Соль (СИ)

Клуб "Би Сойер", 00:20, кладовка

— Это было очень зря! — он указывает на меня пальцем, и я даже не успеваю сбежать. Меня хватают за талию и тянут куда-то вглубь слишком крошечной комнаты.

Я с замиранием сердца жду, где он остановится, и жалкие три шага и два мгновения, растягиваются на целое путешествие. Все это время я невероятно близко, нет, я максимально близко к мужчине, который никогда не оставлял меня равнодушной. Он держит меня в руках, и я ни капли не хочу вырываться, хочу быть ещё ближе.

Он практически роняет меня, а через секунду я понимаю, что это только стол, на который он хохоча меня усадил. Он хотел что-то сделать со мной, как-то досадить мне, но в итоге только стоит и смотрит, все ещё держа за талию. Тонкая ткань не защищает от его пальцев, я чувствую как в каморке жарко, я будто вся с ног до головы мокрая, вспотевшая, сдуваю выпавшие из прически волосы и машу перед лицом руками.

— Вы пялитесь, — шепчу я, желая снова оказаться в его руках, но пока я только… в глазах. Он смотрит не отрываясь. Дышит, будто тащил всю сотню кило, а не пятьдесят, и улыбается, улыбается, улыбается!

Он!

Мне!

Улыбается!

И я смеюсь, смеюсь, смеюсь, и мы оба смеёмся.

Он стоит напротив, так что мои разведённые колени касаются его бёдер, точно мы намереваемся сейчас как минимум наброситься друг на друга и целоваться. Это только как минимум. Минимум, это очень мало! Я дрожу, как от лихорадки и от нехватки прикосновений. Поцелуев. Каково это его целовать? Целовать? Мы и правда говорим о поцелуях?

Я почти не верю в происходящее, когда его рука касается моей щеки, потом скулы и опускается к шее, которая так напряжена в ожидании, что кажется заранее покрылась мурашками. Да я вся, черт возьми, мурашками покрылась.

Он так внимательно смотрит на собственные пальцы, скользящие по моей шее к ключице, что я краснею. Я краснею, смеюсь, хочу спрятаться, остаться, поцеловать, блин, его!

Ручку двери дергают, и мы замираем.

— Не уходите, — быстро шепчу я, снова откровенничаю, как дурочка, но ставки слишком высоки, к черту!

И он вместо того чтобы уйти, наоборот приближается и прижимается к моему лбу своим. И хмурится, как будто ему больно. Очень-очень больно. А я снова хочу смеяться, а ещё хочу вырвать из груди сердце-истеричку и хорошенько отжать, потому что оно, кажется, ртуть, а не кровь гоняет.

Он отстраняется.

Закрывает дверь на ключ.

Стоит так, спиной ко мне, пока я мысленно умоляю его вернуться.

И уверенно возвращается.

Мы тяжело дышим, но не смеёмся. Уже не смешно, хотя минуту назад я была готова закатываться, как сумасшедшая, а теперь мне становится очень-очень страшно.

Клуб "Би Сойер", 00:33, кладовка

— Ты прекрасно танцуешь, — хрипит он, и я замираю, оставив в его волосах расческу. Он хрипит не от ларингита. Он хрипит из-за меня.

Всё это время он смотрел на мои ноги, и даже если этого не хочет, приходится, потому что я сама удерживаю его голову. Всё это время ему открывался чудесный вид и на чулки, и на полосочку кожи над ними. Всё это время я была так близко, что то и дело ощущала его дыхание на животе, но придавала значение только собственным мурашкам, а никак не его чувствам. Не могу я сейчас об этом думать.

Нет.

Снова берусь за расческу, руки дрожат, дергаю, понимаю, что делаю больно и в попытке высвободить зубчики окончательно все порчу. Он шипит и хватает меня за талию, так крепко, что я издаю глупый громкий стон.

— Нет, — восклицаю я, Потому что теперь я животом касаюсь его живота, и между нами точно огненная ящерка вьётся, поджигая одежду. Это он поднялся на ноги и удобнее меня перехватил, отчего мне пришлось выгнуться в спине, чтобы на него не завалиться.

Он и лбом и носом ко мне прижимается. Потом отстраняется немного, видимо, когда становится слишком тяжело держать дистанцию. По моему лбу стекает капелька пота, потом по носу и… касается его губ! Губ, блин! Я этого даже не вижу, только чувствую, знаю что это случилось. И меня это волнует. До дрожи в коленках, которые до предела напряжены, волнует. Ох, я так боюсь сжать его бёдра своими чёртовыми коленками и сдать себя с головой!

Отворачиваюсь, отстраняюсь, а он мотает головой, будто я сказала или сделала глупость, и обхватив мое лицо руками, прижимается к губам. Он не делает ни единого движения, просто замирает на пару секунд, во время которых ртуть в сердце окончательно разъедает моё нутро. Потом одна его рука перемещается мне на затылок, а вторая на шею, как раз под подбородком. Теперь он чувствует мой пульс, моё дыхание, моё волнение, и от этого меня ещё больше переворачивает.

Сдаюсь. Сжимаю его бёдра коленями, а он их перехватывает и поднимает выше, на свою талию и теперь мы чертовски близко. До головокружения близко. До неприличного напряжения в теле близко.

Не знаю, не помню, возможно, от сделал только одно-два движения губами. Возможно, его язык лишь однажды легко коснулся моего, но я с ума сошла. Я выдохнула так громко, что сама себя не узнала, обвила его шею руками, и, чтобы не отключиться прямо на месте, уткнулась носом ему в плечо.

Он переводит дыхание и целует мои волосы.

Глава 23. Грязный клуб/Квартира Кайда Ли

— Мы идём? Этот Черный Тигр, или как там его, опять сегодня дерётся, — мы с Майей давно договаривались, но всё никак не выходило сходить в тот клуб, а теперь я не особенно и хочу, мне даже кажется, что я кого-то предаю, одной мыслью о Тигре.

— Идём, — отвечаю я на автомате. — Мне даже интересно, как он выглядит без своего капюшона и при свете, так что проси места не в первом ряду.

— А мистер Ли ревновать не будет? — смеётся Майя, и я слышу шум, подруга включает и выключает фен.

— Ох, не говори… мне самой, если честно, кажется, что я не должна ходить… Но с другой стороны, он ничего мне не сказал! Просто ушёл и всё! — я убираю телефон и обращаюсь к Марте, подавая ей комбинезон. — Погладишь?

— Конечно, только можно я сначала дослушаю? — старушка обожает сплетни, а скрывать от неё что-либо просто бессмысленно.

— Ну, что дальше? — требует Майя.

— Да ничего, мы стояли так… ну он стоял, а я сидела. Он поцеловал мои волосы…

— О-о-ох!.. — в один голос вздыхают Марта и Майя.

— Это, если честно, было просто фантастически! Круче поцелуя… — Марта уже получила свою порцию животрепещущих подробностей и теперь подавляя смешки уходит гладить комбинезон.

— Ты будешь его каждый день видеть?

— Вообще да, он каждый день там тренируется, не знаю что делает, но наверное, что-то крутое! А я буду вроде ассистентки управляющего центром. Так что сегодня не долго, чтобы я завтра была красивой и отдохнувшей!

— Так, у тебя на этого мистера планы?

— Майя… Я не целуюсь с кем попало! Конечно, у меня… планы… Не знаю! Может и нет! Он порой так раздражает.

***

До клуба мы добираемся на «Кристине», которая снова смотрится крайне ущербно среди шикарных тачек. Майя вписывается как нельзя лучше, на этот раз: короткое платье, не очень развратное, но не монашкино. А вот я перестаралась, желая не перестараться; мой черный комбинезон из шифона смотрится так, будто я из модного ночного клуба или дорогого ресторана пришла в подворотню хапнуть косячок. Майя накрасилась как раз в кассу; в меру ярко, но по вечернему, как бы намекая, что мы на мероприятии, но не таком уж и светском, а я сделала акцент на губах, а не на глазах, что должно было молчать, а в итоге кричит: «Я же не такая как все!». Что мы имеем? Майя идёт на бокс, а Соль выпендривается и заставляет всех смотреть себе вслед.

— На меня пялятся, — шепчу я Майе.

— Я в курсе. Обычно пялятся на меня, добро пожаловать в мой мир.

— Мне как-то не очень комфортно. Я вроде нормально выгляжу…

— Ты выглядишь нормально для приёма в честь английской королевы, — шипит Майя, которая ещё в машине меня отчитала. — А тут нужно быть скромной шлюшкой. Что же с тобой вечно одно и то же.

— Ну прости, я крайне редко попадаю в такие ситуации!

— А в прошлый раз ты не рассмотрела? — Майя закатывает глаза.

— Мне показалось, что в прошлый раз я была одета слишком буднично… Рядом такие шмары сидели, что я хотела одеться, чтобы и хорошо, и чтобы не как шмары.

— Ну поздравляю. Ты не шмара, — Майя щурится в поисках "своего человека".

***.

Тёмный коридор за спинами охранников выглядит пугающе, я помню, как мерзко было сидеть перед рингом и как страшно было потом. Я пытаюсь вспомнить свои ощущения от встречи с Тигром, но почему-то в голове только мистер Ли. Везде, везде, всюду он! Я готова поклясться, что у каждого охранника его глаза! Я отмечаю про себя каждого, у кого хоть немного похожа шевелюра. Мне кажется, что я помню каждую его деталь, а вот Тигра не помню вообще. Так, смутное пятно, коснувшееся моего бока.

Мы идём по коридору, и я стараюсь не очень улыбаться, чтобы совсем не показаться дурой, но выходит слабо. Мистер Ли, мистер Ли, мистер Ли. Кайд. Интересно, а как его мама называет?

— Ты идёшь? — Майя пихает меня в бок.

— Ага…

— Высматриваешь своего Тигра? А как же мистер Ли? — Майя неверно понимает мои взгляды по сторонам и мечтательную улыбку.

— Мис… мистер Ли? — я останавливаюсь как вкопанная. Чёрный Тигр идёт по коридору, лицо скрыто капюшоном, но бой ещё не начался, он не может быть побит, и я могу рассмотреть его. Сколько я не пытаюсь, вижу только глаза и смешение теней, которые рисуют нечёткий образ, будто очень абстрактный портрет. Что-то темное, колючее и живое, что-то горящее адреналином. За ним семенят какие-то люди, я их не вижу, не слышу, я не слышу даже Майю, заворожённая, будто он цыган с гипнотическими глазами. Он — Хитклифф, я — Кэтрин.

Я верю, что сейчас он узнает меня, подойдёт и сделает что-нибудь. А если нет, я с ума сойду! Я и сама не знала, что так сильно размечталась за это время. Давно это было? Месяц, полтора назад? Я успела внутренне законспектировать все свои ощущения, написать сценарий следующей встречи, подобрать идеальный саундтрек. Только оказалась совсем не готова к встрече, отвлеклась на другого, а зачем? Зачем мистер Ли… мистер Ли? Тигр? Я всюду вижу мистера Ли, даже в Тигре… глупая!

Он приближается, и я вижу его глаза под тёмным капюшоном, они совсем тёмные, почти чёрные. Цыганские глаза с функцией гипноза, я даже не представляю, как глупо выгляжу, стоя тут с грохочущим сердцем и частым дыханием. Он не задержался ни на секунду. Прошёл мимо, и я ощутила себя полной дурочкой, когда вдохнула поглубже воздух в этот момент. Я будто группи, сумасшедшая фанатка, умалишенная девочка-подросток.

— Да что с тобой? Ты же про него и словом не обмолвилась!

— Ага… — вздыхаю я, глядя ему в спину. Он останавливается перед охраной и что-то им говорит. Его голос знакомо-спокойный, но никак не выходит понять, где, кроме той подсобки, я могла его слышать.

— Им нет восемнадцати. Документы подделка, — спокойно говорит он охране, будто просит добавить ещё одно имя в вип-список.

— Мы разберёмся, — ответил охранник.

— Что происходит? — шепчет мне на ухо Майя.

— Я не знаю, — с лёгкой улыбкой, как дурочка, отвечаю я. Он снова идёт навстречу, теперь один, все людишки, что как муравьи составляли его свиту, остались с охраной и какими-то списками. Двое вышли из клуба на улицу. А он идёт назад, и я задыхаюсь, когда понимаю, что теперь он смотрит прямо на меня. Половина его лица скрыта платком, как у героя стип-панк романа, но глаза будто ещё больше оживают.

Слепой бы не заметил, как я реагирую на Тигра, как откровенно пожираю его глазами не в силах просто отвернуться. Даже мысль о том, чтобы пережить его прикосновение, теперь кажется глупостью и верной смертью.

— Тебе тут не место. Я, кажется, уже говорил, — он останавливается только на секунду, говорит ещё на ходу. Свет моргает, как в древнем подвале, и я все ещё его не могу рассмотреть, только глаза. — Пожелай мне удачи.

— Удачи, — пищу я, а потом невозможно шумно делаю вдох, когда он всё-таки меня касается. Как старую знакомую, щёлкает по подбородку пальцем и только на долю секунды скользит по шее. В горле болезненно пересыхает от этого пустяка. Он видит, какой фурор произвёл, как нервно и остро я воспринимаю каждый его жест, будто ловлю какие-то вибрации.

Он задерживается рядом только на пару мгновений, коротко кивает охране, нас с Майей грубо хватают и с позором выволакивают из клуба.

— И какого черта это было? — взвизгивает Майя.

— Чёрт знает… Может поедим фаст-фуда? — Все в том же анабиозе предлагаю я.

— Пожалуй.

***

Мы едим жирную картошку и запиваем её горячим невкусным латте. Я сыплю в бумажный стакан сахар, макаю картошку в сырный соус и с наслаждением ем острые куски курицы, будто перед этим три часа занималась в зале и сожгла немерено калорий.

— Любовь утомляет, да? — спрашивает Майя, выгребая картофелиной остатки соуса из контейнера.

— Не то слово.

— Давай разберёмся. Есть красавчик-препод, — Майя загибает палец.

— Он не красавчик. Он — божественное чудо-юдо, мистер-шовинистер, — отмахиваюсь я, будто от надоедливой мухи.

— И он тебе интересен? — мне не хочется говорить это банальное слово "интересен". Я, блин, влюблена! Но нельзя же быть влюблённой и кем-то интересоваться…

— Ну не должен же мне быть интересен каждый встречный мужчина! — хватаюсь за соломинку и скорее набиваю картошкой рот.

— Как Тигр например?

— Например!

— У тебя что в голове вообще? Ты Ксавье недавно ревновала! Это запоздалый переходный возраст? — спрашивает Майя, ковыряясь в телефоне.

— Что ты там делаешь?

— Ищу инфу про этого Тигра.

— И?

