Совращенный поселянин. Жизнь отца моего

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О РЕТИФЕ

Никола-Эдм Ретиф де ла Бретон родился в 1734 г. и умер в 1806 г., таким образом нас отделяют от него почти два столетия. Но еще значительно ранее, чем они истекли, имя этого писателя, в свое время известного и привлекавшего внимание современников во Франции и в других странах, старались предать забвению. Ретифом французская критика вплоть до последнего времени занималась мало. После довольно обширной монографии и подробного библиографического справочника, составленных в тридцатых годах девятнадцатого века его другом Кюбьер-Пальмезо, о Ретифе вышло несколько критических работ в пятидесятых, затем в конце семидесятых и начале восьмидесятых годов. Тогда же начали переиздавать некоторые сочинения Ретифа с очерками Жюля Ассеза, поэта Жерара де Нерваля, Монселе, Анри ле Бретона, Сури, Поля Лакруа и других. В нынешнем столетии на Западе Ретифу де ла Бретону было посвящено два исследования Функ-Брентано в двадцатых годах и нескольких других авторов в позднейшие годы (Мариус Буассон — 1924, Адольф Табаран — 1936, Арман Беге — 1948 и др.).

Между тем — и это важно подчеркнуть — все критики и биографы Ретифа почти единодушно — если, разумеется и не одинаково одобрительно, — признают его одним из самых демократических, плебейских, писателей XVIII в. Никола Ретиф иногда искал общество аристократов (знатные покровители Вольтера и Руссо не давали ему покоя!), иногда похваливал просвещенный абсолютизм, однако все это следует считать наносным, данью времени и обстоятельствам нелегкой жизненной судьбы, следствием его личных свойств — Ретифу ничего не стоило всполошиться, забить тревогу по пустому поводу, вообразить опасность — он легко пугался, воображал мнимые угрозы и преследования. Но до каких бы нелепостей Ретиф ни договаривался, он неизменно оставался демократическим писателем, все его симпатии на стороне униженных и обездоленных, он проявляет редкое в его эпоху уважение к труду, верит в его воспитательное значение и выказывает инстинктивное отвращение к произволу, паразитизму и привилегиям.

Ретиф был наблюдателем, художником-реалистом почти в современном значении этого слова (мы не будем касаться здесь разногласий по поводу роли и значения Ретифа в становлении раннего романтизма, равно как и корней его творчества в сентиментальном направлении). В его сочинениях важны не его выводы, а то, что он изобразил и как он это сделал. Вероятно, справедливо сказать, что образы Ретифа не достаточно динамичны, но все же сочинения его дышат такой правдой, насыщены такими живыми наблюдениями, что по ним и сейчас легко себе представить жизнь, характеры и образ мыслей людей того времени. Трудно вообразить себе лучшую базу для суждения о социальных, экономических и идеологических сдвигах и изменениях во Франции двух предпоследних Людовиков, чем оставленные нам Ретифом картины обычаев и нравов его современников. Ретиф почти всегда писал по горячим следам: возвращаясь домой после своих излюбленных ночных прогулок по Парижу, он тут же записывал впечатления, нередко сразу превращая их в эпизоды романов.

Наша оценка творчества Ретифа совпадает с суждениями его выдающихся современников. Шиллер писал Гете после чтения «Господина Никола», что он нашел в романе: «...бесчисленные характерные картинки, живо рисующие нравы и национальный быт французов..., неизмеримой ценности для изучения природы человека». Гете согласился и назвал книгу бесценной, «несмотря на все пошлости и возмутительные подробности, которые в ней находятся». Гумбольдт считал «Господина Никола» наиболее правдивой и живой книгой, какая когда-либо была написана. Лафатер, именуя Ретифа «Ричардсоном французов», находил у него наиболее верное изображение физиологии французского характера. Можно привести и отзыв Гюго, своеобразно выразившего свою оценку Ретифа: «Всякий человек каменщик, — сказал он, — и Ретиф де ла Бретон принес на стройку свою полную плетушку штукатурки».

Что же представляет собой литературное наследие Ретифа, этого «Тенирса романской культуры» или «Бальзака XVIII века», как величали его некоторые критики? Оно составило около двухсот томов вобравших более полуторы тысяч рассказов, новелл и романов. Большинство их носит автобиографический характер: недаром Ретиф писал в предисловии к своему центральному произведению «Господин Никола», что он дает «историю своего тела, своей души, своего сердца, своих любовных и литературных трудов». Эта особая черта творчества Ретифа заставляет, хотя бы бегло, остановиться на основных вехах его биографии.

Никола-Эдм Ретиф, позднее облагородивший свою простонародную фамилию прибавкой «де ла Бретон», по названию фермы, принадлежавшей его отцу, родился в 1734 г. в деревне Саси, в Нижней Бургундии. Его отец был крестьянином и принадлежал к старинной деревенской семье, в которой жили отголоски отдаленных протестантских традиций. Это обстоятельство дало впоследствие писателю повод сочинить себе фантастическую родословную, возводимую к римскому императору Пертинаксу, правившему около трех месяцев в 193 г. н. э., и наградить себя именитыми предками, будто бы лишившимися титулов во время религиозных войн XVI в. Как бы ни было, отец Ретифа был потомственным крестьянином, а его дядья — священниками-янсенистами: в этом, очевидно, сказывались пережитки старинной вражды с католичеством.

Родственник отца — адвокат — посоветовал дать Никола образование, чтобы сделать его священником. Заметим, что научившись как следует читать лишь к одиннадцати годам, мальчик еще в десять лет делал заметки, словно чувствовал, что ему понадобится материал для будущих романов. В этом весь Ретиф, с его преждевременным развитием и беспокойной любознательностью. Дядя-кюре выучил Никола с грехом пополам латыни — умея читать, тот почти не понимал прочитанного. Эти факты позволили впоследствии критикам презрительно называть Ретифа «неотесанным мужиком, свинопасом, набравшимся скудных сведений по латыни». Следует, впрочем, сказать, что Никола учился неохотно, отлынивал и ленился, просил отца взять его домой и оставить пахать в деревне — сельские работы он любил всю жизнь.

Духовная карьера так и не удалась, отчасти из-за гонений на янсенистов, скомпрометировавших положение дядей Никола.

Юношу отдали учеником в провинциальную типографию, где он быстро усвоил ремесло наборщика. Последствия любовной связи с женой хозяина заставили Ретифа спешно покинуть город. Он переселился в Париж и нанялся простым наборщиком. Ретиф работал усердно и в недолгом времени стал руководить типографией. Позже писатель стал незаурядным знатоком типографского дела и в дальнейшем писал по специальным вопросам книгопечатания, в котором разбирался как в крестьянской работе. Ретиф неоднократно набирал и печатал сам свои сочинения, как это делал его старший современник Ричардсон, а после него — Бальзак.

Работа печатника ввела Ретифа в мир литературы. В 1767 г. — Ретифу было уже тридцать три года — он опубликовал первый роман «Добродетельная семья», подражательный с начала и до конца, в котором описывалась любовь некой Леоноры, чьи приключения «лишь прибавляли блеску ее добродетели». Один из исследователей творчества Ретифа, Адольф Таберан, иронически заметив, что следует восхищаться цензором, одобрившим роман без всяких оговорок и отметившим, что он обладает двойным достоинством, доставляя развлечение и оправдывая свое название, пишет, что «Добродетельная семья» самое пустопорожнее и унылое произведение Ретифа, в котором на одной тысяче ста пятидесяти страницах развертывается повествование, лишенное красок и движения, безнадежно пошлое, чтение которого вдобавок затруднено изобретенной самим автором орфографией».

За этим романом последовало скороспелое сочинение «Люсиль, или Успехи добродетели», также не обратившее на себя внимания публики, впервые заинтересовавшейся романом «Ножка Фаншетты, или Французская сирота, история поучительная и интересная» (1769). Подлинный успех принес Ретифу роман «Совращенный поселянин», появившийся в 1775 г. Критика, до того враждебно относившаяся к Ретифу, встретила роман сочувственно, и сам Дидро одобрил его. «Совращенный поселянин» перекликается с «Удачливым крестьянином» Мариво и навеян им, но в этом сочинении проявились лучшие стороны дарования Ретифа. Он и сам считал «Поселянина», наряду с последовавшим за ним вскоре романом «Совращенная поселянка», своим самым значительным произведением.

Дальнейшая жизнь Ретифа проходит в напряженном литературном труде. Хотя он писал необычайно легко и быстро, никогда не правил написанное, нельзя не удивляться его продуктивности.

Со временем появились литературные знакомства. Ретиф довольно коротко сошелся с Бомарше, постоянно встречался с Мерсье, знавал Шенье, Сенака де Мейлана, Клода Кребийона, которого впоследствии высмеял заодно с Вольтером в памфлете «Парижские супруги». Литературные связи не сделали Ретифа чьим-нибудь последователем, и если он испытал, особенно в первый период, влияние Руссо, то все же до конца жизни не примкнул ни к одной литературной группе, всегда был самостоятельным, и от страниц его романов веет крестьянским духом независимости.

Биографы Ретифа, рассказывая о его распущенности и низменных вкусах, вместе с тем отмечают его непритязательность и неприхотливость. Ретиф легко переносил бедность, почти неразлучную спутницу всей его жизни. Он удовлетворялся убогим обиходом, не притязал на роскошь и, не в пример большинству собратьев, не заботился о благополучном существовании, не искал почестей и отличий, ниже покровителей. Правда, он считал себя жертвой козней, лишивших его заслуженных лавров и богатства, однако эти сетования Ретифа относились главным образом к его непризнанным проектам реформ.

