Смерть беспозвоночным

Тут уже я не выдержала и напустилась на Островского.

— Ну кто так рассказывает? Да скажите же, как именно он был убит? Хоть кто‑то знает это?

Островский рассмеялся.

— А вы имеете представление, как досталось полиции? Ведь я передаю вам уже несколько упорядоченную версию, как‑то причесав то, что наговорили свидетели. Да вы хоть имеете представление, сколько всяких нелепостей и в какой форме способны наговорить свидетели?

О, я‑то прекрасно это знала. И не обязательно свидетелей должно быть много, даже три человека давали совершенно разные показания об одном и том же явлении. Мне самой пришлось имегь дело с одним таким следствием, и, хотя оно происходило сорок лет назад, помню его в мельчайших подробностях, так как оно касалось близких мне людей. Тут же, сдается мне, следствие не поприжало как следует баб.

Последнее соображение я высказала вслух, и мой собеседник с ним не согласился.

— Напротив! — возразил Островский. — Еще как прижало! И только благодаря этому хоть как‑то удалось разобраться, кто когда пришел и кто когда ушел. А ваша Марта явилась в такой блузке, что женская часть присутствующих просто глаз не могла от нее отвести. Я сам в блузках не разбираюсь, так что о ней ничего не скажу…

— И не надо. Скажите, отчего он умер?

— От ножа. Один сильный и точный удар. Полицейский врач утверждает, что это был штык времен Второй мировой.

О, надо же, какое совпадение! Или старинный буздыхан, или штык времен войны. Везет ментам, такое разнообразие орудий убийства! Но тогда Мартуся исключается.

— Из‑за штыка? А почему она не могла его позаимствовать в реквизиторской?

— Вздор! То есть позаимствовать могла, но вот употребить его с такой целью — ни за что. У нее какое‑то особое отношение ко всему живому, она ни за что не лишит жизни живую тварь, ни лягушку, ни курицу, ни даже человека. И этот факт окончательно убедил меня, что Мартуся тут ни при чем.

— Боюсь, менты не знают о такой особенности Мартиной психики.

Я сделала второй кофе Островскому и, позабыв все правила гостеприимства, налила себе немного вина.

Он за рулем, а я перед ним даже не извинилась, нагло наливая себе.

Спохватилась и в виде оправдания попросила в следующий раз приезжать на такси.

Островский вздохнул.

— Одна вещь меня беспокоит… Вы знаете, что я сейчас записываю? Спасибо. Так вот, не было времени продумать все досконально, но ведь из зернышек мака можно насыпать курган Костюшки.

— Вы о чем?

— Этот Поренч приехал в Краков два дня назад, остановился у одной из своих девиц… Хотите, я могу и отключить магнитофон, если вам неприятно, уж о слишком тонких вещах пойдет разговор, а я хочу задать очень личный вопрос.

Догадываясь, о каком вопросе пойдет речь, я лишь рукой махнула. Учитывая свой возраст, подозрения подобного рода я бы сочла грандиозным комплиментом.

— Вы считаете, что он в сексе проявлял какие‑то потрясающие способности? И этим объясняется привязанность к нему некоторых женщин?

— Что‑то в этом духе. — Лично я не проверяла, но у меня есть основания полагать, что он относится к тем редким мужчинам, которые обладают какой‑то сверхъестественной способностью покорять женщину. Встречала такого в жизни всего один раз, но и этот раз запомнился. И тот парень был ничто в сравнении с Поренчем, я говорю о внешности, но было в нем нечто… словно какую ауру испускал, бабы к нему липли без разбора, а у того за душой ни ума, ни чувства, один чистоган. Причем бабы всякого рода, от интеллектуалок до деревенских девок У Поренча дело обстояло по–другому. Он отбирал только тех баб, которые что‑то собой представляли и могли помочь в его карьере, с их помощью он и взбирался на верхние ступени карьеры.

— Так вы полагаете, он женщин не любил?

— Он любил только одного себя и свою карьеру, но мог расточать восторг перед избранницей, восхищаться ею, уверять, что она — единственная в мире такая. И возможно, в постели тоже был неплох. А зачем вам это?

— Вот я вам сказал, что в Кракове он остановился у одной девицы, так она фанатически предана Поренчу, на костер взойдет, если он потребует, и жизнь за него отдаст. Просто безумие какое‑то!

— Я же вам объяснила!

— Тогда получается, что она ему зачем‑то временно понадобилась? А потом необходимость в ней отпала.

— Да, типичный жиголо с учетом современных условий и обычаев, хорошо умеет приспосабливаться. Вы хоть и мужчина, но соображаете, — похвалила я, и опять пожалела, что прежде не откусила свой болтливый язык В конце концов, я была заинтересована в Островском и мне не стоило его обижать.

А он и не обиделся. Значит, я права — не глуп.

— Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что в данном случае пани целиком полагается на психологические нюансы, которых мужчины, как правило, не выносят. Все эти последние разговоры, слухи, инсинуации… Он наверняка почти все их слышал, ну уж три четверти — наверняка, потому и завел себе в Кракове такую укромную малину. Учитывая, что больше всего он навредил Марте, а вы ее оправдываете… впрочем, я тоже, ну не могу представить ее со штыком в руке, следует больше внимания уделить словам людей, чего полиция, даже если лопнет, не в состоянии сделать. Так что разрешите вернуться к нашим баранам. Всем известно, что между собой люди говорят о многом таком, о чем никогда не скажут полиции. И если не целый курган, то хотя бы небольшую кучку из их нервных высказываний нам удалось собрать. Я переговорил со своими в редакции — кое‑что удалось узнать.

Маевский был занят переговорами, недвижимость — неплохой бизнес, но незачем обсуждать во всеуслышание все его нюансы. Где бы тут уединиться? Маевский огляделся. В одном углу нижних апартаментов сидели два типа и что‑то шепотом обсуждали, второй угол занял кто‑то один, в третьем целовались парень с девушкой, но они сразу же вышли. Пришел кто‑то совсем незнакомый, его Маевский не только не знал, но даже и не разглядел толком. Поскольку тип из второго угла пытался их подслушать, Маевский решил подняться наверх, тот за ними не полез, остался.

Знакомый Островскому журналист знал Поренча в лицо, он рассказал, что видел, как тот спускался в закоморки подвала — факт, сразу за Маевским. Он знал, что Маевский собирается обсуждать, знал, что представляет собой Поренч, и хотел знать, станет ли тот подслушивать тайные переговоры Маевского. Даже спустился вниз, огляделся. Он подтверждает: все было так, как Маевский описал полиции. Тогда журналист быстренько вернулся наверх, с трудом разойдясь на узенькой лестнице с кем‑то спускавшимся вниз. Того человека он не знает, да и не очень разглядел в полутьме, говорит только: большой, грузный, высокий, чего просто нельзя было не заметить на узкой лестничке. А потом Маевский со своими собеседниками ушел, и знакомый журналист больше никем не интересовался.

О Мартусе больше всех могла рассказать ассистентка постановщика, не любившая Мартусю и завидовавшая ей. Она точно знает: эта лахудра провела внизу целых семь минут. Вылетела вся злая и вздрюченная, да у нее на лице было написано — преступница!

А вот Поренча ждала некая Нюся из рекламы, которая благодаря ему уже два раза показывалась на экране с бутылью оливкового масла первой выжимки. Правда, из‑за бутыли Нюсю почти не было видно, но девушка уже считала себя кинозвездой, а Поренч, расточая обаяние, обещался ей помочь. Она видела, как он вошел, и ожидала, когда же поднимется. И клянется всеми святыми, что два раза испытала разочарование. Во мраке появилась человеческая фигура, но не он, и потом вторая фигура — и опять не он! Первым при ближайшем рассмотрении оказался текстовик–неудачник, а вторым — какой‑то неизвестный громила, не стоящий внимания. Текстовика она знает в лицо, громилу же вряд ли опознает.

— О Езус–Мария! — переживала я.

— И вот здесь для меня прозвенел звоночек, — заметил Островский. — Я вообще больше верю заносчивым девицам, чем эксцентричным типам. У меня получается, что Марта угодила в какой‑то перерыв, Поренч остался внизу, но вряд ли она пошла туда из‑за него…

— Не мелите ерунду. Если бы она его долбанула штыком, вообще бы оттуда не выскочила — скорее всего, потеряв сознание, свалилась бы рядом с ним, она при сильном волнении обычно падает в обморок, — такая уж у нее физиологическая конституция. Второй вариант: без сознания свалилась бы уже с некоторым опозданием, в дверях. Но хоть кто‑нибудь обратил внимание на того громилу на лестнице?

— То‑то и оно! Я не мог выжать из звездной идиотки, в какой очередности разочаровали ее мужчины, поднявшиеся вместо Поренча. Сначала текстовик, потом громила или наоборот? Потому как у меня получается, что кто‑то остался внизу с Поренчем один на один.

— У текстовика были какие‑нибудь претензии к Поренчу?

— Этого никто не знает, текстовик уверяет, что не было.

А что касается громилы, то и тут проблема, там в принципе было два таких громадных мужика. К тому же оба совершенно незнакомы присутствующим. И они очень путают все расчеты. Вроде бы, считают некоторые, один из них иностранец — скорее всего, немец, швед или американец. Он вышел с паненкой — из тех, которых нанимают, — и ее тоже никто из присутствующих не знал. И который из громил вышел — непонятно. Но оба ушли еще до того, как был обнаружен труп. Обе буфетчицы тоже путаются в показаниях.

— А что менты?

— Ничего, от них много не узнаешь. Магда там здорово увязла. Мотив такой — лучше не придумаешь: оказия подвернулась. Предполагаю, что действовала в аффекте.

— А кто первым ее придумал?

Островский был шокирован.

— И вы еще спрашиваете? Конечно же ассистентка постановщика, и ее горячо поддержала в подозрениях несостоявшаяся телезвезда, остальным все до лампочки, они пассивно согласились с этой версией. А Марта не нашла ничего лучшего, как на первый же вопрос следователя наброситься на него с явным стремлением выцарапать глаза, едва тот упомянул Поренча. Застав ее дома, они обрадовались как дети. Ну и что вы скажете?

Что я скажу, что я скажу… А что я могу сказать вот так сразу, даже не обдумав услышанное? Однако мрачно заметила:

— Если бы не проклятый штык…

— Вот именно! — обрадовано подхватил Островский. — Знаю лишь, что у нее при обыске штыка не нашли. Время им удалось высчитать, она из «Алхимии» поехала прямо домой, никаких пробок по дороге не было, более того, ей могли бы даже влепить штраф за превышение скорости, у дома ее видели соседи, целых три человека. Машину ее осмотрели сразу. Что она сделала со штыком?

— Сточные канавы на ее пути проверяли? Водостоки?

— Этого не знаю, но насчет сточных канав я бы не обольщался. Вы можете себе представить пацана, который бы обнаружил штык и не воспользовался счастливым случаем?

— Да я и насчет девчонки бы не сомневалась. И сама бы подняла, вы не представляете, какой это полезный предмет.

— Представляю! — отрезал Островский. — Значит, подводим итоги: первое место Марта заняла у следствия по причине мотива… И тут стоп. Мотив, а ведь Поренч не первая жертва в таком коллективе, вот почему краковская полиция и испытывает сомнения.

— Ее арестовали?

— Предварительное заключение — на двадцать четыре часа. Сегодня ночью она уже будет дома. Учтите, все ее телефоны будут прослушиваться.

— Вот уж ни за что бы не догадалась! На какое время приходится окончание этих двадцати часов?

— На двадцать три.

— Ждать осталось недолго. Но ведь вы знаете больше и даже сами не догадываетесь, что знаете!

Не мешало вы выжать из журналиста абсолютно все, что он узнал в силу своей профессиональной деятельности, уверена — что‑то еще знал, и чему он за более поздними сведениями не придавал значения.

Островский жутко заинтересовался, что же такое он еще знает, и выжидающе смотрел на меня.

И я начала, подумав:

— Вам приходилось брать когда‑нибудь интервью у Эвы Марш?

Журналист осторожно заметил, что не хотел бы упоминать всуе имя этой писательницы.

Прекрасно понимая, почему он так сказал, я поспешила успокоить этого порядочного человека, сообщив, что Эвы уже довольно давно нет в Польше, она за границей.

— А, понятно, — успокоился Островский. — Да, я брал у нее интервью.

— И она уже тогда была знакома с Поренчем?

— Не уверена, но полагаю, что тогда она его еще не знала.

— О чем вы с ней говорили?

— Так, на общие темы. Расспрашивал о ее семье. Была крайне осторожна, но я уловил: в семье что‑то не так Знаете, как в пословице: «Самые лучшие отношения с семьей на фотографии».

Коротко проинформировала журналиста о своих изысканиях в этой области. Он подтвердил.

— Вот и у меня создалось впечатление, что она начала писать как бы вопреки…

Еще бы, драгоценный папочка, чтоб ему…

Спросила я Островского и о Яворчике, повторились уже известные мне ложные обвинения и подозрения, журналисту тоже приходилось слышать их, но уколы Яворчика были направлены не против Эвы, а против меня. В интерпретации Островского получалось, что Поренч с Яворчиком изо всех сил помогали Эве в ее работе, проталкивали ее произведения для экранизации.

— Пани тоже хотелось попасть на экран, — заявил Островский, — так мне рассказывал Яворский, но вами пренебрегли. Прошу меня извинить… Я не собирался быть таким… невежливым, говорю, что слышал.

Я только пожала плечами и покрутила пальцем у виска. Чего мне стоило сдержаться! Но выскочила‑таки из‑за стола и сбегала в прихожую посмотреться в зеркало, нет ли на лице печати идиотизма… может, в виде каких‑нибудь отвратительных прыщей или еще чего. Нет, хорош этот Островский, даже ненароком повторить мне пошлые сплетни!

Заставила себя успокоиться, вернулась, упрекнула гостя, что позволил себе оскорбить меня даже тенью таких позорящих меня подозрений, но мне на них наплевать, я смеюсь, услышав их, и полагаю, что Эва Марш точно так же относится к ним, если уже перестала скрежетать зубами.

— Ничего удивительного, — ответил Островский, — и зачем мне приписывать то, чего я не говорил? Может, это именно те сведения, которые во мне где‑то накопились и которым я не придавал значения, а теперь вот благодаря именно вам и припомнились. Да, я слышал, как Яворский распускал такие слухи.