— Не особо. Сплетни одни. Некая Мелинда Хопкинс предположила, что Тигр это олигарх под умелой маскировкой. Смешно. Слушай, представь если это и есть твой мистер Ли?

— Который из? — усмехаюсь я.

— И правда. Что делать хочешь?

— Во что бы то ни было проберусь туда снова, конечно!

— А мистер Ли?

— А за мистера Ли, я выйду замуж! Помяни моё слово!

— О как! Мне нравится ход твоих мыслей, но обещай, что не назовёшь сына Ксавье, ладушки?

Я возвращаюсь домой в полной уверенности, что пойду в клуб снова и буду нагло врать, если понадобится. Судя по информации с уродливого форума клуба, новый бой должен состояться через две недели, и если этот был не очень серьёзным и кровавым, то новый должен стать настоящим кошмаром. И я решила во чтобы то ни стало появиться там с опозданием, чтобы Тигр меня не выставил снова.

А ночью мне снится Тигр, сражающийся с мистером Ли. В то же время, Ли из детства, стоит ко мне спиной, такой каким я его запомнила. В этом поединке, он — судья.

Квартира Кайда Ли

Он сидит в ванной, она сидит сверху и из пены выглядывает её обнажённая грудь. Он хочет наклониться и поцеловать её, но не смеет, потому что Соль обрабатывает его ссадины антисептиком. Каждый раз, когда она тянется к его волосам (как тогда в каморке), он видит её розовый сосок и хрупкую талию, а по её рёбрам стекает пена.

— Ты очень красивая, — говорит он, всё-таки поймав и выбив из руки антисептик. Склянка со звоном падает на кафель и откатывается в сторону.

— Я не закончила, — говорит она.

— Закончила, — он шумно выдыхает, обнимая её и прижимаясь к её груди. — Ты очень красивая, — повторяет он. — Ты знаешь?

— Конечно. Если бы я этого не знала, и ты бы этого не знал. Мужчины не видят того, чего женщина сама в себе не видит… Это абсурд!

— Ты удивительная и ты тут…

— А ты ушёл, — шепчет она.

— Не мог там быть дольше. Не смог даже вдох сделать, пока не вышел на улицу. Во сне с тобой куда проще, чем в жизни. А ты тут…

— И я до сих пор не ушла.

— Почему?

— Это моё маленькое женское благородство.

— Удивительная…

— Скажи мне это в лицо.

— Не могу.

— А что при следующей встрече?

— Смерть, — он прижимается губами к её шее, она улыбается, барахтается, и его груди касается пена, стекающая с её рук. А потом она исчезает.

— Почему ты всегда исчезаешь, Господи. Останься, мне нужно…

"Я существую не только во сне!" — эти слова складываются из пены на воде.

Глава 24. Гадкая стажировка

Мне снова снится ринг. А дело в том, что меня грызет изнутри чувство, что я изменяю, хоть у меня нет ни парня, ни любовника. Ну нельзя быть такой влюблённой в двоих сразу! Можно — в одного и любить другого, любить двоих, наверное, можно. Но влюбиться вот так…

И что такое этот Тигр? Он даже со мной не говорил, даже не смотрел на меня дольше пяти минут. И почему он мне так знаком? И почему его голос лезет прямо под кожу?

И сны продолжаются.

Страшные, стрёмные и кровавые, потому что всякий раз я должна сама решить кто из них победит. Кто победит?

Мистер Ли — Злой Король?

Чёрный Тирг — Благородный Разбойник?

Прекрасный Принц?..

Не то чтобы нервы сдали, но на пятый день я пришла в комнату Гаспара и легла рядом с ним, как маленькая.

Я всё время кручу в руках телефон и гадаю, есть ли у него мой номер? Точно есть… он мой начальник, мой преподаватель, мой…

Мой! Я решительно говорю о нём только так и никак иначе, в любом контексте.

Каждый день на стажировке — сущая пытка, потому что я его жду. А он не появляется. Уже неделя прошла с тех пор, как случился поцелуй, а я так и не встретилась с ним лицом к лицу, чтобы улыбнуться и понадеяться хоть на рукопожатие. Каждый день я накручиваю волосы, выбираю самые красивые платья и вздрагиваю от каждого шороха, будто он сейчас выйдет из-за угла, но этого не происходит.

Я жду мистера Ли. Кто-то говорит, что начальник на больничном, кто-то — что уехал в командировку. А я пропускаю это мимо ушей, потому что верю, что вот завтра он придёт. Не избегает же он меня? Или избегает?.

Жгучее разочарование мучает меня как изжога.

Меня всё больше тяготят обязанности стажера. Каждый день повторяется в точности по той же схеме, что и предыдущий. Я прихожу и первым делом проверяю есть ли в записной книжке тренера футбольной команды чистые бланки; стираю с доски схемы, меняю маркеры и грязную губку на чистую. Потом иду в прачечную, где уже должна сушиться форма, заполняю бланк, что форма чистая и выглаженная, договариваюсь с мистером Паркинсом, чтобы он отнёс её наверх в раздевалку. Там я развешиваю форму по вешалкам и оставляю в кабинках футболистов чистые носки, бутылки с водой и энергетические батончики. Мне нужно покинуть раздевалку до того, как туда приведут детей, которые относятся ко мне как к прислуге, а их охранники или водители позволяют себе по моему поводу комментарии.

— Ей богу, как будто в гетто продаю пиво, а не воду по шкафчикам раскладываю, — жалуюсь администратору клуба, которую зовут Наоми. Длинноногая Наоми, как и все сотрудницы клуба, отличается повышенной сексуальностью и идеальным чувством стиля. Но ко мне все они относятся чуть ли не с почтением, хоть я и вижу, что на девчонок-простушек, занимающих такую же должность, как у меня, они смотрят как на мусор.

— Поверь, это цветочки, — Наоми закатывает глаза. — Девочки из гольф-клуба вешаются. Мало того, что там одни женатые мужики, они ещё считают нужным открыто предлагать деньги за секс! Просто подходят, здороваются и сразу: «Три пятьсот и новое белье? Сойдёмся на этом?».

— Да ладно! А девочки что?

— У Джины комплект голубого пять тысяч стоил! — Наоми поджимает губы и кивает так, будто говорит: «Джина того, конечно, не стоит!». — Смотрела заезды?

— Нет, это интересно? — я забегаю к Наоми за ценными сплетнями (ну то есть новостями о мистере Ли) и советами почти каждый день, и почти каждый день лёгкая на подъем Наоми советует какую-то дичь. Она то отправляет меня на экзотический массаж, то на скучнейшее соревнование по конкуру, то на фехтование, где десятилетние “наследники империй” делают в сторону друг-друга неловкие выпады, а их отцы пыхтят от гордости. Я помню, как мой отец когда-то так же смотрел на игру Гаспара в подобном клубе, где отдавал бешеные деньги, чтобы сын тренировался. Также он ходил на мои занятия скрипкой, гимнастикой и фигурным катанием.

— Ой, очень! Сходи.

— Ты про пловцов так же говорила, — усмехаюсь я.

— Тебя ничем не удивишь! — восклицает Наоми.

— Мой отец — Джеймс Томпсон, я всё детство моталась по таким клубам, — вздыхаю я, забираю пачку бланков для тренера из принтера и, тяжко вздохнув, встаю.

— Точно же, — Наоми откидывает волосы фирменным жестом, она страшно любит говорить о богатых и успешных мужчинах, мечтая найти мужа среди них, а вот к общению с их дочками не привыкла. Впервые в клубе была не просто сотрудница “охотница”, а пресытившаяся “золотой жизнью” наследница. Наоми ещё не знает, как использовать меня в своих интересах, но уже дает понять, что это непременно случится. — И как, есть знакомые?

— Ну так, некоторые, — я порой и правда узнаю фамилии, но мне давно не приходилось бывать “украшением” отцовских приёмов, а значит, и “золотой молодняк” уже не был знаком.

— Смотри, вернулся наш блудный босс, — скучающе вздыхает Наоми.

Я вздрагиваю и тут же делаю вид, что обожглась чашкой с кофе. Он заходит в клуб и теряется на минуту в переплетении бликов, падающих на него сквозь стеклянные двери. Он выходит из них, как спаситель, рок-звезда или центр моей жизни, а я смотрю на него и надеюсь, что не выгляжу совсем глупо.

Он идёт со спортивной сумкой на плече, в солнцезащитных очках, лицо выглядит усталым, будто он всё-таки болел, а не уезжал. Он не останавливается у стойки, оставляет на ней свою карточку и молча идёт к лифту.

— Ничего себе, как серьёзно, — бормочу я, стараясь звучать пренебрежительно.

— В смысле? Он всегда так, — Наоми фыркает., берёт карточку, забивает в систему и набирает какой-то номер телефона. — Люси? Босс приехал… Ага… Ага. Ага.

— А чем он тут занимается? — я так и не выяснила, какие тренировки посещает мистер Ли, так как ни одного дня не проработала в его присутствии.

— Плавает по вторникам и четвергам. Понедельник, среда и пятница занимается в качалке, иногда катается на автодроме. На массаж ходит почти каждый день, когда не на больничном и не в отъезде. Занимался гольфом, но когда тут развелось гольфистов перестал ходить. В общем держит себя в форме.

Всё моё тело дрожит от волнения. Я воплю про себя: “Приехал! Приехал!” Голова идёт кругом, и из рук всё валится. Встретиться с ним, поговорить, спросить. Рассказать. Он не остановился. Маскировка? Шифруется? Не хочет выдавать себя или… избегает?.

Я бегу от Наоми, как от огня, в страхе, что она увидит моё состояние и очень надеюсь, что она не подумает обо мне плохо.

***

В тренерском штабе, как громко его именовали сотрудники, ещё совсем тихо. Я вкладываю в книжку новые бланки, стираю схемы с доски и падаю в мягкое кресло тренера, вытянув ноги. Пальцы дрожат и, глядя на них, я улыбаюсь. Они чувствуют, как Он близко. Антураж всё портит! не могу я представить себе, что вторая наша встреча (а поцелуй обнулил всё) происходит в этом мерзком, лощеном месте, где все не про спорт, а про псевдо-спорт. Смехотворные товарищеские матчи с сокрушительным счётом 17–19, бесконечные награды и сборы, громкие слова об “успехах”. Вот если бы это было что-то романтичное… Почему не клуб? Почему мы не встретились на вечере классической музыки? Почему он не пришёл на вечер поэзии до того, как явиться сюда. Я бы потерпела денёк, пережила, только бы он после оказался со мной в одной каморке. Пусть без этого, пусть за одной барной стойкой. Пусть просто в разных углах танцпола, я не против. Только не тут. Не романтично. Грубо это как-то.

— Ну как, прикоснулись к прекрасному? — я вздрагиваю так сильно, что опрокидываю на себя почти остывший кофе, который успеваю налить в тренерскую кружку. Пищу и отплёвываюсь, а он, быстро прикрыв за собой дверь, спешит проверить не обожглась ли я.

— Почему с вами вечно что-то происходит? — спрашивает он. Его пальцы касаются моей одежды, шеи, волос. Он проверяет горячий ли кофе, и не покраснела ли моя кожа, а я смеюсь и мотаю головой. Нет! Не обожглась, но продолжай!

— Вообще-то я обычно не такая неуклюжая…

— Я плохо на вас влияю, — говорит он и оставляет в покое мою мокрую одежду. Он в очках, не солнцезащитных, обычных. И мне странно его видеть в таком виде. Коленки дрожат, а в кончиках пальцев будто иголки.

— Да, — меня хватает на кивок. Потом припоминаю о чём он спросил, когда вошёл. — Прекрасное? Вы про футбол? — я изучаю его лицо, но он держится в тени, уже близится вечер и комната погружается в чёрное кружево из-за виноградной лозы, опутавшей окно тренерской. Удивительное упущение, которое никак не вяжется с видом клуба, такого гладкого и серого. Это место мне больше не кажется таким уж пропащим.

​​​​​​​-Да, вы же так хотели, — кивает он. Мне кажется, что мы оба теряем нить разговора и это чертовски приятно.

​​​​​​​-Только совсем не этого, знаете? — мне необходимо снять напряжение. Я отдаляюсь от него, потому что не могу и дальше выглядеть жалкой. Сажусь обратно в кресло, на которое кофе не попал, сцепляю руки в замок и смотрю на мистера Ли совершенно серьёзно, будто я тренер, а он владелец клуба.

​​​​​​​-Да, мисс Томпсон? И какое же вы видите будущее для команды “Парсонс Юнайтед”?

​​​​​​​-Хм… с таким составом никакого! Молокососы, играющие с молокососами, — я припоминаю разговор Гаспара с каким-то другом, который они вели по телефону минувшей ночью. Я снова провела всю ночь у Гаспара после очередного кошмара, хоть он и смотрел “Премьер Лигу”. Лучше не спать из-за его комментариев, чем из-за месива на ринге.

​​​​​​​-О, вы, кажется, намерены вывести нас на вершину таблицы? — он садится напротив, принимая мою игру. Это волнующе-интересно. Я морщусь, когда ощущение бабочек в животе становится болезненным, дыхание сбивается.

​​​​​​​-Поверьте, я знаю о чём говорю!

​​​​​​​-Да?

​​​​​​​-Да, — я улыбаюсь через силу, и когда это происходит уже не могу сдержаться. Снова дурацкий смех. Он отвечает моему настроению не кривой полуулыбкой, а по-настоящему, и это подкупает. — Защита ни к чёрту, никакой обороны. Нападение хромает, — медленно продолжаю я. Достаю записную книжку тренера и вытаскиваю чистый бланк, начинаю писать на нём, прикрываясь от мистера Ли. Он заинтересовался, как ребёнок, привстает и заглядывает в бланк, но я успеваю спрятать листок. — Я секретов не раскрываю.

— Какие тайны… да вы планируете что-то грандиозное?

— Ага, — совершенно не по тренерски показываю мистеру Ли язык, и мы смеёмся. — Правда, подумайте про то, чтобы усилить команду “дворовой шпаной”, а?

— Что на бумажке? — спрашивает он.

Блики заходящего солнца играют на его очках, и даже так близко я не могу заглянуть ему в глаза. Этот барьер раздражает, как будто мне не дали всех ответов, водят за нос. Это чем-то напоминает переписку в социальной сети, когда ты выходишь с человеком на определённый эмоциональный уровень, но не знаешь серьёзно ли он говорит. Сарказм или ирония становятся недоступны, и ты играешь в одни ворота, ругаешься, споришь с кем-то, кто может даже не знать о твоих эмоциях, сидя по ту сторону. В мире, где всё обращается в это пустое общение, я чувствую себя порой калекой, хоть и провожу в телефонных переписках половину своего времени. Я визуал. Я любуюсь людьми, их глазами и выражениями лиц.