Ретиф бесспорно принадлежал к тем слоям населения, которые ждали крушения абсолютизма, так или иначе он расшатывал устои феодализма и приветствовал наступление революции — в ряде сочинений он очень определенно предсказывал ее неизбежность, и все же развернувшиеся события застали стареющего писателя врасплох. Он растерялся, был напуган, во многом разочарован и многое не понял, и так до конца не мог определить свое отношение к революции. Обесценивание ассигнаций и другие обстоятельства лишили Ретифа средств к существованию, он бедствовал, и все же радовался, вместе со всей крестьянской Францией, крушению феодальных порядков. Ретиф попеременно то сочинял хвалебные послания Конвенту, прославлял Марата и Робеспьера, то призывал громы на голову террористов, а потом клеймил термидорианцев, требовал уничтожения религиозных культов и тут же превозносил роль католического духовенства. Ретиф мало заботился о логической последовательности выводов, ибо действовал и писал под влиянием самых различных, преходящих побуждений. Устойчивыми в нем были только его крестьянские симпатии и уважение к труду — все остальное носит характер эклектический и случайный. Неустойчивая позиция делала поведение Ретифа двусмысленным, и в накаленной атмосфере революционной борьбы он внушал подозрения обоим лагерям — как роялистам, так и якобинцам. Современникам запомнился силуэт сутулого, нелюдимого старика, бедно и неряшливо одетого, с кульком дешевых груш или слив и копеечным хлебцем в руках — Ретиф завтракал и ужинал таким образом, совершая свои бесконечные уличные прогулки. В самые тревожные дни революции он не изменял своим привычкам и, остановленный ночным патрулем, отвечал: «Это идет совращенный поселянин!». Популярность романа была настолько велика, что писателя пропускали беспрепятственно. Излюбленным местом прогулок Ретифа по ночам были древние улицы и набережные острова св. Людовика, где он часто делал на камнях надписи, афоризмы, максимы. За это его иногда штрафовала полиция, дети бегали за чудаковатым стариком. Сам Ретиф придавал этим надписям значение и опубликовал целый том под заглавием «Мои надписи».

Возвращаясь под утро домой, он ложился в постель и начинал писать. В период между 1790 и 1806-м годом Ретиф написал огромное количество всевозможных произведений. Бывал Ретиф и в обществе, посещал литературные салоны, но водился он и со своднями, шулерами, проститутками, бродягами, сыщиками.

Жемчужные зерна наследия Ретифа приходится отбирать из огромного количества страниц, исписанных неряшливой рукой, нередко подталкиваемой разнузданным воображением. Главное в Ретифе это — то, что он писатель неуживчивый и неудобный: он постоянно недоволен, критикует, и, при всей своей непоследовательности, склонен обличать общественные язвы и существующие порядки. В своих сочинениях Ретиф де ла Бретон всюду и везде, даже нагромождая небылицы или обнаруживая вопиющее незнакомство с предметом, о котором судит, верен и правдив в передаче условий жизни, обстановки, социальных отношений, наблюдения его всегда остры, и в его романах содержится верное отражение обычаев и нравов современного ему общества. Писал же он их во времена, когда особенно остро обнаруживалась несостоятельность абсолютной монархии и феодальных порядков, рушились вековые авторитеты, и, как часто бывает перед крупными социальными потрясениями, в обществе царили разброд и злоупотребления. Свидетельства Ретифа приобретают характер обличения.

Ретиф, человек своего времени, был хорошо знаком с трудами Вольтера, Руссо, энциклопедистов, нередко сам набирал сочинения своих собратьев, находился, словом, в самом средоточии литературного потока тех лет. Однако, в отличие от большинства литераторов и философов XVIII века, Ретиф не принадлежал к привилегированным сословиям, и даже к средним слоям горожан: он выходец из деревни, крестьянин, что само по себе представляет явление исключительное в истории литературы эпохи последних Людовиков. Мужицкая жилка билась в нем всю жизнь, и, оказавшись на самом «дне» городского общества, он не переставал вспоминать о деревне как о потерянном рае. Его сочинения вылились в обличение испорченности городских нравов, гибельности городской почвы для нравственных и чистых людей из деревень. Сокрушаясь об этом, Ретиф за полстолетия до формулы Прудона: «собственность — это кража» сказал, что «собственность — источник всех пороков, всех преступлений, всякого разврата». Это делало Ретифа в глазах идеологов собственности вредным смутьяном — «Вольтером рынка» (Le Voltaire des halles) и «Руссо сточных ям» (Le Rousseau du ruisseau).

Писатель сам давал сильное оружие недоброжелателям. Было не трудно, сославшись на эротические мотивы сочинений Ретифа, объявить его писателем порнографическим и безнравственным, и исключить из литературного обихода. Неприемлемый по своим социальным симпатиям и резким суждениям, Ретиф де ла Бретон был именно под таким предлогом вычеркиваем из большой литературы. Во времена Ретифа издавались альковные романы Кребийона-сына и «Похождения кавалера де Фобласа», мемуары Казановы, не вызывая чрезмерно строгих оценок. Ретиф попал в немилость не из-за описания «любовных трудов», а потому, что дух его произведений, их социальная направленность встречали враждебное отношение буржуазной критики. Слов нет — любовные похождения занимают в сочинениях Ретифа де ла Бретона весьма значительное место, но рассказ его всегда бесхитростен, искренен до наивности, поэтому рискованные описания выливаются из под его пера естественно и не выглядят безнравственными.

Сам Ретиф всегда считал — и это очень важно для понимания сути и мотивов его творчества, — что своим литературным трудом он поучает людей, исправляет нравы и служит человечеству. Рассказывая о пороках, Ретиф тут же дает рецепты, как с ними бороться, указывает пути к исправлению. «Я предполагаю в дальнейшем, — пишет он, — издавать труды не только оригинальные в смысле выдумки, но содержащие планы и взгляды, полезные для счастья человечества».

Он почитал себя реформатором и учителем человечества, более значительным, чем Руссо или Вольтер, которых критиковал, простодушно возмущаясь тем, что их популярность затмевает его заслуги.

Вспомним, что Ретиф создал целую серию программных сочинений, в которых он, касаясь самых различных сторон человеческой жизни и устройства общества, предлагает свои реформы, советы и нововведения. Назовем хотя бы его «Фесмограф» — содержащий пересмотр существующего законодательства и предлагающий замену его новым, составленным в духе философских учений XVIII века; «Андрограф» — длинное рассуждение об исправлении нравов; «Антропограф» — посвященный специальному рассуждению о человеческой природе и способам воздействия на нее; «Мимограф» — многостраничный сборник писем вымышленной актрисы, предлагающей пути преобразования театра, рецепты для постижения сценического искусства; «Глоссограф» — предлагающий коренную реформу орфографии французского языка и поражающий более своей пародоксальностью, чем научной обоснованностью.

Эта группа сочинений Ретифа де ла Бретона вызвала презрительные отзывы его ученых современников, которые просто высмеяли его проекты как перепевы носившихся в то время в воздухе и поверхностно воспринятых идей. Один из критиков назвал многосторонние писания Ретифа «бредовым энциклопедизмом». Коснувшись разных сторон человеческой деятельности, всей совокупности интересующих человечество вопросов, Ретиф обо всем высказал свое мнение, предложил реформы и исправления, проявив во многих случаях легковесность суждений.

Ретиф де ла Бретон не был призван стать реформатором и учителем человечества. У него не найти ни страстной убежденности и силы красноречия Руссо, ни разящей язвительности Вольтера, ни широты охвата Дидро. По глубине мысли, способности обобщения, теоретической подготовке Ретиф безусловно уступает не только названным философам и писателям, но и другим деятелям эпохи Просвещения. Однако мало кто из писателей и философов той эпохи так пристально вглядывался в жизнь городских низов и деревни, и знал их так основательно, как Ретиф. Он поразительно тонко и верно во всех оттенках отобразил быт и условия существования крестьян на протяжении всего XVIII столетия. В этой области — знании деревни, — Ретифа не обвинишь ни в фантастических представлениях, ни в поверхностной осведомленности: тут он в родной стихии — нет мелочи обихода или стороны хозяйства, нет принадлежности упряжи или секрета настройки плуга, которые бы он не знал так же досконально, как и бедственное социальное положение деревни в целом. Очень нетрудно от крестьян «Жизни отца моего» провести преемственную нить к мужикам Золя.

Знакомясь с почти беспримерным по объему — около двухсот томов — наследием Ретифа, приходишь к выводу, что его роль бытописателя эпохи не только не утратила значения, но становится все очевиднее по мере того, как его век уходит от нас.

В советском литературоведении Ретифом де ла Бретоном первыми занялись историки, исследовавшие его место в ряду мыслителей социологов, изучавшие его влияние на Шарля Фурье и показавшие корни его утопии «Южное открытие». Именно этот утопический роман Ретифа де ла Бретона был, правда с большими купюрами, издан в 1936 г. издательством «Академиа» под общей редакцией академика В. П. Волгина и с предисловием и комментарием А. Р. Ионнисяна, впоследствии академика АН Армянской ССР. В 1924 г. была выпущена издательством «Молодая гвардия» небольшая брошюра (125 стр.) — «Ночи революции», в переводе А. Н. Чеботаревской, представляющая коротенькое извлечение из многотомного труда Ретифа «Ночи Парижа», — ставившее своей целью познакомить широкого советского читателя с самыми революционными высказываниями писателя.

