Соло. Часть 1

Глава 1

Я питаю нежную любовь к анонимным чат-рулеткам.

Это такая чудесная вещь, позволяющая за одну жизнь прожить несколько других, и никто не узнает, что ты врешь. А какие там собеседники иногда попадаются! Если в народе говорят правду и смех действительно продлевает жизнь, то, можно считать, что я уже обессмертилась. Раза три.

Сегодня я решила, что меня зовут Виолеттой, мне двадцать лет, я проживаю в Томске и вынуждена работать в мужском спа-салоне, то бишь прикрытом борделе. Моего собеседника звали Дмитрием, ему было тридцать и в Москве он имел сеть кальянных, как он заявил. То есть, полагаю, тоже поклонник Троцкого, как и я.

Мы общались уже минуты три и Дмитрию наскучили мои попытки вызвать у него жалость, он совершенно не проникся моей лабудой о том как сложна и жестока моя жизнь, что мне приходится работать в жутких условиях, и он решил перейти к тому, чего ради сидели девяносто девять процентов в этом чатике:

«У тебя сочная жопа?» — полюбопытствовал владелец столичных кальянных.

— Зачем ты там сидишь? — поинтересовался проходящий мимо меня Глеб, мой верный друг и соратник, беззастенчиво мазнувший взглядом экран моего телефона.

— У меня немного удрученный настрой, — посмотрела в зеркало стоящее напротив меня, оценивая свои ягодицы. Мысленно сделав пометку увеличить метраж утренних пробежек, бессовестно соврала Дмитрию: «очень, дорогой», — эти экспонаты обязаны это исправить. Пока все идет по плану, со своей задачей справляются.

Глеб, выставляющий свет на площадке (который спешащая в студию Катька все равно переделает), ответил мне насмешливым взглядом, а я с задором вопрошала у Дмитрия размеры его оборудования:

«Сколько у тебя см?»

Столичный бизнесмен не ответил сразу. Но и не прошло достаточно времени, чтобы успеть воспользоваться линейкой, а значит, он слукавил, когда все же прислал: «17».

Фыркнув, отправила вралю блюющий смайл и завершила диалог. Глеб, устанавливающий камеру на штатив, поинтересовался причиной моей довольной мины и я кратко пересказала.

— Какая ты мерзкая, — одобрительно ухмыльнулся Глеб, настраивая фокус. — Так и создаются мужские комплексы.

— Воспитательные меры. — Парировала, набирая номер Абрамовой, — не стоит переходить к обсуждению анатомической жопы, когда тебе жалуются на ситуационную жопу в жизни.

Катя, ответившая на звонок, заверила, что ей до студии осталось минут пять идти и потребовала с ней поболтать, а то ей скучно в дорожном одиночестве. Справившись у меня о подготовке к предстоящей съемке, даже еще не видя расположения камер и освещения, эта перфекционист и педант уже была твердо убеждена, что мы все сделали неправильно и нам ничего трогать больше не надо. Передала ее слова Глебу, он закатил глаза и ушел курить, а мы с Абрашей плавно перетекли к любимой теме «мужики», где моя подруга решила расспросить о своем фаворитном кандидате на мое маленькое и злое сердце, презирающее торчков:

— Как там его величество Ланг?

— Как всегда. Крутится космическими темпами и с нечеловеческой эффективностью. — Ответила я, упав в свое кресло, что было расположено напротив такого же и пока пустующего, предназначенного для гостьи. — На днях снова приходил, предлагал на него работать.

— У него же шарага криптотрейдеров. — Неподдельно удивилась Абрамова. — Он на какую позицию тебя зовет?

— Матвей тоже не знает в качестве кого я ему нужна. Так и сказал — сама выбери.

— Не работодатель, а мечта. — Фыркнула она. — Нахрен тебе этот Сингапур, попроси у Матвея пост гендира.

— И повторить судьбу Яна? Хотя… Матвей все же оставил компанию Яну по итогу. — Я действительно на секунду задумалась о перспективах такой идеи.

— Ланг вообще достаточно щедрый мужик. — Не без оснований заключила Катя. — Дал денег, раскрутил и ушел. Подумаешь, довел Яна до седин, зато итог какой! Задумайся, мать, тем более Матвей постоянно упрашивает тебя им попользоваться. Правда, в другом ключе, но если грамотно подойти к тому, что он предложил самой выбрать, кем ты будешь у него работать…

Я рассмеялась и, откинувшись в кресле, рассматривая потолок, спросила:

— Ты к нему в инсту заходила?

— Он снова затроллил каких-то ваших кибершишек и развел полномасштабный медийный срач? — с живым интересом вопросила Катя и я с удовольствием подтвердила:

— О, да! Загляни в его предпоследний пост. Я вчера опять полночи зачитывалась батлами не только диванных экспертов, но и реальных, у которых жестко подгорало, а он просто запостил фотку и угарный пост, где очень тонко назвал нищими балаболами Шпицина и Венгерского. Ну, этих… якобы ведущих отечественных экспертов в криптотрейдинге. Это те же самые, которых Ланг с полгода назад раскатал публично и там батхерт пару месяцев не утихал. Сейчас снова их троллит, видимо, интерес к шараге Матвея поутих и ему это не понравилось. Пост просто на разрыв, там в комментах столько народа сцепилось, вайб стоящий, тебе понравится. Матвей сказал, что еще его интервью выйдет со дня на день, я в нетерпении.

— Слу-у-ушай, — потянула заинтригованная Абрамова, — ну объективно, ну крут же. Я не говорю о серьезных отношениях, но просто для поднятия самооценки можно же разок его попробовать. Или ты боишься им увлечься и забить на Сингапур?

Поморщилась, не ответив, ибо Катя ударила если не яблочко, то очень рядом, что, разумеется, не могло не уязвить самолюбие. Поразмышляв, все же признала:

— Вот если бы Матвей помимо траха, денег и принимать его таким какой он есть, еще что-то предложил, мне кажется, тогда я действительно могла бы соблазниться. Но это не точно.

— Что предложил? — Абрамова явно была в замешательстве, и даже не видя ее, я могла бы поклясться, что ее глаза округлись, когда до нее дошло, — ваниль? Яскевич, я тебя не узнаю.

— А может, я хочу ванили? — Справедливо возмутилась я не обращая внимания на скептичное Абрамовское: «три веселых «ха». Тебе самой не смешно?», робко помечтала, — может, я любить хочу. По нормальному. Адеквата.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍- Вот это у тебя запросы, конечно, — присвистнула палач моих надежд.

— Невысокие, между прочим. Адекватный, галантный голубоглазый мужик, предпочитающий черный цвет. Всё, большего мне не надо. Ну, еще приветствуется наличие мозга и высокий рост. Хорошее телосложение. Присутствие вкуса. И бабла, разумеется. Чуть про хороший запах не забыла. А, и самое главное — чувство юмора. Ну и всяких там еще мелочей страницы на две-три.

— Короче, берем Ланга, и за исключением галантности, адекватности и голубых глаз — вот он твой идеальный мужик, даже ходить далеко не надо, — с ехидным смешком подытожила Абраша. Я только открыла рот, но она сама добавила, — правда у него есть маленький наркоманский секретик, который сложно минусовать. А вообще, если бы не критерий «адекватность», я бы сказала, что, возможно, ты еще встретишь свой идеал.

— Да. Тебе же повезло. — Резонно возразила, наблюдая за Глебом, явно затосковавшим без дела и начавшим заниматься освещением, которое педант-Абрамова все равно переставит. — Вдруг и мне тоже повезет, главное систематически заниматься аффермациями и правильно посылать сигналы в космос.

— Ага, повезло… — С сомнением повторила Катя. — Пашка мне сказал, что у нас будут красивые дети. Где-то расхохотался мой косметолог. И дерматолог. И фитнес-тренер. Светке, моему цирюльнику, позвоню, тоже повеселю.

— Уже про детей заговорил? — восхитилась я прыти еще не освоившегося Катькиного ухажера. — О, это так ми-и-ило. Только странно.

— Не то слово. — С недовольством пробормотала она. — Так, всё, я тут и уже поднимаюсь.

Разумеется, Абрамова по прибытии тут же развела бурную деятельность, ибо все мы с Глебом сделали неправильно. Не так был настроен фокус, не так поставлены камеры, не так выставлены октобоксы и отражатели. Она торопливо все исправляла, чтобы в кадре смотрелось приемлемо, прислушиваясь к Глебу, корректирующему ее по психогеографии. Это такая вещь из загадочного мира психологии, которая направлена на выстраивание комфортной обстановки для гостя/пациента.

Пока Катя и Глеб состыковывались в том, чтобы выстраивание приятного кадра идеально сочеталось с восприятием обстановки приглашённой на съемки гостьи, я вчитывалась в сценарий, хотя уже почти вызубрила его, но повторение — мать учения, а в нашем деле ошибки могут иметь последствия. Глеб и Абрамова, наконец находящие точку соприкосновения в расстоянии между креслами, в степени освещения, должного сокрыть мой профиль в кадре почти полностью (не только для комфорта гостьи, но и необходимой атмосферы на площадке), почти перестали разговаривать, а я фактически полностью настроилась, когда мой телефон оповестил, что мне пришло сообщение.

Открыв его и недолго подумав над поступившим в смс предложением, все же ответила согласием и отослала абоненту адрес центра, где мы арендовали студию. Несколько минут спустя проверив саму себя и убедившись, что историю я запомнила фактически в деталях, сообщила ребятам, что я ненадолго отлучусь и покинула студию.

Спускаясь по лестнице на выход, я думала о том, что мой старый добрый знакомый Матвей Ланг был нарциссичным гением с вусмерть порочной душой, которого и презираешь и восхищаешься, потому что он одновременно и чрезвычайно циничен и обезоруживающе честен. Это однозначно поразительный микс.

Он был самовлюблен, самоуверен и несколько надменен, все это вкупе зачастую отталкивает, но нельзя было не признать, что он в этом был на редкость органичен и обладал каким-то нереальным мужским шармом. Порой он наводил ассоциации с ленивым, пресытившимся жизнью котом, а его периодическая беспардонная наглость и настойчивость, которая нередко выводила меня из себя в других людях, здесь не вызывала отторжения. Возможно, дело было еще в одном его отличительном качестве — он точно знал, когда может действительно перегнуть в межличностном общении, и если это случалось, то на первом же предупреждении признавал прокол и отступал. Да и, если откровенно, с ним было интересно. Мне он действительно нравился, хотя по всем признакам не должен был.

Отчасти поэтому я не обрубала наше общение. Отчасти, потому что основной мой мотив был до скучного банален: Матвей — очень полезная связь, а в некоторых жизненных аспектах почти всемогущая, мне такие знакомства не лишни, как и любому другому человеку на моем месте. Так себя уверяла расчетливая я, тщательно следящая за тем, чтобы не втюриться в Матвея, несмотря на все его негативные качества и пагубные привычки. Вероятность действительно имелась и довольно высокая.

Времени до начала съемки было еще достаточно, студия почти готова, мы ждали только гостей и около получаса в запасе у меня было, поэтому я решила скоротать его в компании Матвея, предложившего в смс поболтать. Получив мое согласие и адрес нахождения студии, Ланг прикатил к зданию раньше обозначенных собой пятнадцати минут.

Наблюдала его приближение к лестнице с удовольствием. Ланг был прекрасно сложен, хотя и несколько худощав, да и вообще крайне приятен внешне. Теплый порыв сентябрьского ветра, пробежавшийся по парковке, уронил темную прядь на высокий лоб. Убрал ее небрежным жестом и я снова залюбовалась красотой его рук, которую только подчеркивала плавность и неторопливость его движений.

Матвей стал подниматься по ступеням, а я, близоруко прищурившись и разглядев-таки то, что было в его руках, усмехнулась. Ланг упорно не оставлял попыток меня купить. На этот раз притащил в подарок мое любимое мороженое и хороший такой смартфон. Дескать, проезжая мимо магазина, вспомнил про мой мобильный, на задней панели которого заметил трещину, когда мы виделись с ним в прошлый раз, и решил приобрести мне гаджет без такого дефекта.

Мороженое я взяла, телефон нет, объяснив простому олигарху из народа, у которого папа трудился одним из руководителей компании по продвижению и популяризации алкогольных брендов на российском рынке, что мы, простолюдины, не считаем такие подарки нормальными, мы думаем, что их создают для «царь во дворца» (с), а мы, обычные крестьяне, не имеем право мечтать о таких презентах и тем более их принимать.

Матвей, скучающе на меня посмотрев, метко кинул запечатанную коробку в урну у лестницы, на верхней площадке которой стояли мы, и, оперевшись локтями о перила напротив подпирающей стену меня, уже с минуту смотрел на мои губы.

Мороженое, почти доеденное, изредка оставляющие мазки на губах, определенно наводили в этой рок-н-рольной голове ассоциации, которые мне нравились, но, увы, по ряду причин, были несбыточными.

— Матвей, — позвала, разглядывая машину недалеко от урны с телефоном, — а как ты думаешь, сколько стоит вон та Приора?

Он повернул голову в профиль, явив моему взору беспощадную по красоте и выраженности линию нижней челюсти, и скосил взгляд пронзительно серых глаз на старенький и побитый ржавчиной автомобиль недалеко от лестницы. Молниеносный, сухой анализ в глубине серого озера под сенью темных, густых ресниц и на губах полуусмешка:

— Ну… — слегка скривил губы и безупречная линия нижней челюсти стала отчетливее, когда он безразлично заключил, — тысяч сто пятьдесят.

— Как телефон? — мой взгляд вернулся к урне.

— Получается так. — Незамедлительно отозвался, на краткий миг вновь возвращая ко мне взгляд, который по порочности дал бы фору сатане, и вновь посмотрел на машину.