И вдруг меня осенило:

— Яворский распускал слухи с подачи Поренча! Ведь не Эва ухлестывала за ним, а он за ней, и любовное фиаско совпало у него со служебным… Если какой‑то кретин уверовал в пасквильные выпады Яворчика и, ненавидя Эву Марш, хотел прикончить ее карьеру, устраняя с этого света ее могущественных покровителей, которые помогали ей карабкаться по писательской лестнице… Знаете, я уже запуталась в ее союзниках и недругах И он решил приписать ей гибель всех, кто ей напаскудил. Так неужели он такой недоумок, что сначала не проверил, в Польше ли Эва или уже за тридевять земель?

Островский что‑то сказал, я не расслышала, целиком погрузившись в свои предположения. Пришлось замолчать, прислушаться.

— …Магда должна лучше знать, она в том соку варится. Вы часто видитесь?

— Вот интересно, как ее Хенрик выглядит, — произнесла я ни к селу ни к городу, следуя извилистому течению своих мыслей. И тут до меня дошел смысл вопроса гостя.

— Чей Хенрик? — нахохлился журналист. — Магдин?

— Да при чем тут Магда? Эвин. А что вы спросили насчет Магды?

— Да так, ничего… выходит… Да, кстати, вы бы хотели увидеть Яворчика? Нет, я не храню у сердца его портрет, просто делал репортаж, и он у меня на групповом снимке. Хотите? Вы где?

Ясное дело, мне хотелось увидеть этого подонка. Ни слова не говоря я вскочила и бросилась за лупой, пока Островский копался в своей папке, вываливая из нее на стол множество бумаг и фотографий. Выхватив одно фото, протянул его мне.

— Вот этот, сзади слева.

— Морда как морда, ничего особенного. Вроде бы глуповатая, напыщенный павиан. Видела ли я его когда‑нибудь? Не исключено, но, похоже, не обратила на него внимания, он как‑то ни с кем у меня не ассоциируется. Возможно, что он увидел меня когда‑то, и я ему очень не понравилась.

Островский вернулся к сказанному.

— Вы не обратили внимания на мои слова, а я предположил, что Магде может быть больше известно всяких подробностей, в которых она не отдает себе отчета. Она ведь там работает.

Ну да, журналист только что упомянул Магду. Непроизвольно я еще раз внимательнее взглянула на молодого человека с фотографии и обнаружила, что это очень интересный мужчина. Наверняка я заметила это и несколько лет назад, когда меня с ним знакомили, а потом попривыкла к его внешности и перестала обращать на нее внимание. Вот если бы он был старше, кто знает?.. А такая молодежь мной воспринимается лишь как приятели моих сыновей. Мысль промелькнула и исчезла, сейчас не до глупостей.

— Магду я постараюсь как можно скорее поймать. Уверена, Мартуся уже там, и у них дым идет столбом. Вам же признательна за откровенный и очень полезный для меня разговор, непременно созвонюсь с вами в самое ближайшее время.

Островский ушел. Я сделала попытку созвониться с Мартусей, но ее сотовый по–прежнему молчал. Так, надо привести комнату в порядок, хотя бы посуду собрать со стола. Уронив при этом авторучку, я нагнулась и увидела на ковре под столом какую‑то бумажку. Развернула ее…

«Свидетельство о разводе». Глядя на него, как баран на новые ворота, я долго думала, каким образом под столом могло оказаться мое свидетельство о разводе, которое с давних пор благополучно покоилось в коробке с другими документами: моим дипломом, свидетельством о браке, метриками сыновей и прочими ценными бумагами? Каким чудом это свидетельство перебралось под стол?

Наконец сообразила внимательнее взглянуть на то, что держу в руках. О боже, Адам Островский! Наверное, упало на пол, когда он копался в своей папке с макулатурой и не заметил этого. А теперь, возможно, роется в бумагах, беспокоится… Где у меня записан его сотовый?

Он сразу взял трубку.

— Я очень извиняюсь, — голосом сиротки Марыси произнесла я, — но ваш развод оказался у меня под столом, мне очень неприятно, я прочла, но не из любопытства, просто думала, что это мой документ и ломала голову, отчего он там валяется. Очень, очень извиняюсь.

Островский явно смешался.

— Надо же, как неприятно. И вам беспокойство. Я еще недалеко отъехал, можно, сейчас вернусь за ним? Только сегодня я его получил, и он мне понадобится. Да не извиняйтесь так, я не делаю из этого секрета, все уже давно в прошлом…

Он даже не входил во двор, я передала ему бумагу сквозь калитку.

— Слушай, ну и напереживалась же я! — кричала мне в ухо взволнованная Мартуся. — Я им предложила надеть мне наручники, а они, представляешь, не захотели. С чего вдруг? А если я чемпионка по карате? Они же не знали!

Я наконец с облегчением перевела дыхание. Не верила я, что она убийца, но какое‑то беспокойство осталось в сердце: вдруг она не справилась с эмоциями? А я столько раз имела возможность видеть ее в состоянии стресса! Никогда не знаешь, какое направление выберет взрыв эмоций.

— Возможно, полицейских было много, — ответила я. — Когда больше пяти, даже чемпиону приходится туго.

— Но на их месте я бы все же заковала себя в наручники. Но они сразу же спросили меня про этого подонка, а я ничего не знала, не поверила им, вообще не поверила в то, что он убит, и потребовала предъявить мне его труп. Нет, не показали, такие упрямые! Но в принципе очень симпатичные, позволили мне позвонить моему адвокату.

— У тебя есть адвокат? — удивилась я.

— Я еще не спятила, позвонила своему бывшенькому, чтобы пришел накормить кошек и выгулять собаку. Менты вроде как немного прибалдели. А Дыська сейчас в горах, туда роуминг не достает.

А, так вот почему я не могла дозвониться до ее дочери.

— Это все, конечно, ужасно, я им в конце концов поверила, что я там была. Ты как считаешь, они правду сказали?

— В каком смысле?

— Ну, что там валялся этот пес трухлявый, мертвый, кем‑то зарезанный, какое счастье, что я этого не увидела! Я разыскивала Яцека, своего оператора, опоздала, но надеялась, что он там где‑нибудь ждет. Не найдя его, осмотрелась, может, где сидит, но не было его, и я ушла. А он валялся где‑то в углу — по углам я не шарила. Ты ведь знаешь, там темно, но Яцек не булавка, и он бы просто так не валялся, а где‑нибудь сидел — под мебель я не заглядывала. Хорошо, что меня арестовали, я ведь все равно не смогла бы заснуть!

— И где же тебя держали?

— В комнате для допросов, это они так сказали.

— Целые сутки?

— Нет, конечно! Я даже вздремнула у них там на кушетке, а вообще было очень приятно. Мы все сидели и пили пиво, половину ставили они, половину я, пытались запугать меня, описывая, как выглядел зарезанный, но среди людей я уже не боялась. И старались на полном серьезе убедить меня, что это именно я его прикончила, — спятили, должно быть. Ведь я за нож не возьмусь, хоть убей меня! Не переношу крови, меня бы трясло до конца дней моих Я им все это высказала, и свое мнение обо всей этой истории тоже, им даже понравилось, хотя наверняка мне не верили и считали, что я преувеличиваю его подлость! Представляешь? Разве ее можно преувеличить?

— Выходит, ты дала исчерпывающие показания…

Мартуся вдруг замолчала, потом неуверенно спросила:

— Считаешь, это могло бы стать моей эпитафией?

— Полагаю, что для эпитафии твои показания пришлось бы сильно подсократить…

— Тогда, может, знаешь, почему меня выпустили? Правда, запретили покидать Краков, но из квартиры выходить разрешили. Что же это значит?

— Ну как же, значит, считают тебя очень опасным бандитом.

У нас же, как известно, самые опасные бандюги пребывают на свободе, особенно рецидивисты. Уж не знаю почему, но, видно, кто‑то очень важный поставил перед собой цель уменьшить численность польского населения, ведь такой зверь на свободе непременно воспользуется случаем, чтобы резать и убивать направо и налево. Какая ему разница?

— Как же! Получит пожизненное.

— Пожизненное ему и без того гарантировано, а вот смертная казнь — тю–тю.

— И почему же у нас так?

— Черт его знает. Вроде бы всплеска демографии не наблюдается, скорее наоборот, но ведь меньше людей — меньше и молодежи, и что отсюда следует? Меньше школ, больниц… Сплошная польза.

Мартуся заявила, что она в ужасе, и если уж причислена к определенной категории граждан, то чувствует себя обязанной кого‑нибудь прикончить. А если так, то кого?

— Тебе лучше знать. А кроме того, они тебя немного у себя все же подержали, это для того, чтобы ты не смогла перепрятать орудие преступления. Обыскали твой дом и машину и, насколько я поняла, ничего не нашли. С другой стороны, раз так, должны бы тебя содержать в казематах, ведь выпускают тех, у кого находят целые склады орудий убийства. Может, все же у тебя хоть что‑нибудь обнаружили?

— Что они могли обнаружить, Господи Боже!

— Откуда мне знать? Яды, бомбу, стилет…

— У меня есть отвертка, вернее, была, я не проверяла…

— А теперь выкладывай, что тебе удалось от них узнать! — серьезно потребовала я.

— Как это — от них узнать? — не поняла Мартуся. — Что же я могла у них узнать?

— Да много чего. Сама же говоришь, что сидели в большой компании. О чем‑то с тобой говорили? И между собой. А ты слышала. И никаких выводов не сделала? На тему всех этих преступлений, с Поренчем на десерт.

— Прошу тебя, не надо таких съедобных сравнений. Тут бы потеряла аппетит даже моя собака. И говорили, и переговаривались так как‑то… вполголоса, кому он был опасен. Или кто ему чего плохого сделал. И как вообще этого вот теперь Поренча связать с Вайхенманном, отсутствует звено. Несколько раз упоминали это несчастное отсутствующее звено. А меня несколько раз просили припомнить, кто там был, в той забегаловке, и я ничего путного не могла сказать. Им от меня ну. никакой пользы не было.

Всем своим видом я излучала недовольство и осуждение. Мне тоже никакой пользы от нее. Пришлось опять послужить примером:

— Вот, возьми меня. Я могу тебе сказать, что Поренч дружил с Яворчиком.

— Ну и что?

— А то, что ты мне никогда об этом не говорила.

— А надо было говорить? — забеспокоилась Мартуся. — Это так важно?

— Пока не знаю, важно или нет, но ведь именно Яворчик бросал на меня подозрения, и я уже догадываюсь почему… — Вдруг вспомнив, что телефоны Мартуси прослушиваются, я поспешила закруглиться: — И вообще мне уже надоели все эти глупости, а ты отправляйся поспать.

Мартуся смертельно обиделась.

— Да ты что! Я так напереживалась, только переступила порог, сразу звоню тебе, а теперь должна отправляться спать?!

— Вот именно. Нельзя же тебе каждую ночь развлекаться. А перед сном, если хочешь, можешь себе поразмышлять над дружбой Поренча с Яворчиком…

И тут же подумала: раз Поренч под тяжестью подозрений был вынужден перебраться в мир иной, теперь наверняка его место займет Яворчик. Несчастная полиция!

Я не успела ничего сделать, даже ни с кем не переговорила по телефону — полиция помешала. Гурский появился у моей калитки с самого утра. Хорошо еще, что я успела выпить утренний чай.

Без предисловий Гурский сразу взял быка за рога.

— Или вы обе прекрасные актрисы, или Марта Форналь невинна как дитя. И давайте больше не усложнять мне работу. Ведь мы имеем дело не с какими‑то разборками мафии, а с серьезным делом. Какое значение имеет тот факт, что некий Яворчик дружил с покойником?

— Прекрасно знаете, если не войдем и не усядемся, вы от меня ничего не услышите, — твердо заявила я. — А у меня как раз чайник вскипел. Кофе, чай?

— На этот раз кофе, если вы уж так настаиваете.

Поставив на столик напитки, я тоже присела.

— Насколько я поняла, о покойнике вы уже собрали все сведения, — осторожно начала я, но Гурский перебил меня.

— Вы же прекрасно знаете, что мы могли услышать от людей. Никто ничего не знает, никто ни с кем не дружит, никто ни в чем не уверен, все слепые и глухие. Материальных причин для убийства нет, я говорю о мотивах: никто не крал кошелька с деньгами, автомашину или картины Коссака со стены. А копаться в слухах, сплетнях и вымыслах — неблагодарная работа. Ищем иголку в стогу сена. Вы же прекрасно разбираетесь, кто с кем, кто за кого и кто против, какие тут группки и группировки.

— Да я не…

— Никаких «не»! У меня нет времени на реверансы, поэтому хочу выяснить сразу. Почему вы ни разу не назвали мне Эву Марш?

В голове вихрем пронеслось: могу солгать, что она тут ни при чем и вообще я о такой не слышала. Могу сказать, что мне и в голову не пришло увязать с ней все наши трупы. Могу признаться, что, раз уж меня перестали подозревать и я сама выпуталась, не хотелось еще и ее впутывать. А потом подумала: раз теперь нет необходимости мне юлить и увиливать, могу наконец сказать правду.

— Надеялась, что вы на нее не выйдете! — выпалила правду, и, признаюсь, мне самой стало легче: не надо ничего скрывать от этого хорошего человека. — Ведь полиция не отличается деликатностью… в принципе.

— Так, собственно, я и думал. О ней я давно знаю, но раз вы молчали — и я не заговаривал, подозревая какие‑то неизвестные еще мне обстоятельства. Впрочем, я и сейчас еще уверен, что всего не знаю: уж слишком сложные тут взаимосвязи и между покойными, и между еще живыми. И считаю, что вы обо всем знаете, раз так упорно молчите об Эве Марш. Ведь сколько мы с вами говорили, а вы ни разу не назвали эту особу. При этом Эва Марш не один раз выходила на первое место как одно из главных лиц. Карьера — это реальный мотив: люди устраняют любые препятствия на пути к ней. Но вот такой вид мести — постфактум — нам и в голову не приходил, тем более что с Вайхенманном она никак не была связана. Вы ее любите?

— Люблю и ценю.

— Очень хорошо, моя жена тоже. Так прошу вас, не молчите хоть теперь и расскажите все, что знаете о связях Яворчика с Поренчем. Уж их‑то вы не любите, надеюсь?

Поблагодарив его за хорошее обо мне мнение, я рассказала все, что приходилось слышать о Яворчике. Ну почти все.