В кратком, но точном и компетентном очерке творчества Ретифа, написанном в 1935 г. для «Литературной энциклопедии» Б. П. (т. е. Б. И. Пуришевым), «Южное открытие» характеризуется как роман, связанный с идеологией плебейско-демократических слоев, — «...в котором автор, окрыленный идеями Руссо о естественном человеке, набрасывает картину идеального государства, каковым оказывается вымышленное государство мегапатагонцев, населяющих один из островов южного океана. Здесь царят всеобщее довольство и счастье, так как туземцы не знают социального и имущественного неравенства, пораждающего страдания и пороки. Здесь все трудятся, но труд здесь не изнурителен, а почетен. «Между равными все должно быть общим, каждый трудись для общего блага, каждый получает в нем одинаковую долю» — гласят правила, регулирующие их общественную мораль. Отношение полов отличается здесь относительной свободой, однако женщина рассматривается как пол, подчиненный мужчине. К роману Р. де ла Б. прилагает «Письмо обезьяны к своим соплеменникам» («Lettre d’un singe aux animaux de son espèce») — ядовитый памфлет на государственные и социальные учреждения дореволюционной Франции».

В трехактной пьесе «Двухтысячный год» Ретиф еще раз пытается нарисовать грядущее общественное устройство планеты, но ему лучше всего удается обстоятельное описание подготовки брачной церемонии в обществе будущего.

Многие сочинения Ретифа имеют полуавтобиографический характер, где он часто выставляет в них под вымышленными именами своих родственников и знакомых, передает события и факты своей жизни, разумеется, привнося в эти рассказы и характеристики все, что подсказывало ему его необузданное воображение. На наиболее последовательное изложение переосмысленных событий своей жизни претендует многотомный роман «Господин Никола, или Разоблаченное человеческое сердце». Эта огромная летопись целой жизни. Нет мелкого происшествия, интимного переживания, нет даже неблаговидного поступка или постыдной мысли, о которых бы Ретиф не рассказал без утайки, с предельной откровенностью.

В шестнадцати частях «Господина Никола», впервые опубликованного в выпусках, выходивших с 1794 по 1797 г., выпукло обнаруживается стремление Ретифа к реалистическому изображению действительности: типография, обстановка работы, подробности деревенской жизни, быт провинциалов и мелких парижских буржуа, повседневные заботы, происшествия, все это описано так рельефно и верно, что вводит читателя в круг интересов и понятий героев и переносит в современную автору жизнь Франции. Ретифу несомненно удается обнаружить типичное и, не запутываясь в подробностях, он вскрывает суть социальных явлений и передает самое характерное в людях разных профессий и положений. Свойственная автору искренность тона придает иным страницам подлинный пафос: там, где Ретиф возмущается или негодует, раскаивается или высказывает восхищение, читатель ощущает биение горячего сердца.

Доступнее по объему и, пожалуй, ценнее с познавательной стороны, поскольку он рассказывает о мало известной области жизни Франции XVIII века, другой роман Ретифа — его «Жизнь отца моего». Задавшись целью описать жизнь отца, Ретиф на этой основе показал преимущества деревни перед городом, как их понимали в то время под влиянием Руссо и его школы. Романист развернул превосходную по своей полноте и правдивости картину французской деревни в третьей четверти XVIII в. Написанная Ретифом с целью «воздвигнуть памятник добродетели отца», как говорится в предисловии, книга превратилась в маленькую энциклопедию деревенской жизни. Отметим прежде всего литературные достоинства романа — сжатость и простоту слога, живость диалогов, лапидарность описаний — все это делает книгу легко читаемой, особенно по сравнению с витиеватостью и манерностью слога, распространенными в его время. «Жизнь отца моего», разумеется, книга своей эпохи: в ней немало нравоучительных рассуждений, прописей, сентиментальной идеализации характеров, преувеличения эмоций и чувств. Однако это занимательно и не утомляет внимание читателя, так как все это чуждо педантизму и связано с выведенными в романе характерами. Содержание книги предельно просто, она лишена драматических приключений, и тем не менее читается с неослабевающим интересом.

Ретиф рассказывает о своем детстве и юности, проведенных в доме отца, зажиточного крестьянина, патриархально управляющего своими многочисленными домочадцами, хозяйством и приходом, в котором он был нотариусом и судьей. Писатель не скупится на похвалы его мудрости, справедливости и добродетели, стараясь подкрепить их живыми примерами — эпизодами семейной жизни, разбирательством дел в суде, высказываниями и советами этого почтенного патриарха, отца четырнадцати детей, образцового хозяина и члена общины. Перед нами старозаветного склада землепашец, каждое слово и поступок которого — выражение вековечной деревенской мудрости: к нему прислушиваются и важный королевский наместник, и монсиньор, возглавляющий епархию, он арбитр во всех спорах и несогласиях, благодетель всей округи.

Автор вводит нас в обстановку захолустной французской деревни, идеализированной им — ведь ему нужно показать, после «Совращенного поселянина», где искать «утраченный рай», — но описанной верно и с исчерпывающим знанием предмета.

Идет последнее десятилетие перед 1789 годом. По некоторым штрихам чувствуется, что веяния предреволюционной эпохи успели проникнуть в провинциальную глушь и на феодальном укладе деревни сказывается влияние забурлившего Парижа. Авторитет церкви тут, правда, еще не поколеблен (взять, хотя бы превосходную сцену, в которой крестьяне жалуются кюре на то, что судья пропускает воскресную мессу), но в разных областях уже чувствуется нарушение прежнего летаргического сна.

Повествование изобилует подробностями о взаимоотношениях крестьянской общины с сеньором; мы читаем о тяжбах по поводу пользования общинными лесами; о введении в округе виноградарства; об уборке камней с пашни; об обременительных судебных пошлинах, десятине, сборе двенадцатого снопа; любопытные сведения о кооперативных ячейках крестьян, сообща владеющих плугами и другими орудиями; мы узнаем о порядке обучения в начальной школе, об оплате учителя и кюре, о введении обязательной грамотности; об обычае «обворовывать» приглянувшихся девушек, о посиделках, на которых треплют кудель... Чего стоит, например, рассказ о том, как брат Ретифа завербовался в солдаты! Сколько потратил автор красноречия, дабы убедить читателя, что тот сделал это не из распущенности, а из желания отдать жизнь за Францию! Подобный штрих говорит о репутации солдат и рекрутах того времени больше, чем самое подробное исследование: в королевские войска вербовался всякий сброд, и это вынуждает Ретифа выгораживать своего брата перед читателем. Нельзя переоценить сочность описаний, насыщенных подобными деталями!

Не следует думать, что рассказ Ретифа статичен: наоборот, это живая и убедительная картина истории крестьянства во Франции. Здесь и расслоение французского крестьянства накануне революции, и разрушение патриархальных нравов, и наступление центральной власти на местное самоуправление, и прочие социальные перемены и сдвиги — все это Ретиф подметил и отразил в своем романе. Читатель особенно оценит описание быта зажиточной крестьянской семьи — это поможет разобраться в причинах поразительной устойчивости французской деревни, сохранившей на протяжении веков, вопреки социальным бурям и крутым переменам, стойкую привязанность к традициям и верность земле.

За полсотни льё от деревни Саси, описанной Ретифом, — кипящий Париж, с его двумя тысячами кафэ, где, уже не страшась Бастилии, на все лады обсуждают жгучие социальные вопросы и политические новости, где открыто поносят королеву. Древняя монархия трещит по швам, многовековая эпоха накануне краха. Тут же, в просторном помещении с земляным полом, очагом и распятием в углу, сидят в порядке старшинства дети и внуки, слуги, батраки, виноградари, служанки, при чем эти посажены так, чтобы каждое их движение было видно хозяйке — упаси бог перемигнуться с пастушком!.. На верхнем же конце, возле очага, восседает сам родоначальник, при котором нельзя ни обменяться словом, ни поднять глаза... У Седрика Саксонского, семьсот лет назад, гости и слуги чувствовали себя вольнее, чем у этого хозяина! Он — отец, глава семьи, владыка; жена и домочадцы — покорные и любящие рабы. Когда ему случается задержаться — никто не смеет сесть за стол и даже думать об ужине. Он говорит, обращаясь к жене: Ваш удел — нравиться и скрашивать прелестью ваших ласк тяжкие труды, которые берет на себя сильное существо, с которым вы соединены и слились воедино...

Титульный лист одного из первых французских изданий романа Ретифа де ла Бретона «Совращенный поселянин»

Пусть Мольер сто лет назад в «Школе жен» издевался над подобными речами — то было в «развращенном» городе, где служат Ваалу, тут же нравы золотого века и каждый вечер глава семьи читает и толкует Библию, наставляя жену: — Чтобы обеспечить счастливую семейную жизнь, прежде всего надлежит главе распоряжаться, а нежно любимой супруге — исполнять его волю по склонности и велению сердца; если бы речь шла о посторонней женщине, я назвал бы это послушанием.

Тем, кто следует подобным указаниям, не отступает от старых заветов, и, не рассуждая, послушен отцу, кюре и власти, обеспечены благополучие и счастье в рамках жизни «согласной природе»...

«Сельское хозяйство — наиболее достойное человека занятие, пахарь выполняет божье назначение на земле», — эти слова, высказываемые главой семьи, выражают мысль, составляющую стержень книги. Вслед за Руссо, Ретиф устами мудрого крестьянина повторяет, что «человек, родившийся в городе, не обладает столь устойчивыми добродетелями, как поселянин», и что «человек остается добродетельным до тех пор, пока пашет землю». «Не следует гнаться за богатством или суетными почестями, — говорит он, — потому что... среднее состояние, средний класс всего более любезны добродетельным королям».