— Ничего особенного…

не отвечает, только опускает голову, снимает очки и потирает переносицу.

— Я не знала, что вы носите очки, — атмосфера меняется, и мы теперь не играем. Говорим тихо.

— Да, человеческий организм имеет свойство изнашиваться, если не быть с ним осторожнее, — это звучит слишком обыденно, без официоза. Он даже жмёт плечами. — Работа за компьютером, нет времени на то, чтобы сходить к окулисту и вот. Мне уже нужны очки.

— Вот для этого вам нужен ассистент! — восклицаю я. Он кладёт очки на стол и откидывается в кресле. Я смотрю ему прямо в глаза и восторгаюсь, что снова могу делать это без каких-то там стекляшек. Тянусь и беру его очки, чтобы примерить. Он при этом вздрагивает от моего жеста и как-то напрягается. Я останавливаюсь с вытянутой рукой, потому что его лицо немного испуганное, будто он решил, что я его коснусь. Отгоняю неприятную мысль и примеряю его очки. — Совсем плохи дела.

Я морщусь, глядя по сторонам. Лицо мистера Ли расплывается, превращается в мутное пятно.

— Чем поможет ассистент?

— Напомнит о том, чтобы посетить врача. Обязательная, ежегодная диспансеризация! — поучаю я, не снимая его очков. Голова сразу же закружилась, а к горлу подступила тошнота. — Так мама говорит папе. Она всё время заставляет его проходить диспансеризацию, у него есть коробочка с таблетками, она знает когда ему нужно посетить кардиолога или окулиста, зубного или ещё кого-то.

— Разве он так стар, чтобы носить коробочку с таблетками? — мистер Ли протягивает ко мне руку, чтобы забрать очки, и я понимаю, что тоже вздрогнула.

— Нет, но у него бывают мигрени, и тогда ему нужен анальгин. Ещё у него может болеть желудок, потому что он часто перекусывает вместо обеда и пьёт много кофе. У него иногда скачет давление, особенно когда приходится терпеть перелёты. Он беспомощен, когда давление высокое, а это мешает работать. Он говорит, что чем больше ему лет, тем тяжелее его коробочка с таблетками.

— Неужели это так необходимо?

— Таблетки?

— Я понимаю, годы идут, — он кивает. Я не могу спокойно смотреть на него, потому что мы беседуем, мы обсуждаем! Мы говорим как два друга, любовника, супруга! Приятное чувство, что ты кому-то вполне соответствуешь, кружит голову. — Но неужели мы должны обязательно зависеть от всего этого? Стареть, болеть.

— Нет, но наверное, это плата за успех, — я комкаю изрисованный бланк, на котором появляются новые строчки. — Ну во всем есть баланс. Это в книжках и фильмах главный герой и богат, и красив, и здоров. Знаете, такой супергерой! Но так же не бывает. Вот взять вас, вы работаете и крутитесь. Занимаетесь спортом, чтобы поддерживать форму, да? Но выпадает такой незначительный элемент, как забота о зрении. Всего-то, но вот вы уже носите очки. А это же не обязательно только зрение. Наверняка, есть ещё что-то?

— Здоровье? — он откидывает голову, как на приеме у психолога, искренне задумывается. — Не знаю… Наверное, можно наведаться к кому-то по поводу бессонницы.

— Как насчёт зубов?

— Зубы? Не болят.

— Давно у стоматолога были?

— Не знаю. Не помню, если честно.

— А как насчёт кардиолога? Или терапевта?

— Да не знаю. Давно. Обычно что-то болит, и я вызываю врача. Он даёт список рекомендаций, я убираю его в ящик стола и забываю, — он разводит руками. — Что вы там пишете?

— Ничего, заметки. А что насчёт питания? Сколько раз в день?

— Два, три, — он немного хмурится. Свет в кабинете выключен, и его профиль рисует только фонарь, висящий над окном.

— А нужно пять! — ставлю жирную точку.

— Пять? А не много ли?

— Ну вы как маленький, неужели вам этого никто не говорил?

— Конечно, я это знаю. Мне не десять лет.

— Чуть больше? — я задумываюсь.

— Немного.

— Не думала, что с вами можно вот так говорить.

— А так и нельзя. Это исключительный случай. Потому что тут темно, — он замолкает, будто сболтнул лишнего. Да-а, расскажи мне про магию темноты! Он пытается заглянуть в листочек, но я снова склоняюсь над ним, закрывая волосами. — Потому что я устал сегодня, — он достает телефон из кармана и смотрит время. — Потому что уже давно закончился рабочий день. И потому, что иногда так бывает. Думаю, пора закругляться.

— Не спросите, что в листочке? — спрашиваю я, когда он уже встает и подходит к двери.

— С одной стороны ты составила список врачей, которых мне нужно пройти. С другой написала «Я ничего не понимаю в футболе», — не поворачиваясь ко мне отвечает он. Потом выходит, оставив меня одну в тёмном кабинете. Как же я надеюсь, что он имеет железную силу воли…

Глава 25. Кабина лифта

Я великолепна! Мчу через холл «Парсонса» компании мистера Ли в идеальном кремовом платье и нежно-розовом пиджаке, оставляя после себя шлейф аромата китайской еды. Да, это не верх изысканности, но не всё ли равно, особенно когда смотришь на мир сквозь дорогущие «Шанель»? Эти очки моя защита в таких ситуациях. С похмелья, в дни, когда голову некогда помыть или когда я тащусь с пакетом вкусно, но сильно пахнущей еды. Очки как пуленепробиваемый щит встают между мной и этим безумным-безумным миром.

Телефон пищит, и я в спешке перебираю сумку одной рукой.

— Может обернёшься? — спрашивает Маргарет.

— А ты тут?..

— Прямо за твоей спиной! — отвечает она.

Я оборачиваюсь и вижу, что Маргарет и правда спешит ко мне так, точно мы три месяца не виделись.

— Я думала, что ты наверху меня подождёшь, — я вручаю Маргарет пакет с едой и возвращаюсь к сумке.

— Мне нужно было спуститься, — она заглядывает в пакет и с крайне довольным видом изучает коробочки с лапшой. — Так, я это возьму с собой и побегу к сеньору Пеле, а ты приходи, как все подпишешь, ладно? Обещаю, твою курицу не тронем и даже разогреем!

Маргарет уходит, а я перевожу дух.

В «Парсонс» меня привели документы по практике, которые нужно было подписать и при этом лично присутствовать. Я пропускала подготовку к вечеру поэзии и ужасно нервничала по объективной причине: он тут.

О том, что мистер Ли где-то в этом здании я узнала от Наоми, которая сообщила столь важную новость утром, и весь день стажировки пошёл насмарку. Я все время делала что-то не так и жутко нервничала, уже не такая окрылённая. Всю дорогу от клуба я слышала, как сердце в груди просто с ума сходит, бьется о рёбра как сумасшедшее. И вот я стою в холле «Парсонса» и не знаю как мне встретиться с мистером Ли и не выглядеть полной дурой.

Лифт открывается и в него входит толпа «серых костюмов» и я — розовый маффин.

И мистер Ли в чёрном.

— Доброе утро, мистер Ли, — практически хором приветствуют "Серые костюмы".

— Доброе утро, — отвечает он.

Я вжимаюсь в стенку лифта и надеюсь, что он выйдет из него раньше, чем обнаружит меня.

— Мисс Томпсон, — кивает он, и я понимаю, что проиграла.

Проиграла по-крупному, он смотрит пристально, предельно внимательно.

— Вы смотритесь тут весьма необычно, — он кивает на розовый пиджак и "серые костюмы" поворачиваются ко мне.

— Новый сотрудник, мистер Ли? — спрашивает один из "серых пиджаков" и приветливо мне кивает.

— Из клуба, — отвечает мистер Ли. — Мисс Томпсон, ассистент тренера Купера.

— Томпсон? — интересуется один из "серых", молодой парень в костюме, с выглядывающей из-под воротника татуировкой. — Не Ли?..

Серые костюмы одновременно, как стая гусей, поворачиваются на татуированного.

— Простите, мистер Ли, просто… Вы же Соль Ли? — он весь прямо светится от своей догадки.

— Мм, нет. Я — Томпсон, — подаю голос и невольно отмечаю, что мистер Ли дергается от него, но делает вид, что хочет пригладить волосы.

— Да нет же, "Вечер Соль Ли"?

— Мм, — я не успеваю ответить. Двери лифта открываются. Все "серые костюмы" выходят, и мы с мистером Ли (ну конечно, как без этого?) остаёмся одни.

Мысленно представляю, что лифт сейчас застрянет между этажами, и мы поговорим, как это бывает в сериалах.

Мы молчим.

Он смотрит на меня.

Я улыбаюсь и смотрю в пол.

— Мистер Ли, — говорю я, и происходит то, чего я так хотела и о чём думала, как о забавной шутке.

Лифт останавливается, свет моргает, гаснет, и мы остаёмся в темноте.

— Дьявол, — восклицает мистер Ли. — А я ещё думаю, почему парни вышли на пятом!

— То есть? — тихо спрашиваю я, голос подводит.

— То есть лифт сломан, и я это знал. Там была табличка, что выше подниматься нельзя. Ты меня с толку сбила!

— Что простите? — я таращусь в пустоту, потому что без света мистера Ли никак нельзя рассмотреть.

Он молчит, и проскользнувшая между нами откровенность повисает в воздухе искрящейся грозовой тучей.

Мистер Ли включает на телефоне фонарик и садится на пол. Я присоединяюсь, но сажусь напротив, так чтобы мы не оказались рядом. В темноте и тесноте я не могу говорить с ним на равных.

— Ничего. И нет, не прощаю, — ухмыляется он, глядя на меня смело и прямо.

— Да что я такого сделала? — для меня это удивительно, то как с сухо-канцелярского он переходит на откровенно личный разговор.

— Ничего. Не будем об этом.

— Почему? — я встаю и пересаживаюсь ближе к нему.

— Потому. Не нужно нам говорить…

— Вы меня поцеловали, — перебиваю его и хватаю за предплечье. И почему-то я уверена, что мне это можно. Однако мистер Ли откидывает голову и выдыхает так громко и резко, что я убираю руку. Я будто коснулась ожога или раны, по крайней мере выражение лица у него именно такое.

— Я должен за это извиниться? — спрашивает он. Спрашивает!

— Почему?

— Потому что…

— Почему? — с нажимом добиваюсь ответа я, а потом ударяю его по плечу кулаком.

— Хороший удар, — без улыбки, злобно говорит он и смотрит мне в глаза. — Что такое, Соль Ли?

— Я… Томпсон! Не ЛИ!

— А что тебя злит?

— А вас?..

— Соль. Ничего. Не. Будет.

— О, как смешно, — с обидой говорю я. Я хотела сказать, что не очень-то и хотелось, но на самом деле реальность до слёз обижает.

— И самое ужасное, что у меня даже нет страшной тёмной тайны, которая грозит тебе опасностью. Нет жены или девушки. Я не воздерживаюсь от женщин и не..

— В общем дело просто во мне, — с обидой, ещё более жалкой, чем раньше, шепчу я. А он поворачивается ко мне и сжимает мои ладони.

— Вчера ты не выходила из кабинета ещё… минут десять не меньше.

— Вы..

— Не мог отойти от двери, — моё сердце ухает вниз, и сквозь уже набежавшие слёзы я как дурочка улыбаюсь. — Стоял и не мог двинуться ни вперёд, ни назад. Я мог бы вернуться! К тебе! Но я этого не сделал, а значит начало положено.

— А вы же влюбитесь в меня, — выдаю я и хохочу от собственных слов, которые так легко говорить, потому что я в них верю. — Совсем скоро!

— Иди к чёрту, — устало говорит он и отпускает мои руки, будто я всё испортила.

— Да нет же, я серьёзно! — я снова легонько ударяю его по плечу, а хочется крепко-крепко обнять. — Но если что, вы не переживайте. Я вообще-то кое в кого влюблена! Так что клянусь, между нами ничего не будет! Вы не очень-то мне интересны!

Я не кривлю душой. У меня есть Тигр, на минуточку, и он — мужчина моей мечты. Конечно, мои слова это полная дичь, и он сам должен решить верить в них или нет. Теперь вся ответственность на мужчине, от которого у меня… коленки дрожат. Мистер Ли смотрит на меня с сомнением.

— Ты так пытаешься заставить меня ревновать? — интересуется он.

— Нет, с чего бы?

— Ты только что сказала, что я в тебя влюблюсь.

— Да, но о том, чтобы самой влюбиться, я ни слова не говорила, — я жму плечами, как бы совершенно безразличная к его словам. — Слушайте… Я вас наверное понимаю…

— Не думаю.

— Вам весело со мной, да? И, наверное, интересно, иначе вы бы меня не целовали… Вообще я не знаю, как это работает. Ну то есть, почему мужчины целуют женщин? В общем-то, мне просто интересно понять, что у вас в голове и как вы собираетесь…

— Что ты пытаешься мне донести? — перебивает он.

— Сама не знаю, — на самом деле я ужасно хочу спросить его, зачем он стоял у двери тренерской. Хочу спросить зачем целовал. Хочу спросить почему он ходит в «Биг Сойер». Хочу спросить его, как прошёл день, в конце концов, а выходит только ерунда какая-то. — Как прошёл ваш день?

— Неплохо, — пожимает плечами он. — Волнительно.

— От чего?

— Просто так бывает. День идёт с самого утра наперекосяк. Всё валится из рук. Не можешь собраться.

— Вы плохо спите? Вы говорили, что у вас бессонница.

— Да, — он кивает и откидывает голову, закрывает глаза, будто оказался в безопасности и может расслабиться. Я не могу удержаться, хочется какого-то движения, смены позы, и прикинув, что это достаточно безопасно, ложусь на пол устроив голову у него на коленях. — Пиджаку хана.

Мы будто вдруг успокаиваемся и решаем уснуть. Я уверена, что вот так не будет кошмаров, а он запросто засопит сидя на полу. Я могла бы ему это сказать, но зачем? Он этого ещё не понимает… Ничего, поймёт!

— Не страшно, — отвечаю ему и нервно вздыхаю, когда его пальцы оказываются у меня в волосах. — У меня тоже бессонница. Точнее кошмары. И я ухожу по ночам к моему брату, и в его комнате мне не страшно… В детстве всегда так делала. Прибегала к нему с ворохом мягких игрушек и ложилась рядом.

— А ко мне всё время приезжает сестра, пьёт со мной виски и слушает музыку.

— Она вас младше или старше?

— Мы двойняшки.