Гурский молча слушал.

— Порядок Вижу, перестали увиливать и запутывать меня. И что вы из этого поняли?

— Немного. Нечто странное — в клеточку: то так, то иначе. Вам бы об этом лучше поговорить с Петриком, Магдой и Островским.

— Попрошу их адреса и телефоны.

Выполнив его просьбу, я вернулась к Эве.

— А что касается Эвы Марш, теперь могу признаться, что сначала не исключала ее участия в резне, но, к счастью, выяснилось, что она уже давно пребывает во Франции. Уж скорее меня можно заподозрить. Но поскольку я все про себя знаю и к убийствам не причастна, нас обеих можно спокойно исключить из подозреваемых. А теперь хочу сказать о таком своем соображении: как‑то в моем представлении Поренч не укладывается, в эту цепочку. Правда, он во все вмешивался, но лично ничего не предпринял. Он был связан с Эвой — это так а вот с остальными — нет. И все больше я склоняюсь к предположению, что он науськивал Яворчика. Только вот зачем? Разве что из врожденной вредности, такой уж у него паскудный характер, вечно стремился напакостить людям и перевернуть все с ног на голову. Не успела я как следует все это обдумать, вы пришли явно раньше времени.

Гурский молча слушал мою болтовню, похлопывая по ладони стареньким блокнотом, и я вдруг подумала: а ведь он должен знать больше меня, ведь они докопались до конкретных афер, шантажей, компрометаций и прочих уголовных и не уголовных преступлений. А я зачем‑то хотела позвонить Гурскому, помню, даже к телефону потянулась, да отложила. Зачем же я упрекаю ега за слишком раннее появление? И вспомнила.

— Да, я тогда просила вас узнать, что собой представляет тот больной у Поренча, который открыл дверь его квартиры весь в бинтах, но через пару минут вышел на улицу здоровехонек, сел в машину и уехал? Я еще назвала вам марку машины и ее номера. Вы уже знаете, кто это?

— Не уверен, что знаю. Владелец квартиры лежит в гипсе, машина, вероятнее всего, украдена и потом подброшена хозяину. Странная какая‑то история, приходится добираться по цепочке, людей не хватает.

В голосе Гурского звучала усталость, и он с горечью продолжал:

— Не скажу, что такое возможно только у нас, в других странах тоже наблюдается, но, боюсь, тут мы впереди планеты всей. Официальный владелец — тот, на кого выписаны документы, — торчит в Швейцарии и занимается бизнесом, машина уже давно продана и до сих пор не зарегистрирована, а в гипсе лежит тот, кому она фактически принадлежит в настоящее время. Лежит четвертую неделю, и тут без дураков, переломал себе кости, слетев с лестницы. Живет он в курортном городке Буско–Здруй: большая вилла — сдают комнаты курортникам. Машина стояла в гараже. Приходящая уборщица, совсем темная баба, упорствует: гараж вымыла, потому как в это время стоял пустой — удобно приводить в порядок, вот она и воспользовалась случаем. Действительно, гараж вымыт, но машины в гараже нет. Ну и какой из этого вывод? Кто в этой машине мотался по улице Винни–Пуха?

С жены я сразу же сняла все подозрения. То, что с компрессом на шее отворило мне дверь, а потом село в «мерседес», наверняка не было женщиной. И я предположила: какой‑нибудь кореш загипсованного? Или сын, брат, сват? И чем он вообще занимается — ну этот тип, в гипсе?

— Его специальность — лечебные травы и поиски подземных вод с помощью лозы. Сельчанам дает советы насчет откорма скота, но помогает и людям, продает лечебные травы, но не признается в этом, потому как без лицензии. Да никто его там и пальцем не тронет, он местному прокурору сынишку вылечил.

— А наемная рабочая сила».

— Трудится какой‑то мужик — сущий мозгляк, худющий, маленький… Подходит вам?

— Как раз наоборот.

— Остальные женского пола. Сыновей у него нет, две дочери, маленькая девочка вряд ли уведет папашкину машину, это, скорее, дело сыночков. Проверили мы и родственников: один из двоюродных вроде соответствует вашему описанию, но у него алиби, все последнее прсмя пребывает на Мазурских озерах, преподает парусное дело, и за последний месяц ни разу не покидал училище. Остальные не подходят.

— Но у них есть знакомые… — упорствовала я.

Гурский скривился.

— Да все старье, вы уж извините. Трое стариков, две немощные старушки. Один старичок бодрый, но седые волосы, бороденка, усы — все настоящее. А тот ваш, подозреваемый, насколько помнится, был без усов и бороды?

— Так кто же тогда это был?

— Вот мы и не знаем. Ищем, конечно. Но это не так просто, а у нас кошмарно много работы. Да и вообще — что он такого сделал? Если бы хоть какой из конкретных подозреваемых! А я ведь целиком полагаюсь на ваши неясные предчувствия, и, того и гляди, окажусь в дураках.

Я огорчилась и даже растерялась.

— Но ведь могло быть и так, — не очень уверенно предположила я, — что машину увел неизвестно кто, а потом она оказалась у громилы с Винни–Пуха. А тот, кто увел, может выглядеть и как отощавший гномик, и вообще быть женщиной. Да нет, я не просто упорствую: думала, для вас это пустяк — раз–два, и все узнали о человеке. А оно вон какой сложностью оборачивается! Ведь не нарочно же я придумала вам лишнюю работу, вот чувствую: тут что‑то не так Сама бы этим занялась, но не ехать же мне в Буско! Может, пошлю кого‑нибудь, — Только без самодеятельности!

— Тогда дайте мне хотя бы фамилии местных жителей, которых ваши люди установили.

— Не помню, могу прислать список, да и, в конце концов, чужой человек на курорте не такая уж редкость.

— Только, пожалуйста, не по почте! Никогда не прикасаюсь к их корреспонденции. Факсом. У вас есть мой факс.

— Хорошо, пусть будет факсом.

— Еще минутку. А все эти проклятые Войлоки, все мошенничества, которыми Поренч шантажировал высокопоставленных обезьян?

Гурский махнул рукой, нетерпеливо и раздраженно.

— Сплошное болото. Никто не станет вызывать контрольную комиссию, но даже издали видно, что на этой почве они свободно могли бы придушить друг друга. Шантаж — ерунда, кто теперь обращает внимание на шантаж, тут никто никому ничего плохого не сделал, самые что ни на есть государственные преступники процветают, им бы даже не хотелось кого‑нибудь убивать, да к тому же четырех человек! На кой им лишнее заботы? Договорились: я ничего не говорил, а вы ни слова не слышали — скажем, как раз в это время отправились к своим подопечным кошкам в сад. Хорошо, раз желаете, пришлю вам список проверенных нами в радиусе километра от вашего проклятого «мерседеса», а вы уж сами ищите своего преступника, вдруг чудом выздоровевшего. Мы не станем мешать.

Я ни минуты не сомневалась, что Гурский всеми силами пытается меня чем‑нибудь занять, чтобы я его наконец оставила в покое…

Курорт. Буско–Здруй. Санатории, пансионаты…

Когда я думала о курорте, смутно чувствовала: что‑то у меня с этим связано. Не воспоминание, тень воспоминания. Упорно казалось, что мне надо над чем‑то подумать, связанным с курортом, но, как я ни напрягала свои умственные силы, ничего не вспоминалось. Может быть, это как‑то связано с тем, о чем мне говорила нижняя соседка Выстшиков, ведь Эвиного отца поместили в санаторий? Поскольку я постоянно думала об Эве, наверняка и навязчивая необходимость что‑то вспомнить о санатории связана с ней, в данном случае с ее отцом. 11о зачем мне он?

Навязчивая мысль о санатории не оставляла меня, и я хотя бы для того, чтобы избавиться от нее, решила съездить на улицу Чечота.

Перед поездкой я подумала, что не мешало бы мне приехать с каким‑нибудь подарком для пани Вишневской. Только вот каким? Проще всего было бы заявиться с бутылкой, но соседка Выстшиков не походила на пьянчугу. Купить какой‑нибудь дорогой чай или кофе? Она может воспринять это как намек на необходимость устроить мне угощение, и устроит! Пирожные? Коробку шоколадных конфет? Цветы! И даже можно цветок в горшочке. Но я ведь будто бы иду не к ней, а к Выстшикам, которые, надеюсь, еще не вернулись. И что, явлюсь с цветочком к этому рычащему чудищу? Так ничего и не придумав, решила ехать без подарка.

Мне повезло. Выстшики еще не вернулись, а пани Вишневская оказалась на посту. Меня она сразу узнала, хотя я на всякий случай оделась так же, как и прошлый раз. Меня практически втянули в квартиру!

— Ну и как нашла пани Эву? — первым делом спросила любопытная соседка, поразив меня отличной памятью. — А их еще нет, того и гляди вернутся, уезжали будто бы ненадолго, недели на две, на три. И опять начнется. Так пани нашла ее?

Что ответить? Раздумывать некогда, а если скажу правду и дойдет до папаши, Эве и в самом деле придется смываться в Новую Зеландию.

— А вы им не скажете?

Пани Вишневская даже побагровела от возмущения.

— Да вы что! Он‑то наверняка хотел бы знать, еще как! Да помереть мне на месте, если я ему такую радость доставлю! И ей тоже ни словечка не промолвлю, она ему непременно все выболтает, не сдержится. Вот те крест!

И я решилась считать ее союзником.

— Да, я ее нашла, но это длинная история, по цепочке от человека к человеку добралась до нее. Она сама позвонила потом моей подруге — помните, я вроде бы вам о ней рассказывала. Так вот, Эва уехала из Польши, по Европе мотается, сейчас временно во Франции сидит и, кажется, собирается в Италию.

— А на какие шиши она так мотается? — хотела знать подозрительная соседка. — Кто за нее платит? Ведь дороговизна, поди, жуткая.

— Не такая уж и жуткая, и платит она сама. Есть дешевые гостиницы, и питание не столь уж дорогое, гроши стоит.

— Как же! Гроши не гроши, да на улице не валяются.

— Какие‑то деньги у нее есть.

— Держи карман шире! Разве что какой хахаль раскошелится или те опекуны, что ее за уши тянули, еще и теперь ей кой–чего подкинут. А сама по себе она ведь ничего собой не представляет, где ей. Телевидение ее выпихнуло на первый план, большой шум вокруг нее подняли, крутятся всякие там богатенькие: фигуры политические, важные особы. Она им хоть что покажет, а они уже из этого целое состояние сварганят, ей же от него одни крошки достаются, те всё себе огребают, хотя слышала я: раз она воспротивилась, на своем настояла, так ей поболе подкинули — может, и осталось у нее кое‑что. Но все одно, без них она сама ничего не сделает, и к папочке придется ей воротиться, поджав хвост. Потому я немного удивляюсь, что она еще строит из себя важную персону и мотается по миру. Неужто и в самом деле выехала? И когда же? Давно?

Сумбурная болтовня разозленной бабы чуть с панталыку не сбила меня, я с трудом переваривала услышанное и еле сумела ответить на ее вопрос: уехала семь месяцев назад, — без зазрения совести прибавив один месяц.

— Опять, значит, сбежала. Всякий раз от кого‑нибудь да сбежит, но я так понимаю: если ей как следует заплатят, опять вернется. Невезучая она, да вот как только она от этого чудища ревущего сбежала, большие шишки ею занялись, потеснились и освободили местечко у кормушки.

Заставив себя успокоиться, я с деланным равнодушием поинтересовалась:

— А почему вы так решили? Откуда вам это в голову пришло?

— Ну как же! Этот ее приятель, Флорианчик коханый, которого она бросила, то и дело к ее папаше являлся и жаловался: дескать, сам ее на руках под небеса вознес, путь ее розами устлал, а она так его отблагодарила…

Уж не знаю почему, но пани Вишневская чувствовала какую‑то особую неприязнь к Эве, и он все набирал силу. Похоже, отсутствие рычащего папочки дало соседке возможность отдохнуть от его воплей и позволило ей свернуть немного в сторону от излюбленной темы. Теперь навалилась на Эву.

…А он, этот бык оглашенный, так орал и топотал, что мне известка на голову сыпалась, — и все о дочке, что набрала силу, — он просто перенести этого не мог. Из Флориана при каждом его приходе выжимал, кто же так ей помогает, кто ее прославляет, оказывает ей благодеяния, кто там за нее все делает, а ей достается только слава. И не понимает, дура набитая, что для нее лишь слава, а настоящие‑то денежки для них. Хотя — вот от пани слышу — вроде бы она ума немногого набралась, и для себя тоже кое‑что оставляет. Вы не подумайте, я ей добра желаю, и не верю, что она такая уж ни на что не способная, как орет ее папочка. Я думаю, он больше разоряется из‑за того, что она без его помощи справляется, и вообще больше наговаривал на дочку, чем там было на самом деле…

Я уже стала подумывать, не подслушивала ли любопытная баба своих соседей внизу через их замочную скважину, но она, словно подслушав мои мысли, пояснила:

— Да я бы и половины не поняла, кабы он не орал как оглашенный. Глухой бы услышал, я же, благодарение Господу, на слух не жалуюсь. Так он правду орал или нет?

Вопрос прозвучал как‑то неожиданно, что я готова была извиниться перед пани Вишневской за свои подозрения относительно ее подслушивания. Так что, опровергнуть наговоры Поренча? С удовольствием, Эве это не повредит.

— Какая там правда? Вы совершенно правы: разъярился он из‑за того, что дочь ускользала из‑под его влияния. А этот паскудный Флорек не только не помогал девушке, а, наоборот, изо всех сил мешал. Она очень способная девушка, стала талантливой писательницей, сама работает, хотя и тут вы правы — обогащаются за ее счет другие.

— Так ему и надо! — мстительно вскричала соседка. — А уж он старался, чтобы совсем придавить девку, чтобы из рук его ела и самому разбогатеть за ее счет. И злился, злился страсть! Мне как‑то удалось разобраться, когда речь шла о папочке, а когда о Поренче.

— Так это ее папочка от злости разболелся?

— Какое разболелся, здоров как бык!

— Но ведь санаторий…

— Так он туда поехал не из‑за болезни, а просто отдохнуть, развлечься, ему какой‑то знакомый устроил путевку — не в сезон, а поэтому недорогую. Может, у него какой ревматизм и завелся — подумаешь, болезнь, у кого ее нет. Вот увидите, еще станет притворяться, что хромает.