Даже в этом романе-идиллии Ретиф вовсе не безоговорочно принимает старые порядки. Напротив: он приводит яркие примеры злоупотребления отцовской властью, заставляет читателя возмущаться тираническим воспитанием детей. Ретиф показывает, насколько бывает косной и отсталой община, враждебная новшествам, не без иронии говорит об обучении детей в приходской школе. Однако он тут же противоречит сам себе. Косность крестьян препятствует введению улучшенных методов обработки земли, от этого страдает их собственное благополучие, но ... общество держится на авторитете старших, он единственная защита против развращенности века и падения нравов! Отец разрушил счастье сына, жестоко высек его бичом, но ... сын остался зато в деревне, сделал в ней много добра, народил детей. Это все, уверяет Ретиф, стоит отказа от любви. Порка, де, всегда идет на пользу! Читатель должен сам разобраться в значении и справедливости описанных обычаев и порядков: Ретиф вырисовывает все так выпукло и полно, что оно само говорит за себя, иногда — наперекор авторским суждениям.

Однако «Жизнь отца моего» — не трактат о деревне или социологическое исследование, а живая, исполненная красок и движения книга. С ее страниц глядят на нас из глубины столетий французские крестьяне, какими они были в жизни: богатые хозяева и батраки, корыстные и добродетельные кюрэ, женщины покорные и строптивые, деревенские жантильомы, древние деды, разносчики и трактирщики, синдики и мелкие чиновники. Если любви в романе придан характер жертвенности, если она описана как чувство высшее и идеальное, воспринимаешь это как дань эпохе. Примерно так объяснялись влюбленные в век романов аббата Прево, Стерна или Бернардена Сен-Пьера...

Читая «Жизнь отца моего», видишь перед собой людей XVIII века и в них веришь. Исторически глубоко верен и правдив художник Эварист Гамелен, которого Анатоль Франс заставляет говорить образами Плутарха — ведь имена Гракхов и Брутов не сходили со страниц газет во время Французской революции, они гремели с трибуны Конвента. Точно так же правдоподобно звучат сентенции в духе Руссо у отца Ретифа. Он говорит: «Богатство, добытое трудами рук своих, есть богатство праведное», или: «Я оставляю детям в наследство добродетель». Таков был дух времени, когда умами владели «Общественный договор» и «Эмиль» и сентенции из этих книг сделались обиходными, в обществе было модно жить по Руссо — вспомним Марию-Антуанетту с ее барашками в Трианоне, слесарное ремесло Людовика XVI, речи о добродетели в Законодательном собрании и в Конвенте!

С «Жизнью отца моего» тесно перекликается, а кое в чем и повторяет ее, другое сочинение Ретифа о деревне — двухтомный роман «Школа отцов». Название книги говорит о ее дидактическом характере: в ней, действительно, значительно меньше живых эпизодов и описания повседневных сцен, чем в «Жизни отца моего». Ретиф тут больше занимается вопросами нравственного воспитания и общими рассуждениями о деревне. В «Школе отцов» привлекает внимание изложенный в романе проект организации сельского хозяйства на основе обобществления земли, орудий и тягла. Живо и остроумно составлено рассуждение о возможности сделать из сеньоров полезных для общества людей. Об устройстве идеального сельского хозяйства он пишет и в романе «Совращенный поселянин», принесшем, как упоминалось, известность автору. Этот роман написан в форме писем. В издании 1776 г. с пометкой «Гаага» — к этой уловке прибегали парижские издатели, чтобы избавиться от придирок цензуры, — к письмам приложено добавление под названием «Устав поселка Уден, в котором живут общиной члены рода Р*» — это и есть проект сельскохозяйственной коммуны, изобретенный Ретифом для идеальной деревенской общины, о котором он говорит в «Школе отцов». В этом уставе развернута предметная программа реформированного сельского хозяйства. Ретиф описывает практическую форму, какую, по его мнению, должно принять землевладение во Франции. В уставе немало любопытных подробностей, предложений, как делить доходы, сообща работать, распределять обязанности, хотя, если верить критикам, Ретиф тут не так оригинален, как в своем проекте рабочей ассоциации, с которым он обратился к властям после революции.

Однако значение «Совращенного поселянина» не в этом уставе и не он, разумеется, обусловил успех книги Ретифа. «Совращенный поселянин» ближе всего подходит к представлению о реалистическом романе, как о сочинении, где развертывается личная судьба человека, описанная художественными средствами и представленная в связи с событиями на фоне реальной жизненной обстановки. Биографические моменты в «Совращенном поселянине» менее выставлены, чем это обычно бывает у Ретифа, и если, как было сказано выше, мотивы этого романа близки личным переживаниям автора, он сумел тут, наделив ими другое лицо, художественно их обобщить в судьбе своего героя.

В «Совращенном поселянине» перед нами молодой человек, который покидает деревню, описанную идиллически прекрасной, так как считает, что только в городе он найдет применение своим способностям и обретет счастье. Действительность его разочаровывает очень скоро. Юноша убеждается в том, что в обществе следует проводить разницу не столько между городом и деревней, как между пожирателями и пожираемыми. Любой человек неминуемо попадает в тот или другой разряд. Переводя это на современный язык, скажем, что Ретиф очень отчетливо разглядел имущественную основу разделения людей и понял, что социальное неравенство основано именно на разнице состояний. Последующая судьба молодого крестьянина наглядное тому подтверждение.

Он попадает в общество развращенных горожан, желание понравиться любимой женщине заставляет его идти на сделки с совестью. Со ступеньки на ступеньку он скатывается в бездну порока и, лишенный чести, деревенской невинности и чистоты, идет на уголовное преступление. Тщеславие и жажда наслаждений губят героя и доводят его до каторги.

Как видим, сюжет романа напоминает судьбу кавалера де Грие, а противопоставление города деревне — идея не новая в век Руссо, но она получает дальнейшее развитие у Ретифа, который описывает обе стороны социального процесса — имущественное разделение в городе и расслоение в деревне. Он умножает примеры, чтобы показать, насколько развитие буржуазного общества способствует порче нравов: прежде крестьяне были добродетельны и вели нравственный образ жизни, но дети их развратились под влиянием торговли, роста значения денег и доступных соблазнов городов.

В «Совращенном поселянине» Ретиф подробно рассказывает, как городские богачи скупают у крестьян землю, и скорбит о том, что «сок земель уходит к буржуа — детям, зятьям и племянникам фермеров». Каков же рецепт Ретифа? Чтобы предотвратить уход крестьянских парней в город и переход исконных деревенских земель в руки горожан, надо преобразовать деревню, избавить ее от тлетворного влияния города. В этой связи Ретиф и дает свой проект сельской общины, в которой ассоциация основана на общности имущества.

Как уже сказано, в «Совращенном поселянине» много места уделено чувствам и душевным переживаниям героя. Следует признать, что Ретифу удалось создать подлинно драматические ситуации, иные сцены исполнены искреннего чувства и силы. Переживания молодого крестьянина под влиянием разочарований, последующие терзания совести, страсть и увлечение, все сильные движения души описаны остро и живо.

Но уже в этом романе Ретифа сказывается один из основных пороков его прозы, достигший со временем роковых размеров: мы имеем в виду его многоречивость и громоздкость объяснений; он нередко бегло и бездумно заполняет страницу за страницей, сбиваясь, повторяясь, не заботясь о логике и последовательности. Повесть о молодом человеке, потерпевшем крушение в городе, возможно бы, выиграла, будь часть писем, составляющих роман, изъята автором. В целом же роман производит впечатление хорошо слаженного произведения, с сочными подробностями, прекрасными характерами, выразительно обрисованными положительными и отрицательными типами, написанного с подъемом и искренне.

Выпущенная Ретифом вскоре после этого романа «Совращенная поселянка» дополняет его. В город попадает не юноша, а деревенская девушка, сестра героя первого романа. Ее судьба складывается так же плачевно, она становится жертвой соблазнителя, потом сговаривается обобрать своего любовника, правда, с целью вернуть драгоценности его жене. Далее она, как и ее брат, совершает преступление, за которое ей грозит каторга.

В «Совращенной поселянке» социальные описания отходят на второй план, а любовные приключения занимают центральное положение. Он также написан в виде писем, часть которых составлена мастерски. Особенно сильно выражено отчаяние осознавшей свою гибель девушки, трогательно звучат ее призывы о помощи, местами ощущается подлинная страсть. Однако роман растянут и грешит излишней обнаженностью любовных сцен.

Таков перечень самых значительных, на наш взгляд, произведений Ретифа де ла Бретона. Правда, одно из самых больших мест в его творчестве занимают по объему сорок два тома «Современниц», представляющие перечисление типов женщин всех сословий, состояний и профессий, классифицированных по признаку их нравственности, податливости и склонности к любви, с присовокуплением тысяч приключений и анекдотов. В этом нагромождении, размерам которого нельзя не подивиться, поскольку Ретиф снабжает свои суждения о женщинах комментарием, ссылками на какие-то сочинения, выдержками из всевозможных трактатов и трудов, которые он с труднопостижимой быстротой успевал листать, встречаются интересные мысли, верные описания, рассуждения о праве женщин на труд и восхваление этого труда, об оздоровлении общественной морали, но в основном эта громоздкая хроника остается, как гласит, впрочем, подзаголовок, «историей галантных приключений самых красивых женщин века».