Я, разглядывая профиль Ланга, с этим свежим андеркатом, сделавшим его еще более привлекательным, с уважением сделала вывод:

— Родился бы ты в простой семье, был бы идеальным продажником. — Выдержала короткую паузу, со значением глядя в повернутое ко мне лицо. — Машина за сто пятьдесят, телефон за сто пятьдесят. Жопа? Договоримся.

Ланг фыркнул, снисходительно глядя на добродушно улыбнувшуюся меня, внутри застывшую в ожидании. Ехидство по отношению к нему и уж тем более, упаси боже, критику его святейшества Ланг не любил, в основном просто игнорировал, но иногда презабавно психовал. Однако сегодня у него было явно хорошее настроение, потому что он с эхом наставления в расслабленном голосе, оповестил:

— Все имеет свою цену, вопрос только в сумме. И валюте.

Подумав, согласно кивнула. Взгляд Ланга вновь вернулся к моим губам и я немного заскучала в легком вайбе непристойных мыслей Матвея, которые отчетливо бликовали в бездонной глубине глаз, неотрывно наблюдающих за моими губами.

Когда он обдолбан — мне легче, — внезапно для самой себя поняла я. Когда он опьянен, а таким я видела его не раз, мне проще напоминать себе, что у нас ничего не выйдет. Беда в том, что вшторенным Матвей заявлялся пред мои очи крайне редко, прекрасно понимая мое отношение к его пристрастию. Понимая и учитывая — в этом была еще одна проблема, в сложности формирования моего окончательного отношения к нему. Потому что даже будучи под наркотическим опьянением, он ни разу не терял над собой контроль, хотя то, насколько соблазнительно для него это, было заметно невооруженным глазом, однако эта расчетливая сволочь ни разу не напугал меня, и, возьму на себя смелость и заявлю, что даже опасался этого. Во всяком случае, так мне чувствовалось, а о мотивах такого самоконтроля думать не желалось. Вернее, желалось, но перспективы для дамского сердечка могли быть нерадостные и я в эти дебри анализа принципиально не уходила.

— Чего ты хотел? — попыталась отвлечься, почти доев мороженое.

— Тебя. — Вздохнул он, переводя взгляд от губ мне в глаза и чертовски сексуально улыбнувшись, со своей фирменной ленцой, активирующей его беспощадный шарм.

Приплыли. Ты в какой огород поперся, зараза? Только калитку закрыла же.

— У тебя есть вкус, — одобрила, наслаждаясь эстетикой мужика перед глазами и прохладой арбуза на языке.

— Поужинаем? — слегка склонил на бок и приподнял голову, провокационно улыбнувшись.

— Не-а. — Отозвалась, крайне занятая процессом складывания упаковки, стараясь повернуть обертку от мороженого так, чтобы его остатки, потаявшие и осевшие липкими каплями у палочки, не испачкали мне пальцы.

— Ка-а-ать… — убито потянул Матвей с ноткой осуждения в бархатистом голосе, будто сотый раз повторял очевидные истины для тугодума-меня, — я Вику брошу, наркоту брошу. Что еще ты от меня хочешь?

— Ну, Вику бросишь, дурь нет. — Поправила его я, оценивая соблазнительность возможности торжества справедливости: Вика бросила Яна ради Матвея, Матвей бросит Вику.

Но тогда страдать мне.

Нет уж, мир все-таки несправедлив и кто я такая, чтобы переть против системы.

— Брошу. — Прицокнул языком он под моим ироничным взглядом.

Ланг, как человек, долго не удерживающий интерес ни к чему и ни к кому конкретно, мог бросить что угодно: слово, дело, человека, но не дурь, однако, о последнем пока не подозревал.

Я работала в фирме, которую основал Матвей вместе с Яном Сокольским, ныне единоличным директором компании по обработке биг дата — больших данных. Создали ее они вместе. Вернее, создал Ян на деньги не скупого Матвея. Обычная жизненная ситуация, когда человек с мозгом, идеей и трудолюбием не имеет денег и обращается к тому, у кого они есть. А еще есть легкое отношение к жизни. Людям. И ответственности.

Вместе с тем несправедливо было бы не отметить, что Матвей прекрасный маркетолог с прокаченным бизнес-мышлением, благодаря природному чутью очень тонко чувствующий, откуда повеет успехом и, соответственно, прибылью: он принес пусть скандальную, но все же известность только начинающей фирме, когда вынудил долго упирающегося Яна взять от достаточно популярного новостного медиа заказ на проведение исследования флагманского наркомаркетплейса на просторах теневого интернета.

Заказ включал в себя требования выявить годовой объем спроса на наркоту по ее классам, количество предложения и продаж, подсчитать примерный доход, оборот и потери наркоплейса. Затем вывести поквартальную статистику, проанализировать и спрогнозировать возможные сдвиги в спросе-предложении, выявив причины их колебаний. Работа была проведена громаднейшая и трудная из-за специфичности исследуемого ресурса. Из-за его анонимности и оттого невероятной сложности получения данных и информации. Тогда, когда все начиналось, эти самые сложности катастрофически буксовали нас, но Матвей спонсировал обучение дата спецов в информационной безопасности — официальная версия, потому что этот гениальный сукин сын предвидел резонанс, который вызовет результат исследования и, соответственно, озаботился тем, чтобы компании было что ответить на вопросы о способах получения информации с защищенного ресурса, направленного на полную анонимность своих пользователей и совершаемых сделок. Некоторые методы извлечения инфы могли нанести непоправимый репутационный удар фирме, а так же вызвать пристальный и очень нежелательный интерес недремлющих погонов, но Матвей Ланг был не лыком шит. Поэтому, собственно, было заявлено о профессиональной допподготовке штата и привлечении сторонних специалистов. На самом деле этого, разумеется, не было. Вернее было, но не так, как по официальной версии.

Когда заказ утвердили и началась разработка плана действий, все прогрессивно охреневали от тяжести предстоящей задачи и офис бурлил в поисках решений для, на тот момент, казалось, непосильной задачи, Матвей внезапно и молча свалил на одно мероприятие, к нашей деятельности отношения не имеющее.

Мероприятие представляло собой киберполигон — виртуальную копию нашего мира, где имеются производственные цепочки, бизнес-сценарии и технологические ландшафты, характерные для различных отраслей экономики. И на этом полигоне проходят соревнования между специалистами по защите информационных систем и спецами по компьютерному взлому. Сам киберполигон сложно назвать развлекательным событием, он создан для того, чтобы любой сектор бизнеса мог проверить свою безопасность. Внутренняя система безопасности компании, решающейся на проверку, превращается в виртуальную мини-модель, которая ничем не отличается от реальной, разница лишь в том, что последствий провала защиты у нее нет. В отличие от реальной, если на нее будет организована кибератака, и в этом соль. В том, что система подвергается хакерским атакам со всего мира, и это не скамеры, то есть мелкие интернет мошенники, скачавшие методички, которые сейчас находятся фактически в свободном доступе; это не мамкины хацкеры, прочитавшие пару статей на теневых форумах; это реальные одиночки и группы, которые умеют находить, взламывать, красть и пользоваться информацией. Вот за такими ребятами Матвей и отправился. Понятия не имею и Ланг отказывался рассказывать, как он их выцепил (ведь люди, проводившие кибератаки, уж точно не стремились физически появляться на киберполигоне), как связался с ними и сколько отвалил бабла тем, кто согласился оказать ему помощь. Точнее, нам. Помощь в задаче по сбору информации с защищенного наркомаркета.

Много сил, времени и денег было вложено, но отдача перекрыла все затраты с беспрецедентной лихвой — статья с данными нашего исследования взорвала медиа-пространство. Породив сотни ссылок, резонансных обсуждений. Об этом гудели и федеральные СМИ и даже западные. Так, за один заказ фирма-ноунейм получила очень широкую известность, поскольку исследований такого рода тогда еще не было. Все новое привлекает внимание, интерес. И деньги. Заказы пошли массово, в том числе и от СМИ и организаций. И западных в том числе. Компания крепла, стремительно развивалась, расширялась, но спустя некоторое время вектор интересов Матвея изменился, в компании ему наскучило и он ушел в инвестиции новомодных сетевых движений, а с его уходом Ян едва удержался на плаву, оставшись и без своей девушки, упорхнувшей к Лангу, и почти без трусов, когда юридическое иго, неустанно ходящее за своим всем таким непостоянным в интересах Мамаем, в очередной раз совершило свое черное дело, для которого этот табун и содержал папка Матвея.

Его отец вкладывался в любой проект сына, если тому не хватало собственных средств, ведь чем бы дитя не тешилось, лишь бы не пускало по ноздре. Но папкин план провалился — Матвей знатно угорал по различного рода веществам, запрещенным законодательством.

С инвестициями, Матвей, разумеется, тоже недолго состоял в отношениях. Насколько мне было известно, в эту сферу он так же вошел как спонсор человека, обратившегося к нему с идеей. Матвей ему, как и Яну, выставил условие соучредительства и обозначил еще ряд тонких, защищающих его условий, которые перечислила в многокилометровом договоре его юридическая орда. Просящий согласился, контракт подписали и Ланг вновь воспользовался своей суперспособностью — новая компания быстро обретала масштаб и известность, но что-то там у них пошло не так и Матвей явно разозлился, потому что та активно развивающая компания неожиданно закрылась, а соучредитель Ланга был объявлен в федеральный розыск после того как юристы Матвея выдвинули ему иск в несколько десятков лимонов и этот самый незадачливый соучредитель, явно впервые вдумчиво и внимательно перечитавший договор с Лангом, понял тщетность бытия и предстоящих судебных прений. Поэтому избрал быстрое и незаметное стратегическое отступление в неизвестном направлении.

Матвей, недолго поскучав, нашел себе новое занятие — ударился в криптотрейдерство, на этот раз сам и один. И снова уверенно вел свое детище к успеху, поэтому мы с Абрашей уже сделали ставки через сколько ему это надоест. Она ставила два года, я год, пока прошло чуть больше полугода.

— Окей, — кивнула, аккуратно смяв упаковку. — У меня съемка, за мороженое спасибо.

— Ладно. — Матвей протяжно и неторопливо выдохнул дым в сторону и, сбив с окурка тлеющий конец, серьезно начал, — будут обижать, — иронично глянув на меня, завершил, — не обижайся. Чи видьямо, ми амор!

В испанском я была не сильна, но переводилось вроде бы как «увидимся, моя любовь». Быстро порывшись в закромах памяти, чтобы отыскать что-нибудь помимо банального «чао!» в ответ, наткнулась на более оригинальный вариант, оставшийся после давно просмотренного «терминатора» и несколько подкорректировала его:

— Аста ла виста, амиго! — Я уже протянула ладонь к ручке двери, но Ланг перехватил мои пальцы и ловко и тесно переплел их со своими.

— Там по-другому было, — прикусив губу, играючи подался вперед, к моим губам.

— Френдзона, Карл, — поморщившись, отвела лицо, одновременно отстраняя его за плечо рукой со смятой упаковкой мороженого и не заботясь, что могу испачкать, прохладно сообщила, — Матвей, не проявляй ко мне неуважение, это раздражает.

Ланг почти сразу подавил себя, когда начал закатывать глаза и, лениво улыбнувшись, отступил. Расслабленно махнув рукой на прощание, отвернулся и начал спускаться по лестнице. Пару секунд посмотрев ему в след, зашла в здание. Поднявшись по лестнице на второй этаж, остановилась рядом с дымящей в окно Абрамовой.

— Красив, подонок. — Выдохнула в дым Катя, одобрительно глядя на задницу Ланга, усаживающуюся в машину.

— Вот всем хорош, — солидарно кивнула, с легкой печалью глядя как железный конь Ланга выкатывается с парковки. — Жалко, что торчок.

— Снова предлагал воссоединиться для страстного кофебрейка в бренном бытие? — Абрамова затушила сигарету и оперлась о подоконник, пристально вглядываясь в подножье лестницы.

— Даже обещал бросить Вику и наркоту. — Тоже оперлась о подоконник, пытаясь разглядеть то, что так заинтересовало Абрамову, не без сожаления заключившую:

— Эка наивная душа. А что он там выкинул?

— Смартфон. — Я уставилась на урну, поняв ход ее мыслей. — За сотку с лишним толкнуть можно, если уцелел.

— Деньги пополам. И это значит, Яскевич, что вырученная сумма делится поровну на двоих человек. Перестрахуюсь и уточню: на двоих это я и ты, и мы поровну разделим сумму. Поровну, это когда у меня и у тебя одинаковое количество денег. Одинаковое значит, что у тебя будет столько же денег, сколько у меня.

— Я на шухере, ты в помойке копайся. — Согласно ухмыльнулась и Катя стала спускаться вниз.

— Тогда мне шестьдесят процентов. — Далекое еврейское наследие в остановившейся и обернувшейся Абрамовой все же было живо.

— Пятьдесят пять, — отрезала я, открывая раму, высовываясь из окна и оглядывая почти пустую парковку, — и ты роешься в урне, а я беру на себя продажу с этими всякими мамочками-в-декрете-сделайте-скидку и а-точно-не-краденый-а-чо-продаете-тогда.

Катя, быстро прикинув в уме соотношение нагрузки позором копания в мусорке и затраченными при продаже нервами, все же согласилась на пятьдесят пять.