— А Гаспар меня старше. Но я выросла с Ксавье, который мне как брат, и мы одногодки. Считай двойняшки, — его пальцы гладят мои волосы. Легко, не путаясь, не дёргая, он массирует кожу головы, и мне кажется, что делает это осознанно. Я поворачиваю голову и догадка подтверждается, он смотрит на меня, и хмурится, как от боли. Вот так за секунду, он от "ничего не будет" перешёл к выражению лица "но очень хочется!". Непостоянные мужчины.

— Почему вы не начали с ним встречаться? — вдруг спрашивает он, после нескольких секунд молчания.

— Потому что… я же его не люблю, как парня, — я снова отворачиваюсь, и его пальцы продолжают перебирать мои волосы. Я почти готова уснуть так, на его коленях. — Он слишком хорошо и долго меня знает. Но когда я его вижу, внутри не бывает фейерверков. И вообще ничего такого не ёкает.

— А должно? — о, мистер Ли! Ещё как должно! Видели бы вы фейерверки, что сейчас полыхают у меня внутри!

— Конечно, должно, — шепчу я и снова не удерживаюсь, не то выдаю стон, не то громкий вздох. Это он как-то очень удачно нажал на основание шеи, и по телу пробежали мурашки. От звука моего голоса он тут же напрягся, взял меня за плечи и скинул, усаживая к стенке.

Я недоуменно смотрю на него, потому что он выглядит так, точно увидел призрака.

— Что?..

— Держись. От меня. Подальше! — медленно говорит он, тыча в меня пальцем.

— А если нет? — я улыбаюсь. Меня жутко, пробирая до косточек, веселит его злость.

— Держись подальше, я не шучу!

— А если…

— Нет! — повторяет он, дёргается, отгораживается. Хочет отстраниться, но бежать некуда.

Он обхватывает моё лицо руками и сдавливает его, точно Ретт Баттлер, а я тут же реагирую. Всё тело начинает вибрировать, и голова от частого дыхания кружится. Наши губы дрожат. От обиды, от сумасшествия, от того, что не могут что-то важное сказать. Он меня не целует, он удерживает меня, чтобы я не приблизилась. А я могу. Я хочу, очень хочу. Горло пересохшее, скрипучее, грудь болит от бесконечных вдохов. Мне нужно лечиться, срочно! В сердце поёт, поёт что-то сопливое, такое, что ты слушаешь тайком в наушниках и стираешь историю прослушиваний.

— Не надо, Соль, пожалуйста, — просит он, но наши лбы уже соприкоснулись.

— Почему? — я договариваю, и шепот тонет в его дыхании, которое щекочет мне губы. Его дыхание меня уже целует. — Почему?

— Соль, — повторяет он моё имя, и оно скользит от него ко мне. Я его будто впервые слышу. — Дело не в том, что я тебя сейчас поцелую. А в том что…

— Поцелуй, — прошу я, хмурюсь как он, потому что понимаю, отчего он так делает. Ему трудно. Я дёргаюсь ему навстречу, но он держит крепко, и у меня будут синяки на скулах, это точно.

Он отстраняется, но когда я останавливаюсь, возвращается ко мне. Снова его лоб касается моего лба. Я поднимаю руки и касаюсь его пальцев. Теперь мы как безумные. Сидим сцепившись, и он улыбается, снова его дыхание щекочет мне губы, бабочки щекочут мне органы, пальцы щекочут кожу.

— Поцелуй, — повторяю я, и опять подаюсь вперёд.

Он отворачивается. У меня внутри всё ноет от отчаяния. Мне это нужно, как сироп от кашля, который выпьешь и сразу отпустит.

— Пожалуйста, — это не я шепчу. Это он. И он просит ещё раз приблизиться, а не отстраниться. Он просит, чтобы я снова попыталась!

Лифт трогается.

И одно только касание его тёплых сухих губ на моих. Это всё, что у меня остаётся, когда он встает, отряхивает брюки и выходит из лифта.

Он даже не прижался к ним, не чмокнул. Только коснулся и ушёл.

Как это было много.

Лучше бы он размазал меня по стенке лифта, выворачивая руки и пережевывая язык и губы, как это делают самцы в книжках. Я бы так отчаянно не наслаждалась, как сейчас! А он… прикоснулся.

Я так люблю теперь прикосновения.

Я осталась сидеть поджав под себя ноги, закусив ноготь и вытирая одной рукой набегающие слёзы.

Губы обожжены каким-то жалким прикосновением. Даже не поцелуем. Но я победила.

Он влюбится в меня и очень скоро.

***

Кайд мечется по кабинету, закрыв жалюзи и на окнах, и в коридоре. Без света. без людей.

Он один, и ему сейчас хорошо.

Он горит изнутри и теперь весь дёргается, корчится, бьёт воздух, будто перед ним противник.

Соль. Соль. Соль. Соль.

Зачем бы она ни объявилась в его жизни, она его сейчас пугает и мучает. Она приходит по ночам. Она приходит днём. Она попадает в переделки, привлекает внимание своим безумством, активностью, яркостью. Весь мир будто смотрит на неё, а Она смотрит на Него.

Соль. Соль. Соль.

Кайд ложится на кожаный диван и прижимается к нему щекой. Смотрит на лучи света и тоскует. Тоска невозможная, как в детстве, когда гости уезжают, и вы остаётесь одни, только своей семьёй.

Соль. Соль. Соль.

Ну зачем он ей? Нездоровый. Сумасшедший. Больной человек.

Зачем она ему? Чтобы мешать, когда всё уже наладилось?

Он же с Ней спорил, что любовь бизнесу мешают. Он же до последнего был уверен… А она была увереннее. "Вы в меня влюбитесь!"

"О да, и ты пожалеешь!"

А он не хочет, чтобы жалела.

И не хочет скучать по ней, а он уже скучает.

А ночью придёт эта сучка, мерзкая Поэтичная С, которая будет крутиться рядом и окружать своим чёртовым теплом и снова напоминать, что вот, только руку протяни, и Она будет с тобой.

Девчонка.

Двадцать лет.

Она не знает, что делает.

Глава 26. Клуб "Би Сойер"

— Привет, можешь помочь?

— Да. В чем дело? — Маргарет явно уже была в офисе.

— Эм, а мистер Ли уже на работе? — я сигналю резко затормозившему посреди тротуара пешеходу, подгоняя его.

— Сейчас посмотрю, вроде был. Сеньор Пелле, я на минутку! Как раз сахар у Бекки попрошу!

— Да, паппи, детка, — слышу старика-архивариуса.

— А что такое? Забыла поставить какие-то печати?

— Да, там по практике кое-что. Не хочу звонить и докучать.

— Да, он тот ещё тип. Эм… — Маргарет молчит и прокашливается. — Да, тут. В кабинете. мисс Бекка, у вас нет сахара? Ага… спасибо! — Маргарет шуршит пакетом. — Все? Или что-то передать?

— Нет, нет! Это всё, спасибо! — убираю телефон и достаю из кармана записку, которую нацарапала утром. Ситуация на дороге самая непредсказуемая, я уже выехала за город, и теперь ничего не стоит в кого-то въехать со смертельным исходом. Быстро переписываю с бумажки номер и прижимаю телефон к уху. Долгие гудки и ответ.

— Да, еда! Чем могу помочь?

— Здравствуйте! Мне нужен ланч на одну персону! Смузи из сельдерея и груши, овощной салат…

— Что-то ещё?

— Нет, нет. Смузи и салат. Мистеру Кайду Ли, офис архитектурного агентства «Парсонс». И можно получить ваше предложение на ежедневную доставку?

Мне обещают прислать на почту меню, и я убираю телефон. Мне… неловко, но буду продолжать. Если бы он не прикоснулся к моим губам тогда, я бы сейчас смеясь записывала его к окулисту или терапевту и устраивала настоящее безумие. Но он меня поцеловал. И я просто подкидываю ему перекус.

«Ты скоро?» — СМС от главного тренера Купера.

Этот нервный толстяк считает, что меня наняли ему в услужение. С него станется заставить в итоге задержаться. Я не отвечаю, даже не стараюсь ехать быстрее, покорно останавливаясь на каждом светофоре ещё до того, как загорается желтый. Ни к чему торопиться, когда понедельник и так поганый день.

«Завтра вечером отнесёшь форму в стирку? Коул предлагает сходить, а я не могу отказать!» — это уже от Дороти, которая помимо уборки в раздевалках, уносила по вторникам форму.

— Конечно, почему нет. Тренировка же закончится всего через час после конца моего рабочего дня, — вслух думаю я, останавливаясь на очередном светофоре.

«Сегодня в шесть заезд! Придёшь?» — это от Наоми, все выходные она доставала милыми сообщениями и намеками на совместную прогулку. Видимо нашла фамилию Томпсон в «Форбс» или на худой конец статью про Гаспара.

— Конечно, Наоми, я же так люблю сидеть на холодной лавке и смотреть в пустоту, — именно так я представляю себе заезды, которые интересуют меня даже меньше, чем местные соревнования по конкуру.

«Я посмотрел твои записи. Эти дети безнадёжны!» — СМС от Гаспара.

«Вы подписались на рассылку нашего клуба. С уважением, DSA.» — сердце дрогнуло, от неожиданности я ударяю по тормозам, и тут же ощущаю боль не только внутри, но и снаружи, когда ремень безопасности впивается в грудь, в которой отчаянно заколотилось сердце. Я, конечно, ни за что не позволила бы себе такой реакции, но ничего поделать не могу. Меня бесит то, как я меняюсь по ходу дела. Дела? Вот как ты называешь свои глубокие отношения с Тигром и мистером Ли, Соль-Жук?

Откидываюсь на спинку автомобильного кресла, закрываю глаза и считаю до десяти.

Соль-жук, глупое насекомое.

Соль-жук, влюбилась, и их двое.

Ну мистер-шовинистер, конечно, круче.

Но у Тигра… цыганские глаза.

Достаю телефон из держателя, с третьего раза снимаю блокировку, будто отпечаток пальца вдруг изменился и открываю письмо.

Вы подписались на рассылку нашего клуба.

Будем рады видеть вас в 20.00, 16 октября.

С уважением, DSA.

— Как лаконично, — я убираю телефон.

И стоило ли ради этого заполнять длиннющую форму, делать копию паспорта и фото с ним, доставать поддельные документы и разве только не записывать на видео танцы с бубном. Теперь я официально в списке приглашенных, а ещё он больше не сможет меня выставить! Я с ним пообщаюсь, хочет он того или нет. Осталось понять зачем…

Какая сопливость. Какая глупость. Я завожу машину, убираю телефон, чтобы больше не тревожили сообщения и делаю погромче музыку.

***

Стою на парковке и обиженно подпираю "Кристину", которая безмолвствует уже четверть часа. Моя милая рухлядь приказала долго жить.

Я не могу вызвать такси, потому что с собой нет ни денег, ни кредитки. Я не могу добиться, чтобы за мной приехал Ксавье, потому что он умотал на какую-то конференцию в Манчестер. Я даже не могу больше никому позвонить, стоило попрощаться с Ксавье, как телефон отключился.

Мистер Ли выходит ровно за час до начала вечера поэзии. Я знала, что он там, приехал через пару часов после того, как Доставка еды привезла ему легкий обед. Я его не избегала, но я не хотела с ним встретиться, я боялась, что разочаруюсь. Стеснялась за свою выходку с обедом. Переживала за то Прикосновение. Это слово наполнилось для меня теперь особенным смыслом: стало почти именем собственным!.

Он прошёл мимо, сел в машину и завёл мотор. Отъехал на пару метров, остановился.

Я стояла все так же привалившись к «Кристине» и слушала урчание мотора его машины. Он не сдал назад, но окно его машины открылось, потом зажглись и погасли фары. Он предлагал мне сесть к нему в машину.

Я иду к его машине, сажусь на переднее сиденье, молча пристёгиваюсь и смотрю прямо перед собой в ожидании, когда машина тронется. Он смотрит на меня, я вижу это периферическим зрением.

— Что с машиной?

— Не завелась.

— Опаздываешь?

— Да.

​​​​​​​- Такси?

​​​​​​​- Денег нет.

​​​​​​​- Отец?

​​​​​​​- Телефон сел, успела позвонить только Ксавье, но он в Манчестере.

​​​​​​​- С тобой вечно что-то случается. Если завтра обрушится крыша «Биг Молла», уверен ты будешь там.

​​​​​​​- Тогда вы мне позвоните, чтобы убедиться, что я не пострадала, — шепчу я, пытаясь не разреветься. Отчего-то, мне очень горько. Тоскливо.

Начинается очередной дождь. И мне тоже хочется повторить за дождём и разныться тут на сером асфальте. Плак. Плак.

— Позвоню, — кивает мистер Ли и трогается с места.

​​​​​​​- Номера моего нет, — говорю я и роюсь в сумке. Достаю бордовый карандаш для губ и без спросу пишу им свой номер прямо на пластиковой панели со значком подушки безопасности. — Теперь есть.

Я сижу уставившись на свои кривые циферки, а он смотрит прямо на дорогу.

— Хорошо, — кивает, очень напряжённо. — Сумасшедшая. Зачем прислала мне обед?

​​​​​​​- Захотела, — жму плечами и хмурюсь. — Простите.

​​​​​​​- Не извиняйся.

​​​​​​​- Нет уж. Простите. И чтобы вы знали, я заказала вам доставку на каждый день.

​​​​​​​- Хорошо, — кивает он. — А окулисты, терапевты и хирурги что же?

​​​​​​​- Если хотите…

​​​​​​​- Х…

Он не договаривает, качает из стороны в сторону головой и тормозит.

— Невыносимая, — цедит он сквозь зубы. — Какая же ты невыносимая. Молчи всю дорогу, сделай милость.

Я киваю, отворачиваюсь к окну и стараюсь игнорировать одну очень странную но волнующую вещь.

Вразрез со всеми словами Мистера Ли, мою руку, лежащую на подлокотнике, всю дорогу сжимает его рука.

***

— Содовую с лимоном, пожалуйста! — прошу я, уставившись в стойку бара. Рука бармена, за которой я наблюдаю, активно водит по стойке тряпкой, потом прячется и через время пододвигает ко мне искрящийся стакан, с долькой лимона, плавающей на поверхности.

— Неужели, в «Би Сойер» больше не чтут культуру подачи? — стервозно усмехаюсь я, пододвигая к себе стакан.

— Простите, я тут первый день, — отвечает такой знакомый голос, и раскалённая волна прошибает меня от пяток до головы, концентрируясь где-то на макушке. Я вздрагиваю, хочу что-то произнести, но язык напрочь к небу прилип, во рту пересохло.

Делаю большой глоток.

— Тогда вам стоило бы знать, что прежде чем обслуживать клиентов, нужно хорошенько изучить правила.

Голос звучит глухо и глупо, но жамкать губешками и заикаться я не собираюсь, потому прогоняю волну наивной тупости и беру себя в руки.

— Хорошо, мисс Ли, буду знать, — кривовато усмехается он.