Нам остается остановиться на «Ночах Парижа», о которых упоминалось выше. Это сочинение также представляет сборник рассказов и анекдотов, но оно одновременно отражает волнение и переживания автора, связанные с эпохой Революции. В книге встречаются полные пафоса страницы, прославляющие «священную свободу» или «добродетельного Марата». Звучат отголоски событий, волновавших в то время Париж, и Ретиф то пламенно требует отмены «суеверий» религиозных культов, то, растерянный и напуганный, глухо рассказывает о казни короля и преследованиях жирондистов. Немало в «Ночах Парижа» сетований постаревшего Ретифа на литературных врагов и проклятий в адрес интриганов, воспрепятствовавших его приему в академию и похитивших, будто бы, плоды его трудов (эта история подробно изложена в последней части «Господина Никола»). Живо описан Париж и парижане во время патриотических празднеств и политических потрясений. Больной и одряхлевший Ретиф оставался, по-прежнему, острым наблюдателем, не утратившим способность схватывать окружающее и метко описывать. Уличные сценки, толпа на площади Согласия, спекулянты Пале-Рояля, «мюскадены» и поднявшие после Термидора голову роялисты, такие описания — подлинные перлы, вкрапленные в эклектическое, написанное неровно сочинение.

Ретиф откликался на перемены, произошедшие во Франции с 1789 г., не только занося свои впечатления в дневники и записи, но и сочиняя проекты, предлагая мероприятия и реформы в самых различных областях. По ряду дошедших до нас памфлетов можно полагать, что Ретиф считал нужным откликаться и высказывать свое мнение по жгучим политическим вопросам и, таким образом, принимал непосредственное участие в событиях. Свои памфлеты он писал от лица вымышленного аббата Мори. Эти памфлеты представляют ныне библиографическую редкость — большая часть их утрачена. Нам удалось познакомиться с некоторыми из них. Можно заключить, что Ретиф де ла Бретон был незаурядным журналистом. Так, в письме вымышленному корреспонденту в армии («Письмо аббата Мори виконту Мирабо») Ретиф набрасывает запоминающую картину революционного Парижа 1790 года. От этих строк веет тревогами тех дней. Тут и волнующие парижан слухи об изменах генералов, бегство аристократов, высмеивание жирондистов, меткие характеристики политических деятелей, фактические справки о росте цен, рассказы о настроениях, словом вся накаленная атмосфера столицы, готовившей отпор врагу.

Предлагаемые в нашей книге романы дадут возможность читателю самому судить о неугомонном писателе-плебее XVIII в., оставшемся жить в большой литературе, несмотря на козни и уверенные пророчества недоброжелателей.

РЕТИФ ДЕ ЛА БРЕТОН В РОССИИ

С творчеством Ретифа де ла Бретона русская общественность познакомилась еще при жизни писателя. Судьбу его творчества в России следует рассматривать в свете общего интереса к передовым идеям и художественным ценностям французского Просвещения. Хорошо зная Лесажа, Монтескье, Вольтера, Руссо, Дидро, русские писатели, переводчики и критики с серьезным вниманием следили также за творчеством писателей-демократов: Луи-Себастьена Мерсье, аббата Дюлорана, Ретифа де ла Бретона. Разумеется, рассматривая судьбу книг Ретифа в России, нельзя упускать из виду общих пропорций: во французском Просвещении Ретифу принадлежит своеобразное, но весьма скромное место.

В «Ночах Парижа» Ретиф замечает: «В течение пятнадцати лет я предоставлял работу тринадцати отцам семейств: граверам, рисовальщикам, печатникам, переплетчикам, не считая книготорговцев. За свои сочинения я получал деньги из разных стран, вплоть до России. Иные из моих книг перевели в Англии и Германии. Таковы мои заслуги перед современниками и перед потомством»[163]. В «Господине Никола», говоря о себе в третьем лице, Ретиф возвращается к этому утверждению: «За этот труд он получил значительные суммы, поскольку его сочинения были очень распространены в Швейцарии, Германии и вплоть до России»[164]. Так ли это было действительно или здесь одна из многочисленных мистификаций Ретифа? Дополнительные факты и документы смогут пролить свет на этот вопрос. А пока нет оснований не верить автору. Остается уточнить, перевод каких именно произведений имел он в виду.

Первым из четырех произведений, переведенных при жизни Ретифа на русский язык, был роман «Ножка Фаншеттина, или Сирота французская. Полезная и нравоучительная повесть, в трех частях. Переведена с французского», появившийся в Петербурге в 1774 г. Роман, опубликованный во Франции в 1769 г., уже в следующем году был переведен на немецкий язык. Русский перевод является вторым по счету.

Человек, впервые познакомивший русскую публику с творчеством Ретифа, — граф Александр Семенович Хвостов (не путать с Д. И. Хвостовым, старшим современником Пушкина), — не будучи профессиональным литератором, был довольно тесно связан с литературной жизнью своего времени и отличался независимостью взглядов. Родился А. С. Хвостов в 1753 г. в селе Кежове Гдовского уезда, Петербургской губернии, скончался в 1820 г. в Петербурге. Окончив академическую гимназию, Хвостов в разное время находился на дипломатической, военной и государственной службе. Участвуя в турецкой войне, Хвостов отличился при взятии Измаила. Почти все литературные опыты А. Хвостова относятся к годам его молодости. В 1772 г. выходит в его переводе «Португалия» немецкого географа Бюшинга, в следующем году — комедия Теренция «Андриянка». С французского Хвостов перевел одноактную комедию Леграна «Любовные оборотни» (1770) и интересующий нас роман Ретифа «Ножка Фаншеттина». К переводу Ретифа А. С. Хвостов пришел с определенными установками, как об этом свидетельствует его «Послание к творцу послания, или Копия к оригиналу», в котором значительное место уделено критике переводов, сделанных Фонвизиным. Хвостов выступал с требованием верности духу и смыслу подлинника, он был против произвольного толкования текста подлинника, подчеркивал роль слога перевода. По мысли А. С. Хвостова, архаический, недостаточно образный язык вообще может погубить перевод.

Интересно суждение Хвостова о романе Ретифа, высказанное им в предисловии: «Отважась перевесть сию книжку, особливого рода слогом писанную, весьма не сходную с обыкновенным текущим стилем повестей, отдаю ее на рассмотрение благосклонным читателям. Добрые примеры, а особливо множество хороших мыслей и отменным образом предлагаемых нравоучений, которые, от самых ненавистников морали, без скуки прочтутся, заставили меня избрать, а праздные часы довольно подали времени перевести оную. Награжденным себя, за небольшой труд мой, почту, ежели будет он не отвержен от людей, вкус и силу знающих, и когда удостоится милостивого внимания от прекрасного пола, который победами и добродетелью Фаншетты прославляется».

Роман переведен полностью. А. С. Хвостов стремится передать дух подлинника путем приближения мира иностранного произведения к миру русского читателя, в частности, как многие переводчики XVIII в., приближает звучание иностранных имен к нормам русского языка: Ненея, Агафа. Язык перевода довольно богат и нюансирован. Так например, подобрана удачная синонимическая гамма для передачи различных свойств отрицательного персонажа Апатеона: для чувственности — сластолюбивый, лакомый; для лицемерия — благочинный вид, старый Тартюф, лицемер, беззаконник, плут, вероломец и т. п.

Талантливый переводчик, Хвостов, не выставляет вперед свою индивидуальность в ущерб избранному для перевода автору. Ретиф впервые был представлен русскому читателю в творческом, одухотворенном переводе.

Титульный лист первого русского издания романа Ретифа де ла Бретона «Ножка Фаншеттина»

Данная статья была в наборе, когда удалось установить, что вторым произведением Ретифа, переведенным на русский язык Иваном Марковым (1782), был роман «Побочная дочь» («La Fille naturelle», 1769). Заглавие перевода подчеркивало сентиментальный дух романа: «Обретенная дочь, или Отеческая склонность» (см.: иллюстрацию на стр. 631).

Это издание примечательно тем, что оно вышло в типографии Н. И. Новикова — центре русского просветительного книгопечатания XVIII в.

Следующий перевод Ретифа появляется четыре года спустя, уже с указанием имени автора. К этому времени Ретифом были написаны «Совращенный поселянин», «Жизнь отца моего», «Современницы», «Южное открытие», «Совращенная поселянка». Однако Евграф Комаровский отдал предпочтение второму по счету и художественно незрелому произведению Ретифа — «Люсиль, или Успехи добродетели», хотя у переводчика была возможность познакомить русского читателя со значительно более интересными вещами Ретифа.

Книга «Lucile, ou les Progrès de la vertu» вышла первым изданием в 1768 г. Русский перевод[165], по всей вероятности, сделан с восьмого издания этого романа, озаглавленного «L’Innocence en danger, ou les Evénemens extraordinaires». A Liege, M.DCC.LXXIX.

«Невинность в опасности» — сентиментальный роман с торжеством добродетели и наказанием порока. Образы схематичны. Книга в значительной степени подражательная. Сама «перевоспитываемая» героиня в восторге от г-жи Риккобони, сочинениями которой в те годы зачитывался Ретиф.

В переводе «Невинности в опасности» встречаются случаи сокращенного или приблизительного воспроизведения ретифовского текста, и мало творческих находок, ярко переведенных мест. Комаровский, обращаясь к стилистическим соответствиям, часто прибегает к безликой перифразе. Возможно отрицательно сказывается обилие штампов, эмфаза и другие недостатки самого романа Ретифа.