Мы с Абрамовой были на первом курсе юридического универа, когда подружились с Эльвирой из параллельной группы. Эльвира была добродушной, сообразительной и смешливой, зачастую являлась эпицентром разума и оплотом рациональности в наших гулянках и поисках приключений на пятые точки. Не доброй она становилась, когда нам оказывали внимание либо нетрезвые мужчины, либо эти знаки внимания были агрессивного формата. Некоторое время спустя Эльвира выпила лишнего и у нее развязался язык, так мы с Абрамовой поняли причину ее порой гипертрофированной и внезапной агрессии на мужиков в подпитии, либо полного ее ступора, когда агрессию проявляли уже к нам. Самое страшное — впоследствии мы с Катей узнали, что история Эльвиры, с раннего детства подвергавшейся домогательствам и сексуальному насилию со стороны родственника, не такая уж редкость, но это было потом. А в тот момент мы сумели ее убедить обратиться к психологу и в кризисный центр для женщин, переживших насилие. В качестве поддержки записались в этот центр волонтерами и ходили вместе с ней. Эльвира сумела проработать проблемы, закончила университет, вышла замуж за иностранца и уехала. Расстояние, разная жизнь и часовые пояса постепенно свели наше общение до необходимого минимума вроде телефонных поздравлений с праздниками и недолгих разговоров ни о чем.

Даже после того как Эля, еще во времена учебы за ненадобностью перестала посещать кризисный центр, мы с Катькой все равно продолжили заниматься волонтерством. Абрамова увлекалась фотографией, видеосъемками и монтажом, даже успела поработать свадебным фотографом и навыки у нее были неплохие, давшие старт нашей идее — завести канал на видеохостинге, где в формате интервью делились историями женщин, обращающихся в кризисный центр. Идея была воплощена, объем аудитории небольшой, сам контент выходил не так уж часто, но мы работали на качество, а не количество. Почти сразу в наш маленький коллектив влился поддержавший нашу идею Глеб — великолепный психолог, так же на волонтерской основе работающий в центре.

С нашего проекта мы прибыли не имели. Вернее, монетизация на роликах была включена, но все деньги мы переводили в фонд центра. На Кате лежала ответственность за техническую часть съемки, на мне ведение канала и соцсетей, на Глебе — гости. Не всегда приходили только его пациентки, мы тоже иногда бывали на группах, общались с женщинами, либо помогали им как волонтеры: кого-то куда-то перевезти, что-то кому-то привезти, сопроводить по инстанциям, помочь уехать из дома. Иногда в прямом смысле вырваться из него. В конце концов, и финансовая помощь тоже порой была необходима, ситуации бывали разные. Некоторые женщины находили в себе силы и соглашались рассказать свои истории на камеру, некоторые, не в силах преодолеть внутренние барьеры, из-за небезосновательных опасений осуждения и преследования со стороны знакомых и незнакомых людей, да и просто из-за стеснения, просили скрывать на видео лица. Изредка голос.

Сегодня вью брала я, хотя Варя была пациенткой Глеба. всегда оставляли гостям право выбора с кем они хотят говорить перед объективом. Варя решила, что она хочет со мной. Причина проста: женщине проще делиться подобным с женщиной, а с Глебом она работала долго и смотрела на него исключительно как на специалиста. Вполне ожидаемо, что несмотря на обстановку и камеры, она могла почувствовать себя снова на сеансах, а это не самый приятный отрезок ее жизни.

Варвара Устинова, невысокая приятная тридцатилетняя шатенка, сейчас, в уютном полумраке сидящая в кресле передо мной, была из первой категории женщин, той самой, которой повезло и у нее не было необходимости скрывать свое лицо и она могла себе позволить рассказать в подробностях свою историю, что была похожа на Эльвирину. Да и, как бы жутко это не прозвучало, на множество других.

Запись шла второй час. Варя рассказала основную часть своей биографии, поделилась непростыми отношениями с матерью, оказавшейся из тех, которые не планировали беременность, родили под давлением окружения, что повлекло подсознательную позицию обвинения по отношению к своему ребенку. И позиция стала выраженнее, когда биологический отец Вари бросил семью, поспособствовав превращению и без того нестабильной бывшей жены в холодную, отвергающую, критикующую мать.

Варе было семь, когда ее мама сошлась с ее отчимом, отсидевшим внушительный срок за разбой. В стране, где половина сидит, а вторая половина сторожит, не всегда правильно осуждение женщин, решающих связать судьбу с бывшими сидельцами, поскольку случаи бывают разными, но вот именно таких женщин мне понять было сложно. Затем в семье Вари появились двое маленьких братьев, мать стала еще более отчужденной с ней и отчим решил, что теперь можно активнее проявлять внимание падчерице. Это началось, когда ей едва исполнилось одиннадцать.

Когда занимаешься подобным, необходимо отключать собственные эмоции до необходимого минимума прямо до начала съемки, еще на стадии нейтрального разговора с гостем на отвлеченные темы. Болтология перед тем как включится запись, нужна не только для выстраивания доверительных отношений, чтобы гостье было проще потом перед камерой, но большей частью это было необходимо для определения базовой линии поведения человека, проведения анализа его жестов, мимики, отслеживании его психофизиологических реакций, чтобы понять, когда в диалоге может наступить критический момент. Все же их истории не из тех, которыми с охотой делишься, и часто они оставляют глубокий след в личности. Худшая ошибка, которую можно допустить — затрегерить женщину.

Катя, сидящая с планером у камер в нескольких метрах от площадки, отмечала тайминг самых тяжелых моментов из повествования Вари:

— …и когда все заканчивалось, он отправлял меня мыться и напоминал не говорить маме, это только наш с ним секрет…

— … мама вернулась раньше, он успел натянуть шорты и набросил на меня одеяло, велев сделать вид, что я сплю, а он просто рядом прилег…

— … хотелось снять кожу…

— … нет, она никогда не поднимала на меня руку, она говорила это делать ему. Была уверена, что так до меня лучше дойдет…

— … да, мне было примерно пятнадцать, когда все начало сходить на нет. Он мог один-два раза в месяц прийти ко мне, не больше…

— … ну, не думаю, что только из-за опасений, что я начала понимать, что именно происходит. Я все равно боялась об этом рассказывать и он это знал. Думаю, что основная причина в том, что я просто выросла и перестала его привлекать…

«Просто выросла и перестала его привлекать» — мысленно повторила, ощущая мурашки на руках. Напомнив себе старую как мир истину, что потеряв контроль над своими эмоциями потеряешь контроль над ситуацией, а в нашем деле это может иметь негативные итоги, я положила ногу на ногу, повторяя за Варей, которая сделала это несколько минут назад. Отзеркаливание позы собеседника, старающегося абстрагироваться от того, что вызывает неприятные воспоминания, несколько расслабляет его. Глеб неплохо натаскал нас с Абрамовой. Последней, служащей инспектором ПДН, чаще всех нас было необходимо выключать эмоции и это не раз помогало ей в работе.

Варя заправила за ухо каштановую прядь, немного наклонила голову, взгляд в сторону — обдумывает, нужно ли озвучить свою мысль. Посмотрела на меня и я слегка разведя ладони, лежавшие на скрещенных коленях, глядя в ее глаза, понимающе кивнула. И она все же произнесла:

— Еще я перестала его интересовать может быть потому, что тогда я сильно… ну… растолстела. Я много ела, даже когда не очень хотела. Похудела только перед поступлением в институт, а тогда… — Варя, слегка нахмурившись, глядя в подлокотник моего кресла, замолчала.

— Женщины, перенесшие насилие, нередко имеют проблемы с весом, — она подняла на меня взгляд и я, глядя ей в глаза, неторопливо произнесла, — часто по принципу компульсивного переедания, то есть, как в твоем случае — есть несмотря на то, что не особо хочется. Делают себя некрасивыми, чтобы не привлекать интереса мужчин. Это подсознательная модель поведения, этакий механизм самозащиты.

— Угум, — согласилась Варя, снова глядя в подлокотник, — я похудела именно после того, когда уже все закончилась, а тогда никак не могла этого сделать.

— Варя, — негромко позвала, — давай перейдем к тому, когда и как мама узнала о происходившем. Ты сама ей об этом рассказала, да?

— Да. — Кивнула она, вновь переводя взгляд от подлокотника мне в глаза. — Мне было уже пятнадцать, в наш класс пришла новая девочка и мы подружились. Я ей рассказала про это и… — Варя запнулась и прочистила горло, нервозно улыбнувшись. Я немного подалась вперед, мягко полукивнув и она снова заговорила, — и только после реакции Нины и ее слов, я уже точно поняла, что это было на самом деле и насколько это ненормально.

— И ты рассказала маме, — Варя кивнула и я, слегка понизив голос, спросила, — как она отреагировала?

— Не поверила. — Невесело и кратко улыбнулась Варя, глядя поверх моего плеча. — Сказала, что я все это выдумала. Плакала и ругалась, спрашивала чего мне не хватает, Никита же нас всем обеспечил и я просто бешусь с жиру. Она говорила, что если я еще кому-то так еще совру, то Никиту посадят на большой срок, а мы с ней и братьями по миру пойдем.

— Она сказала об этом Никите?

— Да, он все отрицал и тоже ругал меня. Но не бил. Его это напугало, но то, что мама на его стороне…

Варя замолчала, так же глядя над моим плечом и потянувшись пальцами к волосам, чтобы провести по пряди, уже заправленной за ухо. Жест-адаптор. Непроизвольное движение для самоуспокоения при волнении, стрессе. Я молчала, давая ей паузу перед переходом к еще более неприятным вещам. На монтаже эти перерывы вырезаются, вырезаются моменты, когда человек подыскивает слова, вырезаются проявление молчаливых поведенческих реакций вроде таких как у Вари, и создается впечатление динамичного интервью, по факту идущего порой в разы дольше, чем тайминг итогового ролика. Варя неглубоко вздохнула и перевела на меня взгляд. Готова.

— Что ты чувствовала тогда?

— Страх. — Варя снова изменила положение тела, слегка опираясь локтем на подлокотник и глядя в пол, закусила губы на секунду. — Мне было очень страшно. Я не могу сказать, чего конкретно я боялась, мне просто было страшно.

— Ты испытывала вину?

Она вздохнула и снова невесело улыбнулась. Взяв стакан воды со столика рядом с ее креслом, пригубила, на секунду дольше требуемого закрыв глаза. Нежелание касаться этого вопроса, ей нужна передышка перед ответом, плюс сработала вегетатика — у нее пересохло в горле, ибо тема имеет высокую эмоциональную значимость.

— Варя, мы можем прерваться. — Успокаивающим тоном предложила я и посмотрела на кивнувшего Глеба, неотрывно следящего за бывшей пациенткой сидя на диване рядом с напряженным супругом Вари, недалеко от Кати, снимающей наушники и собирающейся остановить запись.

— Нет, все в порядке. — Отрицательно повела головой Варя, неловко и с извинением улыбнувшись мне, неторопливо кивнувшей. — Обстановка дома была не очень. В школе Нина начала перживать, когда я ей сказала, что все выдумала. Мне кажется, что тогда я в это почти поверила. Я… даже говорила Нине, что Никита на самом деле очень хороший, что он меня любит и я не знаю, почему я ей соврала насчет него. Честно, я его оправдывала, — в глубоких карих глазах Вари затертая нервозность и эхо стыда, — даже для себя в тот момент.

— Варя, ты говорила об этом с психологом, — негромко напомнила, снова кивая и не отпуская ее взгляд, — Стокгольмский синдром это патологический механизм адаптации. Он неправильный, но когда у человека нет никакого выхода, психика оберегает себя как может, в том числе и таким путем. Это не значит, что ты поступала плохо, пытаясь прикрыть насильника, это значит, что ты переживала стресс такой силы, что инстинкт самосохранения избрал подобный вариант защититься от него и того что он с тобой делал. — Сделав секундную паузу, расставляя акценты, убедительно произнесла, — ты абсолютно ни в чем не виновата и тебе не надо стыдиться, тебе просто нужна была помощь. — Варя, глядя мне в глаза, немного расслабилась — в немного приподнятых плечах перестало угадываться напряжение, взгляд стал спокойнее и я, вновь стерто полуповторяя ее позу, продолжила, — Нина ведь не стала слушать тебя, правильно?

— Да, она рассказала своим родителям и они пришли к нам домой с милицией. Вернее полицией, тогда милиция еще была. Отчима посадили на тринадцать лет, он умер от пневмонии через семь. Когда его посадили, с мамой отношения окончательно испортились и я уехала жить к бабушке, к папиной маме. Папы на тот момент уже не было в живых, но с бабушкой я всегда поддерживала отношения. Близкими они стали, когда все выплыло наружу. С мамой мы по сей день не общаемся. Я пробовала поговорить с ней несколько раз, но она… как будто я ей совсем чужая.

— А с братьями ты общаешься?

— Тоже нет, — слегка пожала плечом Варя, и одновременно уголок ее губ на краткий миг пошел вниз — сожаление.

— Они знают, что случилось? — добавив участия в интонации, спросила я.

— Не думаю. — Покачала головой Варя.

— Как сложилась твоя жизнь? — поймав ее взгляд, улыбнулась, немного склонив голову в сторону дивана, на котором был ее муж.

Варя тоже улыбнулась и на секунду повернула голову в его сторону.

— После окончания школы я поступила в институт, там познакомилась с будущим мужем. У меня до этого были отношения, но так… несерьезно и… — Варя заметно подбирала слова и замолчала, слегка нахмурившись и глядя в пол.

Снова погружение в трясину, ей сложно и стыдно говорить об этом. И стыдно не потому, что недалеко ее муж.

— С людьми, которые не всегда хорошо к тебе относились. — Завершила я, и она согласно вздохнула. — Это последствия тех отношений, что были в твоем доме. — И потянула ее из трясины, подсказав, — когда ты осознала это?

— Когда познакомилась с Витей. Ну, с мужем, на тот момент будущим, — Варя улыбнулась. Черты ее лица, слегка искаженные напряжением, расправились. — Витя был непонятный для меня и сначала я не хотела с ним общаться. Хорошо, что тогда я обратилась в кризисный центр и работала с Глебом Алексеевичем. Начала понимать, почему я выбирала мужчин, которые плохо ко мне относились, и почему мне Витя кажется странным. Нормальные мужчины для меня были странны, — неловко хохотнула и снова посмотрев на мужа, улыбнувшегося ей в ответ. Она повернулась ко мне, — сейчас у нас все хорошо, мы работаем, у нас подрастают дочка и сын.