— Томпсон. Я — мисс Томпсон. Ли — это только мой псевдоним, — устало повторяю я одно и то же в который раз. Он будто издевается. Он игнорирует меня, потом берет мою руку. Он говорит, чтобы я молчала, и вдруг дурачится и встаёт за стойку бара.

— Очень звучный, хороший псевдоним.

Кайд Ли до ужаса хорош, смотрит прямо, уверенно и глаза не опускает. Ксавье ведёт себя так же, но от его взгляда внутри у меня ничего не сжимается и не екает, зато я всегда смеюсь над глупыми лицами его подружек, а сейчас можно смело смеяться надо мной.

Мысленно умываюсь ледяной водой, откидываю волосы с лица и, сдерживая нервную улыбку, обращаюсь к мистеру Ли.

— Вы это уже говорили. Память плоха?

— На такие вещи да, — как ни в чем не бывало отвечает он, и я просто закипаю. Ну не может же он не отвечать…

К черту! Может! И даже должен! И не очень-то нужно!

— Как вам поэзия?

— Не так плохо, как могло быть. По крайней мере всего два стихотворения были нагло украдены у европейских авторов. Один раз даже была песня…

— Хозиера, да, смешно. Ну по крайней мере это была не самая его популярная песня!

— И на том спасибо, — кивает он, и я лихорадочно придумываю, что ещё сказать. Слышать его голос, согласие со мной, как мёд по сердцу, перед этим человеком больше всего на свете хочется держать марку.

Он не уходит, я очень надеюсь, что не просто так.

— Вы разбираетесь в поэзии? — спрашиваю его.

— Не то чтобы. Но я могу отличить Шекспира от Хозиера. Почему ты не читаешь стихи?

— Потому что… не умею, — я жму плечами и обожаю себя за то, что умею быть высокомерной, когда нужно.

— Я думал Соль Ли умеет все, — он опирается о стойку.

— Это Кайд Ли…

Я останавливаюсь на полуслове, потому что осознаю, как тупо это звучит. Я не Соль Ли. И говорить его имя вслед за моим псевдонимом как-то неправильно. Я будто присваиваю себе его фамилию без спросу, навязываюсь или что-то… я отчаянно краснею, и он замолкает. Победил.

— Знаешь стих про Аннабель Ли?

Я качаю головой, страшась сказать хоть слово.

— Это было давно, это было давно

В королевстве приморской земли:

Там жила и цвела та, что звалась всегда,

Называлася Аннабель-Ли,

Я любил, был любим, мы любили вдвоем,

Только этим мы жить и могли.

И, любовью дыша, были оба детьми

В королевстве приморской земли.

Но любили мы больше, чем любят в любви, —

Я и нежная Аннабель-Ли.

И, взирая на нас, серафимы небес

Той любви нам простить не могли.

Оттого и случилось когда-то давно

В королевстве приморской земли, —

С неба ветер повеял холодный из туч,

Он повеял на Аннабель-Ли;

И родные толпою печальной сошлись

И ее от меня унесли,

Чтоб навеки ее положить в саркофаг,

В королевстве приморской земли.

Половины такого блаженства узнать

Серафимы в раю не могли, —

Оттого и случилось (как ведомо всем

В королевстве приморской земли), —

Ветер ночью повеял холодный из туч

И убил мою Аннабель-Ли.

Но, любя, мы любили сильней и полней

Тех, что старости бремя несли, —

Тех, что мудростью нас превзошли, —

И ни ангелы неба, ни демоны тьмы

Разлучить никогда не могли,

Не могли разлучить мою душу с душой

Обольстительной Аннабель-Ли.

И всегда луч луны навевает мне сны

О пленительной Аннабель-Ли:

И зажжется ль звезда, вижу очи всегда

Обольстительной Аннабель-Ли;

И в мерцаньи ночей я все с ней, я все с ней,

С незабвенной — с невестой — с любовью моей —

Рядом с ней распростерт я вдали,

В саркофаге приморской земли.

Он заканчивает читать и поворачивает ко мне голову, мол, смотри, как я великолепен. А я и смотрю, и всхлипываю и заливаюсь слезами.

— Эй, ты чего?

— Простите, я перенервничала. Вы тут стоите такой великолепный, а мне что по вашему остаётся? Вы то ничего… То это… Ладно. Мне на сцену пора!

Я шмыгаю носом, забираю у него стакан и делаю огромный глоток, с опозданием понимая, что это не просто яблочный сок. Не выдаю себя, гордо вскидываю бровь и довольная иду на сцену. Сложный день вышел, одни эмоции и все про Кайда Ли.

Глава 27. О-очень гадкая стажировка

Рабочий день хорош тем, что мешает думать. Рабочий день, когда ты практикант да ещё и полон лени, потому что перемещаешься с места на место, как никому не нужный комод, который вечно куда-то переставляют, чтобы не мешал. Я брожу в бездельи, разряжая телефон. Майя на занятиях, Ксавье проходит практику в клинике в Манчестере, Маргарет пропала с головой в архиве, а мистер Ли не приближается с той минуты, как прочитал свою долбанную “Аннабель Ли”.

Остаётся только коротать время за стойкой администратора и пить кофе в ожидании конца тренировки сборной. А ещё гуглить хоть что-то про Тигра, который слишком хорошо охраняет свою личность от внимания прессы. Бесконечные заголовки, а в статьях минимум информации… А ещё я очень боюсь начать гуглить про мистера Кайда Ли, будто кто-то прочитает историю поиска и побежит рассказывать. Краснею от одной мысли о том, что он обо мне подумал бы. Краснею от одной мысли о о том, сколько в него влюбляются.

— Ты не собираешься уходить? — спрашивает Наоми, поправляя волосы.

— Нет, мне нечего делать ещё час, — вздыхаю я в ответ. Пока Наоми собирается, мечусь в поисках пустой розетки, чтобы поставить на зарядку телефон.

— Ой, как чудненько. Посидишь тут? Я быстренько убегу, буквально сорок минут, — Наоми мнётся с ноги на ногу, приплясывает и уже готова заискивать передо мной.

Занятия Наоми на рабочем месте сводятся, на первый взгляд, к глупым вещам, вроде пролистывания ленты в "Instagram" и поглощения литрами воды с лимоном. На самом деле все оказывается сложнее и путанее. Даже заменить на час незаменимую поглощательницу сплетен и воды, оказывается не так просто. Наоми отвечала на звонки, проверяла почту, приветствовала клиентов и вбивала их в базу. Знала имена почти всех семей, которые имели клубные карты, знала, как и перед кем расшаркиваться, а с кем даже не здороваться. Прикинув, что никто от меня не требует таких невероятных познаний, я раздобыла в ящике стола любовный роман и принялась читать.

Майя

«Ты надолго?»

«Увы!»

«Опять мне написала какая-то поклонница Ксавье. Перепутала с тобой! Бесят»

«Ни в чем себе не отказывай»

Братик

«Где ты взяла этих парней вообще?»

«Ходила на площадку в соседний двор, тут рядом. А что?»

«Показал тренеру. Говорит вроде один какой-то норм»

— У нашего клуба новое лицо? — я вздрагиваю от неожиданности и роняю и телефон, и книгу. Только что я, ни много ни мало, находилась в отдаленной французской деревушке семнадцатого века, на сеновале с красавцем Жан-Луи, параллельно переписывалась с братом и подругой, а теперь надо мной навис мистер Ли, сверлит своими светлыми глазами и ухмыляется.

— Да, — спешно убираю романчик, на страницах которого разворачивается слишком жаркая и смехотворная сцена соития.

— Я вас не нанимал, насколько знаю, — с неизменным холодом продолжает мистер Ли. Я настолько запуталась в его "да-да", "нет-нет", что совсем голову потеряла. Теперь мне кажется, что он вовсе меня не целовал, в лифте моего лица не сжимал, стихов не читал и за руку не держал. Зато грубил, хамил, что-попало-говорил. А может не так уж и хамил?.. Внутри меня драма, где я, в средневековом платье катаюсь по сеновалу в слезах и смотрю вслед уходящему Жан-Луи.

— Угу, — отвечаю я, стараясь не выдать усмешки, потому что мысленно Жан-Луи (точная копия мистера Ли, упс!) стоит передо мной на коленях и обещает… нет, клянётся! что больше так не будет, и вообще он просто не мог позволить себе любить меня.

— Разве ваша практика не до шести?

— До шести, — отвечаю я. Да, Жан-Луи, до шести мой батюшка велит остаться с ним до ужина!

— В залах кто-то есть? — он кивает, а я совсем теряюсь. Я должна была посмотреть, кто сейчас и в каком зале, а для этого нужна какая-то таблица, программа и… Наоми открывала ещё крошечное окошко с камерами наблюдения на всякий случай. Передо мной вместо этого висит не закрытая Наоми социальная сеть, что, конечно, не мог не заметить мистер Ли. Я истерично ищу программу, которая бы что-то рассказала о посетителях, но только глупо открываю папки.

Только бы Наоми не увлекалась порно, мне вот только этого тут не хватает на мониторе! Всё остальное было!

А не-ет… Вот и порно…

На экране папка с обнаженной фотосессией Наоми, и я сгораю от стыда. Поднимаю на мистера Ли виноватый взгляд, но его и след простыл. Хоть тут мне удача улыбнулась.

«Не забудь про форму…………, спасибо!» — СМС от Дороти.

— Да чтоб тебя, нет, я тут сидела просто так, а про форму забыла! — в пространство шепчу я.

***

Я разочарована в понедельнике. Он неумолимо подкладывает свинью за свиньей, пока не закончит свои часы последней грязной хрюшкой в загоне. Я стою в прачечной, на огромной кипе грязных футболок и шорт и долблю в окно, за которым уже свинцовое, черничное небо обретает строгий, грозный вид. Я пытаюсь кричать, стучать, пытаюсь дозвониться хоть до одной живой души, но даже Маргарет, будь она проклята, вне зоны доступа. Через пару минут я понимаю, что это не друзья недоступны, а я сама. Прачечная с её крошечным окошком под потолком, находится практически в подвале. Оказаться запертой тут, да ещё без связи, ночью — страшно до дрожи.

В такие минуты страх накручивается как нитка на прялку, опутывает сантиметр за сантиметром, пока не скрывает с головой. Я беспомощно бью по двери, а потом долго плачу, пока не начинает болеть голова. В прачечной душно, не смертельно, но воздуха не хватает. Тут только холодная вода в кране, на первый взгляд нет свободных розеток, и… а не забыла ли я зарядку у Наоми?

Бросаюсь к сумке, чуть не вырывая замок, ищу зарядку, пока рука не касается гладкого провода. Сердце отпускает, даже кровь по венам бежит быстрее. Остаться с разряженным телефоном, все равно что в одиночной камере. Ещё только половина девятого вечера, а клуб откроется в шесть утра, а во сколько придут в прачечную? В девять? Десять? Я освобождаю одну из розеток, вытащив из неё вилку стиральной машины, и увидев, как батарея начинает заряжаться нахожу ещё один повод, чтобы возрадоваться (ну это помимо наличия… воды?). Только что делать с телефоном без связи? Меня потеряют. Мама будет звонить, Гаспар тоже, Ксавье может начать беспокоиться. К горлу снова подступает комок.

Когда мама выяснит, что я не у Ксавье, она подаст в розыск…

Я осталась в заточении не столько по своей глупости, сколько по стечению обстоятельств. Когда я спустила тележку на лифте и заглянула к охраннику, то не нашла его на месте. Я прекрасно понимала, что в такой час нельзя бродить просто так по коридорам, тем более, что в самый первый день меня предупредили о хитрой охранной системе, но делать нечего, тележка должна быть в прачечной, там работы на две минуты. Здраво рассудив, что ничего страшного за две минуты не случится, а охранник может пропадать непонятно где довольно долго, я подождала ещё три минуты и без лишних угрызений совести вытащила ключ от прачечной из ящика и поторопилась как можно скорее закончить с делами. В прачечной было несколько комнат, у каждой дверь закрывалась отдельно, а открывались они все из коридора, нужно было только вставить ключ-карту в электронный замок. Полторы минуты потребовалось мне, чтобы оттащить тележку в самую последнюю комнату, где было положено оставлять такие вещи. Ровно столько же, очевидно, потребовалось охраннику, чтобы дойти до прачечной, обнаружить в замке ключ-карту и одним махом заблокировать все двери, включая ту за которой осталась я. Я могла бы надорваться, но охранник не услышал бы ни слова, находясь от меня в пяти метрах и в четырёх заблокированных дверях.

***

Час второй

Я никогда не играла в игры на телефоне и никогда не устанавливала приложений, работающих оффлайн и единственным развлечением оказалось смотреть фото из галереи. Я знала их наизусть, но все равно смотрела, удаляя попутно давно не нужные фото чеков, банковских карт и блюд из ресторанов. Чаще всего я фотографировала Майю и Ксавье, тут была целая история их жизни: смешные, серьёзные, глупые, милые. Я то и дело убираю телефон и вспоминаю как это было в нашем детстве, когда мы с Майей виделись только на каникулах. Я приезжала к дяде в самый удивительный город в мире, Белфаст. Это был город контрастов, как любят говорить люди, описывая почти любое место или страну. Тут, в Северной Ирландии, все было на контрастах: современные богатые фешенебельные дома соседствовали со старыми викторианскими особняками, а на другой стороне улицы высились многоэтажки, где ютились в крошечных квартирах люди. В одной из таких многоэтажек жила Майя, а всего через улицу стоял великолепный дом Эдгара Томпсона, куда каждое лето я со слезами на глазах ехала в ссылку, и откуда с такими же слезами возвращалась домой, утверждая, что хочу жить в Ирландии и нигде больше.

Я вспоминала эти годы до того времени, как Майя переехала в кампус общежития, а дядя Эдгар умер от цирроза. Теперь все это осталось только на пожелтевших фото, которые я иногда сканирую и сохраняю в галерею телефона. Помимо друзей были фото родителей, хроника с отцовских приемов и рождественских ужинов, на которые собиралась половина района. Томпсоны были частью «общества», где все так или иначе были друг другу “родственниками через дальних родственников”. Такое часто случается, когда с дюжину семей живут в одном районе, отгороженные от всего мира сознанием своего величия.

Я с интересом разглядываю собственные фото пятилетней, десятилетней давности. Когда-то мои щеки были совсем по-детски округлы, а тело, напротив, по мальчишечьи угловато. Я вспомнила, как завидовала тогда Майе, которая в пятнадцать лет была уже вполне сформировавшейся и даже имеющей успех у мужского пола. Что там говорить, Майя даже сделала «это» на вечеринке у Гарретта Хенсена, после школьного праздника. Тем летом я во всех подробностях узнала, что это такое, как происходит и что произойдёт со мной, но так испугалась, что никогда больше о таком не заговаривала. В пятнадцать я комплексовала из-за прыщей на лбу, уродливой челки и отсутствия груди.