— А где находится этот санаторий?

— Откуда мне знать? Об этом я не слышала. Жена его что‑то там пыталась вякнуть, что и ей не мешало бы полечиться, да где там, когда у нее на голове такой изверг!

А на чем они поехали? У него есть машина?

— Да, старая керосинка, но все еще как‑то на ходу. На ней и поехали. Зеленая, «опель» называется, так вопил, что стекла звенели. У дома ее держит, и никто на такую пакость до сих пор как‑то не польстился…

Ну вот, узнала, санаторий, в котором лечат ревматиков. Лично мне известны три таких: Буско–Здруй, Чехочинок и Наленчув. А, есть еще и маленькое озерко в Зеленке под Варшавой, сплошная лечебная грязь, но сомнительно, чтобы пан Выстшик пожелал полечиться в зарослях на его берегу. Хотя… кто знает, что там на этой Зеленке понастроили в последнее время, да и существует ли еще само озеро.

Не напрасно посетила я снова пани Вишневскую, вон какие ценные сведения удалось получить. И насчет драгоценного папочки, и насчет Поренча. Правильно я догадывалась, что именно он был тем источником, который подпитывал Яворчика. Ну ладно, об Эве шла речь, но с чего ему пришло в голову и ко мне прицепиться? Правда, материала я доставляла предостаточно, своего мнения о пиявках не скрывала, мотив был, но зачем же впадать в крайность? Если бы каждый давал такой исход своим чувствам, погром «творческих» работников во всех отраслях принял бы гигантские размеры. И Сейму пришлось бы ограничить дозволенную месячную норму похорон, как они поступили с дозволенной месячной квотой пациентов в лечебных учреждениях.

Ну, пациент, на то он и многотерпеливый пациент, возможно, и переждет, а вот покойник ждать не станет, сразу же протухнет.

То‑то возрастет у нас потребность в морозильных агрегатах…

Специальная контрольная комиссия ТВ проверила осененный преступлением свой тайный архив, но ни о чем не известило заинтересованную общественность. Оставалась надежда на пани Дануту.

Половина телевизионщиков перешептывалась о каких‑то секретных бумагах, которые преступникам удалось найти и унести, и большинство склонялось к тому, что это были договоры. По мнению пани Дануты они, во всяком случае, больше всего походили на договоры. А может, это были счета, расписки, но скорее всего договоры. И по мере активного обсуждения общественностью документы эти превращались в любые, вплоть до судебных приговоров о смертной казни, и касались любого, кого вздумалось называть обсуждавшим. В первую очередь звучали фамилии высокого руководства.

А специальная контрольная комиссия в лице комиссара Липовича отерла пот со лба и сделала доклад Гурскому.

О его реакции я могла кое‑что узнать от Магды.

Ко мне она прилетела разъяренная, намереваясь устроить мне скандал за то, что я наслала на нее ментов из‑за Яворчика, но как‑то сразу отказалась от мысли о скандале и даже от претензий вообще. Как только я сказала ей, что телефоны — ее, Петрика и Островского — сообщила в полиции безо всякой мысли навлечь на нее какие‑то подозрения, причем на первый план выдвинула Петрика, именно с него посоветовав полиции и начать. А потом Островского.

— Как же! — фырчала Магда. — У Петрика семейные обстоятельства, и его нет на работе, Островский же где‑то скрывается, вот они и вцепились в меня. Представляешь, я первой пошла на огонь!

— И что?

Вместо ответа она поинтересовалась — то, что у меня в руках, это еда для людей или как?

Внимательно оглядела то, что было у меня в руках. Подносик с колбасными обрезками, остаток макаронов в соусе, жареная рыба, о которой я напрочь забыла, и она находилась уже на грани съедобности. Все аккуратно разложено, аппетитно.

— Нет, это для кошек. Они любят такие закуски перед ужином, сейчас им отнесу. Для людей у меня приготовлен креветочный салат.

— Снижает вес?

— Идеально!

— Я не обижусь, если и мне ты малость уделишь. Нет, сюда я пришла не есть, а малость посплетничать, но менты отняли у меня время на завтрак, и теперь внутри так и подсасывает.

Не тратя времени даром, я поставила на стол салатницу, мисочку, положила приборы. Магда упорно худела. Не потому, что была слишком толстая, но как раз для того, чтобы не растолстеть. Одновременно принялась есть и рассказывать.

– Как ни странно, самым легким оказалось говорить о трупе Заморского, а вот о Яворчике… Вот где мне досталось! Уж они меня мучили, уж они на меня давили и так и этак, я уподобилась макаронине, по которой проехал дорожный каток, и опять проехал, и опять… Для меня Яворчик совсем посторонний человек, о нем я ничего не знаю, а они нажимают и нажимают. И чтобы им хоть что‑то сказать, мне пришлось перемыть косточки чуть ли не всему телевидению. Труднее всего было не затронуть архив и кассеты с Эвой Марш, вот и пришлось хвататься за кого попало! Впрочем, ничего особенно плохого я не сделала, и без меня на ТВ трепещут все на должностях повыше уборщицы.

Меня это в определенной степени встревожило, и к чему людей допрашивать, если Эва Марш в безопасности и вне подозрений, но потом сообразила, что не имею права так уж твердо этому верить, пока не получу от Ляльки подтверждения алиби Эвы.

— А они к кассетам проявляли повышенное внимание?

— Я бы не сказала. Просто затронули их, расспрашивая о Яворчике. А кроме того, я боялась как бы невзначай не упомянуть пани Дануту, чтобы не навредить ей, и, напрягая внимание в эту сторону, перепутала, что от кого слышала. Ужас!

— А что говорила Данута?

И тут я услышала красочное описание деятельности контрольной комиссии, закончившееся вынесение ем кучи подозрительных документов. Пани Данута, ясное дело, знала, что он выносит, расцвет бумажной вакханалии имел место лишь в сплетнях перепуганных сотрудников, передаваемых из уст в уста.

Магда же к этому отнеслась спокойно.

— Обычные искажения и извращения фактов, подделки, липовые договоры, некоторые совсем местного масштаба, другие масштабнее. Во всяком случае, он заинтересовался договором, в котором издали Эву Марш. Похоже, там был не только ее такой перекрученный договор, в котором права на произведения передаются издательству вопреки воле автора и за жалкие гроши или он вообще не извещен об этом. И ведь ни один автор не судился, у нас права человека на его творческие мысли приравниваются к дерьму, не мне об этом тебе говорить. Вспомни хотя бы Дышинского, бестселлер, вопли, безумная радость, а он заявил, что лучше голым изваляется в крапиве, чем прикоснется к этой гадости, наотрез отрекся! А ты сама? В цивилизованной стране за бесправное использование твоей фамилии ты бы получила миллионы возмещения морального ущерба!

— Не говори со мной на эту тему, — сказала я голосом, который наверняка несколько задержал катастрофическое потепление климата на нашей планете.

— Ладно, не буду, извини, пожалуйста. Но если бы ты только представила, как там все бурлит! И все начинают отказываться от всего, они ничего не видели, ничего не знают, они друг друга не знают. Паника страшная! И почти забыли, что все началось с Вайхенманна. Да, кстати, Вальдек Кшицкий чудом отделался легким испугом.

Я порадовалась за него и поспешила выбросить из головы гадость, которую он мне подстроил — не спросись, воткнул меня в рекламу какого‑то продукта. И попросила объяснить, каким же чудесным образом он отделался от полиции. Ведь вроде бы состоял в подозреваемых.

Магда растроганно вздохнула.

— А все любовь, моя дорогая, все любовь. Одного равнодушного секса наверняка бы не хватило. Он договорился о встрече с Вайхенманном на определенный утренний час и позабыл обо всем на свете. Был не в состоянии оставить свою девушку. Это самая новенькая из его невест, возможно, она не сразу на все соглашалась, так что это заняло время. Их мотель находился далеко от Варшавы, я забыла его название, но там подают шампанское, может, ты знаешь? Ну, и достигнув согласия, они не могли оторваться друг от дружки аж до полудня. Вальдус потом засомневался, садиться ли ему за руль, ходили слухи, что как раз на этом участке шоссе свирепствуют гаишники, но тут подвернулся знакомый с женой, они как раз разводятся, ну и забрал их… Этот знакомый всю дорогу ссорился с супругой и ехал, как хворая корова, тащился так, что гаишники их занимали за малую скорость, ну просто цирк, а главное, до Найхенманна добрался с кошмарным опозданием, одновременно с приездом полиции.

— Ты хочешь сказать, что сто километров он ехал четыре часа?

— Часов я не считала, слишком уж многого ты хочешь от меня. Во–первых, это будет немного больше ста, может, даже сто сорок, а во–вторых, в Магдаленке они увязли в какой‑то грандиозной пробке. Приехали, а их всех и задержали, они не успели сбежать. А у Вальдека не было ну никакой возможности пристукнуть шефа два часа назад, сама видишь, какое у парня замечательное алиби, и даже гаишники на шоссе подтвердили.

— Ну и замечательно, а то я за него немного переживала, такая уж у меня чувствительная душа, ничего не поделаю. А что еще говорила пани Данута? Что еще у нее забрал контрольный полицейский?

— Общественность считает — кассеты с Эвой Марш.

Не понравилось мне это. Я сама охотилась за кассетами Эвы Марш. Но если это правда и наслаждается ими полиция, а не убийца, возможно, мне удастся как‑то заполучить их через Гурского.

— Может, хотят просмотреть, — проворчала я. — А на кой? Бедняги, еще разболеются…

— И пускай, это будет наказание Господне за то, что на меня давили, — злобствовала Магда.

— И все равно радуйся, что ты не знала того, о чем я теперь знаю, иначе так легко не отцепились бы от тебя.

— А что?

— Тебе свалился бы на голову еще и последний труп.

Вздрогнув, Магда уронила вилку.

— Ну, зачем пугаешь меня? Ты имеешь в виду того, Мартусиного? Поренча? А он при чем? Ага, а что ты знаешь теперь?

— Перейдем в гостиную, там приятней общаться. И вид приятнее. Да и надо проверить, что слопали кошки, наверняка начали с рыбы. А знаю вот что, причем безо всякого сомнения: Яворский только то повторял, что ему велел говорить Поренч.

Затаив дыхание, слушала Магда несколько видоизмененное сообщение пани Вишневской. Мне пришлось следить за собой, чтобы не слишком выставлять на первый план папочку, ведь личная геенна огненная Эвы Марш — ее сугубо личное дело, незачем разглашать ее на весь свет. Да и вообще, Поренч мог распускать язык без удержу, не обязательно сплетничать лишь Яворчику и папочке.

— А все зависть! — верно заметила Магда. — И не скроешь, во все стороны стреляет новогодними фейерверками! Ты посоветовалась уже с каким‑нибудь умным человеком? С Петриком, например? Да и с Островским не мешало бы…

Не знаю уж, что навело меня на мысль о ее драгоценном Десперадо, вроде бы мы его никаким боком не затронули. А я все же спросила без всякой задней мысли:

— Если не ошибаюсь, ты должна была уехать? Что там с твоим парнем? И едешь ли ты, в конце концов, в свой Гданьск или нет?

Магда вдруг отвернулась от меня, словно ей надоело смотреть на такую бестактную особу. И каким‑то деревянным голосом произнесла нечто непонятное:

— Я еще радуюсь, когда хоть кому‑нибудь где‑нибудь нужна.

А сама уставилась неподвижным взглядом на какой‑то непонятный сорняк, выросший перед террасой. Давно полагалось бы его выдернуть, да мне было интересно, что из него получится. А он рос и рос перед самой террасой, заслоняя вид на весь сад.

Что ж, вроде бы все понятно. Я была уверена, что никакого сорняка она не видит, мысли заняты своим, чем‑то неприятным. Вот оно что… Но я решила идти до конца, чтобы не осталось никаких недомолвок

— А как же твой мексиканец–техасец?

— Он там.

— И не торопит тебя? — спросила я напрямик, отказавшись от дипломатических тонкостей. Магду я знала, она не из беспомощных лилий.

Вот и теперь, встряхнулась и отвела взгляд от сорняка.

— Ладно, чего там, тебе скажу. Только очень прошу — никому!

— Был у меня где‑то мегафон, да лень искать. Валяй!

— Вообще‑то дело не в нем, просто я изменила свои взгляды. Да, он восхитительный самец, огонь–парень, но нельзя всю жизнь играть с огнем. Признаюсь, хотелось испытать пару раз несколько восхитительных минут, может, хотелось бы и продлить эти минуты, но что‑то такое, знаешь! — надоел, что ли… А в его постоянстве я и с самого научала не была уверена. Был он тут в Варшаве, и выяснилось — женат. А у меня женатики уже в печенках сидят, не люблю я этого, и меня сразу как‑то заморозило, что ли… Нет, ни о какой депрессии и речи быть не может, но отвратило от него. Напрочь. Похоже, я вышла из себя и позволила себе больше, чем следовало. Оказывается, я совсем не гожусь для таких… отношений, а я думала — гожусь.

И тут ход моих мыслей приобрел логичность и ясность. Я тихонько произнесла:

— Островский.

Магда развернулась ко мне всем телом, и даже вскрикнула от неожиданности.

— А ты как догадалась? Неужели так видно?

— Нет, просто флюиды. Ведь у вас взаимно…

— И не заикайся о взаимности! Не стану тебе рассказывать всего в подробностях, но Адам занозой застрял в моей биографии.

— Из этого следует, что вы давно знаете друг друга?

— Больше десяти лет. Я его годами не видела, мы совсем не встречались, и вдруг встретила его тут, у тебя. Не знаю, хочется ли мне, чтобы все снова вернулось…

Она как‑то совсем поникла в кресле.

Я тактично промолчала, хотя и дураку ясно, что оно уже вернулось. Дело тонкое, и я не знала, как себя вести, ведь мне же было яснее ясного — Островский во всю гравитирует к Магде, это прямо в глаза бросается. Мое же вмешательство не всегда бывало удачным. Может, в данном случае самым разумным будет промолчать.