Диалог пошел легче, когда Варя рассказывала о своей нынешней жизни, о том, как помог ей пережить и проработать свои проблемы ее супруг. О детях, о которых она говорила с охотой и любовью. В конце, на наш традиционный вопрос, Варя, подчинившись жесту Кати указавшей на нужную камеру, глядя в объектив, произнесла:

— Что пожелать… мне хочется сказать — не молчите. Есть люди, добрые и милосердные, которые обязательно помогут, поддержат и не осудят. Это всегда страшно, это больно и страшно, поэтому об этом нужно рассказывать. Хороших людей больше, чем плохих, я точно это знаю.

После окончания съемки, недолго побеседовав с Варей и Витей, покидающих нас, начали разбор аппаратуры. Мы с Глебом грузили технику в багажник моей машины, пока Катя сдавала студию, и он, запихнув штатив в багажник, сжал мою кисть, когда собиралась закрыть его. Разглядывая блик закатного солнца на золоте на его безымянном, уже предполагая, что он сейчас скажет, глубоко вздохнула. И Глеб, которого я люблю, уважаю и обожаю, но иногда он меня подбешивал излишней проницательностью, произнес:

— Я в который раз замечаю, что ты проецируешь на себя. Кать, меня начинает это тревожить.

— Я не проецирую. — Отрицательно мотнула головой, мягко, но настойчиво высвобождая свою руку и закрывая крышку багажника.

Глеб, стоя рядом со мной, разглядывающей линии обогрева заднего стекла, не стал отвечать, молча ожидая. Внимательно глядя на меня, переваривающую обрушившиеся подавленные эмоции. И я, сдавшись, проговорила:

— Ленке же наш отец, по сути, отчим, но она всегда его папой называла. В четырнадцать лет на новый год она попросила папу сделать ей еще один подарок и разревелась, всех нас напугав… кое-как выдавила, что очень долго об этом думала и попросила его удочерить ее. Ты же на моих днях рождения видел нашего отца, он всегда серьезный и с виду суровый мужик. А тогда у него глаза на мокром месте были. Я его таким один раз в жизни видела. Ну, может, что-то подобное было, когда Макса с роддома забирали, я плохо помню… А тогда он Лен обнял, сказал: «конечно, доченька»… — голос дрогнул и я, прокашлявшись, проглотила подкативший к горлу ком. На выдохе мрачно произнесла, — и когда такие съемки… я не могу, блять. У меня в голове не укладывается. Вот не сам факт что отчим с ребенком… у меня не укладывается то, что я слышала эту историю не один раз, в ней просто имена меняются. — Невесело усмехнулась, повернув лицо и посмотрев в непроницаемые голубые глаза, — так что с проецированием я согласна, но ваша тревожность безосновательна, Глеб Алексеич. Мой папа адекватный человек, что, оказывается, редкость, и меня это просто очень удивляет.

Глеб, улыбнувшись уголком губ, только собирался что-то сказать, но его взгляд метнулся к Абрамовой, вышедшей из дверей. С красными глазами. Глеб, убито вздохнув, покачал головой:

— Еще одна. Так, Катерины, сейчас сопли утираем, отвозим технику и по традиции в бар. Мне тоже продезинфицировать душу надо, так что сегодня я вас не просто сторожу, а собутыльничаю.

Поздним вечером пятницы я, затащив свое измученное последним рабочим днем тело через порог, только собиралась в одиночестве и наконец-то долгожданной полной и самое главное — безлюдной тишине отпраздновать начало своего отпуска, как обнаружила незамеченный пропущенный вызов от Ланга.

Перезвонила и как только Матвей принял звонок, я слегка оторопела от откровенного наезда в его голосе:

— Ты чего не здороваешься?

— Привет. — Не скрывая неприятного удивления, произнесла я.

— Очень вовремя. — Протяжно хохотнул Матвей. — Я сейчас из «Спаркса» вышел, смотрю, ты в такси садишься. Рукой махнул, ты посмотрела как на дурака, дверь закрыла и укатила.

— Меня не было в «Спарксе», я только с работы домой зашла. — Достав бутылку вина из холодильника и отставив ее на стол, поволоклась в ванную. — У меня на следующей неделе лазерная коррекция зрения. Хочешь со мной? Тебе тоже надо, судя по всему.

— В пятницу вечером дома? — Матвей пропустил мою шпильку мимо ушей и беззлобно фыркнул, — стареешь, Яскевич. Давай к нам. Ты знаешь, где «Спаркс»? На углу Московской и Пар…

— Нет, спасибо, у меня сериал стынет. — Зевнула, вяло стягивая с себя вещи.

— Сейчас, подожди, — произнес Матвей, когда кто-то позвал его на заднем фоне, — Кать, я перезвоню, окей?

Отозвалась безразличным согласием и сбросила звонок. После прохладного душа жизнь показалась не таким уж бренным гадством, а после глотка вина даже вполне себе ничего. Потрындев по телефону с Абрамовой и уговорившись завтра прикатить к ней и помочь с монтажом, я включила сериал, который шел мимо меня. Осознала это через двадцать минут и все-таки решила поработать. Зайдя в кабинет канала, посмотрев статистику и новые комментарии, где пользователи делились опытом перекликающимся с историями героев, едва не ушла в депрессию. Поспешно закрыла видеохостинг и зашла в инсту.

Там тоже ничего интересного не было. Разве что пост от девчонки, на которую я была подписана, потому что она классный визажист. Сегодня решивший порассуждать на мейнстримовую тему — об абьюзивных отношениях. В комментариях полилось стандартное гипертрофированное гавно про тяжелое детство, жестоких людей, побитых постсовком родителях и подобной чуши. Сейчас модно быть травмированным, это стало поощряться. Особенно в сети. Там нередко можно встретить подобные кружки по интересам, где люди восхищаются друг другом, меряясь травмами и рассказывая свои истории «слома», когда любимый парень без повода красочно в задницу послал/мама в детстве рюкзачок не купила и этсетера. Утрировано, конечно, но суть примерно такова. Когда имеешь дело с действительно травмированными людьми, хочется сказать тем интернетным модникам с псевдотравмами, мол, дорогие нытики, абьюзивных отношений/родителей у вас нет, вы просто дебилы. Но не скажешь, потому что тут же налетят с вилами, факелами и визгом про обесценивание чужих проблем. Я как-то пробовала. Отписавшись от визажиста, от нечего делать зашла на профиль Матвея, чтобы посмотреть обновления в холиварах.

Мне всегда казались сомнительными те мужики, которые заводят аккаунт в этой соцсеточке, если этот аккаунт нужен им не для работы, бизнеса, или человек не творческой профессии.

Но инсту Матвея я любила, хотя он вел ее точно не для бизнеса. Да и «вел» громко сказано. Публикации по пальцам пересчитать, и по ним сложно точно понять кто он и чем занимается, но посты к ним сражали мое сердце.

Пролистав в самое начало, к самому первому его посту, усмехнулась, прочитав:

«Это последнее фото на закате моей длительной блогерской карьеры».

На фотке Матвей совсем молодой, не старше моего младшего брата. Темные пряди растрепаны, падали на высокий лоб, черты лица тоньше, изящнее. Смазлив и чем-то неуловимо смахивал на ДиКаприо в молодости, но узнавалась сразу же эта его фирменная ленца и вальяжность, с которой он смотрел в объектив, развалившись в кресле явно преподавателя, небрежно перекинув через его спинку свой пиджак с эмблемой престижной частной школы, и нацепив на нос роговые очки, которые уж точно не ему принадлежали.

Следующая его фотка с мамой, приятной и элегантной женщиной, на которую он был удивительно похож и чертами лица и улыбкой. Фотография сделана на его выпускном. Оба стоят на открытой веранде, а позади в водной глади плещется лунный свет. Описание тоже интересное:

«Великая женщина современности и какой-то везучий фанат».

Затем откровенно нарочитый пафос в позе Матвея, сидящего на чемодане на парковке аэропорта Лондона с прекрасным: «Москва не Россия».

После этого фоток не было больше трех лет и следующая сделана в слабом освещении и очень смазана. Матвей полубоком на барном стуле в каком-то забитом до отказа пабе. На голове праздничный колпак, скошено сидящий. Он, широко улыбаясь, зубами зажал праздничный свисток и смотрел куда-то в сторону: «21 уеарс олд. Полет нормальный, колени пока не скрипят».

Снова перерыв в несколько десятков месяцев и на следующем фото Матвей уже более близок к тому облику, который есть сейчас. Снова выпускной, на этот раз в Британском универе. Ланг сидит на стуле рядом с каким-то парнем, оба в знаменитых мантиях и шапочках с кисточкой. Матвей, с сомнением приподняв бровь, смотрит на диплом у себя в руках, в отличие от парня рядом, счастливо улыбающегося камере. Описание прекрасно: «ваша овсянка, сэр».

Снова длительный перерыв, после которого Матвей, вернувшийся на родину, выложил фото себя любимого на громком открытии сети своих фитнес-центров. Стоял в некотором отдалении от здания и толпы, с колой и сигаретой в руках, с удовольствием откусывая бургер. Здесь описания не было, фото все говорило за себя.

Снова перерыв и начались фото с того отрезка жизни Матвея, когда я его уже знала. Его пост представлял скрин статьи одного известного телеграмм-канала, где экспрессивно обсасывались вопросы нашей морали, после того как мы провели исследования наркомаркета. Описание после скрина статьи было кратким, но с великолепным сарказмом: «спонсор данного ролика — партия ультраправых "аргументы и факты". Аргументы и факты — адекват не наш формат».

Срач под этим постом вызвал еще большое внимание к компании тогда.

Следующим было фото Матвея на международной конференции в Москве. Я хорошо помню этот балаган, изнасиловавший множество душ. Подготовка к нему заняла почти четыре месяца, доклады писались и переписывались сутками, но от самой организации мероприятия, где стартовали проблемы начиная с торжественного открытия и заканчивая сбоем аппаратуры при презентациях и докладах, мы были настолько в ахуе, что сразу после того, как выступили наши представители и Сокольский с Лангом, мы все спешно оттуда уехали.

На изображении Матвей с микрофоном на сцене. Обозначил убойно и, кстати, весьма органично для этой сельской дискотеки, с учетом степени раздолбайства ее организаторов: «Русски! Хде тута буфет?». Потом фото Яна, там же, на конфе, сидящего в кресле рядом с не скрывающим скуки полуобрезанным кадром Матвея, но фокус снимка был именно на Яне, который убийственным взглядом смотрел в сторону, на организаторов, когда во второй раз за его выступление засбоил микрофон. Подписал Матвей это фото: «ну что за лев этот тигр!».

Следующие три фотографии с отдыха. На первой запечатлены на прилавке симпатичные мужские пляжные шорты в развеселый цветочек и пальцы Матвея держат их ценник в пять баксов: «новая коллекция от знаменитого азиатского фешн дизайнера Мейд-Инч Айна. Рекомендую». На втором фото Ланг стоял в этих шортах, как любовницу приобнимая доску для серфинга, воткнутую в песок у кромки воды: «я против дискриминации плоских досок». Третья фотка — рука в гипсе, держащая рентген-снимок на фоне океана. На рентгене отчетливо виден перелом фаланги указательного пальца: «записываемся на ноготочки, девочки».

Следующая фотография сделана после того, как Матвей закрыл фирму с инвестициями. Он сидел на скамейке недалеко от здания суда, курил и смотрел в сторону статуи Фемиды. Сбоку, у края кадра запечатлена его бессменная адвокат — суровая женщина зрелых лет Валерия Быкова, держащая подмышкой кипу бумаг, к уху прижавшая телефон, одновременно указывая рукой куда-то стоящим перед ней мужчинам в деловых костюмах. Под фото Матвей написал: «цирк уехал, я остался».

Снова перерыв во времени и на фото уже Вика. Ладная и статная темноволосая красавица, улыбающаяся на открытии салона косметологии имени себя. «Симба!» — написал под фоткой Ланг, проспонсировавший бизнес Вики, ушедшей к нему от Яна.

Затем один из любимых мной постов. Матвей находился у своего нового офиса, где ремонт был в самом разгаре. Он, в черной рубашке, черных брюках и идеально чистых туфлях, с вселенской тоской глядя в объектив, сидел на пыльных ступенях в окружении мешков и строительного мусора. Описание гласило: «Ты думаешь, что окружающее тебя сейчас — не то, чего ты достоин? Ты постоянно ощущаешь себя не на своем месте и не с теми людьми? Ты уверен в своих силах и готов пахать, потому что хочешь заработать тыщу мильона долларов баксов?

Я тоже.

Хештег УспешныйУспех».

Потом была фотка редиски на вилке на фоне чистой тарелки и забавное: «рубрика "Матвейка познает мир". Сегодня я узнал новое слово: фудстаграминг. Мама, я в моде!». После этого фото мониторов с подлетевшими криптокотировками и: «Хосподь, храни крипту. По-братски».

Потом был пост, под которым разразился многотысячный срач, сейчас, спустя время, уже не такой активный, но периодически заново вспыхивающий, и на досуге любопытная я нет-нет, но возвращалась к нему. Пост, после которого Матвей обрел популярность и, откровенно говоря, влияние на рынке трейдинга, представлял собой скрин из видео, где известный блогер брал интервью у двух считающихся ведущими экспертов на крипторынке РФ. Эти бедолаги выдвинули свое мнение, почему именно одна очень известная американская частная корпорация продала, со слов специалистов «небольшой процент» своих акций за крипту. Они считали это попыткой централизации рынка криптовалюты и намеком на подготовку к революции против американской федеральной резервной системы. Матвей этих двоих напрочь размазал непривычно объемным для него, но крайне впечатляющим описанием:

«Фактчекинг? Не, не слышали. Зато факапы наше всё!