Наконец, галерея подходит к концу, и я с удовольствием наблюдаю, как изменилась за прошедшие пять лет. Отрастила чёлку, то утемняла, то высветляла волосы, обрезала их под каре в семнадцать, а за три года почти вернула прежнюю длину. Менялся стиль, вместе с подростковыми загонами, то я одеваюсь во все чёрное, то становлюсь маленькой Коко Шанель, то под воздействием сериала «Дневники вампира», выход которого вызвал ажиотаж в старшей школе, покупаю чёрную кожанку. Я носила кепи, береты и платки, ходила исключительно в платьях, а потом принципиально в джинсах и кедах. Я менялась вместе с модой и в поисках себя дошла до той точки, когда ничего на меня не влияет. Теперь эти «подростковые муки», кажутся смешными и постыдными, но сердце сладко ёкает, когда вспоминаю, как это было: приходить из школы, снимать длиннющий и тонкий как веревка шарф прямо в холле, оставлять куртку на диване и бежать к себе, чтобы смотреть сериал, читать книгу или брать диск Рианны и бежать к Ив Уотерхауз, где уже ждут Менди и Кристина, одноклассницы и «подружки навсегда». Смешно, но так приятно вспоминать это, особенно сейчас, сидя в серой прачечной, с телефоном и в полном одиночестве. Защипало глаза, нос, подкатил к горлу комок. Я бы сейчас с удовольствием порыдала, но голова заболит.

Последнее фото в галерее сделала Майя, заставив меня сидеть смирно на стуле, чтобы вышло «концептуально и богемно». Она явно что-то в этом понимает. У меня длинные, прямые как палки волосы, тёмные, несмотря на высветленные кое-где пряди, в общей массе очень даже красивые. Прошли подростковые прыщи и пухлость щёк, а макияж уже не напоминает те неумелые попытки накрасится контрабандой из маминой косметички. Я отмечаю, не без удовольствия, что вижу в себе много приятных черт. Да, грудь не выросла, но она есть и на том спасибо. Зато талия безукоризненно тонкая, а ноги не тощие, а стройные. Что-то можно и подкачать, а можно просто меньше жрать картошки фри. Я с улыбкой смотрю на последнее фото, а потом блокирую телефон, включив перед этим плей-лист «Маленькая Соль», который в шутку составила пару месяцев назад, и где собрала самые глупые но любимые песни из тех, что слушала в школе.

Что бы подумала об этом «маленькая Соль»? Я бы ей понравилась?

Душа наполняется такой нежностью и ностальгией под песню Гвен Стефани, будто снова подул тёплый весенний ветер, как он дул только в романтическом подростковом возрасте, ероша волосы и подгоняя на встречу к подружкам. Я закрываю глаза, подвывая знакомый текст. Вспоминаю, как мы пели ту песню на школьном вечере вместе с Ив. Фейерверки щемящей сердце нежности обжигают внутренности, а комната перестает быть страшной. Я не трусиха. Я могу рассуждать холодно. Но мне так тоскливо, что убиться можно!..

***

Самюэль Конте, был уже и не молод, и не особенно внимателен. Годы шли, и мистер Конте брал все меньше смен, все больше больничных и все намекал, что пора бы ему помощника на обучение. Кайд Ли и сам в этом не сомневался, он ещё не перешёл на ту стадию совершенства бизнесмена, когда деньги становятся выше человека, хоть все реже его рука не дрогнув подписывала убыточные для компании заявления на отпуск и компенсации. Он все чаще считал убытки от таких сотрудников, как мистер Конте, но пока не знал, что с этим делать. Окружающие его бизнесмены, крепче стоящие на ногах и имеющие куда больший опыт, за стаканчиком виски утверждали, что всех «неполезных» сотрудников нужно сразу гнать в шею, мол это тянет компанию на дно, но в Кайде ещё был жив сострадающий человек, хоть и смертельно болел.

Дядя Сэм, как называли мистера Конте, делает себе чашечку кофе, достает пару венских вафель и с наслаждением устраивается перед экранами, транслирующими видео с камер наблюдения. Перед ним лежит книга, рядом сканворд на случай, если «Мизери» будет недостаточно интересной. Дядя Сэм всегда очень ответственно подходит к выбору книг для дежурства, Кинг его подводит крайне редко.

Дядя Сэм пьет кофе, ест свою вафлю и читает первую часть “Мизери”. Он сразу понимает, что эта книга как раз то, что нужно, с первых строк дядя Сэм и думать забывает о мониторах, а там ничего особенного и не происходит. Все ключи на месте, на территории никого. Дядя Сэм поглощает страницу за страницей, пока не замечает лампочку, светящуюся на панели. Красный маленький огонёк. Мониторы перестраиваются: тот, что поймал подозрительное движение разворачивается на весь экран. Дядя Сэм вздрагивает, и горячий кофе выплескивается на книгу, страница начинает стремительно набухать, а строчки сливаться. Вафля падает на пол. Сердце дяди Сэма обливается кровью: он очень любит венские вафли. Он совсем не хочет участвовать в какой-то заварушке, он вообще не уверен что там что-то произошло. Камеры вечно улавливают что-то, чего на самом деле нет. Камера, которая отреагировала на вторжение, висит в холле, прямо над стойкой Наоми. Дядя Сэм склоняется к экрану, пытаясь понять что там не так. Он приготовился, рука как раз над тревожной кнопкой. Картинка на экране остается спокойной, обычный чёрно-белый вид на холл: никого нет, и ничто не движется. Звук камеры не транслируют, но изображение и так достаточно красноречиво, а сверху вдруг слышится грохот, в этот же момент стеклянная крошка разлетается по холлу, будто дым заполняет помещение. Дядя Сэм даже решает, что это пожар, хлопает по тревожной кнопке и поворачивает ключ. Не сработало, дядя Сэм паникует, у него прихватывает сердце, как это бывает, когда он сильно нервничает, но на этот раз по телу прокатывается холодный пот и странно немеют руки. Он знает, что нужно всё перезагрузить, у него есть такая возможность, но только если это сделать, сюда сразу выедет охрана. И если он сделает это зря — ему не поздоровится. Управляющий Паркинсон душу вытрясет. А руки и правда немеют, и так давит на грудную клетку, что даже в спине ломит, будто сейчас через позвоночник будут вытаскивать все органы поочереди. Дядя Сэм уверен, что если не сделает это сейчас, то запросто свалится тут с приступом, и вообще уже ничего не сделает.

Здание было обесточено на каких-то пятнадцать секунд, дядя Сэм упал как только вырубил питание, а когда смог подняться, чтобы дёрнуть рубильник обратно, кое-как смог преодолеть метр, чтобы снова нажать на тревожную кнопку.

***

— Дядя Сэм в больнице? — спрашивает Кайд у управляющего Паркинсона, заспанного и взъерошенного.

— Да, старик не выдержал.

— Он разве дежурит по ночам?

— Ну его попросили подменить… — юлит Паркинсон. — Я это, если всё, могу пойти?

— Иди. Я сам дождусь, когда тут закончат.

Кайд смотрит в спину Паркинсону, которого, конечно, стоит уволить. Не может быть, что такой бардак в его клубе возможен. Какие-то мальчишки просто вошли и разбили окно, а охрана — один больной старик дядя Сэм.

— А мы закончили, — следователь закрывает блокнот, прячет в сумку. — Мальчишки. Играют тут на соседнем поле в дворовый футбол. Предполагаем, что их задирали ребята из клуба, там от одной площадки до другой, — полицейский машет рукой, мол сами виноваты.

— Как они смогли?

— А что стоит разбить стеклянную дверь хорошим камнем, для пары подростков из бедного района?

— Их тут не было, — цедит сквозь зубы Кайд.

— Как это?… Тут вот сказано…

— Не было их тут. Кто-то случайно залез. Заявление оставлять не буду. Идите уже, — Кайд устало трёт глаза, растягивает воротник пуловера, будто ему перекрыли воздух, хрустит шеей.

Когда все уходят, он снова осматривается. Теперь, когда он один, это выглядит иначе. Разруха и бардак, и этот звук тишины после шума. Будто хрустящее под ногами стекло бьёт по ушам. Он так хорошо помнит, как такой же бардак был в его квартире, и в горле тут же пересыхает. Но он умеет прогонять такие мысли. Кайд спускается в подвал, откуда не так давно вынесли дядю Сэма. Заглядывает в его комнатушку, все экраны работают, на полу раздавленная вафля и пролитый кофе. Кайд изучает экраны, внимательно вглядывается в каждое изображение, полное спокойствия и ночной тишины, даже глаза слезятся, будто он как в детстве ищет десять отличий на картинках. Кайд склоняется ниже, приглядываясь к изображению одного из коридоров. Чёртова ручка двери дергается вверх и вниз.

— Майк, камера номер пятнадцать, какой участок? — слышит сонный Майк голос начальника. — Быстро!

— А… а вы где? У охранника?

— Да!

— Так, выходите оттуда и направо. По коридору, — растерянный Майк ничего не понимает. — Так, а теперь это… прямо и там будет поворот…

— Все, отбой.

Кайд стоит перед дверью, у которой истерично дергается ручка. По двери со всей силы колотят, а ещё у того, кто там, уже охрип от крика голос.

Кайд перехватывает ручку и наступает тишина.

— Кто там?

— А… я! Соль Томпсон! — тараторят из-за двери. Кайд выдыхает и считает до десяти. Почему. Опять. Она. Он прижимается лбом к двери и стоит, пока за дверью без умолку болтают. — Там походу какая-то хрень. Я не знаю, пожар, террористы! Ой, я очень не хочу подохнуть в этой грёбаной прачечной! Можно мне наружу уже! Такой шум! Ужас! А вы… А-а-а-а, вы не террорист, да?? Если террорист, то я не открою!

— Да любой террорист бы уже сбежал от твоей болтовни! — устало говорит Кайд, прекрасно понимая, что если сейчас откроет, то будет слишком напуган за неё, чтобы просто проводить до машины. Ему хочется ногтями дверь расцарапать и вытащить Соль наружу, чтобы больше шагу от него не сделала в сторону, но с другой стороны… что могло быть хуже, чем очередное спасение несчастной принцессы? Она потеряет голову. Совсем. Уйти бы и сказать Марку вызволить девчонку самому. Пусть винит Кайда за халатное отношение к охране, а Марка боготворит за спасение от дракона.

— Ой. Не надо! Я тут сижу чёрт знает сколько! Я посинела уже от скуки и страха! И я есть хочу!! — она там просто беснуется, а только что была перепугана. Кайд улыбается, ничего смешного, конечно, но не может ничего поделать. Смешно же. Опять…

— У тебя там музыка что-ли играет? — он хмурится, но ещё улыбается.

— Эм… да, — это его "Эм..", неужели девчонка из жизни тоже стала так говорить? Но когда? Они же почти не общались, да и он говорит так только с родными. Шутка природы, эта девчонка.

— Хорошо устроилась!

— Мистер Ли? Это вы, да? — тихонько говорит она, и он прямо-таки видит, как она прижимается к двери, а он делает то же самое с другой стороны и готов поклясться, что если сейчас растворится металл между ними, Соль упадёт ему точно в объятия.

— Так ли это важно, если я террорист? — он садится на пол и прислоняется спиной к двери.

— Вы меня вытащите отсюда? — спрашивает она.

— А ты знаешь как? — он сам не знает зачем издевается. Она наверняка испугана и устала, кто знает, сколько она там просидела, но очень хочется ещё её послушать. Слушать её, когда один её вид взрывает мозг, крайне сложно. А сейчас — запросто. Можно было ей звонить, конечно, но с Соль Ли… Томпсон видимо всё через задницу.

— Нет, но вы точно должны знать! — она там со своей стороны, наверняка, тоже сидит, уже совсем спокойная.

— Как выяснилось нет, — он лукавит. Но у неё красивый голос и хочется с ним спорить.

— А как вы меня нашли? — она говорит так тихо, будто все ещё боится, что и, правда, в беде, а может не хочет перебивать музыку или просто привыкла к тишине за эти пару часов.

— Камеры наблюдения. Ты слышала, что произошло? — он говорит с ней, а сам набирает сообщения, чтобы выяснить, как открывать эти электронные двери и где искать ключ. Ключ он и правда не взял, хоть до этого момента и был уверен, что с лёгкостью откроет эту дверь. Откуда эта уверенность — загадка.

— Я не уверена, что поняла. Я сидела в самой дальней комнате, кричать смысла не было, это очень далеко. Потом свет выключился, я не знаю каким чудом я решила, что надо пробовать открывать двери. Я со всех ног пробежала, не знаю секунд десять прошло, может двадцать, прежде чем я добралась до этой двери, а потом свет вернулся. Это было очень страшно, если честно. Я так надеялась, что успею, и тут я только берусь за ручку и включается свет. Я даже не была уверена, что дошла до выхода в коридор, но все равно стала кричать. Потом был жуткий шум, я не очень поняла, что за звуки это были, — Соль переводит дух, а Кайд убирает телефон. Марк ответил. — Я и так там сидела уже долго… В общем, я стала биться и орать как сумасшедшая. Потом завыли сирены и прочая хрень. Удивительно, что я с ума не сошла.

— И правда удивительно, — Кайд шокирован её спокойствием. — У тебя нет клаустрофобии?

— Наверное, нет, — спокойно отвечает она. — Но я могу испугаться уже на свободе. Я невозмутима, когда всё безнадёжно. Но если есть время и силы пугаться — я отрываюсь по полной. И это не шутки… Вы уже знаете, как меня открыть?

— Да, — он встает. — Подожди недолго, одну минуту.

— Ага, — её голос теперь, когда он отходит, жутко испуганный, будто у неё резко вырубили свет и перекрыли кислород.

***

Кайд открывает дверь прачечной и отступает назад, чтобы не броситься к ней и не рассыпатсья прахом у её ног. Она выглядит бледной, на лице испуг, хоть и смешанный с сильнейшим облегчением. Она истерично смеётся, вытирает лоб тыльной стороной ладони, в два шага оказывается рядом с ним, и её руки тут же смыкаются на его шее, а грудь прижимается к груди. А что дальше? У него сердце колотится, а у неё и подавно. Ей совсем не хочется ни поцелуев, ни признаний, но чтобы он ещё крепче обнял — пожалуй. Тепло и мягко в его руках.

Он не шевелится, контролируя каждое движение, потому что очень хочется провести большим пальцем вниз по её позвоночнику. Может перехватить её тонкую спину и обнять крепче, сильнее? Это, наверное, можно. Прижимает её к себе и утыкается носом в её волосы. Он боялся услышать, что её дыхание участится, если он что-то такое сделает, а в итоге сам дышит нервно и неровно.