— Я бы предпочла хоть что‑то услышать от тебя, — жалобно произнесла Магда. — Ты так страшно молчишь…

— Потому как изо всех сил стараюсь подавить в себе бесцеремонность и нахальство, — вежливо пояснила я. — Есть у меня такие врожденные черты, гены, должно быть, которые меня же не раз доводили до беды, вот и не хочу проявить по отношению к тебе то, что было бы мне неприятно в других по отношению ко мне. И бывало, что услышавший о неприятном для него мой собеседник внезапно срывается с места и с проклятиями покидает мой дом — уши его бы не слышали! В Островском я не заметила склонности покинуть меня и с проклятиями выскочить, так что и не знаю…

Скрючившаяся в кресле и уронившая голову на руки Марта вдруг развернулась и села нормально, лицо ее порозовело.

— Ну вот, я всегда считала, что ты поможешь человеку выпрямиться! Но может, на него так повлиял труп Заморского?

— Может, и труп. Островский журналист, а журналисты, пренебрегающие трупами, недостойны своей профессии.

Довольно долго мы дискутировали на эту тему, но все же решили, что труп здесь ни при чем, фамилию Заморского Магда назвала позже, а начала она с кальвадоса. Это было первое, что она назвала. Труп был потом.

— И вообще, в том, что ты пришла ко мне, не было ничего необычного, ведь ты же не вернулась из какого‑то длительного путешествия, скажем из ЮАР…

— Да, но меня выперли с «двойки»! — напомнила Магда.

— Ну и что? Разве я принимаю только представителей государственного телевидения? А мне казалось, как раз наоборот.

— Ладно, допустим, ты права. Так ты думаешь, что он… О боже, я скольжу рядом с темой, как на обледенелом шоссе, лучше скажу прямо. Ведь сейчас вот я верчу–кручу, а собиралась прийти к тебе поговорить серьезно и начистоту, надо же мне с кем‑то поговорить. Все же я здорово напереживалась. Давно я его не видела…

Такси у нас имеются, без проблем. Так, а насчет еды? Хорошо бы продукт стоял перед носом и не приходилось бы то и дело бегать в кухню, копаться в холодильнике. Красное вино и коньяк, пусть будет и одно и другое… ведь красное вино под креветки не идет, так что коньяк обязательно…

И Магда, похоже, вспомнила о такси, потому что не стала возражать.

— Если честно, то я почти решила остаться с моим Десперадо, пусть будет такой роман, с приходящим, ему, я поняла, так удобнее, а я… знаешь же, что я не замыкаюсь на чем‑то одном, готова рассмотреть и другие предложения… Жена… ну что ж, пусть будет жена, мне есть чем заняться. И тут вдруг появился Адам, и во мне все перевернулось.

Вздохнув, Магда отпила глоток коньяка, посмотрела на сорняк, в поле ее зрения попал кот — он уставился на нее, должно быть, морально поддерживал.

— Мы любили друг друга, — почти сухо заявила она. — И что касается меня, то оказалось, это чувство не безвозвратно.

— С его стороны тоже, — еле слышно произнесла я, но Магда услышала.

— Может быть, — согласилась она. — Но сила этого чувства слабее. Для него жена — самое главное, я могу занять лишь почетное второе место. Знала бы ты, как меня тошнит от этих почетных мест!

— Была, — еще тише заметила я.

— Что «была»?

— Жена, говорю, была…

— Брось, он мне тоже в свое время заливал, но все это псу под хвост, развод исключается, видите ли, ребенок, То, другое, третье, нашел себе отдушину в моем лице, да я не захотела и порвала. Опять же, если честно, может, сейчас и жалею об этом, осталось же во мне чувство к нему, что‑то там, в середке, трепыхается, вот я и захотела выговориться и чтобы ты послушала. Ты хорошо слушаешь. Или одно, или другое.

А если Островский за это время нашел себе еще кого‑то? — мелькнула мысль. Но что‑то говорило — нет.

И я отважно сообщила:

— Он развелся.

Магда пожала плечами.

— Теоретически? В настоящий развод не поверю.

— А ты поверь. Развелся практически. По закону.

Магда наконец оставила в покое сорняк и кота и повернулась ко мне.

— А ты откуда знаешь?

— Сама видела.

И вдруг меня осенило.

— Так ведь он специально копался в своей папке, чтобы уронить мне под стол свое свидетельство о разводе! Фотография Яворчика, тоже мне важность, нужна она мне как дыра в мосту — я бы не пережила, если бы ее не видала? Вот видишь, как я поглупела из‑за этого проклятого мора паразитов!

Магда не на шутку встревожилась.

— Иоанна, ты в порядке? Что‑то такое плетешь…

— Я говорю о разводе Островского. Он специально копался в своей папке с бумагами, чтобы будто нечаянно уронить мне под стол постановление о разводе, знал ведь, что я тебе расскажу.

— А я тебе все равно не поверю! Он мне пятнадцать раз обещал — вот, уже развожусь, и шиш! Она стояла стеной, ни за что не хотела развода, прикрывалась ребенком, а ребенок уже студентом стал, и такой он был благородный, что я не выдержала, просто мутило! Вот мы и разошлись. Погоди, говоришь, сама видела эту бумагу? Потерял ее специально?

— Ну да. Я же тебе сказала. Постановление о разводе… нет, не так, признание вступившим в силу постановления о разводе, что‑то в таком духе.

— Думаешь, настоящее? Не фальшивка?

— Печать суда я видела ясно. И еще какие‑то печати. Слишком много для подделки. На дату не посмотрела. Даже если вчерашнее, то все равно действительное.

И тут я вспомнила — ведь Адам же отвозил Магду на своей машине в тот день, когда она нам тут рассказала о трупе Заморского.

— О чем же вы тогда говорили? Ты что, из машины его сбежала?

— Нет, он высадил меня на стоянке машин в Виланове, я вышла нормально. Да и вообще при встречах мы официально разговариваем друг с другом, вроде как поддерживаем знакомство, что же тут такого?

— И он даже не упомянул тогда о разводе?

— Не осмелился. Никаких личных тем, вот о трупах можно поговорить, замечательная тема.

— А он не подумал, что у тебя уже кто другой завелся?

Магда взглянула на террасу, где уже сидели три кошки, и внимательно оглядела свой бокал.

— Вино все же легче пьется, — вздохнула она. — Коньяк какой‑то предательский. Знаешь, я сделала все, что могла, чтобы он в этом уверился. И думаю, поверил.

Я замолчала, тоже глядя на кошек Потом произнесла речь:

— На то человеку и дан рот, чтобы он им пользовался. Для взаимопонимания. Особенно когда люди говорят на одном языке. Можешь передать Островскому эту мою глубокую мудрость.

— Сама ему передай. Слушай, ты и в самом деле думаешь, что он тогда нарочно уронил под твой стол эту бумагу? Чтобы ты мне передала? Расскажи, как это происходило.

Пришлось повторять еще и еще раз. Несложное происшествие занимало нас так, словно речь шла о страшном пожаре или каком‑нибудь катастрофическом явлении природы. Но, повторяя одно и то же, я старалась сохранить объективность, не высказывая своего мнения по данному вопросу. В конце концов, Магда и Адам взрослые люди — им решать. И опять все сначала.

Спас меня телефон.

— Есть чем писать? — спросила Лялька. — Тогда записывай. Первая дата, если не ошибаюсь, Вайхенманн. Она заночевала в мотеле под Парижем, не сезон, так что место нашлось. Отель при казино. И только на следующий день приехала в Париж. По дороге заправлялась, расплачивалась карточкой…

Проклятая шариковая ручка с трудом писала, и я кое‑как нацарапала на обратной стороне какой‑то официальной бумаги все, чем занималась Эва Марш во время всех очередных убийств. И с каждой записью легче становилось на сердце, но тут выяснилось, что на Поренча у нее нет алиби. Ее никто нигде не видел.

— А сама она что говорит? — нервно спросила я. — Где она тогда была?

— Говорит, что сидела дома, и все. То есть в гостинице, снимает комнату в дешевенькой гостинице в Терне, вместе с ноутбуком они кое‑как там помещаются.

— И целый день ничего не ела?

— Пока убирали комнату, выскочила в ближайшее бистро. Так что уборщица ее тоже не видела.

— Но могла видеть мокрое полотенце в ванной, мокрое мыло…

— По словам Эвы, баба несообразительная, вряд ли обратила внимание на такие вещи, и неизвестно, запомнила ли их. Так что алиби очень сомнительное… Знаю, знаю, все сомнения толкуются в пользу обвиняемого, не трудись разъяснять. А фамилия ее Хенрика — Вежбицкий, она позволила мне дать тебе номер его мобильника, записывай… Но о нем никому ни слова до тех пор, пока все не успокоится и она сможет вернуться.

— А как она прореагировала, когда ты ей рассказала то, что я тебе рассказала?

— Сначала долго молчала. А потом наговорила столько, что мне пришлось бы тебе повторять до вечера, тем более что у меня сразу возникли комментарии. Знаешь, у нее такие странные и… ужасные подозрения, она так и не смогла их выговорить, знаю, о чем ты подумала, ее Хенрик тут ни при чем… По профессии? Адвокат он, специалист по гражданским делам.

Почему такой адвокат не мог совершить убийства ради любимой женщины, я не поняла, но расспрашивать пока не стала и даже не пыталась в это вникать. Мне хватило твердого подтверждения алиби Эвы почти при всех убийствах. Однако вспыхнула опять искорка беспокойства из‑за Поренча. Холера! На ее месте я бы сама его пришила…

Лялькин звонок несколько сбил меня с Магдиных проблем, и об Островском я забыла.

Магда, разумеется, уехала от меня на такси.

Адвокат Хенрик Вежбицкий излучал спокойствие. Было в этом человеке что‑то такое умиротворяющее. Он из тех, кто во время бушующего пожара скажет: «У нас нет иного выхода, как прыгать из окна. Ничего, что шестой этаж. Прошу вас, господа, без паники, спокойно, по очереди, и все будет хорошо». И все послушно, чуть не задыхаясь от дыма, становятся в очередь и один за другим сигают вниз. А что самое смешное, ведь и вправду все приземляются целыми и невредимыми. И вообще, в присутствии таких людей все кончается хорошо. Непонятно, как они этого добиваются, но таким людям просто нет цены в нашей жизни.

А к тому же он умен и очень хорош собой.

Встретилась я с ним в маленьком кафе своего Виланова еще в этот же вечер. Мне просто необходимо было что‑то сделать, а я, как нарочно, никого не могла заловить — ни Петрика, ни Островского, ни Миськи, ни тем более Гурского. Только один адвокат Вежбицкий отозвался в трубке телефона, и оказалось, что он как раз выходит из дому, чтобы встретиться с клиентом метрах в двухстах от упомянутого кафе.

Я оказалась там через четыре минуты, возле моего дома как раз не было пробок.

Кафе мне нравилось по двум причинам. Во–первых, там подавали хороший кофе. А во–вторых, два столика стояли на улице под тентом, так что можно спокойно поговорить.

Пан адвокат подкрепился кофе с явным удовольствием. И он же начал разговор.

— Откуда у вас такой интерес к этому делу? — мягко поинтересовался он. — Насколько мне известно, вы с Эвой не знакомы. Эва давно хотела с вами познакомиться, но как‑то все не получалось, и, уверяю вас, она была бы в восторге, узнай о вашем интересе…

Я сразу же оборвала этот версаль.

— Уже знает! А что я о ней думаю, я уже несколько лет назад не только высказывала вслух, но и писала пару раз. Наше знакомство получилось как‑то так через Ляльку. Эва Любит Ляльку со школьных времен, а я тоже дружу с Лялькой. Эвины неприятности нас обеих взволновали, и в результате Лялька настроила меня… уговорила… нет, просто после общения с ней я решила вплотную заняться Эвой. Впрочем, сейчас мне некогда вдаваться в подробности, да и вы торопитесь, как‑нибудь расскажу вам обо всем подробнее. А сейчас мне надо срочно заняться делом.

— Понятно, — отреагировал Вежбицкий. — Из сказанного я понял, что место пребывания Эвы стало известно…

— Кому как, — опять перебила я адвоката, не дав договорить. А что делать? Но я постаралась проявить максимальную вежливость, извинившись. — Известно лишь мне и Ляльке, но даже в разговоре мы ни разу не назвали гостиницу, где проживает Эва, а в том районе Парижа гостиниц — что муравьев. Я сама в последние годы жила там в восьми. И очень скоро, надеюсь, кроме нас двух о месте проживания Эвы узнает полиция в лице самого замечательного своего представителя и самого порядочного, который тоже оставит эти сведения при себе. Он должен знать все об Эве, иначе у него будут связаны руки и скованы мысли.

— А почему вы лично так заинтересованы в правильном разбирательстве данного дела?

А он неглуп и уловил самую суть!

— По двум причинам, — объяснила я. — Первая не столь важна. Видите ли, об меня ноги вытирают, а мне интересен сам механизм ненависти, это единственное, что может направить подозрения на меня. Вторая же касается в значительной степени Эвы. Ликвидация пиявок, паразитов, короче, беспозвоночных, высасывающих жизненные соки из литераторов. Вы не заметили этого?

— Откровенно говоря…

Тут адвокат сам вдруг замолчал, я ему не мешала говорить, а он как‑то особенно внимательно принялся разглядывать меня. Уверена, не моя красота вдруг его сразила. Из дома я выскочила, как была, не причесав всклокоченные волосы, не припудрив наверняка блестевший нос, в домашних шмотках, как назло, на которых изображена реклама всевозможных спиртных напитков. И в тапках, что заметила только что, взглянув на свои ноги. Ну и пусть, у меня же не было цели отбить у Эвы поклонника!

При мысли, что в таком случае интерес в собеседнике возбудил мой интеллект, доставил мне истинное удовольствие.

— Ну! — без зазрения совести подогнала я пана адвоката. — Уж позвольте себе!

Не сразу, подумав, адвокат признался:

— Я принимал во внимание и такого рода мотивы. Правда, лишь в весьма ограниченных размерах, ибо в принципе они были лишь у Эвы. В ее невиновности я был абсолютно уверен. Так что виновным должен оказаться кто‑то другой, который пострадал точно таким же образом. А что, такие особы имеются?