10 %, это, во-первых, не "небольшой процент", а во-вторых, на апрельской конференции в ЛА их зампредседателя совета акционеров фактически прямым текстом заявил, что акции они продали для проверки ликвидности крипты, потому что битки и иже с ними слишком волатильны, а не для того, чтобы пошатнуть доверие к фиатным деньгам и начать панику по поводу их и без того бедовой ФРС, и уж точно не для централизации криптобабла, что, как бы между прочим, сейчас за пределами человеческих возможностей — учите матчасть, господа эксперты.

Ах, да, чтобы знать о количестве процентов проданных акций и цели продажи, надо было позаботиться заранее о присутствии на конфе в Лос-Анджелесе, ибо ивент был лимитирован по вместимости и не все презентации шли в прямом эфире на бесплатном ютубчике. А все самое интересное проходило на закрытых частных сессиях, на которые надо было иметь приглос, что стоил от двух килобачей. Это все немного не по уму и не по карману "ведущим в РФ специалистам", изучающим движения рынка по ютубу.

Но сегодня я добрый и дарую вам инфу совершенно бесплатно. Наслаждайтесь, криптокомуняки».

Помню, как после этого поста Матвея, «ведущие спецы» чуть ли не войну ему объявили, записывая почти часовые ролики с возражениями и «разоблачениями», но все они выглядели как оправдания, что почувствовала хищная аудитория и про итог догадаться не сложно. Против позиции Матвея тоже были мнения, но и сторонников у него оказалось много. Батлы в сети были массовыми, но Ланг, собирающий сливки в виде прогрессирующего прироста клиентов, в срачах принципиально не участвовал и полностью игнорировал «ведущих спецов» дошедших до точки кипения и не раз призывающих его к дебатам на одной из стриминговых платформ.

Однако, спустя время, на интервью с тем же блогером, что беседовал с экспертами, он согласие дал. Оно должно было выйти со дня на день и Ланг, чтобы возвести в абсолют и без того горячий интерес к себе (и, соответственно, состричь бабла впоследствии), взял и укусил только было успокоившихся спецов — выставил фото, где он сам взъерошенный, ссутулившись, в шортах, тапках и обляпанной чем-то футболке, обеими руками трепетно прижимая к сердцу пачку Доширака с восхищением уставился на комплекс Москва-сити на другом берегу. На небоскребы были криво прифотошоплены лица тех самых экспертов. И снова начался многотысячный срач под его постом: «эксклюзивное бесплатное онлайн-гадание на сто процентов определяющее судьбу! От потомственного экстрасекса в первом поколении Правдоруба Небрехунского! Гадание протестировано и утверждено заслуженным демонологом, сектологом, астрологом, психологом, суетологом, уфологом, сурдологом, теологом, геникологом и еще десятью профессионалами!

Гадание:

Хочешь понять, кто ты?

Я делаю деньги, пока ты пиздишь.

Постановка ударения в последнем слове определит твой жизненный путь, самурай. Испытано на себе — работает! Дошик вкусный, рекомендую».

В обсуждениях участвовали и те самые эксперты, но экстравагантный миллионер, по своей любимой традиции их проигнорировав, спустя пару дней залил фотку, где, сидя на корме яхты и докуривая сигару, стряхивал ее в лоток из-под Доширака, задумчиво созерцая голубую гладь океана, с отстраненным описанием: «примыкаю к ЗОЖ. С понедельника». Под этим постом срач неожиданно продолжился и Матвей не обновлял страницу новыми постами вот уже с месяц, очевидно, ожидая спада накала, чтобы потом снова стрельнуть и снова срубить бабла. Гений, что еще сказать.

Я, вспомнившая изначальную цель посещения страницы Ланга, только хотела заняться любимым делом — просмотреть обновления в срачиках, как Матвей запилил превью своего интервью, подписав: «мама, я в телеке! На самом деле нет, но ладно».

Я загорелась, но не успела перейти по ссылке на само вью, потому что через пару секунд Ланг выставил новую фотку, где он был в лифте. Сфотографировал себя в зеркале, с полуулыбкой глядя в отражение и поправляя солнцезащитные очки пальцами с зажатой бутылкой коньяка. В руке, держащей телефон, ведерко мороженого и, к моему стыду, только после описания: «айм кам бэк ин фешн! Лифталук. Всем по пису, по мороженке и по любви», вот только после этих слов я начала подозревать неладное — лифт очень похож на тот, что в моем доме. И это мороженое я люблю и он это знает. Только бы не…

Додумать не успела, глухо простонав, когда тишину квартиры нарушила трель дверного звонка. Я была на сто процентов уверена, кто ко мне завалился. И не ошиблась.

Распахнув дверь, узрела на своем пороге его величество, лениво привалившееся плечом к косяку входной двери и, глядя на меня неторопливо снимая очки, мурлыкнувшего на французском:

— Бонсуа, мон шер ами! Комси сава?

Во французском я была еще хуже, чем в испанском, но интуитивно понятно, что там он прокартавил. Без эмоций ответила:

— И тебе здрасьте, мои дела нормально. — Матвей улыбнулся, протягивая мне мороженое, я осталась недвижной, пристально глядя в серые и явно не совсем трезвые глаза, поинтересовалась без перехода о насущном, — ты бухой или вшторенный?

Ланг, вяло усмехнувшись, немного прикусил губу. Рука с ведерком опустилась вдоль тела, и он не стал лукавить:

— Я бухой и вшторенный.

— Адью, камрад. — Начала закрывать дверь, но Матвей неожиданно прытко подпер ее ногой и придержал полотно рукой со звякнувшей о нее бутылкой:

— Подожди-подожди… — я предупреждающе прищурилась и он, став неожиданно и непривычно крайне серьезным, произнес, — ты была права. Вику я бросил, наркоту не смог.

— Так, и?

— И так я понял что я наркоман и самостоятельно не слезу. Об этом ты мне сказала год назад.

— Точно. — Подтвердила я и снова потянула на себя дверь, но он ее не отпускал. Предупреждающе глядя на него, осведомилась, — что-то еще?

— Все, кто знает, что я употребляю, были уверены, что зависимости у меня нет. И я в том числе. — Сказано вроде бы спокойным тоном, просто как факт. Но чувствовалось. Чувствовалось, что нарциссу крайне непросто признаваться в своем несовершенстве. Особенно той, кто неоднократно ему об этом говорила.

Глядя в серый омут переполненный тенями, с отчужденной прохладой напомнила:

— Все, кто знает и были уверены, это твои друзья, такие же наркоманы. Еще и из-за твоей привычки разбрасываться деньгами, терпящие твои выкидоны и несносный характер. Ради твоего бабла, а не тебя.

По нему ударило ощутимо. Отвел взгляд. Подавил желание скрестить руки и окрыситься. Я пристально наблюдала за ним, находящимся в раздрае и одурманенным, но все же не совершающим роковых ошибок. Господи, Ланг, ну что я такого могла натворить в прошлой жизни, что в этой в качестве наказания ты свалился на мою голову?.. Да так, что не послать тебя окончательно, не полюбить полноценно.

— Об этом ты тоже мне говорила. — Сжал челюсть на мгновение, но все же признал поражение, явно болезненное для выраженного самолюбия, продолжив, — и что если у меня не будет денег или я решу завязать, все мои друзья испарятся.

— Батюшки-святы! — наигранно всплеснула руками я. — Неужто и здесь я тебе правду сказала?

— Испарились почти мгновенно, как поняли, что я не шучу про то, что собираюсь на реабилитацию и спонсировать наши наркорейвы больше не буду. — Негромко и утомленно фыркнул, поднимая на меня вымотанный не по возрасту взгляд.

Он чуть старше меня, в прошлом году с вызывающим шиком и размахом отметивший перешагивание тридцатилетнего порога, но сейчас напротив стоял мужчина, которого собственная жизнь слегка заебала и он сделал для себя весьма неожиданное открытие оказавшись не таким уж всесильным, как считал.

Не мои проблемы. Точно не мои.

— Поздравляю, Матвей. Ты большой молодец. Мне пора спать.

— Да подожди ты… — досадно поморщился, вновь препятствуя моей попытке закрыть дверь и снова обескураживая крайней серьезностью, — мне правду никто не говорит кроме тебя. Поговори со мной, просто поговори. Клянусь, как только скажешь уходить, я сразу.

— Ланг, ты бестолочь. — Покачала я головой, с осуждением глядя на Матвея.

— Наверное, и это правда. — С сомнением кивнул он, и вздохнув, отвел взгляд, негромко сказав, — я просто хочу поговорить с человеком. Хоть с одним.

Быть прямолинейной, но не бессердечной так себе коктейль на самом деле — поняла я, совершая краткие манипуляции с телефоном, чтобы несколько секунд спустя продемонстрировать экран Матвею и обозначить:

— Если начнешь буянить, мой папа на быстром вызове. От тебя мокрого места не останется. Сейчас я тоже правду говорю.

По-солдатски отдал честь рукой с бутылкой, и я, пару секунд посверлив его тяжелым взглядом для верности, посторонилась в дверях. Чтобы тут же перехватить за локоть Ланга, перешагнувшего мой порог и не собирающегося останавливаться:

— Куда? Тут у простолюдинов принято разуваться.

— А. — И прежде чем с кряхтеньем склониться, чтобы ослабить шнуровку кроссовок, без особых церемоний впихнул мне ведерко мороженого, — забери взятку.

— Я с тобой сожрусь… — бесстыдно пользуясь выгодным ракурсом и разглядывая обтянутую черными джинсами привлекательную задницу, взгрустнула я.

— Что? — Выпрямился и оглянулся, разуваясь.

— Есть расхожая фраза «я с тобой сопьюсь», а я с тобой сожрусь. — Пояснила, невоспитанно пихнув его в плечо локтем, чтобы посторонился в небольшой прихожей и я могла направиться на кухню, ибо интимный полумрак, близость его тела и моя спина, касающаяся дверного полотна, наводили томные ассоциации.

— Ну… маловероятно, что ты будешь мне меньше нравиться. — Подумав, сделал вывод Ланг, идя вслед за мной. — Хотя, сто пятьдесят роста на сто пятьдесят килограмм мне будет сложнее любить…

— Во мне больше ста пятидесяти роста.

— Хорошо, что не килограмм. — Фыркнул Матвей, входя за мной на кухню. — А у тебя уютно. Тесно, но уютно.

Ни черта не тесно, но выходцу из царских палатей этого не понять. С Катькой договориться, что ли, чтобы она его взяла на один из своих рейдов по неблагополучным семьям?.. Думается мне, Ланг будет весьма впечатлен тем, как иногда народ живет у подножья жизненного Олимпа.

— Адрес мой откуда? — взяв для него бокал, кивком указала Матвею на кресло у стола возле окна.

— С год назад ты эксплуатировала меня в качестве доставщика лекарств, — ответил он, на ходу скидывая ветровку и, перекинув ее через спинку кресла, невольно отослав меня к первой фотке в его инсте, оправил черную футболку и уселся в указанное кресло за столом. — На порог не пустила, трогательно заботясь о том, чтобы не заразить. Как о таком моменте забыть? Каждую ступеньку помню, когда спасать тебя летел.

Поставив перед ним бокал, отправилась к холодильнику за шоколадкой, мимоходом запустив кофе-машину.

Матвей, глядя на мою бутылку вина и бокал, фальшиво беспокойно возвестил, что у меня явно начинается алкоголизм, раз я пью в одиночестве. Проигнорировав его стенания о том, что он все равно будет любить меня даже с синим носом и пропитым голосом, дождалась, пока ему наскучит и он заглохнет.

— Матвей, — позвала, разламывая плитку шоколада, пока наливался кофе, кратко оглянувшись на него, встретившего мой взгляд вопросительно приподняв бровь, — я крайне не люблю визиты без предупреждения. Ты прежде так не делал и не начинай.

Несколько секунд тишины на кухне и задумчивого спокойствия в серых глазах. Затем он кивнул и потянулся за своей бутылкой, с улыбкой бросив:

— Йа, май фюрер. — Откупорил бутылку и занялся ведерком с мороженым. Он не видел, что я уже потянулась к солонке, когда сказал, — про соль не забудь. И себе ложку к мороженому и бокал захвати, если хочешь. Конина действительно неплохая, я поделюсь, не жадный.

Ланг предпочитал к коньяку слегка подсоленный шоколад и чашку крепкого кофе. Те разы, что мы выпивали вместе, по пальцам одной руки можно пересчитать, однако эту его придурь с соленым шоколадом сложно было забыть. Его фаворитного швейцарского горького шоколада у меня в наличии, разумеется, не было. Однако он не возражал и против обычного молочного из масс-маркета.

Обслужив дорогого незваного гостя, я с ведерком и ложкой уселась напротив него.

Легкое напряжение быстро и знакомо улетучилось. Матвей пил мало и неспешно, разговаривая со мной обо всем подряд, пока не желая касаться того, ради чего и явился. Я ничего не имела против, некоторым людям действительно необходима небольшая словесная разминка на отвлеченные темы, прежде чем перейти к серьезным для них вещам. Да и, несмотря на свое амплуа надменного и заносчивого мужика, собеседник он был простой и открытый.

Затронули его вью, которое я собиралась непременно посмотреть о чем ему и сообщила, попросив не рассказывать сейчас подробности, несмотря на то, что мне действительно было интересно.

Матвей, повествуя о кухне съемок интервью у крупного блогера, отключил интернет на мобильном, урезав активность своего почти несмолкающего телефона, едва не посекундно разражающегося оповещениями о сообщениях с реакциями от знакомых, приятелей и друзей Матвея, уже впечатляющихся, как несложно было заподозрить, очередным перфомансом Ланга, которому несколько раз становилось скучно в интервью, но как именно он разбавлял атмосферу я слушать категорически отказывалась, с возмущением махая на него руками и грозясь избить ложкой за спойлеры.

