Спасибочки

ИСПОВЕДЬ

Мы сидели на том самом диване — продавленном, покрытом собачьей шерстью, диване, на котором я сидела сотню раз три года назад и мечтала о том, чтобы он оказался рядом, вот так, близко, чтобы можно было чувствовать тепло его тела, чтобы можно было просто быть — не притворяться, не убегать, не прятаться.

Теперь он был рядом.

И я не знала, с чего начать.

— Три года, — сказал он тихо, глядя на свои руки. — Три года я не понимал, что случилось. Ты была — и вдруг исчезла. Как будто тебя никогда не существовало.

— Я...

— Я искал тебя. — Поднял глаза. — Везде. Спрашивал волонтёров — никто не знал. Писал в университет — сказали, перевелась на заочное, адрес не дают. Даже детектива нанимал.

— Знаю.

— Откуда?

— Игорь рассказал.

Его лицо изменилось — что-то дрогнуло в глазах.

— Игорь?

— Он... — Голос сорвался. — Он шантажирует меня.

Рассказала всё.

Про тот октябрьский день, когда услышала его голос за дверью. Про то, как стояла и не могла дышать. Про то, как убежала — трусливо, глупо, как последняя идиотка. Про Cherri Sweet — про жёлтые платья и розовые волосы, про донаты и фламинго, про миллионы подписчиков, которые любят голограмму. Про портсигар под диваном. Про записку. Про пять миллионов, которые он требует.

Максим слушал молча.

Когда закончила, долго смотрел в стену — на плакат «Они не могут говорить, но могут чувствовать».

— Почему ты убежала тогда? — спросил наконец. — Из-за того, что Игорь сказал мне про... про твои чувства?

— Да.

— Но почему? — В его голосе было что-то, чего я не понимала. — Почему это заставило тебя бежать?

— Потому что... — Слова застревали в горле. — Потому что ты бы узнал. Узнал, что я... что я люблю тебя. И посмотрел бы на меня по-другому. И всё бы изменилось. И я бы потеряла единственное место, где чувствовала себя человеком.

Он повернулся ко мне — медленно, как во сне.

— Майя.

— Что?

— Ты слышала, что я сказал тогда? После того, как Игорь...

— Нет. Я убежала.

Он закрыл глаза — на секунду, на вечность.

— Я сказал: «Майя — это лучшее, что случилось с „Лучом" за годы. И если она меня любит — это самая прекрасная новость, которую я слышал».

Мир остановился.

— Что?

— Я любил тебя, Майя. Три года назад. Люблю сейчас. Любил каждый день, пока искал тебя по всей Москве, как сумасшедший.

Не могла дышать — воздух стал слишком густым, слишком тяжёлым.

— Но... но почему ты никогда не...

— Потому что боялся спугнуть. Ты была такая... хрупкая. Такая настороженная. Я думал — дам тебе время. Подожду, пока ты сама будешь готова. — Горькая улыбка. — Не дождался.

Три года.

Три года мы потеряли — из-за моего страха, из-за Игоря, из-за слов, которые не были сказаны.

— Прости, — прошептала я. — Господи, прости меня.

Он взял мою руку — осторожно, как берут раненую птицу.

— За что?

— За всё. За то, что убежала. За то, что не доверилась. За Cherri Sweet. За всё, чем я стала.

— Чем ты стала? — Он посмотрел на меня — теми же глазами, карими, с золотыми искрами. — Девушкой, которая зарабатывает деньги честным трудом? Которая каждый месяц жертвует в приюты — да, я знаю, анонимные переводы, но суммы совпадают с твоими стримами, я не идиот? Которая три года несла на плечах груз, который сломал бы кого угодно?

— Но я...

— Ты — это ты. — Сжал руку сильнее. — Розовые волосы, жёлтые платья — это костюм. Под ним — та же Майя. Та, которая краснела от комплиментов. Та, которая плакала над каждым спасённым щенком. Та, которую я полюбил.

Слёзы текли по лицу — я даже не пыталась их остановить.

— А Игорь?

Его глаза потемнели.

— Игорь — моя проблема. Не твоя.

— Он хочет пять миллионов.

— Он не получит ни копейки. — Встал, прошёлся по комнате. — Знаешь, что самое смешное? Он думает, что у него есть власть над тобой. Что твой секрет — это оружие. Но секрет — это власть только до тех пор, пока ты его боишься.

— Что ты имеешь в виду?

— Расскажи сама. Всем. Своим подписчикам. Миру. Кто ты, откуда пришла, почему стала Cherri Sweet. — Повернулся ко мне. — Забери у него оружие.

— Но...

— Ты боишься, что они отвернутся? Может быть, некоторые. Но настоящие — останутся. Те, кому важна не картинка, а человек за ней.

Смотрела на него — на этого человека, который три года искал меня, который всё ещё верил в добро, который любил меня, несмотря ни на что.

— Ты сумасшедший, — сказала тихо.

— Знаю. — Улыбнулся — впервые за этот вечер, по-настоящему. — Это семейное.

В ту ночь мы не спали — сидели на продавленном диване, пили кофе из древней кофеварки, говорили обо всём, что не сказали за три года.

Он рассказывал про «Луч» — как отряд вырос, сколько животных спасли, какие люди приходили и уходили.

Я рассказывала про Cherri Sweet — про первый донат, от которого хотелось плакать, про фламинго, которых купила, потому что они были такие нелепые, такие розовые, такие живые в своей глупости. Про Дашу, которая была рядом всё это время. Про одиночество в квартире с люстрой, которая висела над головой, как приговор.

Под утро он заснул — прямо на диване, голова на спинке, рука всё ещё держит мою.

Я смотрела на его лицо — расслабленное, мирное, такое красивое — и думала: вот оно. Вот то, от чего я бежала. Вот то, чего боялась больше всего на свете.

Счастье.