Последним прижизненным русским переводом Ретифа является «Жизнь отца моего»[166], одна из наиболее своеобразных его книг. На этот раз переводчик не указан, но в примечании переводчика говорится: «Надеясь, что Жизнь отца Р. понравится нашей публике, посвящу я праздное мое время переводу и некоторых других творений сего сочинителя, между которыми не из последних будет собственная его Жизнь и Ш кола отцов. — Октября 15 дня 1795 года, на Днепре при Кайдацком пороге в слободе Чаплях. В Кр.»[167]. Впервые упоминается о других произведениях Ретифа, причем выбор «Жизни отца моего», знакомство с «Господином Никола» и «Школой отцов» говорит о том, что переводчик — знаток и ценитель творчества Ретифа. Перевод «Жизни отца моего» — творческий и живой, но по сравнению с А. Хвостовым переводчик позволяет себе больше вольностей в обращении с текстом, порою произвольно сокращая и облегчая его.

Титульный лист русского издания романа Ретифа де ла Бретона «Побочная дочь»

Несмотря на то, что со второй половины XIX в. русские критики интересуются творчеством французского писателя, следующий перевод появляется лишь в 1913 г. Это — «Картинки из жизни XVIII века». Рассказы Ретиф де-ла-Бретонна, гравюры Моро-младшего. Перевод с французского К. Боссе, под ред. и с предисловием В. Филатова. М., «Образование», 1913. Текст этой книги был написан Ретифом на сюжеты гравюр Моро-младшего. Как явствует из предисловия к книге В. Филатова, произведение Ретифа заинтересовало его, в первую очередь как «действительные картинки жизни XVIII века, данные лучшим реалистом того времени». В том же предисловии читаем: «Перевести Ретиф де-ла-Бретонна был труд нелегкий, — рассказы эти написаны языком небрежным, с массой намеков, теперь непонятных. Местами рассказы для читателя наших дней несколько тяжелы, и так как это издание не преследует научных целей, — специалисты все равно будут обращаться к подлиннику, — то мы позволили кое-что выпустить в них. Пропуски эти невелики и, облегчая чтение, не нарушают общей цельности картины: XVIII век, как в зеркале, отразится в этой превосходной, полной вкуса книге». Хотя перевод К. Боссе читается действительно легко, два недостатка снижают его художественную ценность: с одной стороны — склонность переводчика к буквализму, с другой — вопиющие неточности. Эти свойства, казалось бы противоположные, здесь сопутствуют друг другу. Перевод пестрит оставленными в тексте французскими словами и ребусами, вроде следующего: «Исполняете акт взрослого человека».

В 1924 г. вышли «Ночи революции»[168], первый советский перевод произведения Ретифа. «Ночи революции» являются сокращенным переводом XV и XVI томов «Ночей Парижа», изданных отдельной книгой с обстоятельным предисловием и пояснениями в тексте Франца Функ-Брентано[169]. Название «Ночи революции» принадлежит ему[170]. В книге, подготовленной Ф. Функ-Брентано, охватывается исторический период с 23 апреля 1789 г. по 31 октября 1793 г. Книга содержит 42 «ночи». В русском переводе хронологически представлен тот же период (начало и конец полностью совпадают), но здесь — всего 38 глав, т. е. на четыре меньше. Опущены главы XXXII, XXXIV, XXXVII и XXXIX. Главы эти содержат описание событий частного характера, эпизоды из жизни автора. В самом тексте перевода есть незначительные пропуски. Ценность книги снижает то, что в русском переводе допущены пусть незначительные, но все же досадные отклонения от текста, который еще раньше был сокращен Ф. Функом-Брентано.

Переводчица А. Н. Чеботаревская местами несколько архаизирует текст, стремясь создать колорит русского языка конца XVIII в. В переводе хорошо переданы ретифовские эллиптические фразы, постоянное чередование времен, что сообщает тексту живость, разговорность, непосредственность. Наряду с динамикой речи, переводчица находит соответствия многочисленным безличным оборотам, передающим у Ретифа динамику народных масс, приведенных в движение революцией.

Важным событием было советское издание интересного утопического романа Ретифа «Южное открытие»[171] в 1936 г. В переводе дана лишь часть четырехтомного романа «La Découverte australe»[172]. Сохраняя наиболее существенные особенности ретифовского текста, переводчик, вместе с тем, жертвует подробностями, которые затруднили бы восприятие произведения современным читателем и потребовали бы громоздкого комментария.

Творчество Ретифа в его наиболее характерных проявлениях было недостаточно полно представлено на русском языке.

Наименее удачен был выбор для перевода незрелого сентиментального романа «Невинность в опасности», поскольку творческое развитие писателя шло как раз в направлении преодоления элементов сентиментализма и утверждения реалистического подхода в отражении жизни.

Хотя элементы сентиментализма еще сильны и в «Ножке Феншеттиной», но уже в этом романе дают о себе знать реалистические тенденции ретифовской прозы. С яркими примерами ретифовского просветительского реализма русский читатель знакомится по переводам «Жизни отца моего» и «Картинок из жизни XVIII века», особенно по первому из названных произведений, которое признано одним из шедевров писателя; с особенностями ретифовского очерка — по переводу «Ночей революции»; с созвучным нашей эпохе пафосом дальних странствий и необыкновенных открытий читатель встретился в переводе научно-фантастического и утопического романа «Южное открытие». Интерес к тем или иным сторонам творчества Ретифа — сентиментализму, бытовому реализму, реалистическому очерку, утопическому роману — отражает разные тенденции дореволюционной русской и советской культуры в соответствующие периоды ее истории.

Произведения Ретифа распространялись в России и в подлинниках. Экземпляры его произведений имелись, например, в частных библиотеках H. Н. Бирукова, П. К. Зик, графа М. П. Келлера и других. В 1914 г. в Петербурге на пятой выставке редких книг на русском и иностранных языках, организованной «Кружком любителей русских изящных изданий», был экспонирован представляющий собой библиографическую редкость экземпляр «Южного открытия», описание которого помещено в книге В. А. Верещагина[173].

В критической литературе ставился вопрос о возможном влиянии Ретифа на «Новейшее путешествие» В. Левшина, «Путешествие в землю Офирскую» князя М. М. Щербатова, «Белые ночи» Достоевского. Однако ни в одном из этих произведений мы не обнаружили конкретных следов такого воздействия. Единственным достоверным фактом литературного влияния Ретифа в России является написанная на сюжет его романа пьеса «Развращенный поселянин, или Пагуба от дружества с злодеем. Драма в 3-х действиях, взятая из французского романа „Развращенный поселянин“. Сочинение Ретиф ла Бретона. Переделанная Н. Б. М., 1834». Сам Ретиф написал на сюжет «Совращенного поселянина» пьесу «Эдмон, или Могилы»[174]. О русской переделке упоминает в своем этюде, на котором мы остановимся дальше, Алексей Веселовский: «Любопытно, что в тридцатых годах в Москве кто-то отважился переделать эту повесть в драму...»[175].

Сюжетная канва русской пьесы взята из двух последних частей романа: седьмой и восьмой. Это — части с налетом сентиментализма, содержащие описание небесной кары за грехи и преступления Эдмона. Сложная канва упрощена в пьесе и сведена к основной ситуации — возвращению кающегося грешника в лоно семьи. Соответственно изменена фабула: финал пьесы счастливый, удалены подробности падения Эдмона, кровосмешение. Из действующих лиц романа свои имена сохранили лишь два персонажа пьесы: Петр (Пьер) и Едмон (Эдмон). Образ г-жи Парангон сохранен, но в пьесе ее зовут г-жой Дилон. У Эдмона и г-жи Дилон не дочь Эдме-Колетт, а 13-летний сын Виктор. Образы жены Петра — Эмилии, их детей Юлии и Изидора и племянника Ипполита принадлежат творческой фантазии автора переделки.

Роман озаглавлен «Совращенный поселянин, или Опасности города», а пьеса — «Развращенный поселянин, или Пагуба от дружества с злодеем». Иначе говоря, в романе на первый план выступает социальная идея о пагубном влиянии городской цивилизации, а в пьесе — мотив «злого гения» Годэ. Однако тема Эдмона — Годэ не развернута: в пьесе нет ни «развращенного поселянина», ни «пагубы от дружества с злодеем» в действии. Оба момента даны в ретроспекции, в основном в исповеди г-жи Дилон, служащей экспозицией к действию пьесы. В диалоге г-жи Дилон с Эмилией содержится довольно близкая к ретифовской характеристика основных сторон взаимоотношения персонажей романа: Эдмона, г-жи Парангон, г-на Парангона и Годэ. Диалог свидетельствует о том, что автор переделки знаком со всем произведением, хотя сосредоточился на наиболее сентиментальных — седьмой и восьмой частях романа. Пьеса своим резонерством напоминает ранние произведения Ретифа, такие, как «Люсиль».