К слову, блогер, по словам Ланга, оказался провальным журналистом, когда пытался выбить почву из-под ног Матвея «острыми вопросами» о его семье, их достатке и какую роль в финансовом плане они сыграли во многих проектах Матвея, который, красиво обрив того, теперь с досадой предполагал, что в интервью эти моменты не попадут.

— Стану знаменитой, к этому твоему блогеру не пойду, — выковыряв в мороженом кусочек арбуза и отправив его в рот, заключила я после допроса Ланга, дождавшегося, когда подсоленный шоколад, положенный им под язык, начнет таять. Он отпил алкоголь и на выдохе согласился, что не стоит.

Я упустила момент, как именно мы перетекли к брошенной им Вике и ее следственным действиям, когда Матвей исчезал из поля ее зрения. Ланг, глотнув кофе и отставив чашку, постукивая ногтем по ее краю, завершил рассказ о своей поездке в Москву, когда Вика, почему-то придя к мнению, что он ее обманывает, решила выяснить где он:

— …и она мне присылает ссылку со словами «ай-пи логгер» в домене. Вообще ни разу не подозрительно. — Матвей удрученно покачал головой, потянувшись за бутылкой, а я прыснула. — Айтишница…

— Она была менеджером в отделе статистики. — Напомнила, наблюдая как он, немного накренив бутылку, смотрит за плеском жидкости в бокал. — Фактически в ее обязанности входило собирать вовремя отчеты и приносить их Яну перед совещанием, тебе ли не знать. — Усмехнулась, разглядывая его, взявшего кусочек шоколада, но не торопящегося отправлять его в рот. — Часто она тебя мониторила?

— Может быть. — Ответил, придвигая тарелку с шоколадом мне, но я отрицательно качнула головой. — Я редко замечал.

— Тебя это не злило, не возмущало?

— Нет. — Вполне искренне отозвался Матвей.

Думая о том, что я явно бы рехнулась от таких маневров с попытками контроля, когда мне присылают ссыль, что при переходе даст запрашивающему мое местонахождение, я, не скрывая удивления, поинтересовалась:

— Ты хоть к чему-нибудь отрицательно относишься?

Серые глаза улыбнулись. Матвей отправил шоколад под язык, явно намеренно не сомкнув расслабленные губы, когда прижимал языком шоколад к нижнему небу, и с немного нарушенной дикцией, произнес:

— Нет, а зачем? Из всего можно извлечь пользу.

Я хмыкнула и не ответила, снова занявшись процессом выковыривания арбуза в мороженом. Шоколад, нагретый его языком, начал таять и я слышала, как тихо сглотнул Матвей. Пониженный в тональности звук, сопровождающийся кратким движением адамова яблока на мужской шее. Хотелось ли поднять взгляд? Нечеловечески.

Но прекрасно понимая, что именно сейчас клубится в слегка опьяненных глазах, в упор глядящих на меня, продолжала невозмутимо копаться в ведерке. Заслуживающий моего внимания кусочек арбуза все не находился, я уже перелопатила половину ведра, когда Ланг утомившись от факта, что его шоколадно-кофейно-коньячные флюиды не приносят должного результата, со значением в интонациях, посоветовал:

— Ты бы задумалась и взяла на заметку мое жизненное кредо, Яскевич. — Я все же посмотрела на него, подносящего к губам чашку с кофе. — Действительно из всего можно извлечь пользу, главное — подход.

Зрительный контакт установлен и за столом вновь разлился почти привычный вайб, когда Ланг не стесняется того, что он меня хочет и знает, что это заметно. А еще явно будучи в курсе, что это не всегда безответно.

Чувствуя теплую тяжесть рожденную в солнечном сплетении откровенным мужским взглядом, скрестила ноги, когда эта тяжесть все напитываемая набирающим силу жаром и однозначным выражением его глаз, начала по венам спускаться вниз живота. Оглядывая край стола, попробовала призвать Ланга к здравому смыслу:

— Матвей, сколько уже наше общение длится? Года два, не меньше. И никаких сдвигов в желательную тебе сторону не происходит. Так, быть может, ты уже…

Матвей закатил глаза и резко и с железобетонной уверенностью прервал:

— Во-первых, ты воплощение мужской мечты — девушка, умеющая объяснять, что ее не устраивает словами через рот. Это дорогого стоит, когда не надо постоянно ребусы разгадывать, в догадках теряться и создается впечатление, что она сама и все вокруг знают, что и когда мне надо этой девушке говорить, только мне одному забыли бумажку с инструкциями дать. Мы с тобой общаемся около трех лет и у меня ни единого раза этого ебанного ощущения не возникало. Сорри за мой французский, — покачал головой слегка раздосадованный и раздраженный Ланг, потянувшись за своей бутылкой.

— А говоришь, что ничего не бесит, — развеселилась я.

— Во-вторых, у тебя есть сердце, хотя на первый взгляд так не кажется. — Прищурено оглядывая налитый алкоголь, невозмутимо продолжил он.

— А в-третьих, оно бьется, — догадливо дополнила.

Матвей негромко рассмеялся и, отпив, внезапно огорошил:

— А в-третьих, я тебе не интересен…

— Мазохизмом повеяло, — искренне раздосадовалась, не став дослушивать опус.

— Не перебивай. — Осуждающе качнул головой, поднимая на меня взгляд и одновременно откидываясь на спинку кресла, расслабленно свешивая пальцы с бокалом с подлокотника, — я тебе не интересен как кошелек и перспектива. — Ну здесь он заблуждался, конечно, но поправлять я не стала. — И можешь считать меня чересчур самоуверенным, но я руку на отсечение дам, что если бы не одна моя вредная привычка, у нас с тобой были бы отношения. Я уверен, что просто огненные отношения. Циничный мерзавец и саркастичная стерва. Прекрасный дуэт. — Привстал на кресле и потянулся бокалом, чтобы чокнуться им о мое ведерко, прежде чем в два глотка осушить.

— Для стендапа да. — Уточнила я, разглядывая слабый потек коньяка на стекле стенке его бокала. Перевела взгляд на Матвея, скрадывающего жесткость алкоголя глотком кофе, — а так циничный мерзавец мало подходит для нормальных человеческих отношений, не находишь?

Ланг отставил чашку и, глядя на нее, несколько мгновений о чем-то размышлял, а потом не слишком старательно попробовал съехать с темы:

— Во всем виноват яд, убивает все человеческое.

А мне эта тема была интересна, поэтому я резонно возразила:

— Яна кинул ты, а не дурь.

Матвей прицокнул языком, с иронией глядя на меня. Вновь отпил кофе и, чуть погодя, все же вернулся к тому, о чем прежде не раз отказывался разговаривать со мной:

— Я забрал только полагающиеся мне деньги, и то, в период, когда точно знал, что Ян сможет отдать так, чтобы не оказаться в критическом положении. — Отсалютовал бокалом коньяка мне, прежде чем отпить и напомнить, — а мог бы просто подать в суд. И забрать фирму.

— Которая тебе стала неинтересна. — Кивнула, закрывая ведерко и отставляя его, прокатывая на языке прохладный приятный привкус и глядя в ровно такие же глаза.

— Дело не в этом. — Отрицательно покачал головой Матвей, взяв бутылку вина и немного плеснув его в мой бокал. — Мне важны рациональные отношения, когда человек понимает, что независимо от обстоятельств, от количества бабла, он не должен забывать реальное положение вещей. Я дал Яну хороший старт и мне было достаточно того, что он это знает и умудряется не забывать, хотя ему очень хочется. Если бы Сокольский в себя поверил и начал выделываться, то я либо закрыл, либо отобрал бы компанию. — Так вот в чем причина смерти инвестиционной шараги и федерального розыска прошлого компаньона Матвея, что некоторой скукой сейчас заключил, — так что моя совесть тут чиста. Более того, я искренне рад, что его амбиций и сил все-таки хватило на то, чтобы зарегистрировать дата-центр в Сингапуре. Угадай, чья именно это была идея и как изначально Сокольский к ней отнесся, начав ныть о сложностях регистрации, о больших рисках, о штате, который не менее сложно будет переводить, и о том, как много бабла на это все потребуется?

Я, отпив вина, промолчала, глядя в сторону, улыбнувшись, согласно кивнула. Ибо да.

Да, нельзя не отдать Лангу должное — в том, что я и еще одиннадцать человек чуть меньше чем через год кардинально поменяют обстановку, — в этом заслуга Матвея. Если бы не он, то, во-первых, фирма бы так не расцвела и не набрала такие обороты, а во-вторых, у таких как я не было бы таких возможностей и перспектив. Он не дал рыбу, он дал удочку, и, слава богу, что Сокольский, в руках которого была эта удочка, додумался делать такое же тестирование со штатом, когда перебирал кандидатов, кидая им неожиданные техзадания и наблюдая за качеством, сроком исполнения и поведением кандидата, прежде чем он объявил нам, что организация расширяется и модернизируется. И он уже знает тех, кому будет предложено продолжить работу в Сингапуре.

Матвей негромко хмыкнул, пригубил кофе и произнес:

— Так что за Яна ты слишком сильно печешься. — Едва заметная пауза и почти неуловимая, но крайне недобрая нотка в последующей ровной интонации, — что, кстати, любопытно.

Очень резанул такой тон и я, еще не совсем уверенная в том, что реально продиктовало подобную постановку предложения, оповестила о простой истине:

— Я его уважаю. Он хороший руководитель и человек неплохой.

— Открою тебе секрет: деньги его немного подпортили, но это заметно только при близком общении. Одна из причин, почему мне стало скучно. Впереди замаячил примитивный сценарий деградации человека, почувствовавшего бабки в руках и не понимающего, что дальше будет только хуже — изменятся ценности, взгляды, приоритеты и мотивация, он сам поменяется полностью и далеко не в лучшую сторону. Лучше рвать контакты и расходиться в бизнесе на этом этапе, иначе ничего хорошего из этого не выйдет, потому что с терпением, у меня, к сожалению, бывают осечки. Но, повторюсь, то, что Ян слегка парит над землей, заметно при тесном общении, так что ты в нем не разочаруешься. Верно?

— Мы исключительно в рабочих отношениях, так что верно, не ревнуй. — Съязвила, но он слегка склонил голову вперед и испытывающее прищурился, тем самым вызвав у меня сначала оторопь, а затем злость, — Матвей, ты серьезно? Ревность? — с откровенной прохладой осведомилась я. Он молчал и смотрел, что еще сильнее напитало раздражением и напрочь смело относительно спокойную и неплохую атмосферу на моей кухне. Глядя на него в упор, твердо обозначила, — мне это очень не нравится. Я хочу, чтобы ты ушел.

Как и всякий раз, когда был обозначен заступ за мои личные границы, после которого у меня для него уготовлен прощальный пендель, Ланг тотчас останавливался. Расслабленно поднял руки в корявой пародии на сдающегося, и с ленивой усмешкой сообщил:

— Всё понял, принял, больше не повторится. Не выгоняйте меня, пожалуйста. — Я равнодушным кивком указала на выход и Матвей, перестав страдать херней, опустил руки и серьезно произнес, — я даю слово, Кать. Извини.

Оценивающе глядя на него, поднесла бокал к губам. В едва уловимом, но все же уловимом напряжении серых глаз мелькнуло эхо облегчения, когда я, прокатив вино на языке и анализ в мыслях, все же продолжила беседу:

— Фирму ты у Яна не забрал, но забрал Вику.

— Забрал. — Кивнул он, а по губам мимолетная малохарактеризуемая усмешка, прежде чем явно нарочито иронично продолжил, — с другой стороны, это хорошо для Яна, узнавшего о том, что он рогоносец раньше, чем он все-таки поставил печати в паспорта. Потом с расставанием могло выйти сложнее.

— Боже, он ей предложение делал? — опешила, вглядываясь в ровную прохладу глаз. О чем думает — загадка, что думает именно об этом — еще большая, однако, то, что здесь хитиновый панцирь где-то дал трещину, я уловила отчетливо, хотя он с совершенно непроницаемым лицом кивнул, что да, дескать, Ян делал Вике предложение и что здесь такого? — Она согласилась? — уточнила я. Матвей снова кивнул, что вызвало у меня скотский восторг такой чужой подлости напополам с бело-пальтовым возмущением, — Ланг, да ты свинья!

Матвей довольно долго молчал, глядя мне в глаза с непоколебимым спокойствием, и я уже было заключила, что заблуждаюсь относительно его неоднозначного к этому отношения, но прежде чем ответить, он на секунду отвел взгляд, и стал явным диссонанс глубокой задумчивости с эхом то ли тоски, то ли ностальгии в этом взгляде и уверенности в тоне, где излишком и не вовремя добавлена ленца Ланга:

— Люди не бараны на веревочке и от любимых не уходят без жесткой необходимости, а там ее не было. И к чему тогда брак, если вступаешь в него без любви? Это бракованный брак, и срок нормальных отношений в нем недолог. Так что я сделал полезное дело.

Реплика из серии «типичный Матвей», где все было на месте — и самолюбование, и цинизм, и пренебрежение другими людьми и их чувствами. Но после его промашки с интонацией и взглядом перед этим заявлением, его слова могли восприняться как завуалированная попытка оправдания, но там было совсем не оно. Трещина есть, но доступа мне к этому предоставлять не собирались. Ну и не больно-то хотелось. Хотя, кому я вру?..

Попытка намбер ту, заходим издалека:

— Вика у тебя работала?

— Поначалу да.

— Но?