Меня так и подбросило на стуле, и я прошипела разозленной змеей:

— Вы сумели оценить Эву Марш, так что, если теперь на коленях станете заверять меня, что вы пустоголовый идиот, безмозглый олух, лопоухий недоучка, чурбан и вообще кретин, я вам не поверю! Ведь невозможно, чтобы вы с детства ничего не читали, книг в руках не держали, в кино не ходили, телевизор не смотрели. И даже если вы за Хемингуэем света божьего не видите, так ведь его тоже испаскудили. Уж на что я его не люблю, а нюансы в экранизациях его творений просто в глаза бросаются. Гомер? Вы что, так и не разобрались, с кем тут у нас расправляются? Под нож идут пиявицы ненасытные, высасывающие всю душу из лучших литературных творений человечества! «Великие режиссеры», разбогатевшие на вдохновении истинных гениев, нажившиеся на чужом таланте! Покойный Диккенс им уже ничем не опасен, он просто ничего не может им сделать, но те, кто еще жив, могут. Я все никак не соберусь подсчитать литераторов, которым эти паразиты испортили всю жизнь, но подсчитаю. Вы хоть знаете, что после этого телевизионного дерьма резко упала читаемость Эвиных книг? Знаете? А сколько таких, как Эва, свалились подкошенными? А другие, получив обухом по голове, бросили писать? Так знаете вы об этом или нет?!

— Значит, все‑таки…

— Да, все‑таки! И что?!

На сей раз адвокат замолчал надолго. И опять осторожно заметил, что, несмотря ни на что, такая сильная реакция все же редкость.

— Почему‑то убийство ради денег у нас никого не удивляет, — парировала я. — И ради карьеры тоже.

— Вот именно! — подхватил адвокат. — И меня меньше бы удивила обратная ситуация, то есть убийство автора, который не желает продать свое произведение для экранизации. А режиссер или там сценарист предвидит грандиозные барыши, уже со всеми договорился, и теперь препятствием у него на пути становится лишь автор. И еще, когда я вот так рассуждаю, мысленно убивая бездарных постановщиков, автор как бы наказывает их даже не за намерение, а за их бездарность, неумелость, даже небрежность в работе.

— Не исключено, и чтобы уже никогда больше не допустить такой небрежности и бездарности по отношению к талантливым первоисточникам. И сдается мне, пан адвокат, что вы сейчас мне немножко навешали на уши лапши, ведь вы наверняка что‑то такое подозревали, когда заставили Эву покинуть Польшу. Боялись, что станут ее подозревать? Ну, признайтесь же!

Теперь адвокат ответил сразу, не раздумывая.

— Раз уж вы столько знаете, нет смысла мне скрывать остальное. Не хотелось бы, чтобы добрые намерения предстали в искаженном виде.

— А могли бы! — безжалостно добавила я, решив уж идти до конца. — Ведь можно предположить, что Эву вы отослали в безопасное место, чтобы самому их прикончить!

Пан адвокат не потерял хладнокровия и не уронил чашечки с кофе, хотя рука его предательски дрогнула. Пристально глядя на меня — не шучу ли? — и поняв — отнюдь, он возразил:

— А вот тут вы ошибаетесь. Я говорю только о случае с Эвой. Не знаю, как далеко простирается ваша осведомленность, но тогда по всему фронту началась яростная кампания против Эвы, ей мешали во всем, подставляли подножку, не давая и шагу ступить, и всячески стараясь испортить ее имидж. Что оставалось делать? Нервное состояние ее дошло до того, что она не только писать — спать и есть не могла. В ней развилась какая‑то болезненная склонность ото всех скрываться и вообще бежать на край света. Но мне представлялось, что прежде всего следует изолировать ее…

— Поренч! — вырвалось у меня.

Похоже, пан адвокат уже несколько приспособился к моим убийственным познаниям, поскольку на этот раз очередной мой залп выдержал относительно спокойно.

— И не только, — добавил он. — Отослав Эву в безопасное место, я сам, и, уверяю вас, безо всяких убийственных намерений, решил хорошенько разобраться в причинах такой агрессии против Эвы. Теперь вижу, что вы, уважаемая пани, могли бы значительно пополнить собранные мною сведения.

— Но только с разрешения Эвы! — заявила я. — Мне ведь не известно, в какой степени она ознакомила вас с тем, что ей пришлось пережить, так сказать, внутренне. По себе знаю — иногда до того муторно, хоть вешайся. И даже самой себе трудно в таком признаться. Может, ей не хотелось так выворачиваться наизнанку, особенно перед мужчиной.

— А ей и не надо! Простите, вы знаете ее… родителей?

— А вы знаете? Лично?

— Имел удовольствие один раз…

— Странное у вас понятие об удовольствиях, пан адвокат… И сдается мне, вы и без меня уже достаточно знаете. Фирма «Поренч и папочка» была в состоянии прикончить стаю крокодилов. У меня же с самого начала создалось ощущение, что Эву Марш затаскивают в омут, и, похоже, ее гонители не знали, что ее нет в стране. Она уехала без лишнего шума?

— Я бы даже сказал — украдкой.

— Вот это правильно вы сделали. А чего вам еще не хватает?

— Конкретных фактов профессионального плана. Хотя бы таких: каким образом ее несомненно талантливые произведения превратились в невыносимо пошлые подделки? Ниже всякого допустимого уровня! Ведь насколько мне известно, она лично принимала участие в их написании, в договорах речь велась о соавторстве, так как же получается, что написанное превращается в свою противоположность? Я, естественно, предложил ей подать в суд гражданский иск, но она когтями и зубами отталкивала его, заявляя, что «меня просто публично выпотрошат», так она выразилась.

Я стала кивать головой еще на середине адвокатского высказывания, так под конец его голова у меня чуть не отвалилась.

— И она права! Поймите же, она внутренне самодостаточна, и умственно, и творчески. Любое сотрудничество с кем‑то, любое партнерство ей только мешает. Заставляет вводить изменения, которые она не предвидела, и инициатива партнера никак не укладывается в ее литературный замысел, а ее идеи вызывают критику партнера. Он бесцеремонно корректирует ее текст, вносит поправки, в корне искажающие первоначальный замысел. Поймите, это не работа, а мука! И если она все же настоит на своем, никакой гарантии, что это останется в конечном варианте. Чаще получается все наоборот, и у автора опускаются руки. Кому пожаловаться, как доказать? Неужели вам самому, пан адвокат, никогда не приходилось иметь дело с режиссером, который по–своему претворяет созданный автором образ?

— Лично никогда.

— А интервью? Неужели вам не выпадало такое счастье? Вот вы даете интервью, что‑то там говорите, а журналист переделывает все на собственный лад, как ему правится.

— Я не даю интервью.

— Так закажите благодарственный молебен, — мрачно посоветовала я. — Это как раз тот случай. Тактичность, деликатность, нюансы — все оборачивается примитивом. Вот, скажем, автор пишет, что героиня сидела рядом и изредка несмело касалась его локтем. Режиссер же бросает героиню ему на колени и крутит смачную порнографию. И как вы объясните суду, что имели в виду нежные чувства, а не сексуальное пособие для распалившихся подростков? Какой суд в состоянии понять ваши претензии? Или, опять же, вы утверждаете, что проверяли знакомства героя, .а журналист заявляет, что вы позабыли о клиенте и занялись посторонними лицами?

Вежбицкий внимательно слушал. Кажется, с пониманием.

— Разумеется, мне приходилось сталкиваться с таким подходом, — признался он. — И не только при чтении Хемингуэя. Допускаю, что некто, доведенный до отчаяния такими искажениями, мог решиться на месть…

Но я уже понеслась:

— И не только автор художественного произведения, страдает и сценарист. Режиссер берет его сценарий, выхватывает сюжет, а все остальное переделывает на свой лад. Ведь режиссер — первый после Бога, больше никто не смеет и слова сказать, пригасить разошедшегося режиссера можно лишь деньгами, тогда он согласен отказаться от своих идиотских идей, но это бывает еще хуже, потому как обнажается дно — его полная творческая импотенция. Нет, у нас есть, конечно, и хорошие режиссеры, есть и просто замечательные. Я говорю о паразитах–пиявках. О «великих художниках» с пустой головой, кровопийцах, разжиревших на высосанных жертвах!

— Очень образно. Вы, пани Иоанна, весьма доходчиво формулируете свои выводы. Признаюсь, и Эва говорила нечто подобное, только другими словами. А мне удалось выяснить, что упомянутый вами Флориан Поренч очень ловко и умело вредил ей в общественном мнении и при каждой встрече преподносил какую‑нибудь неприятность. А он очень старался эти встречи организовать…

Я не выдержала.

— Хватит, давайте уж говорить прямо, к черту дипломатию! Ведь он давно жил в одном доме с ней, вы не могли не знать об этом. Как же допустили до этого? Он подружился с ее родителями?

Мне очень хотелось услышать, что Вежбицкий знает об этом. А тот как‑то заговорщически осмотрелся, обнаружил, что нас никто не подслушивает, а сквозь окно видно буфетчицу за стойкой, жестом попросил у нее еще чашку кофе и наклонился ко мне.

— Да, я хотел обратить на это ваше внимание…

— Нет необходимости, — опять невежливо перебила его. — Я охотно беседую с любопытными бабами. Знала ли Эвина семья ее адрес, — вот что интересно, ведь Поренч только с ему известной целью мог и скрыть его от папочки…

— Из вашего вопроса следует, что в агрессивной кампании против Эвы вы чувствуете и руку ее отца?

— О, и вы тоже?

— Да, и безо всякого сомнения.

— Но о том, где она живет, он узнал, кажется, лишь совсем недавно?

Пан адвокат, поколебавшись, решил, что все же может выдать мне эту тайну. С проживанием Эвы после ее бегства от родителей все не так просто. Сначала она жила в квартире мужа, после того, как они развелись и он уехал из страны. И тут совпали во времени знакомство с очаровашкой Флорианом, экранизация ее книг и проклятый сценарий — все это заняло около двух лет, после чего она, воспользовавшись пребыванием Поренча в Кракове, сделала попытку освободиться от него, исчезнуть из поля его зрения и заменила свою квартиру на ту, что на улице Винни–Пуха. А он тоже поселился в том доме, совершенно случайно, о чем она не имела ни малейшего понятия, и почти три года они не общались. Фамилия Седляк Поренчу ничего не говорила, а они как‑то не встречались, хотя жили на одной лестничной клетке и пользовались одним лифтом. Но счастье не длится вечно, Поренч ее обнаружил, плясал от радости, а Эва впала в панику.

И не нашла ничего лучшего, как не появляться в собственной квартире, и ютилась где придется, из чего можно сделать вывод, что боялась появления отца. Вежбицкий был знаком с ней со времени ее бракоразводного процесса, хотя сам в нем не принимал участия, просто познакомился с Эвой. И сдается мне, влюбился в нее с первого раза и навсегда.

Тут я наконец первый раз внимательно оглядела адвоката и пришла к выводу, что на месте Эвы восприняла бы этот факт как великую милость судьбы. Надеюсь, она так и сделала.

Воспользовавшись подвернувшимся случаем, я попыталась выяснить у Вежбицкого кое‑что из непонятных для меня ложных измышлений Поренча, которые он неутомимо вдалбливал в головы Мартуси, Яворчика, а главное, отца Эвы. Тут меня малость сбила с толку сплетница–соседка своими измышлениями, поэтому я принялась думать вслух, напрочь позабыв о всякой необходимости соблюдать осторожность.

В жизни не встречала я человека, который слушал бы меня так внимательно, как адвокат Вежбицкий. И когда я закончила, задумчиво продолжил:

— Состояние Эвы было ужасным. Она боялась выходить на улицу, не спала ночами, вздрагивала от каждого звонка в дверь. Это было не просто нервное расстройство, боюсь, нечто большее. И знаете, она стала искать спасения в работе. Принялась писать, но публиковать своих писаний не собиралась. Я читал, это было прекрасно! А она боялась издательств. Мне же казалось — любое издательство, любой журнал схватили бы ее вещи обеими руками, так они были хороши. Да она и сама это понимала, и как‑то призналась мне, что боится успеха. Даже собиралась сменить псевдоним. Но было в ней и упорство, и какая‑то непонятная мне сила. То есть физически она совсем ослабела, но творчески была тверда — я это я, и точка! И вот так сама себя загнала в замкнутый круг. И если бы мне пришлось кого‑то убивать… хотя нет у меня таких склонностей, — то только этого Флориана Поренча.

— На вашем месте я бы нашла и вторую цель, — выпалила я, не успев удержать язык за зубами. — Нет, нет, я ничего не говорю, меня всегда считали малость ненормальной, пусть так и остается.

— Вы — прелесть, пани Иоанна, — произнес торжественно Эвин поклонник.

А у меня в голове все время вертелось то, что я услышала от пани Вишневской и что должно быть учтено. К этому прибавлялось услышанное от Ляльки. И я вдруг пожалела, что не могу раздвоиться, тогда вторая я смогла бы пообщаться с Гурским, тут уж наверняка мы бы пригодились друг другу и достигли бы грандиозных успехов.

А вслух я торжественно заверила пана адвоката, что самым великим и мудрым его жизненным деянием была отправка Эвы за пределы Польши, к чертям собачьим. Ничего не поделаешь, у меня нет другого выхода, как ознакомить со всеми этими нашими тонкостями одного мента, и вам придется с этим согласиться. Да, а как сейчас обстоит дело с Эвиным папочкой? Он вроде бы отбыл на лечение в санаторий, ревматизм у него. Вы знаете, в какой санаторий?

— Понятия не имею, я лишь от вас узнал об этом, как‑то не придал значения… Мне надо узнать?

— Нет, он уже должен скоро вернуться. Холера, будь я на тридцать лет моложе!

Оглушив напоследок адвоката этим выкриком, я наконец оставила его в покое.

Еще не доехав до дома, я из машины позвонила Мартусе по мобильнику, позабыв, что ее телефоны прослушиваются.

— Мартуся, слушай, ты должна сказать мне правду! Ты убила этого подонка или не ты? Если ты — признайся, мне просто до смерти надо знать, а от меня ни одна душа не узнает, ты же знаешь, мне можно верить. Так ты убила его или не ты?

— Нет! Христом Богом клянусь, на коленях, вот те крест — не я! Почему тебе так надо, чтобы я его убила? Ведь знаешь же, я по природе брезглива, такие вещи не для меня. Езус–Мария! Потому что он мне портит все мое расследование! Я бы распутала все эти убийства, все доказала. Если бы не этот подонок. И если ты — у меня все получается, а если нет — рухнут все мои построения. Говори правду, не то вообще не хочу знать тебя!

Что‑то грохнуло в мобильнике — не иначе, Мартуся плюхнулась на колени. И точно. Послышался жалобный голос.