Интерес в пьесе представляет завуалированная в ней аллегория, использование внешне безобидных слов и положений для того, чтобы высказать смелые по тому времени идеи. Проклиная свой жребий, Эдмон говорит и о страждущем человечестве: «Люди, скитающиеся под сим раскаленным небом, слышите ли вы сии вопли! кто эти несчастливцы, обремененные цепями? Видите ли вы их? тело их истерзано; кровь ручьями льется из ран их, обагряя землю (простирая руки, как бы умоляя). Ангелы казни! исполните вышнее правосудие! прекратите их мучения (наклоняется) и мне угрожают они, и над моею главою возносятся их пламенники!.. ах! — вот удел детей, проклятых отцами, — говорят они! терзайте; соедините жребий мой с жребием этих отступников — этих исчадий ада! Терзайте нечестивца, над коим еще гремят страшные проклятия» (69). Следующий пассаж свидетельствует о том, что Эдмон имеет в виду также народные страдания: «Где я? где блуждают дрожащие стопы мои? кто занес меня в эту пустыню? откуда взялись эти источники, падающие с шумом со скал высоких?., кровию текут они! кровию... Кто колеблет сии сосны, презиравщие и ураган, и гром небесный! лютые тигры стадами бегут от меня ... солнце горит на небе, и кровавые тучи затмевают блеск его, и хищный вран спешит улететь от изверга. Все, все ужасается меня как страшилища самой природы...» (70). И не картина ли счастливого будущего человечества грезится ему «после страшной бури»? «Какая тишина наступает после страшной бури? какая цветущая долина расстилается передо мною вместо бесплодной степи? как люблю я это озеро, отражающее лазурный свод в чистых волнах своих!.. (он подходит как бы к озеру, вглядывается и отступает). О Небо! это мой образ отражает поверхность радужного кристалла! так, это он! я узнаю кровавую печать отвержения на челе моем!..» (70—71). Во всех трех репликах, Эдмон, под конец, как бы спохватывается и маскирует иносказательный смысл только что произнесенных слов и намеренно туманных образов.

Пьеса «Развращенный поселянин» и семь переводов свидетельствуют об интересе русского читателя к Ретифу. Не обошла его и русская критическая мысль.

С первым откликом на творчество Ретифа мы встречаемся в «Путешествии из Петербурга в Москву» (1790), хотя Радищев и не называет его. В главе «Яжелбицы» говорится о проституции и ее пагубном влиянии на жизнь общества. Радищев со всей страстностью выступает против «мздоимного распутства» и обвиняет в его существовании правительство: «Кто причиною, разве не правительство?»[176]. На следствии на вопрос Шешковского: «на стр. 203. — Для чего вы поместили брани на проповедующих мир и тишину?» — Радищев ответил: «Здесь мысль моя была порицать защитников публичных женщин, а особливо тех авторов, которые преподают установления оных, как то есть о сем книга, называемая Порнограф»[177]. Радищев имеет в виду книгу Ретифа де ла Бретона «Порнограф» (1769), входящую в цикл утопических проектов, названных автором «Странные идеи». Это трактаты, преследующие цель преобразовать общество на началах утопического социализма (вклад Ретифа в историю утопического социализма, как мы увидим дальше, по достоинству оценили советские историки): в «Мимографе» Ретиф излагает свой проект реформы театра, в «Гинографе» — касается положения женщин в обществе, в «Андрографе» — предлагает реформу нравов и законов. Что касается «Порнографа», то здесь Ретиф предлагает как «наименьшее зло», при решении проблемы проституции, — контроль государства. Радищев, конечно, прав, резко нападая на Ретифа за это половинчатое решение, не устраняющее зло из общественной жизни. Есть, однако, основания предполагать, что Радищев в других аспектах разделял социальную критику Ретифа. В 1806 г. в журнале «Лицей», близком по своей направленности к Вольному обществу любителей словесности, наук и художеств и объединявшем последователей и единомышленников Радищева, был напечатан некролог Ретифу. О воздействии творчества Ретифа на Радищева писали советские литературоведы: «Как писатель, особенно как поэт, Радищев воспринял довольно значительные немецкие влияния, что не умаляет, однако, общеизвестного факта воздействий на него также и левого крыла французской литературы, в первую очередь Ж.-Ж. Руссо (в «Путешествии»), Вольтера (в поэме «Бова»), Монтескье (в «Песни исторической»), а также Мабли, Мерсье, Ретифа де ла Бретона, Рэналя»[178].

Первыми упоминаниями Ретифа в русской периодике, которыми мы располагаем, являются некрологи, появившиеся в журналах «Вестник Европы» и «Лицей». «Вестник Европы», основанный в 1802 г. H. М. Карамзиным, был в течение первого десятилетия своего существования ведущим литературным журналом. Достаточно отметить, что в нем в разное время сотрудничали Державин, Жуковский, Батюшков, Гнедич, Вяземский, Пушкин, Грибоедов, одним словом — лучшие литературные силы. В программе «Вестника Европы» указывалось, что он «будет извлечением из двенадцати лучших английских, французских и немецких журналов», и что «литература и политика составят две главные части его». Некролог Ретифу помещен в начале рубрики «Смесь»: «В начале февраля месяца умер в Париже известный Писатель Ретиф де ла Бретон, на 72 году от рождения. Отец его был достаточный поселянин в Саси, что близ Окзера. Ретиф де ла Бретон, окончив свои науки, сделался типографщиком в Окзере; потом определился в Париже к факторской должности. Сочиненная им книга Развращеннный крестьянин сделала известным Ретифа, и была причиною, что он, оставя ремесло типографщика, принялся за авторство. Современники, Парижские ночи и более тридцати, написанных им, других романов, составляют около трех сот томов. Он имел особливое дарование сочинять книги — не принимаясь за перо; приходил в типографию, становился у ящика, выдумывал план и обстоятельства, и в то же время набирал литеры. У него слог особенный, ему одному приличный, не совсем правильный, но сильный. Г. Ретиф был добр и чистосердечен, следственно имеет право на сожаление тех, которые знали его. (Из Фран. Журн.)»[179].

Установить из какого именно французского журнала взят и действительно ли заимствован приведенный некролог нам не удалось. Текст его не совпадает ни с одним из пяти некрологов, воспроизведенных в книге Р. Чайлдза[180]. Доброжелательный тон опубликованного «Вестником Европы» некролога контрастирует с холодным, иногда издевательским тоном большинства некрологов, появившихся на родине писателя. Авторы некоторых из них признают, что совсем или почти совсем не знакомы с творчеством Ретифа, оставляя, вместе с тем, за собою право судить о нем. Искажая фактические данные жизни Ретифа, автор некролога в «Журналь де Пари» упражняется в остроумии: «Сама его жизнь, — пишет он о Ретифе, — была лишь печальным романом, мораль которого можно было бы свести к следующему: что талант без хорошего поведения — плохой дар небес; или же к следующему: что ум без суждения только отдаляет нас от путей счастья. Говорят, что г-н Ретиф вывел себя во многих своих произведениях, нам об этом ничего не известно. Но мы скажем о нем то, что автор сказал об одном из своих героев: если бы он остался в своей деревне, то был бы менее знаменит и более счастлив»[181]. В отличие от подобных отзывов, некролог в «Вестнике Европы» верно подмечает сильные и слабые стороны творчества писателя и с уважением относится к Ретифу как к человеку. Вместе с тем, в «Вестнике Европы» не удалось избежать и некоторых неточностей или опечаток, например, вместо «Современниц» в русском журнале значится «Современники».

Прогрессивный журнал «Лицей», издававшийся И. И. Мартыновым и просуществовавший всего один год, писал: «Г. Ретиф де ла Бретонь умер в Париже на семьдесят третьем году от роду. Сей изобильный, оригинальный и еще более странный сочинитель написал более ста томов книг. С начала был он работником в типографии, где, говорят, напечатал одно из своих сочинений, никогда его не писавши. Много пиитического духу в Развращенном крестьянине, который есть весьма открытое описание самых подлых пороков и отвратительнейших нравов. Жизнь моего отца менее известна; но может быть, есть лучшее его сочинение, которое переведено и на русский язык. Его прозвали площадным Руссо, которое название его хорошо изображает»[182].

Под рубрикой «Некрология» приведенное сообщение идет первым, вслед за ним помещены заметки об историке Гайлерде и ученом Колен д’Арлевиле. Наиболее пространна заметка о Ретифе. Как некролог в «Вестнике Европы», так и этот, нигде не упоминаются исследователями. В отличие от первого, некролог «Лицея» показывает двойственное отношение к Ретифу. Особенно интересно сочетание формулы «весьма открытое описание самых подлых пороков и отвратительнейших нравов», с лестной констатацией «пиитического духа».

После этих некрологов имя Ретифа встречается лишь в 1834 г., когда «Библиотека для чтения» сообщила о пьесе «Развращенный поселянин». Еще через полсотни лет историк Д. Щеглов в книге «История социальных систем от древности до наших дней» (т. I, СПб., 1870; изд. 2. СПб., 1891), рассматривая различные утопии, передает, со слов тенденциозного немецкого исследователя Р. Моля, содержание «Южного открытия».

В апреле 1880 г. в серии статей о французском XVIII веке, опубликованных «Отечественными записками» и подписанных инициалами «А. П.» — принадлежащих перу поэта-демократа Алексея Николаевича Плещеева — появилась статья «Ретиф де-ла-Бретонн». К этому моменту в изучении творчества Ретифа произошел известный сдвиг. Вышли повесть Жерара де Нерваля «Les confidences de Nicolas» (1850), монография Шарля Монселе (1854), книга Гонкуров «Женщина в XVIII веке» (1862), на которую ссылается Плещеев, труд Поля Лакруа (1875), монография Ф. Буассена (1875) и ряд статей и исследований. В 1879 г. Жюль Сури опубликовал книгу под тем же названием, что и серия статей Плещеева — «Портреты XVIII века».