Матвей, находящийся в не совсем ясном состоянии разума, чем я и воспользовалась, преступно упустил возможность отказаться отвечать или перевести разговор в другое русло, потратив пару мгновений на поиск уклончивого ответа:

— Бок о бок сутками это прямой путь к перенасыщению человеком.

Ага, или у его величества возникали дурные ассоциации, что как бы Вика не повторила свой подвиг, но уже не с ним.

А Лангу, оказывается, простые человеческие эмоции, страсти и страхи не чужды. Следовало урезать количество принимаемого алкоголя, ибо этот вывод вызвал у меня что-то похожее на упоение, и шлифовка вином могла привести этот вечер к неожиданному завершению в горизонтальном положении тел в процессе трения.

Отставив бокал, отрицательно повела головой, когда он потянулся к моей бутылке, чтобы обновить вино, но он все равно налил едва не до краев, равнодушно завершив:

— Так что почти сразу я ей дал денег и она открыла какую-то фигню по борьбе с излишней растительность на теле. Вика почему-то опасалась, что я буду иметь виды на эту ерунду, когда мы расставались. Зря.

— Ты не такая уж и свинья. — Признала я.

— И я о том же. — Матвей слабо усмехнулся, не моргая глядя на бутылку с коньяком.

Посмотрел на меня и я отвела взгляд, напоминая себе реальное положение вещей и гоня прочь подогретые алкоголем мысли. Например, протянуть руку и коснуться его пальцев. Пройтись подушечкой указательного по сетке вен на запястье. У него приятный парфюм, хочется вдохнуть глубже, а для этого надо сесть ближе. Стол обходить это лишнюю секунду тратить, можно прямо через него к нему…

Матвей, к моему неограниченному счастью не умеющий читать мысли (аве сатан, или кто там главный в ответе за это порочное создание), потянулся к карману ветровки на спинке своего кресла, чтобы вскоре извлечь небольшой, похожий на портсигар, серебристый футляр.

— Не возражаешь? — с щелчком приоткрыв его, так, чтобы мне было видно содержимое, без эмоций спросил он.

Как нельзя вовремя, молодец, Матвей, — мысленно похвалила, так же мысленно отвесив себе оплеуху и подобрав слюни, коими закапала нескончаемые яркие фантазии страстного непотребства прямо тут на столе идущие в бесперебойном прямом эфире в моей голове.

— Это твое здоровье. — Повела плечом, разглядывая горшок с цветком на подоконнике за его спиной, пока он готовил себе дорогу. И обеспокоилась, — эм… подожди. Ты, когда пришел, сказал, что уже вшторенный. Не передознешься? А то скорая, менты. Загребут еще под шумок, я даже на твои похороны не смогу прийти.

Рассмеялся, выравнивая порошок и обнадежил:

— Нет, путем проб и ошибок, я свою норму знаю. Да и пришел я всего лишь под травой.

— А сейчас что? — без особого интереса спросила.

— «Мяу». — Произнес сленговое название, глядя на ровную линию белесовато-серого цвета.

И вопросительно приподнял бровь.

— Синтетический катинон. Мефедрон. — Сухо произнесла я, глядя на небольшую полую серебристую трубочку, пущенную песьим хвостом меж длинных пальцев. — Рекреационный клубный наркотик, производится в России и является форвардом по количеству употребления на ее территории, во всяком случае данные были актуальны на момент проводимого нами исследования. — Подняла взгляд на него, невозмутимо одобрительно кивнувшего, как преподаватель, засчитывающий ответ студенту. — Не вызывает физической зависимости, но нещадно ломает психику, Ланг. Не так жестко и выраженно как его классовый собрат Альфа ПВП, но до шизофрении и психопатии тоже доводит.

— При бесконтрольном и постоянном употреблении. — Вновь согласно кивнув, дополнил он и стукнув трубочкой о стекло столешницы, склонился к ней.

Я снова разглядывал цветок, когда Ланг вдохнул и, звякнув отложенной трубочкой, откинулся на спинку кресла, прикрывая глаза, отстраняя пальцы, зажимающие крыло носа и протяжно, медленно выдыхая.

— Метод проб и ошибок, говоришь, — тихо повторила, разглядывая его умиротворенное лицо, — уже были передозы?

Помедлив, приоткрыл глаза и сквозь ресницы глядя на слабый след от дорожки на столе, негромко произнес:

— После передоза два пути: либо человек завязывает, потому что когда смерть в затылок дышит, ощущения незабываемые. Либо, — краткая, но ощутимо усталая усмешка по губам, прежде чем они коснулись поднесенного бокала, — возвращается к дури и первое время тщательно следит за своими дозами. Я думал, что я из первого класса и я точно завязал. Неделю был уверен. До этого мои перерывы могли быть от месяца и это при условии, что завязывать я тогда не планировал, ведь, как показывала практика, я в любой момент и длительное время мог не принимать, но аддикция коварная сука. Когда я решил совсем отказаться, она показала мне фак, подкинув ломку.

— Аддикция? — повторила что-то знакомое, больше озабоченная тем, чтобы вовремя поставить блок на незаметно подкравшемся сопереживании, ведь синдром спасателя в этой ситуации до добра не доведет.

— Зависимость. — Напомнил Матвей, полуприкрыв глаза и глядя на меня. — После передоза я немного рублю в медицинской терминологии, правда, только в одной ее сфере. — Слабая улыбка, ирония в пониженной интонации. Матвей слегка прищурился, посмотрев на развод от дороги и неслышно что-то произнес. Хмыкнул, потянулся к бутылке и поднял на меня глаза. С чрезмерно расширенными зрачками.

— Что? — переспросила, но Матвей не успел ответить, так как его телефон, покоящийся на краю стола, разразился трелью входящего вызова.

Он неопределенным взглядом смотрел на экран пару секунд, явно силясь узнать не забитый в память номер, затем все же принял звонок. Благодаря тишине на кухне, собеседницу Ланга было неплохо слышно:

— Матвей, ты дома?

Могла бы поклясться, что несколько мгновений задержки перед ответом отводились на опознание абонента. Опознание прошло успешно — он слабо усмехнулся и ровно сообщил:

— Нет.

— Ты… у нее?

— У кого? — вроде бы немного удивился.

— Леры.

Теперь удивилась уже я, а он лениво ответил:

— Нет.

— Вики?

Я изумилась еще сильнее, потому что думала, что звонит именно Вика, которую бросили несколько дней назад. Матвей дальше в допрос играть не захотел и прямо спросил:

— Ты что-то хотела?

— Да, увидеться.

— Я не обещаю, но могу приехать ночью. — Бросил оценивающий взгляд на часы. — М, кстати, деньги тебе сбросил, как увидел твое сообщение. Ты успела купить то платье?

— Да, спасибо, милый.

Боже-ёже, как это сладко! Справиться о любовницах, а потом ворковать за подкинутые деньги. Хотя, может и надо так. Девушка вон живет и явно особо не парится по жизни, это тоже уметь надо. Как-то, чрезвычайно задолбавшись на работе, я позвонила маме пожаловаться и с наездом предъявила ей, что я люблю деньги, но у России, как известно три пути: вебкам, закладки и ай-ти, а вебкамом я не могу заниматься, потому что она с папой расстроятся, с наркотой у меня получится, это прибыльное дело, но радоваться и шиковать я буду не долго, а в ай-ти мне очень сложно. Мама, с некой долей злорадства посмеявшись над моим бедственным положением, велела и дальше быть страдать, ведь таков тяжкий удел девочек с мозгом и достоинством. Мамуля у меня такая. Она мастер моральной поддержки. Я в нее пошла.

Поднесла к губам бокал с вином, скрывая усмешку, а Ланг невозмутимо продолжал устраивать свою личную жизнь на эту ночь:

— Я позвоню, если соберусь приехать. Встретишь в этом платье, окей?

Она ответила утвердительно и он завершил звонок.

— Высокие отношения, — оценила я, усаживаясь полубоком в кресле и подбирая под себя ноги.

— Где-то услышал, что жизнь становится прекрасной, когда трахаться, бухать и разговаривать можно с одним и тем же человеком. У меня это три разных, а мог бы быть один. Не подозреваешь, кто это, а, Яскевич?

Изобразив недоумение, развела руками и пожала плечами. Матвей, с укором глядя на меня, потянулся за своей бутылкой.

— Что за Лера? — заинтересовалась, глядя на плеск коньяка в бокал.

— Это второй человек из трех. С которым я бухаю. Быкова.

— Ты с Валерией Леонидовной бухаешь? — я выпала в осадок, когда перед моим внутренним взором предстал грозный предводитель юридической орды Ланга.

— Ты с ней никогда не пила? — неподдельно удивился Матвей. — Даже на корпоратах? У-у-у, ты многое потеряла, она вообще… крейзи. Но, черт, какая же она крутая!.. Была бы лет на тридцать моложе. Хотя бы на двадцать. Да даже на пятнадцать. Эх…

Матвей фальшиво взгрустнул, я рассмеялась. Он, мимолетно мне улыбнувшись, расслабление развалился в кресле, подавшись вперед к столу и опустив на столешницу локоть правой руки, подпер кулаком голову, указательным пальцем левой мерно и медленно постукивая по стеклянной грани своего бокала. Повисшая тишина, когда мы смотрели друг другу в глаза, напиталась легким томлением, снова вызывая во мне совсем ненужные ощущения. Я только начала отводить взгляд, когда он, немного приподняв уголок губ, очень негромко сказал:

— На самом деле я знаю, что ты обо мне думаешь. — Посмотрел на беловатую пыль, оставшуюся от дорожки, — мефедрон, как классический представитель психостимуляторов, вызывает эйфорию, желание откровенничать и усиливает эмпатию. Соображаешь лучше, мир кажется прекрасным, люди чудесными. — Сглотнул и палец перестал постукивать по бокалу. — А еще меф придает смелости для откровенного разговора. — Снова посмотрел на меня, внутри напрягшуюся, не понимая, куда сейчас он поведет. — Я хотел сказать тебе спасибо за поддержку, но слов подобрать не могу.

— Какую поддержку? — искренне изумилась я, действительно не припоминая ни разу, чтобы я это делала. Вот обосрать, побесить, пошутить — это да, это за милую душу, между нашими увлекательными диалогами (где я порой искренне восхищалась им и благоговейно ему внимала, но никогда этого не показывала), а интимные разговоры и сопереживание, такого еще не было и я к этому не стремилась.

— Поддержка бывает разной. — Улыбнулся, снова начав постукивать по бокалу и изучающим взглядом скользя по моему лицу. — Иногда, чтобы человек пришел в себя и посмотрел на некоторые вещи реально, нужно быть с ним честным. — Его глаза потемнели, я поняла, что сейчас он скажет то, чего я не хочу слышать. Только отрыла рот, но он отрицательно повел головой, снова призывая не перебивать, — и это сейчас прозвучит не так серьезно, как есть на самом деле, но я в тебя действительно влюблен.

— Матвей… — внезапно слегка севшим голосом начала я, с неприятным удивлением отмечая, как сердце пропустило удар. Прикрыла глаза, обретая над собой контроль, когда он снова отрицательно покачал головой и продолжил:

— Есть очень простенький тест, дающий понять, что ты чувствуешь к человеку. — И его голос изменился, стал глубже и тверже, когда я снова собиралась его прервать, — не перебивай, я же ничего у тебя не требую, ни к чему не склоняю и не принуждаю. Я попросил меня выслушать и ты открыла дверь. — Немного подождал, глядя на молчащую меня, уверенную, что я взяла себя в руки и без эмоций улыбнувшуюся и кивнувшую, мол, продолжай. — Так вот, тест. Как я уже сказал, очень простой — нужно всего лишь представить, что человека нет. Что ты с ним уже никогда не встретишься, — в еще расширенных зрачках, будто поглощающих свет, мелькнуло что-то неоднозначное, трудно характеризуемое. Он скользнул взглядом по моей шее, груди, остановился на руках, скрещенных на левом подлокотнике. — Не поговоришь с ним, — голос понизился, когда он взглядом шел по моим пальцам. Немного похолодевшим от дальнейших его слов, — не коснешься. — Он снова посмотрел мне в глаза, закусил губы на мгновение, прежде чем вновь заговорить, — и ничто этого не исправит. Вот просто нет этого человека и всё, он умер, скончался, навсегда. Представляешь себе это и абсолютно все понимаешь. Кто он для тебя, что именно ты к нему испытываешь. На что ты готов ради него. — Голос его понизился фактически до шепота, снова подло проникшего в кровь и оплетая вновь пропустившее удар сердце, когда он сглотнул и произнес, — и если бы ты только шанс мне дала… один блядский шанс, Яскевич.

Вот зачем он пришел. Мне по разному признавались в любви, но впервые вот так. Открыто, глубоко, на обнаженных чувствах. Я совру, если скажу, что у меня не возникло соблазна с учетом обстоятельств — он собрался завязывать с наркотой, отказался от своего окружения и несколько раз сначала намекнул, а потом и в лоб заявил, что хочет отношений. Со мной, которая только недавно Абрамовой заявила по телефону о тоске по ванильке. И все так красиво, что действительно слегка бьет в голову воодушевлением и желанием согласиться, но есть маленький нюанс — он сейчас не только в алкогольном опьянении, беседы у нас уже были, правда, не настолько откровенные, да и с учетом его непостоянства в стремлениях, дальнейшее вполне предсказуемо.

Поэтому, усилием призвав себя к рациональности, склонив голову и улыбнувшись, заключила:

— Вот это тебя накрыло, Матвей Игоревич.

Ланг усмехнулся, долгие секунды глядя мне в глаза, но искомого там не находил. Был бы трезвым…

Потянула за стоп-кран, экстренно останавливая ускорившийся поезд мыслей, прежде чем он приведет к катастрофе.

Матвей, тем временем, глубоко вдохнув, осушил бокал и протяжно выдохнул, глядя в стол.