— Вот, на коленях клянусь — не я! Хочешь, поклянусь». чем бы таким… Да, пусть у меня до конца жизни будут болеть зубы, если я тебя обманываю! Не убивала я этого гада ядовитого, пусть у меня рука отсохнет! Я ведь даже его паршивый труп в глаза не видела! Клянусь жизнью моей собаки и моих кошек — не я!!!

Ну, это решает дело. И выходит, во всем этом нет ни малейшего смысла.

Факс от Гурского я нашла на полу. Это мое устройство как‑то так действовало, что присылаемые мне информации, обретя вид распечатки, непременно соскальзывали с чуда техники и, описав полукруг, плавно приземлялись под письменным столом, становясь совершенно незаметными.

Ясное дело, до этого я позвонила, намереваясь устроить скандал, даже несмотря на то, что не застала Гурского, но не успела — секретарша поспешила сообщить мне, что факс отправлен. Эта особа добавила, даже с некоторой обидой в голосе, что факс отправляла она лично и сделала это уже несколько часов назад.

Ну, тогда я заглянула под стол.

Целый список. Даже в алфавитном порядке, со всеми данными — некоторые из них, я знала, являлись секретными. Только вот какие? Место рождения? Адрес проживания? Место рождения пусть остается государственной тайной, кому оно нужно, но вот актуальный адрес бывает очень даже необходим, иначе как, например, договориться с человеком о встрече? Договорилась я встретиться с журналистом, а куда ему приезжать — секрет, тайна за семью печатями. Образование? От кого его утаивать? От будущего работодателя? Разве что в том случае, если у меня диплом садовода–огородника, а я претендую на место технического директора аэропорта. Имена родителей?.. А, я боюсь расистов, потому что мою мамулю звали Мба Ву Пси… Но не в том случае, когда потомку Мба Ву Пси достаются в наследство золотые копи…

Все это пронеслось в моей голове, пока я вылезала из‑под стола. Я жадно набросилась на список, начала от какого‑то Антония Болончика, но до последней фамилии не доехала, резко застопорившись где‑то в середине перечня.

Оказывается, в Буске лечился от ревматизма Дышинский, мой хороший знакомый, прекрасный, серьезный писатель, увенчанный многими наградами, тот самый, который предпочел скорее голышом изваляться в крапиве, чем судиться с телевидением, отстаивая свое доброе имя и честь. Правда, после того как на телевидении испоганили его лучшее произведение, он поклялся, что бросит писать, но наверняка все равно не переключился на угон автомашин.

Задержавшись на нем и как следует поразмышляв, я поехала дальше и где‑то в самом конце списка наткнулась на супругов Выстшик.

Ромуальд и Ядвига Выстшик. Постоянное место проживания: Варшава, улица Чечота. Родители Эвы Марш. И многие лица из полицейского списка оказались связаны невидимыми нитями. А некоторых я связала в своем воображении, очень уж напрашивалось. Если, допустим, пан Выстшик крадет машину у этого, как его… Я заглянула в список… Ага, Маевского, жена которого содержит пансионат в Буске… А Маевский лежал в гипсе… И вообще, все они уже старые трухлявые пни. Кстати, Дышинский тоже, выходит, живет в Буске. Но Выстшик, так же как и Дышинский, не очень то годился на роли угонщиков автомашин.

И вообще, чего я так привязалась к той автомашине на Чечота? Может, просто кто‑то приехал по делам к Поренчу. Правда, тот уже наверняка был в Кракове, а Эва обосновалась во Франции, так чего я прицепилась к несчастной автомашине? Машина Маевского, это полиция установила, Маевский с супругой проживает в Буске и лежит в гипсе. Ну и что, Маевский мог кому‑то одолжить машину, а полиции не признается, потому что он не хочет называть человека. Почему — его дело, может, у него и есть на то основания.

Вот интересно, как выглядит ревущий подонок. Кто его знает? Ну, Поренч, но того уже не спросишь. Парень Миськи, Петрик! Ведь орущий отец Эвы — его крестный. Должен же он знать своего крестного! И знает, разумеется, пани Вишневская.

Ах, какая жалость, телефона Петрика у меня нет, вот шляпа, не догадалась раньше о нем позаботиться. Значит, ловлю Миську. А та, как всегда, отключила сотовый, а у нее дома никто не поднимает трубки стационарного телефона. Кто еще? Адвокат Вежбицкий, ведь он упомянул, что один раз встречался с отцом Эвы.

Когда у моей темной калитки брякнул звонок и встревоженный сторож поинтересовался, почему перед моим домом не включен свет, уж не померла ли я случайно, я очнулась и глянула на часы. Скоро одиннадцать. И хотя я нашла номер телефона адвоката Вежбицкого, но звонить ему не стала. Порядочные люди в такую пору не звонят, если не хотят, чтобы потом и им тоже звонили в ночь–полночь. Никуда не денется пан Выстшик со своим внешним видом, подожду до утра.

На улице Чечота я оказалась на рассвете, в двадцать минут десятого, и первое, что увидела перед нужным домом, был зеленый, обшарпанный «опель». Я остановила свою машину за ним и стала думать.

Значит, вернулся, голубчик. Могу тут постоять, подождать, пока не выйдет из дома, и осмотрю его как следует. Хотя, раз он только что вернулся, возможно, будет отдыхать и вообще выйдет из дому не сегодня, а только завтра, а в машину не сядет, пойдет себе пешком, может, ему только в киоск за сигаретами или вообще захочет пройтись пешком ради здоровья? И как я тогда узнаю, что это именно он? А с пани Вишневской мне все равно не мешало бы поговорить. Бесценная женщина, никаких подслушивающих устройств не надо, она и без них все прекрасно слышит и охотно выложит мне. Итак, к кому из них лучше пойти? Вдруг она потом отправится за покупками, а сейчас у меня есть шанс застать ее дома. И вообще, под каким предлогом я к нему пойду? Ах, извините, ошиблась, я ищу портниху, значит, перепутала адрес… А мне откроет жена, он же и вовсе не покажется, ему портниха до лампочки…

После долгих размышлений я выбрала пани Вишневскую.

И, как тут же выяснилось, напрасно. Видно, любопытная соседка относилась к ранним магазинным пташкам, потому что на мои звонки не ответила.

Я опять вернулась к своей машине и села в нее. Эх, надо было приехать еще раньше!

И тут из парадного вышел какой‑то мужчина — высокий, грузный, явно немолодой, но держался прямо, как струна. Я уставилась на него во все глаза. А он, энергичным шагом подойдя к «опелю», обошел его кругом, так что я на долю секунды смогла увидеть и его лицо, постоял, разглядывая машину, при этом что‑то бормотал себе под нос и покачивал головой, а потом так же энергично зашагал прочь.

Я осталась сидеть неподвижно, ошарашенная, но взяла себя в руки. Это оказался тот самый тип с улицы Винни–Пуха, который открыл мне двери квартиры Поренча, с всклокоченными волосами и компрессом на шее, и который, моментально выздоровев, вышел без компресса и уехал со стоянки на «мерседесе», принадлежавшем Маевскому из Буско–Здруя.

Папочка Эвы Марш посетил отсутствующего Поренча, по каким‑то причинам скрыв свой визит и притворившись больным…Чепуха какая‑то, может, я чего перепутала и нелогично рассуждаю? Или этот сегодняшний тип вовсе не папочка Эвы? Но ведь машина Маевского о чем‑то говорит…

Нет, надо твердо убедиться.

Срочно найти Миську. И адреса не знаю, и вообще, как я решилась впутаться в такую идиотскую историю, не продумав предварительно всего как следует и не получив нужных сведений? Обе мы с Лилькой хороши, две растяпы, надо было заранее раздобыть все адреса, номера телефонов, фамилии, показать друг дружке имеющиеся фото, а не сидеть теперь вот так, дура дурой, совершенно не зная, на что решиться.

Телефоны Миськины у меня дома, звонить ей сейчас не могу, для этого надо вернугься домой.

Но тут зазвонил мой мобильник Пан Тадеуш.

— Я могу на минутку заехать к вам? Накопились кое–какие мелочи, нужно бы обсудить, а я сейчас как раз недалеко от рашего дома, так что, если вы не заняты…

Я была как раз занята, но подумала, что в данной ситуации именно Левковский пригодится, просто в голове промелькнула одна еще неясная идея. И я ответила Тадеушу, что он может заехать ко мне, и чем скорее, тем лучше.

Вернувшись, я успела записать на автоответчик Миськиного сотового просьбу позвонить, убедилась, что Лялька неуловима. И вот уже появился пан Тадеуш.

— Разрешите передать вам сердечный привет от пана Дышинского, — начал он, входя. — Но я, разумеется, приехал не из‑за этого.

— Как раз из‑за этого! — перехватила я инициативу. Надо же, как кстати. — Откуда у вас взялся этот привет? Ведь он вроде бы пребывает в Буско–Здруе, этом романтическом курорте.

— Действительно пребывал, но уже не пребывает, вчера вернулся, так как вечером у них состоялась какая‑то литературная встреча, одно из мероприятий, которые вы не выносите…

— А почему вы мне раньше не доложили, где он пребывает, или хотя бы вчера, я помчалась бы на это их проклятое сборище, каким бы оно ни было…

— В основном поэтическое.

— Я бы и поэзию выдержала!

Очень удивился мой поверенный, впервые услышав от меня такие слова, раньше я решительно отказывалась от участия в любых сборищах литераторов. И кажется, потерял надежду быстренько решить со мной какие‑то пустяковые вопросы, с которыми пришел и уже наполовину вытащил из папки нужные бумаги. И мой внезапный интерес к Дышинскому тоже был для него неожиданным.

— Если бы я знал, что он вам нужен…

— Был нужен. И как раз в Буске. Возможно, мне удалось бы узнать, общался ли он на курорте с одним таким… тупым и ужасным, который тоже находился в Буске. А теперь уже нет необходимости, оба вернулись с курорта.

— Вот интересно! — удивился пан Тадеуш. И в ответ на мой вопросительный взгляд пояснил: — Интересно то, что вы мне сказали. Видите ли, Дышинский мне признался, что общался в Буске как раз с таким типом, глупым и… он сказал, устрашающим. Ну почти ваши слова повторил.

Нет, я не сразу решила, что мне несказанно повезло. Такой фарт в жизни — большая редкость.

— Не знаю, был ли это тот, кто мне нужен, — только вздохнула я и направилась в кухню. — Но чаем я вас все равно угощу. Будете пить?

— От чая еще никогда не отказывался. Пожалуйста, если можно. А говорили они с Дышинским на темы, которые живо обсуждаются во всех окололитературных кругах, и не только. Вся польская интеллигенция взбудоражена. И хотя Дышинский не привык откровенничать, вчера даже со мной разговорился, так злободневна эта тема, от нее все в их среде если не кипит, то по крайней мере булькает…

Не дойдя до кухни, я резко развернулась и рысцой бросилась к гостю, в конце концов, стаканы никуда не денутся, а чайник я издалека услышу, когда закипит.

— Ну, говорите же! — затеребила я своего литагента. — Что он вам сказал, когда разоткровенничался?

За долгое наше знакомство пан Тадеуш, став моим литературным агентом, привык к мысли, что его главной обязанностью является удовлетворение всех моих капризов. Задвинув бумаги обратно в папку, он сосредоточился, старясь поточнее передать мне содержание откровений писателя.

— У него в этом Буско–Здруе состоялась встреча с читателями. Он отдыхал в Буске. Так библиотекарша или хозяйка их пансионата?

— Это неважно! Дальше!

— Ну да это не столь важно. Воспользовалась случаем и попросила его провести такую встречу. И на этой встрече как раз и произошел разговор, столь расстроивший его. А встреча обычная, знаете, как всегда…

— Знаю! Дальше! — нетерпеливо взмахнула я рукой.

А я никогда и не утверждала, что у пана Тадеуша сладкая жизнь в общении со мной.

— …Один из участников, возможно читатель, прицепился к пану Дышинскому, наверное, это был последний вопрос из зала, так мне кажется, иначе писатель мог бы как‑нибудь от него и отвертеться…

Тут из кухни раздался свист чайника. Крикнув пану Тадеушу, чтобы молчал, пока не вернусь, я бегом помчалась в кухню, побила все рекорды в приготовлении чая и бегом же вернулась с двумя стаканами на подносике. Ничего не разбив и не разлив!

— Ну, и что дальше?

— Вот я и говорю — очень нахальный тип! Он во что бы то ни стало захотел поговорить со знаменитым писателем об экранизации литературных произведений, представляете? Ведь это все равно что в доме повешенного говорить о веревке. А на эту тему с ним пытались уже поговорить некоторые из его слушателей, раз вся общественность бурлит, и бедняга так после этого разговора расстроился, что раздражение и сегодня в нем чувствуется. Вы же понимаете, какие у писателя возникают ассоциации…

— К черту меня! О чем они говорили?!

— Поэтому он начал с привета вам…

— И привет к черту! Дальше! То есть, я хотела сказать, — большое спасибо, и ему передайте привет от меня…

— Что удивило Дышинского, — с некоторой опаской поглядывая на меня, продолжал пан. Тадеуш, — так это то, что его собеседник выразил глубочайшее убеждение: любая экранизация делает писателю отличную рекламу, без нее никто бы не знал о книге и не читал бы ее. Дышинский воспринял такое заявление как оскорбление…

— Приступ ярости Дышинского можете опустить, — поспешила вставить я. — И без того очень хорошо это себе представляю.

— Да я и не сумел бы вам его как следует описать, он никак не мог успокоиться и даже в разговоре со мной гневно фыркал. К тому же собеседник Дышинского был из тех людей, которые всегда все лучше всех знают, упрям как дикий осел и разумом тоже ему подобен, приводил множество каких‑то бессмысленных примеров. У Дышинского создалось впечатление, что этот субъект, видимо, пришел к самому концу авторской встречи, никаких высказываний писателя и его аргументов не слышал. Дышинский, человек культурный, взял себя в руки, набрался терпения и попытался объяснить нахалу, что дело обстоит как раз наоборот, во всяком случае тогда, когда речь идет об известных и широко читаемых произведениях. И ему показалось, что он в чем‑то убедил собеседника или, по крайней мере, заставил его засомневаться в своей правоте. И даже этот самонадеянный тип вроде бы чему‑то обрадовался, хотя это показалось Дышинскому уже и вовсе странным.

— И кем был этот самодовольный читатель?