— Ты жить не можешь без драмы, Соль Ли, — шепчет он ей в волосы. Она содрогается, потому что его шепот — это дыхание, а дыхание — это тепло в волосах. Щекотка.

Только через пару секунд он понимает, что не только назвал её своим именем, но и тянется поцеловать её волосы, поднять выше, прижаться губами к её шее. Он останавливается, но она уже откидывает голову, потому что этот интимный поцелуй уже состоялся. Её шея теперь полностью ему предоставлена, и он не может отвернуться, даже оторваться не может. Он её целует. Снова и снова, поднимаясь выше, чтобы добраться до губ и смять их своими.

— Я отвезу тебя, — в попытке протрезветь, говорит он. — Ты слишком долго провела в заточении, чтобы понимать чего хочешь.

Она отстраняется. Хмурая и злая.

— Зачем ты всё время всё портишь, Кайд Ли? Ты что, железный? — спрашивает она с абсолютным спокойствием на лице, но явной истерикой в голосе. — Неужели всё всегда должно быть плохо? По-другому скучно? Сама доберусь, спасибо!

Она уходит, а он вздыхает, глядя ей вслед.

Теперь можно пойти домой, где явно ждёт, после такого, Поэтичная С. Злая, как тысяча фурий, но всё-равно ждёт. Он знает, что стоит лечь спать, и она тут как тут. И с ней-то он и поговорит…

Глава 28. Квартира Кайда Ли/умиральный день

Она и правда тут. Дёргает ногой, по которой очаровательно скользит подол шелкового халата. Её волосы распущены, рассыпались по плечам и спине, она напряжена, как струна, готовая вот-вот лопнуть.

— И? — спрашивает она.

— Что и?

— Что ты творишь? Неужели мы тебе не нравимся?

— Не нравитесь, — упрямо качает он головой.

— Да что ты, — она подходит и парой лёгких движений пальцами по его шее и груди заставляет опровергнуть только что сказанное, — Мы тебе нравимся.

— Не путай физику и химию.

— Ох, какая глупость. Одно без другого…

— Невозможно только в мелодрамах.

— Расскажи свою историю, — просит она, садится на диван, поджимает под себя ноги и с мягкой улыбкой похлопывает рядом с собой: мол, садись. Кайд как нашкодивший школьник, смотрит на место рядом с ней, потом кивает и садится.

— Что рассказать?

— Мужчина не отказывается от молодой красотки без повода, — она пожимает плечами, а потом расплывается в улыбке. — Ты боишься, что её постигнет страшная участь, как твою жену?..

— Откуда ты знаешь про…

— Кай, — она бьёт его по щеке.

— Какого хре…

— Кай! — это не Соль. Это Кло. Стоит уперев руки в бока и сверлит взглядом. — Какого чёрта?

— Да что не так?? — он трёт глаза и понимает, он так торопился уснуть (не для того, чтобы с кем-то там встретиться), что сделал это прямо на диване в гостиной, не дойдя до спальни. — И что тебя заставило примчаться среди ночи? Сон дурной приснился?

— Ты эсэмэску написал! — восклицает Кло и тычет телефон Кайду в лицо.

Фак! Я не знаю, что делать!

— Лаконично, — ухмыляется он. — Эм… И что? Может, я был пьян и не знал, чем бы заняться?

— Нет уж, я что тебя плохо знаю? — Кло падает рядом с Кайдом и подбирает под себя ноги. — Итак. Интервенция! По-порядку. Ты женился, чуть ли не в восемнадцать. Очень любил, безусловно, жену. Пенни была чудесной…

— Дело не в Пенни. Я знаю, к чему ты клонишь. Ты думаешь, что я до сих пор люблю её или страдаю… нет. Я смирился. Такое тоже бывает, и это называется адекватное отношение к сложной ситуации. Время прошло. Я люблю её, это никуда не денется, но… нет. Я не зациклен. Она вообще в последнее время стирается из памяти, и это немного пугает. Она перестала мне сниться. Я засыпаю и уже боюсь, что она появится во сне, как раньше, но ничего… и мне спокойно.

— Да что тогда не так? Дело в этой Соль?

— Девочке двадцать. Она милая, смешная, живая, забавная, красивая. У неё куча увлечений, все интересные и полезные. У неё горят глаза, жизнь впереди…

— Ты не старик. Тебе не больше, чем мне.

— А если я её не полюблю? А она уже меня любит!

— С чего ты взял? Она тебе говорила, что любит другого…

— Да это я и есть! Она притаскивалась в этот клуб и в МЕНЯ там влюбилась! Она со всех сторон сумасшедшая! Ну зачем она мне? Зачем я ей? Мы будем выглядеть хорошо только в прессе! Я не стану общаться с её друзьями, потому что что-то мне подсказывает, что мы разные люди. Она не будет носиться с моими проблемами. Она будет мне мешать, когда пройдёт эта… эта… херня!

— Страсть?

— М-может быть! — нервно восклицает он и… кусает костяшки пальцев. — Я не знаю.

— По-твоему она такая слабенькая дурочка, что не выдержит…

— Ты знаешь, какой у неё псевдоним?

— Соль Ли, — Кло поворачивает к Кайду планшет, на котором афиша клуба, где Соль в белом платье в стиле Дженнифер Грей, с кудрями и милым простеньким макияжем а-ля 60-е.

ВЕЧЕР СОЛЬ ЛИ

Грязные танцы!

— Мило, я бы сходила!

— Неужели. С каких пор ты любишь Патрика Суэйзи?

— Он… сексуален… И что насчёт имени? Ли… Может она любит "Унесённые ветром" и взяла псевдоним в честь Вивьен Ли?

— Мистер Томпсон… её отец. Именно в его гостиной когда-то я впервые показался на людях. И она видела меня там и слышала. Она говорит моими словами. До того, как я это понял…

— Тебя это так не пугало, — Кло кивает, прячет планшет и опускает глаза. — И теперь ты боишься, что если она пять лет тебя любила… С подросткового возраста…

— Да, и если я позволю этому начаться, то просто сломаю ей жизнь…

— Потому что трудно сохранить влюблённость…

— Когда тебе пятнадцать, и ничего тебя не поощряет.

— Но если ты влюбишься? Или даже уже влюблён? — Кло поворачивается и берёт Кайда за руку. — Ты же только о ней и думаешь! Всё время!

— У меня просто давно не было секса! — он отмахивается.

— Но тебе с ней интересно…

— Потому что после моей пещерной жизни она — глоток свежего воздуха. Но скоро я напьюсь, а она останется. Я не должен так поступать, это несправедливо.

— Ты дурак, — Кло отворачивается и складывает на груди руки.

— А я думал, что благородный разбойник, — кривовато улыбается он и ерошит волосы. — Брось, Кло, это не последняя женщина (если можно её так назвать) в моей жизни.

— Разбойник… — Кло цепляется за это слово. — И когда ты это прекратишь…

— Никогда. Это весело. Как маникюр или покупка нового белья.

Когда Кло уходит, Кайд тут же падает на кровать и, не удосужившись укрыться, засыпает. Во сне он видит собственную спальню и исписанные бордовым карандашом для губ стены с номером телефона, который Кайд умудрился выучить наизусть за те несколько дней, что он красовался на его приборной доске.

***

В доме Томпсонов снова умирает дедушка. Хмурые домочадцы бродят из комнаты в комнату и будто сердятся за что-то друг на друга. Джеймс сердится на Ингрид за то, что это ее отец доставляет столько хлопот, а Ингрид сердится на Джеймса за вопиющее бесчувствие. Я сержусь, что никто в этой суматохе не заметил моего исчезновения, а тут между прочим есть о чем посудачить. Гаспар мечется между недовольством всей этой семейной драмой и последним поражением своей команды. Его опять не выпустили на поле, и он утверждает, что именно поэтому команда проиграла. Даже сердобольная Марта устроила настоящий скандал из-за того, что плановая генеральная уборка задерживается, и теперь придётся все делать в последний момент. И только дедушка Гас кричит, что лишает всех наследства, потому что его семья — это кучка бесчувственных кретинов. Дедушка наслаждается своим положением, потому что как бы его сейчас ни ненавидели, все были обязаны прийти и приложиться к его иссохшей руке. Он часто дышит, кашляет и закатывает глаза в предсмертной агонии.

Секрет деда в том, что «умирает» он очень часто. Настолько часто, что буквально никто не верит в реальность его скорой кончины. Обычно все заканчивается тем, что приходит старший сын дедушки Майкл и говорит: «Хорошо, папа! Если все так плохо, пришло время передавать кому-то фирму! Назначай преемника, я вызываю нотариуса!». Потом дядя Майкл решает проблему ключевой фразой: «Никто из нас не достоин стать наследником! Но кто-то же должен встать у руля!». Тогда дедушка выздоравливает, оживает, начинает дышать спокойно и ровно, гордо вскидывает подбородок и говорит превозмогая «боль»: «Я не оставлю дело моей жизни на вас, идиотов!». Потом он встает на ноги и начинает новую жизнь.

Сегодня дядя Майкл опаздывает, и все нервничают больше обычного. Семья сидит в холле, готовясь войти в комнату к дедушке Гасу, а сотрудники дома, рабочий день которых был прерван этой неурядицей, не знают чем заняться. Водитель мистера Томпсона играет в игры на телефоне, управляющий, которого дедушка не пожелал видеть у себя в услужении, убирает несуществующую пыль, чтобы не сачковать, Марта с невозмутимым видом сидит прямо на диване, несмотря на присутствие хозяев дома, и вяжет носок, будто не замечая недовольных взглядов управляющего. Марта знает, что старый хрыч не любит, когда она показывает своё “особое положение” в доме Томпсонов. Марте разрешали почти всё, любая выходка сходила ей с рук, а управляющий Этьен был “новеньким”, вот уже пятнадцать лет как. Больше всех злится кухарка Сельма. Она стоит в дверях, перекинув через руку полотенце, и недовольно хмурится.

— Ну так это, — начинает Сэльма. — Мне обед-то готовить для умирающего? Он попросил паэлью с морепродуктами! Я ежели на обед такое приготовлю, кто ж это есть-то будет!? Креветка пропадёт, кальмар пропадёт! Ну?

— Ах, Сэльма, дорогая, мы сами не знаем! — умоляюще восклицает Ингрид. Она, как и все женщины одета в чёрное и теперь думает, что выглядит слишком бледной.

— Готовьте паэлью, Сэльма, — спокойно отвечает Джеймс, отводя жену от зеркала, у которого она стоит вот уже четверть часа. — Ничего страшного, если мы пообедаем сегодня паэльей.

— Да, мистер Томпсон, — Сэльма улыбается с видом победительницы и возвращается на кухню.

Обычно к обеду “умирального” дня в гостиной Томпсонов собирается одна и та же аудитория. Помимо самых близких членов семьи приходят ещё дальние родственники и “близкие друзья умирающего”, итого выходит примерно человек двадцать. Поначалу мероприятие кажется интересным, все начинают что-то решать, искать сослуживцев дедушки, которым нужно сообщить новость, и выбирать фотографии на надгробие. Со временем от всей этой шумихи остается только присутствие Лауры, хозяйки похоронного агентства. Она всегда приносит с собой две-три папки с образцами и фотографиями, но в последнее время даже не достает их из багажника.

А у меня всё никак не выходит сделать выражение лица скорбящим, я переписываюсь с Ксавье, семье которого пришло официальное приглашение на похороны дедушки, подписанное им лично. Но доктор Рье был занят, а миссис Рье не нашла чёрного платья, которое купила специально для этого события. Ксавье же не приходит на “умирание” с тех пор как дедушка Гас его проклял.

Я пытаюсь скрыть телефон в складках пышной чёрной юбки из фатина, чтобы не вызвать истерику у престарелой подружки деда миссис Шоу. Она единственная каждый раз прощается с дедушкой, проливая строго определённое количество слёз.

Ксавье

Миссис Шоу так заливается, у всех уже голова болит от её завываний. Как думаешь, это любовь?

Нет. Она надеется, что твой дед оставит ей наследство!

Вот вечно ты о земном. Может мой дед — её последняя любовь.

А мой дед рассказывал, что миссис Шоу была когда-то той ещё штучкой!

А твой дед так про всех бабок говорит! Если ему верить, все наши знакомые бабки — конченые шлюхи!

А кто знает?

А никто не знает…

Я пытаюсь скрыть очередную усмешку, очередную улыбку, поднимаю глаза на миссис Шоу и поспешно сдвигаю брови, чтобы лицо стало более-менее печальным. Миссис Шоу не верит, качает головой и снова утыкается в свой платок. В складках юбки вибрирует телефон, и я опасаюсь доставать его сейчас, когда миссис Шоу так пристально следит. Оборачиваюсь к Гаспару, к маме, к отцу, к кузине Фей, но все занимаются своими делами. Почему тогда именно на меня уставилась сумасшедшая старуха?

Решила ее игнорировать и открыто достаю телефон. Я ожидаю, что на экране будет: ”Новое сообщение от Ксавье”, но имя совсем другое. Сердце пропускает удар, как это любят писать в книгах. Я пытаюсь разблокировать телефон, но с первого раза не выходит, отпечаток почему-то не читается. Я перевожу дух и не могу сдержать улыбку, которую даже Гаспар посчитал слишком счастливой.

Ли

Вы хотели предложить что-то по поводу футбольной команды?

Да. Есть кое что.

Мистер Ли читает сообщение сразу, и я замираю в ожидании статуса «печатает».

Ли

Жду толковый бизнес-план.

У вас, кажется, семейные проблемы. Вы в порядке?

Не назвала бы проблемой. Дедушка умирает каждый месяц.

Один и тот же?

У меня немного странный дедушка.

Ничего против не имею, но всегда выпадает минимум пара дней!)

до понедельника вас не ждать на практике?

А вы ждёте?)

Предупрежу тренера Купера.

Он же просто предлог выдумал! Ну какой бизнес-план? Мы же оба знаем, что никакого плана не будет!

Ли

Спасибо!

Вы два дня в заточении?

А что?

По крайней мере не вляпаешься в неприятности.

Я талантливая девочка. Меня не остановить так просто!

Не сомневался.

Придёте на "Грязные танцы"?

А нужно?

Входная дверь открывается, Этьен отступает и в гостиную входит дядя Майкл.

— Простите, семья! Суд затянулся, никак не мог сбежать, — дядя отдает Этьену свои папки, с которыми он вечно ходит. Скидывает пиджак, ослабляет галстук. — Так, дайте мне пятнадцать минут!