— Жестокая вы женщина, Екатерина Андреевна. — Ирония слабая, не дозированная, и его мысли явно были далеки от того, чтобы попытаться вывести диалог в другую плоскость, потому что он только что получил отказ. И не собирался скрывать, что почувствовал, — я тебе сейчас скажу еще одну вещь… потому что я пьян и обдолбан, так бы я ни в жизнь не признал, что человек, сказавший те слова, был прав. — Улыбнулся отстраненно. Устало вздохнул и, прицокнув языком, произнес, — так вот, мне как то сказали, что однажды я все-таки полюблю. И это будет больно. — Хмыкнул, отодвигая стакан, и потянувшись за бутылкой. Сделав большой глоток, на выдохе негромко, — не ошиблись.

Глядя в теплую ночь за приоткрытым окном и вслушиваясь в стрекот сверчков, чувствовала, как по рациональности был нанесен еще один мощный удар, но оборона все-таки выдержала.

— Та девушка, что тебе это сказала, была в тебя влюблена и ты прошелся по ней катком. Так?

Матвей достаточно долго не отвечал. Я перевела на него взгляд. Лицо непроницаемо, смотрит мимо меня. Наконец, сдавшись, в который раз за этот вечер удивил:

— Это был мой вечно разочаровывающийся во мне отец. Минут пять молчавший после того как я признался, что зависим, — приблизил ладонь к лицу и потер глаза, слегка поморщившись, — а потом его помощник прислал мне билет на самолет и уведомление о том что предстоящий рехаб оплачен и меня там очень ждут. Это страшно — разочаровывать. Особенно страшно и очень больно, когда это человек, которого ты любишь. Поэтому я не хочу разочаровывать тебя. Мне хватило.

И вот что мне с ним делать?.. Правильно, выгонять. А как себя заставить?..

Потянулась к своему бокалу и, сделав небольшой глоток, не слишком старательно изображая философа, высокопарно возвестила:

— Жизнь это череда разочарований…

— Звучит удручающе. — Тихо рассмеялся, неприкрыто любуясь мной, с запинкой завершающей:

— … с паузами на счастье. Ланг, ты бесишься, когда тебя перебивают, потому что это только твоя привилегия, что ли?

Моя попытка перевести диалог в любимое саркастичное русло не была поддержана сразу. Легкая тревога воцарилась внутри, и порождена она была совсем не затягивающейся паузой, даже не тем, что напротив меня наркоман под приходом. Тревога была от того, что эхо его слов слишком отчетливо слышалось там, где я предпочитала видеть пустоту. Глядя в сторону, поморщилась, сжала челюсть и, опустив ноги на пол, откинулась на кресле, в упор посмотрев на Матвея. Отчего-то слабо усмехнувшегося, а через секунду лениво улыбнувшегося и со знакомой наглостью заявившего:

— Я хочу тебя поцеловать.

Снова почти уже привычно уставившись на мои губы так, когда у него на лбу написано, что там дальше он хочет сделать после поцелуя.

— А я хочу на Марс слетать. Ох уж эти несбыточные мечты.

И смотрела я на него, как мы привыкли — скептически и так, как будто он меня этим замучал уже, но мне казалось, что он вполне почувствовал мое облегчение и благодарность, когда его величество достало с антресолей свое амплуа, по которому, надо признать, я успела соскучиться.

— Значит, когда с рехаба вернусь, — будто делая мне большое одолжение, — поцелую тебя так, что на небеса взлетишь, а там до Марса рукой подать. Мечты должны сбываться.

— Ты в рехаб ни один раз съездишь еще. — Махнула рукой на фыркнувшего него, — но как говорят коучи успешного успеха: все в твоих руках.

— Они ж врут. Неотвратимый фатум все же есть, я думаю. — Матвей красиво и неторопливо потянулся за столом. Выпрямляясь, откинув голову назад, сделал, полукруговое движение, одновременно разводя локти в сторону и разминая плечи. Боже, какие же это плечи… В голове вновь начался прямой эфир разврата, но на этот раз с периодическими нотками нежности под аккомпанемент недавно отзвучавших слов, запустивших нити блаженного токсина в разум.

— Я смотрю, ты настроен на выздоровление. — Отвела взгляд, впервые осознавая, что за этот адский день вообще сама мысль пить на пустой желудок — не очень хорошая идея. Пустить Ланга, явно осознавая, что он не просто посплетничать пришел — так я сама себе приговор выносила. И сидеть, осознавать, что лучшее, что можно сделать — выгнать его и при этом дальше сидеть, так это почти расписаться в приговоре. Мы же оба знаем, к чему все перейдет. И этой змей продолжал крутить передо мной яблоком:

— Кать, — задумчиво глядя на меня, Матвей откинулся в кресле, — а если бы я не принимал, у нас бы вышло? Я имею в виду, что я-то уверен, а что думаешь ты?

Скорее всего да, вышло бы. Вышло и пошло на хер.

— Матвей, тебе пора. — Твердо произнесла, качнув головой.

Ланг фыркнул, глядя в мои глаза. И заставил почти простонать, когда не возражая, не убеждая, не настаивая, вообще не говоря ни слова, кивнул и поднялся. Натянул ветровку, и, подхватив бутылку, на ходу вызывая такси, направился к выходу. У меня за эти секунды трижды возникало желание его задержать. Просто податься вперед, коснуться его руки, сжать на ней пальцы и пусть все горит синим пламенем. Останавливало только отчетливое понимание, что Матвей не из тех людей, которые скажут, мол, нет, ты что, я же обещал, что просто поговорим. Да и сейчас он не настаивает только потому что думает, что пиздюлей за это отхватит наверняка, сколько раз проверял уже. Слава богу, что он так думает, я в себе вообще была не уверена.

Когда он прошел мимо и обоняния достиг слабый шлейф парфюма, я задержала дыхание и махом допив свой бокал, протяжно выдохнула, устаканивая мысли и отправилась провожать.

Пока Матвей обувался, ему пришло уведомление, что карета будет подана господину через несколько минут. Я расхохоталась над его кислой миной, когда он оповестил, что его царской заднице придется садиться в Киа Кьюорис, но выяснять, почему приложение определило эту машину в запрошенный им «бизнес», он не стал.

— Поцелуешь на прощание? — не слишком старательно изобразил недовольство, с осуждением глядя на недвижную меня, предусмотрительно стоящую в зоне недосягаемости, — что, даже не обнимешь? Яскевич, в обмен обещаюсь не пить на нашей свадьбе.

Закатила глаза и, махая руками, будто отгоняла голубей, направилась к Матвею, уже открывающему дверь.

— Иди давай, фантазер, — начала выталкивать из квартиры его, который снисходительно посмеиваясь, в шутку боролся, но квартиру все же покидал.

Однако радовалась я рано. Пропустила момент, когда он как-то хитро блокировал мои руки крестом на моей же груди и одним кратким и даже не особо сильным рывком вытащил меня за собой через порог.

— Ты что творишь? Тут же пол грязный! — возмутился внезапно проснувшийся во мне Мойдодыр, беспокойно смотрящий на мои стопы в белых следках стоящие на носочках на плитке общеквартирной площадки.

Проблема была тотчас решена — еще один рывок и я стою уже на кроссовках фыркнувшего Ланга, прижатая к его груди и ощущая его ладони на талии. Запоздало дошло, что возмущаюсь не тому. Очень запоздало. Да почти не дошло. Нет, разумеется, я попыталась. Вскинула голову, посверлила взглядом, даже рот открыла и потребовала вести себя адекватно. На всякий случай не уточняя, у кого я требую, ибо такая близость его тела будоражила нечеловечески. Заводило всё. Его сумасводящий запах, его снисходительная насмешка в серых омутах глаз, дурманящее тепло его рук, придерживающих и касающихся. Когда он на расстоянии, держать себя проще, легче, непринужденнее, а когда бороться надо и с ним и с собой, причем не физически…

— Просто обниму на прощание, — даже не стараясь, чтобы это звучало правдоподобно, объявил он, переставляя руки на моей спине, чтобы привлечь к себе теснее. Императивно и беспрекословно, при этом так естественно и будто привычно.

Тут же в голову боксерским ударом прилетело вино, фактически отправив нейроны головного мозга в нокаут, и в тумане оцепенения ощущались только щекотящие нервы разряды под кожей, питаемые его запахом, его нахальной близостью, которой неоднократно так хотелось этим сумасбродным вечером.

Усмехнулась, чувствуя, как пересыхает в горле, как сомнительны и излишне самоуверенны мысли, что я смогу его остановить и он непременно подчинится, прикрыв глаза и покачав головой, глухо выдала:

— Обнимай уж. Только быстро, чтобы никто не видел и никому об этом не рассказывай.

Ирония слабая, ее почти нет, она растворена в набирающем жар воздухе вокруг. Он проникал внутрь, он травил кровь, он помогал обманываться, что все под контролем, когда Матвей неторопливо привлекал теснее к себе и склонял голову к моему плечу. Сердцебиение давно было ускорено, отдавало набатом в ушах, но я слышала его дыхание, так же как и у меня усилием удерживаемое ровным, когда внутри, в голове, в мыслях все было совсем неспокойным.

Он, все так же не поднимая голову, слегка повернул ею, и его выдох коснулся моей шеи. И произошла полная парализация движений и рефлексов, когда он обжег шею уже не дыханием, а губами. В голове померкло от тянущегося, накрывающего темной вуалью удовольствия. Множащего этого удовольствие в стократ быстрее, чем текли секунды. Сердце ударило особенно сильно и ухнуло куда-то вниз. Вниз живота, разлетевшись по венам горячим свинцом наслаждения, когда поцелуй стал отчетливее и он прижал к себе теснее, скользнув левой ладонью выше по спине, к волосам, запуская пальцы в пряди, слегка потянув за них вниз, чтобы подняла голову и открыла ему шею. Чтобы прикосновение его губ шло по коже выше. И убило наверняка.

Первый порыв закинуть руки ему за шею и откинуть голову назад был задавлен на середине — руки я все-таки закинула. Стиснула зубы, сорвалась в дыхании, но его голову все-таки отстранила. И в горле пересохло, когда он посмотрел мне в глаза.

Его глаза — провал в ад, в котором неистово захотелось сгореть. Я впервые себя возненавидела вот так, из-за того что мне очень хочется, но я не могу сломя голову ринуться в пучину. В серые грозовые облака, потемневшие, обещающие рай в аду и нисколько не лукавящие, ибо чернота нездорово расширенных зрачков давала железобетонную гарантию. Потому что под мефедроном трахаться можно часами. Кончать и моментально восстанавливаться. Срываются все тормоза, не чувствуется утомление. И насыщение, хотя оргазмы очень яркие, многократные и длительные. В головном мозге есть центры удовольствия, отвечающие в том числе и за эйфорию от секса. Мефедрон резко повышает уровень нейромедиаторов вроде дофамина, серотонина, норадреналина, плюс возрастает энергетический потенциал, как итог секс фееричен — не ведущая, но одна из частых причин любви наркоманов к мефедрону.

Всплывшая в памяти информация не утонула в вихре ощущений и возбуждения, а безжалостно быстро свела их до необходимого, попадающего в юрисдикцию контроля, минимума. Ни на секунду не отрывая взгляда от его глаз отступила на свой порог и резко отрицательно мотнула головой, когда Матвей подался было за мной. Он недовольно прицокнул языком, закатив глаза и второй раз за этот вечер поднимая руки, будто сдаваясь:

— Ладно, ладно! Хотя бы в щеку? Тоже нет? Яскевич, я тебя иногда хочу, — короткая многозначительная пауза, до одури сексуальная блядская улыбка и ироничное окончание, — убить.

— Это так взаимно, Ланг, — умильно улыбнулась я, отмечая, что я почти восстановилась — стремительно затухающее возбуждение охотно уступало рациональности. Проматывающей в памяти то, что было несколько секунд назад и с печалью крутящей пальцем у виска.

Матвей, оперевшись ладонью о дверной косяк, только было навис, беспощадно соблазнительно улыбаясь:

— Оревуар, мон…

Но дверь я уже захлопнула, благо обдолбан он был не настолько и не тем, чтобы не успеть отреагировать. Так что обошелся без прищемленных пальцев и носа. Что нельзя сказать о моем самолюбии. Хотя, вот с другой стороны, и не потрахалась с наркоманом и удовольствие получила. Да, я молодец, однозначно. Во всем надо плюсы видеть.

С силой зажмурив глаза, прижалась к двери спиной, обретая контроль над нетрезвыми мыслями, сейчас, в безопасности, вновь начавшими выдавать просто сумасбродные идеи и атаковать мою изнасилованную во всех позах рациональность, помирающую, но уперто не поднимающую белый флаг под натиском наивного воодушевления: «ну подумаешь, один разок переспим! Один раз не пидорас, как известно! Второй раз как первый раз! А на третий я еще как-нибудь себя успокою!». Вот почему я не начну курить, много бухать и принимать наркотики. Я себя хорошо знаю и мне заранее понятно, чем все это закончится.

Я уже ложилась спать и, в принципе, не собиралась серфить интернет, но почему-то все же зашла на аккаунт Ланга. Как знала — плюс еще одна новая фоточка. Недопитой бутылки коньяка в полете в сторону мусорного ящика. Убито простонала, закусив уголок наволочки и читая: «сам в шоке от своей активности, но, говорят, перед смертью не надышишься (со мной все в порядке, это фигуральное выражение! Так что не радуйтесь, хейтеры). Хотя один мудрый человек уверен, что жизнь это череда разочарований с паузами на счастье. Иногда длительными, — смею добавить я, ведь всё, как грится, в наших руках.

Я решил ради разнообразия подготовиться к этой самой паузе. Поздравления принимаются в денежном эквиваленте.

P.S: криптой тоже».