а так.. Ну кому это понадобилось? Что напаскудил? И тоже слишком сказано, скорее, пытался напаскудить, но отогнать его от корыта не составляло никакой трудности, кому понадобилось беспокоить Уголовный кодекс?

Единственная особа, которой он и в самом деле основательно испортил жизнь и в личном и в служебном плане, была Марта Форналь. Женщина с характером и справилась с жизненной неудачей, которую тяжело переживала, однако не исключено, что при виде занюханного любовника взыграла в ней прежняя обида и она не сдержалась…

Прямо из мрачных подземелий следственная группа отправилась к Мартусе, которая, к сожалению, оказалась дома и беззаботно распахнула дверь.