В 1880 г. в трех первых номерах «Отечественных записок» появляются в переводе А. Н. Плещеева главы из книги братьев Гонкуров — «Женщина в XVIII веке». В этом красочно написанном исследовании, в котором прослеживается судьба француженки в разных слоях общества, братья Гонкуры широко использовали произведения Ретифа де ла Бретона. Ссылки на Ретифа имеются и в тех главах, которые перевел А. Н. Плещеев. Главы, переведенные А. Плещеевым, послужили как бы прологом к появившемуся в 1913 г. переводу «Картинок из жизни XVIII века». Значение перевода заключается и в том, что он подал мысль самому Плещееву заняться Ретифом. «Братья Гонкуры, — читаем у Плещеева, — с этюдами которых о женщине XVIII века мы недавно познакомили читателей в извлечении, также ссылаются весьма часто на Ретифа, и, между прочим, говоря о женщине в буржуазии, указывают на г-жу Парангон, являющуюся в автобиографии Ретифа («M-r Nicolas»), как на типический образ замужней буржуазии этой эпохи, из чего следует, что они видят в нем не одну документальную точность описаний, но и творческую способность»[183]. Приведенные слова взяты из статьи А. Н. Плещеева. Сравнение ее с соответствующей главой («Restii de la Bretonne») книги Жюля Сури «Портреты XVIII века» показывает, что статья является видоизмененным вольным переводом этой главы, хотя первая и вторая страницы написаны Плещеевым и включают помимо суждений в духе приведенного выше, положительные отзывы о Ретифе — Шиллера, Гёте и Гумбольдта.

Жюль Сури не избежал традиционной тенденциозности в обрисовке романиста, что явственно проявляется и в противопоставлении «аристократа» де Сада и плебея Ретифа. Плещеев смягчает или вовсе опускает в статье подобные выпады Сури и тем самым представляет читателю более привлекательный — и в то же время более правдивый — образ Ретифа.

Изучение творчества Ретифа в России углубляется в дальнейшем в исследовании, посвященном писателю Алексеем Николаевичем Веселовским, младшим братом знаменитого ученого, и вошедшим в третье (1907) и последующие издания его «Этюдов и характеристик». Сохранилась запись лекций А. Н. Веселовского, которые он читал в 1883/84 учебном году, т. е. за 24 года до появления печатной работы. В этюде «К истории реального романа. Ретиф де ла Бретон» А. Н. Веселовский развил положения, содержавшиеся уже в его лекции. Этюд написан как бы во имя «реабилитации» творчества Ретифа, написан проникновенно, со знанием дела, с учетом основных данных, которыми располагала наука. Верна общая направленность этюда, не теряют интереса многие наблюдения ученого. Три стороны творчества Ретифа особенно привлекают внимание А. Н. Веселовского: 1) реализм его книг, широкий охват явлений действительности, хорошее знание жизни, живая картина быта и нравов французского XVIII века; 2) демократизм писателя, его гражданственность, «заступничество за права и нужды» народных масс, внимание к жизни крестьянина, пролетария, представителя городских низов; 3) боевой, наступательный характер социальной критики в его книгах. И еще одна черта, которой отмечен этюд Веселовского: это — серьезный, без иронии разговор о писателе, характеризующий в целом подход русской критики к Ретифу. А. Н. Веселовский выражает общую позицию русской критики и тогда, когда отметает обвинение в порнографии, брошенное Ретифу частью западной критики.

В первом томе работы академика М. Н. Розанова «Ж.-Ж. Руссо и литературное движение конца XVIII и начала XIX в.» (1910) Ретифу посвящена особая глава. Творчество Ретифа интересует М. Н. Розанова в аспекте руссоизма, но исследователь понимает, что творчество такого писателя, как Ретиф, не укладывается в рамки руссоизма. Сохраняют актуальность слова М. Н. Розанова: «Этот крайне интересный писатель, далеко выходящий за пределы руссоизма, ждет еще монографического исследования»[184]. М. Н. Розанов солидаризируется с А. Н. Веселовским в определении Ретифа как демократического писателя. По мысли Розанова, Ретиф выступает в ряде произведений пропагандистом руссоизма, как бы иллюстрируя идеи Руссо более доступными широким массам примерами. Сходную мысль высказывал Гюстав Лансон, однако из этого наблюдения исследователи делают разные выводы: если Лансон в значительной степени отказывает Ретифу в оригинальности, то русский ученый видит в популяризации идей руссоизма заслугу писателя. Однако М. Н. Розанов, в отличие от А. Н. Плещеева, преуменьшает художественные достоинства произведений Ретифа и сводит его реализм к «фотографированию» действительности.

В предисловии к «Картинкам из жизни XVIII века» (1913) В. Филатов обнаруживает меньшее знание специфики и размаха творчества Ретифа, чем А. Н. Веселовский и М. Н. Розанов. В. Филатов, как и автор статьи в энциклопедии Брокгауза и Ефрона, на которую он частично опирается, иногда черпает аргументы из противоположных лагерей критики, но его, как и других русских критиков, волнует нравственный вопрос, и следуя Радищеву, Веселовскому, Розанову, он решает этот вопрос, в целом, в пользу Ретифа.

Советский историк А. Р. Иоаннисян, начиная с 1931 г., занимается вопросами социальной утопии Ретифа[185]. До работ Иоаннисяна на «реформаторскую» деятельность Ретифа и на Западе, и в России (В. Филатов) склонны были смотреть как на причуду. Советская наука возглавила поход за глубокое и объективное изучение наследия утопистов. В этом свете В. П. Волгин и А. Р. Иоаннисян подвергли всестороннему анализу проекты и утопии Ретифа. Иоаннисяну принадлежит заслуга выявления общей концепции ретифовской утопии (развитие от руссоизма к социализму), ее сильных и слабых сторон, ее основных моментов (две фазы социалистического общества) и оригинальности ретифовской мысли. После работ А. Р. Иоаннисяна стало невозможным прежнее пренебрежительное отношение к «реформомании» Ретифа де ла Бретона. Отныне эта сторона творчества Ретифа принадлежит истории социалистических идей.

Известный советский ученый — академик В. П. Волгин тщательно проанализировал социальную природу и классовую направленность утопических проектов Ретифа, находя в них целый ряд черт, характерных для мелкобуржуазных концепций. Если работы А. Р. Иоаннисяна в первую очередь преследовали цель привлечь внимание к незаслуженно забытым социальным утопиям Ретифа, то В. П. Волгин рассматривал уже «восстановленного в своих правах» писателя. Поэтому в своих работах, наряду с выделением безусловно прогрессивных сторон социальных концепций Ретифа, В. П. Волгин анализировал и слабые, противоречивые стороны этих концепций. Подобно Иоаннисяну, Волгин признал за Ретифом почетное место в истории социалистических идей и рассматривал его произведения в различных работах, посвященных общественной мысли французского XVIII века[186].

К Ретифу в связи с творчеством других писателей обращается ряд советских исследователей: в книге о Гете В. М. Жирмунский писал о Ретифе, в связи с Себастьеном Мерсье Ретифа называют Г. Белицкий, Л. Левбарг, Т. Л. Занадворова, в связи с общими вопросами истории реализма — Н. Берковский, в связи с Дюлораном — Л. Гордон.

Творчеству Ретифа уделяется внимание в «Истории французской литературы», выпущенной АН СССР, в советской «Литературной энциклопедии» и в других работах по истории литературы. Советское литературоведение ратует за пересмотр вопроса о роли Ретифа в истории литературы. Одним из конкретных проявлений этого стремления является факт включения отрывка из «Южного открытия» Ретифа и краткой историко-литературной оправки о нем в вузовский учебник — «Хрестоматию по западноевропейской литературе XVIII века» (1938).

В 1960 г. интересные страницы литературному анализу творчества Ретифа посвятил Б. Г. Реизов. В одной из своих книг[187] исследователь специально рассматривает вопрос Ретиф — Бальзак, вскрывая точки соприкосновения между «Совращенным поселянином» и романами «Человеческой комедии», между образами Годэ, д’Арраса и Вотрена. Предлагая понятие «романа развращения», Реизов относит произведение Ретифа к ряду аналогичных явлений европейской литературы. В этом освещении представляется возможность глубже вскрыть социальный подтекст и объективную обусловленность появления произведений разных эпох и народов, таких, как «Селестина» Фернандо де Рохаса и как «Совращенный поселянин» Ретифа. В центре внимания Б. Г. Реизова — два традиционных для русской критики объекта наблюдения: реализм и социальная критика в творчестве Ретифа.

Резюмируя путь, пройденный русской ретифовской критикой, можно сказать, что на сегодняшний день у нас лучше всего изучены социальные проекты писателя, воссоздание же общей картины творчества Ретифа и определение его значения продолжает оставаться важной задачей литературоведения.

Таковы основные аспекты освоения русской литературой и критической мыслью творчества Ретифа де ла Бретона. При осуществлении всестороннего анализа творчества французского писателя советская наука будет развивать опыт русских писателей, переводчиков, критиков, наметивших определенные пути осмысления идейного и художественного мира Ретифа.

КОММЕНТАРИИ

Первое издание «Совращенного поселянина» вышло в свет в Париже в 1775 г., без иллюстраций, в количестве трех тысяч экземпляров. В тот же год роман напечатали еще двое парижских издателей и начались самовольные перепечатки его как во Франции, так и за границей, с которыми Ретиф де ла Бретон бороться не мог, ибо тогда не существовало законодательства, защищающего авторские права.

Настоящий перевод сделан с издания: «Le paysan perverti, ou Les dangers de la ville... par N. E. Rétif de la Bretonne». A Amsterdam, aux dépens de la Compagnie. M.DCC.LXXVI[188].

Первое издание «Жизни отца моего» вышло в свет в ноябре 1778 г. (с пометкою: 1779) как сочинение «автора „Совращенного поселянина“» (без указания имени писателя). Издание в двух томах без иллюстраций.

Настоящий перевод сделан с издания: Restif de la Bretonne. La vie de mon père. Collection du Flambeau (Libraire Hachette, 1963), которое воспроизводит указанный выше текст 1778 года.