— Не знаю, об этом как‑то не зашла речь.

— А как он выглядел?

— Тоже не знаю, Дышинский не описывал.

— А что еще говорил тот субъект?

Пан Тадеуш явно растерялся.

— Боюсь, больше вам я ничего не смогу рассказать. Речь шла в основном о реакции Дышинского. И еще о Вайхенманне. Это понятно, он главная персона во всех этих преступлениях. Дышинский даже пошутил, что заподозрил бы самого себя, если бы не был слишком ленив…

— Мало! — пожурила я своего литагента. — Уж не могли его поподробней расспросить!

— Так я же не знал, что пригодится, — оправдывался пан Тадеуш. — А собственно, о чем расспрашивать?

— Да о том типе! Раз уж слепой курице попалось жемчужное зерно… Мне бы и в голову не пришло…

— Так, может, пани просто лично побеседует с паном Дышинским, я могу это устроить. Да хоть прямо сейчас!

— Нет! — остановила я своего усердного помощника, который уже принялся листать свой блокнот в поисках нужного телефона. — Давайте лучше сделаем так: вы мне оставите его номер, сотового или домашнего, а я еще подумаю.

Пан Тадеуш так и сделал и предложил перейти к тем делам, из‑за которых он ко мне приехал. Я согласилась и подписалась под чем‑то, чего даже не прочла, занятая своими мыслями. И пришла к выводу, что не я буду беседовать с писателем Дышинским, а следователь Гурский. Может, мне удастся уговорить его, только надо подобрать аргументы поубедительнее и убедить его… В чем? Вот именно, в чем? Может, Гурский догадается сам? А то я вот ломаю голову, вся издергалась, а никак не ухвачу какую‑то дельную и умную мысль, которая наверняка засела у меня в голове, но никак в руки не дается. А то, что дается, — ну просто невероятно глупое и противоречивое! К тому же никак не отловлю нужных мне людей.

Не успел пан Тадеуш уйти, как я снова принялась отлавливать.

— Да не скрываюсь я от тебя, и вообще ни от кого, только от своей матери! — нетерпеливо бросила мне в телефон Миська. — Вот, увидела на автоответчике, что ты звонила, и, видишь, сама звоню тебе. Если бы я не отключала телефон, драгоценная мамуля звонила бы мне весь день напролет. Знаешь, я как‑то устроила эксперимент, не стала отключаться и позволила ей звонить, сколько хочет, а потом подсчитала ее звонки. Двенадцать штук! Нет, я не ограничилась одним днем, позволила ей звонить несколько дней подряд. И вывела средний показатель — двенадцать звонков в день!

Я невольно заинтересовалась экспериментом.

— И ты отвечала на ее звонки?

— Конечно. Чтобы потом не говорила: десять раз звонила потому, что я не отвечала.

— И что же она тебе говорила?

— Что какая‑то странная погода установилась — не известно, тепло или холодно, так, может, хоть собственная дочь соизволит посоветовать родной матери, как одеться, выходя из дому. Что, кажется, испортила клетчатый зонтик, а кошки так неудобно заснули в кресле, не задавят ли они друг дружку? Что у нее кончается мука, а в аптеке теперь новая фармацевтка, и ей совсем незнакомая? И почему к ней никто не приходит в гости? А сосед очень приволакивает ногу при ходьбе и вообще жутко шаркает. И кажется, один из ее домашних цветочков погибает. Порвалось кружево на рубашке, которую ей еще отец подарил. В телевизоре совсем нечего смотреть. А за дверыо кто‑то так страшно расчихался, что она наверняка заразилась. И еще ей просто необходим новый чай с мятой, у старого, возможно, кончился срок годности…

Ничего не поделаешь, пришлось невежливо перебить собеседницу.

— Опомнись, сколько можно? И все это ты помнишь наизусть?

— Запомнишь, если приходится выслушивать по сто раз. И что самое обидное — она безошибочно умудряется позвонить в самое неподходящее время, начиная с семи утра. Ты до сих пор была безопасной, потому я тебе и звоню. Говори, в чем дело.

— Ничего особенного, мне нужен твой Петрик Если можно, номер его телефона домашнего и мобильного.

— И зачем он тебе? Я просто из любопытства спрашиваю.

У меня не было никаких оснований укрывать от нее пана Выстшика.

— Из‑за его крестного. Наверняка он его видел? Мне надо знать, как тот выглядит.

— Крестный отец Петрика?

— Ну да, крестный Петра Петера.

— Странные у тебя желания. Я лично не знаю, как он выглядит, но слышала, что недавно просто вывел из себя его мать. Я говорю о мамаше Петрика.

— И ничего удивительного…

— Я тоже так думаю. А что, ты его знаешь?

— В какой‑то степени. И вот теперь мне нужно подтверждение.

— А как обстояло дело с мамашей Петрика? Из‑за чего она была так расстроена?

— Да он просто неожиданно явился к ней, а этого одного уже достаточно, чтобы испортить человеку настроение. А мамаша Петрика в последнее время нездорова, и вообще она очень впечатлительная, а тут до того разнервничалась, что просто не в состоянии была рассказать нам, чем же конкретно он так на нее подействовал. Сама она нормальная женщина, только вот с позвоночником у нее давно нелады, женщина почти неподвижна, но не теряет бодрости духа и даже работает по мере сил. Сидя дома. И очень довольна жизнью. Видела бы ты, какие прелестные коврики она из шерсти делает! А тут мы позвонили и угодили как раз на ее реакцию после визита проклятого крестного. Слышала бы ты, как она смешно злится! Я даже позавидовала Петрику, вот если бы моя мать была такой…

— …ты бы не отключалась, правда?

— Конечно! А тут все свалилось на меня, потому как эта обезьяна злостно отделилась…

— Ты о сестре, что ли? О Лильке?

— Ну да, о ком же еще?

— Но ведь она как‑никак подальше, чем ты. Во Франции…

— Жаль, что я не выношу жары, а то сбежала бы еще дальше, в какую‑нибудь Австралию, в Америку…

— А в ЮАР климат почти такой же, как у нас

— И вовсе нет, там гораздо жарче. Но моря больше, так что я еще подумаю. А из‑за матери Петрика уже третий день переживаю, потому что бедняга после стресса двое суток была не в себе. И гляди, ни к кому из нас не приставала, не искала поддержки и помощи, сама пыталась справиться с такой бедой.

Я не перебивая слушала болтовню Миськи, потому что у меня концы не сходились с концами. Что‑то тут не так

— Погоди, скажи точно, когда же этот очаровательный джентльмен нанес визит несчастной женщине?

— Откуда мне знать? Считать надо…

— Уж потрудись, сосчитай.

Похоже, Миська уже излила желчь и теперь могла мыслить спокойно.

— Считая со вчерашнего дня… трое суток, а ей еще до того пришлось переваривать двое суток, получается — пять дней. Пять дней назад надо отнять от вчерашнего дня. И что с того?

— Пока не знаю, мне надо хорошенько подумать, в голове такой сумбур! Тут простой арифметикой не отделаешься. Ну, давай номер телефона Петрика.

Вместо этого Миська опять свернула с темы, но я уже знала — ее излияния имеют смысл. И потому слушала внимательно, не перебивая.

— Знаешь, Петрик и сам со времени неожиданного визита крестного тоже стал какой‑то странный, я даже рассердилась, по какому праву? При такой матери?! Какого хрена ему еще надо? Надо познакомить с моей, узнает, почем фунт лиха. Холера, хотя, может, это из‑за кошек..

— Успокойся и перестань нести околесицу, а с матерью не знакомь. Кто знает, вдруг парню придет в голову, что ты уродилась в нее…

Миська от неожиданности замолчала. Задумалась, должно быть.

Так оно и было. Помолчав, уже спокойнее она согласилась со мной.

— Ты права, ведь нет худа без добра. Ладно, я перестала психовать, вот тебе номер телефона… Есть чем записывать?

Петрика я безрезультатно отлавливала так долго, что в конце концов отловили меня. Гурский. Прорвался через телефонную блокаду! Сначала, как положено, позвонил, а потом и сам приехал.

Как всегда, я была ему очень рада.

— Чем угостить вас? — вместо приветствия спросила я. — Если б могла, закатила б такой пир — небесам тошно стало бы. А мне самой категорически необходимо с вами пообщаться, да потонула я в море самых необходимых звонков, и хоть бы до одной собаки дозвонилась! Ох, извините… и не слушайте глупую мою болтовню, лучше сразу говорите, что подать.

— Чай? — не очень уверенно предположил инспектор.

— Пожалуйста, хоть целую цистерну. У вас что‑нибудь есть для меня? Потому что у меня для вас — множество!

— Очень хотел бы услышать от вас это множество, — без тени улыбки ответил полицейский.

— А у вас для меня совсем ничего? — крикнула я из кухни.

Гурский что‑то ответил, но я не услышала — пронзительно засвистел чайник Прибежав с чаем, переспросила. Оказывается, он спросил о моих кошках, почему ни одной не видно. Предложила ему пока обойтись без них.

— Начну с фактов, — предложила я. — Хотите?

Как‑то странно глянув на меня, инспектор лишь кивнул в ответ.

И тут вдруг оказалось, что у меня фактов — кот наплакал. И все какие‑то сомнительные, недостоверные, двусмысленные — ну, словом, такие, от каких у следственных органов темнеет в глазах и того и гляди их хватит кондрашка.

И все же я отважно попыталась их преподнести лучшему из представителей следственных органов.

— Тот тип с автомашиной в гипсе, помните? — начала я и уточнила, что в гипсе тип, а не его авто — и побрела дальше: — Так вот, им оказался некий Выстшик, отец Эвы Марш. — Тут мне вспомнилось, как соседка Выстшиков снизу, пани Вишневская, при нашей первой встрече что‑то упоминала о каких‑то звуках — …который должен был находиться в Буске, вы дали мне его в списке, так он устроил себе экскурсию в столицу и притворился больным ангиной на Винни–Пуха, хотя головой за это не поручусь, ведь не знаю, как выглядит отец Эвы Марш. С ним у Дышинского состоялся очень странный разговор, и мне очень бы хотелось, чтобы вы первым делом поговорили с Дышинским, потому как у меня концы с концами не сходятся, а у вас все полномочия. С чего вдруг я примусь расспрашивать Дышинского? А Тадеуш Левковский, растяпа, конечно же не спросил, как выглядел тот субъект в Буске… А тут еще Поренч к нашим первым трупам ну прямо никак не подходит, так что я теперь уже вообще отказываюсь что‑либо понимать…

Гурский выслушал все это не моргнув глазом. Только прокомментировал:

— А вот ваш последний факт, пожалуй, самый достоверный. И теперь вы раскроете передо мной целый веер ваших предположений и выводов?

Я попыталась поглубже вдохнуть, даже хлебнула глоток чаю. Придется, видно, мне вскрыть другую бочку, похоже, из этой мало что выплеснулось. Взяла себя в руки и, вспомнив, что наступление — лучший способ защиты, сурово спросила:

— А вы сами кого подозреваете, пан инспектор?

— Я не подозреваю, — не согласился с моей формулировкой полицейский. — Мне интуиция подсказывает. Следы ведут к одному убийце, точнее сказать микроследы. Но и следы тоже, причем главным образом от обуви. Ботинок он никогда не меняет.

— Должно быть, какие‑то любимые и очень удобные.

— Должно быть. Две первые жертвы больше ничего нам не дали, убитый на Нарбутта сам ему открыл дверь, убийца даже не пошел дальше, на ручке двери с внутренней стороны смазанный след перчатки, он оглоушил жертву и вышел. Никто его не видел, то есть наоборот, множество людей видели сорок разбойников с дикими зверскими лицами, а шестнадцать свидетелей узнали по фотографиям разыскиваемых полицией преступников, уже давно пребывавших за решеткой. В двух последних случаях обнаружено по одному волоску — короткому, принадлежащему мужчине, причем один седой, а второй нет, но из одного источника, а это говорило бы, что у преступника волосы с проседью. Правша, физически сильный. Столько нам смогла поведать техника. А что видели краковские свидетели, вы, уважаемая пани Иоанна, знаете лучше меня.

— Но это не Мартуся! — тут же решительно заявила я. — Она своей собакой поклялась. А я верю в собак

— В собаку и я склонен поверить, — кивнул мент. — Мотив же подходит — тут как раз трудность — к очень многим лицам. В принципе один и тот же, можно сказать, профессионального плана, но у каждого убитого с некоторыми небольшими отклонениями. Да и каким образом можно предположить один и тот же мотив убийства, скажем, Вайхенманна и Поренча? И даже никакая девушка их не связывает. Ведь мы и это принимаем во внимание. А в дополнение ко всему самые подозрительные, самые правдоподобные кандидаты в убийцы имеют, как правило, отличные алиби — не подкопаешься. Можно, конечно, предположить, что некто уничтожает плохих режиссеров просто так, из любви к искусству, но, во–первых, Вайхенманн не был уж так безнадежно плох, а во–вторых, Поренч вообще никогда ничего не снимал.

— Вот почему он мне и не подходит, — согласилась я. — И кабы не собака, я бы сама заподозрила Мартусю. Но не мог бы кто‑то другой просто воспользоваться представившейся возможностью?

— Ботинки одни и те же…

Мы оба помолчали, очень уж сложная попалась задача. А как передать Гурскому ту невообразимую сумятицу, что царила в моей голове? Вот, попыталась — и, боюсь, ничего не вышло. Попытка не пытка…

И я неуверенно проговорила:

— Не знаю, стоит ли толкать вас на тот путь, который подсказывает мне интуиция… и не только. Я могу себе позволить навоображать, а вот вы — нет.

— Позволяйте. И расскажите, наконец, обо всем, что знаете и какие из этого делаете выводы.

— В том‑то и дело, что не очень много я знаю, а выводы делаю. И ничего не могу с собой поделать. Во всем, что мне известно, где‑то в самом глубине, а вернее, на фоне всего у меня упорно маячит фигура Эвы Марш… погодите, не перебивайте, я и сама не знаю, в каком качестве маячит. Жертва? Инспирация, то есть вдохновительница? Причина? Взгляды? Точка зрения? Волею случая на этот раз я вернулась из своего заграничного турне переполненная мыслями о ней. Намеревалась перечитать ее книги, сопоставить с их экранизацией. И еще не имея понятия, где находится автор. И еще у нас не разразилась резня режиссеров… А теперь вы уже знаете, где она?