Глава 29. Клуб "Би Сойер"/Грязный клуб

Сейчас

Бой длится уже по меньшей мере полчаса, и мне кажется, что как минимум один из участников должен быть уже мертв. Оппонент Тигра окровавлен, лицо его распухло, а глаз не видно. Зрелище не просто неприятное или мерзкое, оно вызывает дурноту и протест: как можно на такое смотреть? Но я смотрю, сосредоточенно и внимательно, будто планирую зарисовать происходящее. Я хочу понять, что не так с этим человеком, который сейчас на ринге, и почему мне так жалко его, и совсем не жалко его противника. А я же влюблена. Я уверена, что влюблена. И не в Тигра. Точно не в него. И мне стыдно быть такой дурой и смотреть сейчас на него, когда всего несколько часов назад, я танцевала бачату с Ксавье с одной только целью: доказать мистеру Ли, что я и без него прекрасно справлюсь. Но нет, танцы с Ксавье и в половину не так увлекательны, как поцелуи мистера Ли. Причём любые поцелуи, от еле уловимых до жарких. Ноги меня подводят от воспоминаний о мистере Ли, стыд делает щёки пунцовыми, и я сажусь на место.

Я сижу в ложе для прессы с пластиковым бейджем на шее. Не составило труда подделать пару подписей мамы и сделать два звонка, чтобы легально стать журналистом, пришедшим за «кровавым интервью». Я купила очки без диоптрий на пол лица, чтобы меня снова не выставили по желанию Тигра, взяла блокнот и ручку, и теперь нервно поглядываю по сторонам. Другие журналисты в ложе восхищённо вздрагивают, как по команде, после каждого мощного удара, а потом склоняются к своим блокнотам, чтобы покрасочнее это описать. Я ничего не записываю, мне просто нечего. Эти жадные глаза журналистов пугают, я среди них белая ворона.

— Милочка, вы что же в отношениях с этим Тигром? — журналистка, сидящая рядом, дёргает меня за рукав. Она хочет ещё одну сенсацию к своей статье, а я, видимо, выгляжу слишком взволнованной. Да ещё глаза на мокром месте от осознания своего бессилия перед этими мужчинами. Обидно, что сердце так сильно болит за того, кого почти не знаешь, и ещё сильнее за того, кто тебя целовал.

У меня болит сердце. Я запуталась до удушения и тоски, я делала глупость за глупостью и хотела остаться одна в целом мире, а потом вспоминала, что без них не будет ничего. Никто не прикоснётся к моим губам. Никто не тронет мой обнаженный бок. Никто не прогонит, не шепнёт: "Пожелай мне удачи". Ни от кого не застучит быстро-быстро сердце. Ни от кого не задрожат коленки. Никто больше не насмешит просто фактом своего существования. Не заставит делать глупости. Не засмеется надо мной, не скажет мне, что я красивая.

Я снова вскакиваю на ноги и сжимаю ограждение. Я знаю, что он меня видит.

— Нет. Я просто сделала ставку, — отмахиваюсь я.

Это закончится, и я его увижу!

Это закончится, и я узнаю, кто он.

Это закончится, и я развею мои подозрения!

Четыре часа назад

Клуб "Би Сойер"

Он танцует в самом центре с какой-то кудрявой темнокожей девчонкой. Вспотевший, наглый, с огнём в глазах и с бесцеремонно изучающими руками. Ноги у него тонкие, быстрые. Тело крепкое, созданное танцевать. Пальцы ловкие — пальцы хирурга или пианиста. Нет ни одной девушки, что не мечтала бы сейчас оказаться на месте его партнерши, и Кайду Ли очень-очень страшно, потому что этот Ксавье, то и дело смотрит на Соль Томпсон, откидывая со лба слипшуюся челку.

— Би обожала бачату, — в пустоту сообщает Эл, устраивая подбородок на спинке своего стула. Они оба сидят спиной к столику, оседлав стулья, и наблюдают за танцующими.

— Кто был её партнером? Этот Патрик Суэйзи? — спрашивает Кайд, кивая на Ксавье.

— Нет, не думаю, что они были знакомы… Я и сам его мало знаю, он друг Соль, а не завсегдатай клуба.

— У них с этой Соль Ли… — в последнее время он даже мысленно называет её Соль Ли и считает, что это такая милая шутка.

— Не-ет, — качает головой Эллиот. — Хотя не знаю. Они часто появляются вместе. Всякое бывает…

Эллиот уходит, и Кайд ещё напряженнее следит за местным Патриком Суэйзи, который сменил девчонку. И при этом снова не отрывается от Соль, одетой как Бейби из «Грязных танцев», с безумными кудрями в белом платьице. Патрик Суэйзи отпускает девчонку, с которой танцует и идёт на Соль, манит её пальцем. И Кайд с опозданием понимает, что играет не бодрая бачата, а "The Time of My Life”. Патрик Суэйзи обнимает Соль, она откидывается, потом поворачивается к нему спиной, и он делает коронное движение, ведёт пальцем по её подмышке, вынуждая засмеяться. Она невероятно красива, до смерти просто, и Кайду остаётся только сжать спинку стула так крепко, что она начинает скрипеть. Музыка ускоряется, и они танцуют в точности как Бейби и Патрик Суэйзи. Ксавье Рье такой же гибкий и точный, а Соль Томпсон такая же милая и сексуальная.

Кайд встаёт и отодвигает стул, благо все увлечены шоу и на него не смотрят.

— Какой талант! И поёт и танцует! — завистливо вздыхает какая-то девчонка.

— И парень у неё…

Кайд сначала собственнически расправляет плечи и только потом понимает, что речь о Ксавье.

Она уйдёт от тебя. Уйдет, даже если будет несчастна с кем-то другим. Уйдёт, даже если вы не вместе, и уходить не от кого. Просто. Тупо. Уйдёт. Ты потеряешь её так же легко, как приобрёл.

Сейчас

Он весь в пыли, которая покрывает его кожу вперемешку с кровью. Кровь запеклась кое-где, а где-то напротив ещё сочится. Ссадины выглядят воспалёнными, лицо неузнаваемо. Он хочет в душ, скорее смыть с себя все это и ещё, пожалуй, оценить, сколько времени потребуется, чтобы вернуть лицу прежний вид.

Тело горит там, где открытых ссадин и ран касается сквозняк. Он шипит, сплевывает кровь и пыль. Все в пыли, почему ринг не может быть стерильным?

— Мистер… — голосок девчонки дрожит. — Вам очень больно?

Она стоит за его спиной, даже на таком расстоянии, не видя её, он понимает, что она дрожит. Ему кажется, будто ее дрожащее тело толкает воздух достаточно сильно, чтобы доставлять его измученной коже боль.

— Как ты думаешь? — он пытался сделать голос грубее, ниже, но до него вдруг доходит, что вполне вероятно, это уже не нужно.

— Могу я вам помочь?

Он не хочет приближаться к ней. Его сердце бьётся часто, а усталость такая сильная, как никогда. Ещё очень хочется, чтобы о нем позаботились прямо сейчас. Он бы сел, расслабился, а кто-то мягко и ласково убирал с лица кровь и грязь. Наклонил бы его голову над раковиной и помыл волосы, массируя уставшую кожу легкими прикосновениями пальцев. Он даже замычал от этой глупой фантазии. До ужаса этого хотелось, особенно сейчас, когда рядом была его Поэтичная С.

Он накидывает капюшон, поворачивается к ней, не стесняясь заглянуть в глаза, а она вздрагивает. Она что-то понимает. Сегодня его глаза не скрыты линзами, хоть он и знал, что она придёт. Не могла не прийти.

— Позвольте помочь?

— Зачем?

— Эм… Разве вы бы этого не хотели? — она внимательно смотрит в глаза. Знает, всё знает.

— С чего ты взяла?

Она тянется к нему, и прежде чем он отступает, касается щеки, единственного живого места, но очень близко к опухшей скуле. Движение воздуха снова доставляет боль.

— Не стоит. Ты разочаруешься.

— Это единственное, что вас волнует?

Он молчит, глядя на неё. Очень велик соблазн вызвать охрану и выставить девчонку за дверь. Она может и оделась как профессионал: пиджак и платье — все так строго, но она всё та же девчонка. Она достала где-то пропуск журналиста, все ещё сжимает в руке блокнот, но она тот же ребёнок. Милый, прекрасный и поэтичный. От её близости, от того, как он сейчас не защищен, плавится кожа. Хоть и казалось, что плавиться уже нечему. Что она может подумать, когда снимет капюшон и присмотрится? А не все ли равно, если эгоистичное желание, чтобы кто-то позаботился о нем сейчас, так сильно?

— Идем. Только не задавай вопросов.

Четыре часа назад

Клуб "Би Сойер"

Он не дожидается, когда представление подойдёт к концу. Идёт на выход, но кольцо зрителей вокруг Соль и Ксавье слишком плотно сомкнулось, и удаётся пробраться только в первый ряд. Теперь она стоит как раз напротив, по другую сторону, а Ксавье ждёт, потому что сейчас должна быть знаменитая поддержка, но Соль не решается. Она замечает Кайда как раз в тот момент, когда уже делает движение вперёд, чтобы разбежаться и прыгнуть на руки Ксавье, но вместо этого меняет траекторию и оказывается… в руках Кайда. Это не поддержка, не элемент танца. Со стороны можно подумать, будто она просто споткнулась. Толпа разочарованно выдыхает, а Ксавье смеётся, говорит, что Соль неуклюжая и не могла не испортить этот идеальный танец. И тут же закручивает какую-то девчонку, чтобы поцеловать её в макушку.

— Мне показалось, что вы этого хотите, — с мягкой улыбкой шепчет Соль, которую Кайд всё ещё сжимает в руках.

— Тебе показалось, — отвечает он, но сказать легко, а сделать трудно. На пол он её не отпускает. Она висит в воздухе, опираясь только на его руки, и вынуждена быть даже ближе к нему, чем хотелось бы. Сейчас она бы запросто ушла. Она же видела, что он просто умолял не идти к Ксавье. Видела!

— Пустите меня, если не собираетесь танцевать.

— Нет уж, ты устроила такое шоу, что придётся теперь потанцевать, — со злобой отвечает он и откровенно не понимает, почему и в его груди и в её, прижатой к нему, так сильно бьются сердца. Вернее, понимает, но смириться не может.

"Не нужно. Я не из любви нервничаю. Ты просто мне нравишься. Не люблю. Только нравишься!"

Сейчас

Я жду, когда же он снимет капюшон. Оглядываюсь по сторонам. Тёмная комната, не та, в которой мы были в прошлый раз. Он достает аптечку, небрежно кидает её на стол, и я в страхе понимаю, что наверное сейчас придётся протирать его кожу от крови и убирать грязь. А ещё я получу все ответы, которых так отчаянно жажду.

— Сядете? — тихо спрашиваю у него. Он стоит ко мне спиной, облокотившись о стол.

— Почему дрожишь?

— Не знаю… Не дрожу, — мотаю головой. Не думай так, не думай. Я спокойна. Я с тобой!

Делаю два шага к нему, оказавшись на расстоянии вытянутой руки, и касаюсь кончиками пальцев его капюшона. Он сам, первым, трясёт головой, как вышедшая из воды собака, скидывая капюшон, и теперь я вижу его окровавленные волосы. Я всё поняла ещё тогда, на ринге. Меня не осенило, я даже не удивилась, просто теперь кое-что встаёт на свое место. Какой дурой я была. Какой самонадеянной дурой! Как я умудрилась в это вляпаться?

Мочу в воде марлевую салфетку лежащую на столе, подхожу совсем близко, так, что явно чувствую терпкий железистый запах и начинаю осторожно вытирать волосы, тревожа легкими прикосновениями ссадины. Как маленькому, дую на кожу, приговариваю: «Тише, тише!». Тигр садится на стул, чтобы мне было удобно, я поливаю антисептиком его раны, оттираю с них кровь и все шепчу: «Тише, тише!», будто он дикое животное, пострадавшее в битве за добычу. Я не решаюсь перейти к лицу, спускаюсь к шее и плечам, которые в общем-то не тронуты, но свет такой скудный, что я не совсем различаю, где и что вытирать.

Касаюсь плеч, шеи, стараюсь надавить там, где напряжены мышцы, а кожа не тронута, в надежде, что это как-то поможет. И могу поклясться, что слышу в ответ благодарные стоны. Он обнажён по пояс, расслаблен как разомлевший от ласки кот. Он улыбается.

— Проваливай. Дальше я сам, — неожиданно хрипит он.

— Снова прогоняешь? — фамильярно интересуюсь я.

— Судьба у тебя такая.

Четыре часа назад

Клуб "Би Сойер"

Они не танцуют, он просто тащит её в ту самую, уже знакомую им кладовку. Она так же крепко к нему прижата, но благодаря Ксавье, который отвлекает толпу, никто этого не замечает. Сам Ксавье, провожает их недобрым взглядом, но ничего не делает.

Как только за ними закрывается дверь, Кайд отпускает Соль на пол, заводит руку за спину и щёлкает замком. Она не отходит.

— Что не так? — спрашивает она. — Зачем вы это делаете?

— Что?

— Всё это! Неужели вам смешно? Я смешная? Забавная, да?

— Нет. Ты красивая, — почему-то отвечает Кайд. Он захмелел от её запаха за те минуты, что они были друг к другу прижаты.

— Невозможный человек! Зачем вы это делаете! Опять! Только что вы меня отшили, а теперь я вдруг красивая! Вы пьяны?

— Да, — он кивает, шумно вдыхает, хмурится, жмурится и опускается на пол, будто лишившийся чувств.

— Что за комедия? — восклицает она, но он тянет её на себя.

Теперь они оба сидят на полу. Кайд, прислонившись к закрытой двери. Соль, облокотившись о его согнутые ноги, лицом к нему. Её руки лежат на его животе, а он придерживает её за талию, чтобы не дать убежать, если вздумает.

— Только что вы были злы на меня. Смотрели на меня… хмуро. А теперь вы тут… такой спокойный и…

— Неужели ты не понимаешь? — с улыбкой спрашивает он. Его глаза закрыты. "Дура. Когда ты была там, я ревновал, а теперь я тебя ото всех спрятал!"

Он сам не понимает, понимать не хочет. Он жаждал спокойствия любой ценой, и он его получил, он пьян, он обколот, как героиновый наркоман, он накурен, под таблетками, спидами, транквилизаторами. Он — под наркотиком Соль, и это так кайфово, что можно смело покорять на этих ощущениях "Вудсток". Он не думает.

— Я уйду, если вы не объясните! — со слезами восклицает она. Ей обидно. Ей ничего непонятно!

— Не уходи, — с той же улыбкой просит он, притягивает её, и она оказывается прижата к его груди.

Сейчас

— Не уйду, — упрямо говорю ему. Он поворачивается ко мне лицом, без капюшона, без чёрных линз. Мой мистер Ли, смотрит на меня.

Глава 30. По кладовкам