Я преклоняюсь перед великим духом и огненным сердцем нашей соотечественницы и знаю, что в будущей России имя ее будет поставлено на должную высоту почитания.
В ночь с 12 на 13 августа (с 30 на 31 июля ст. ст.) 1831 года в Екатеринославе жена полковника Петра Гана Елена Андреевна родила девочку, названную тоже Еленой. Ее отец, Петр Ган, происходил из знатного рода правящего принца Мекленбурга, предки которого обосновались в России к тому времени около трехсот лет назад. Ее мать, урожденная Фадеева, была известной писательницей и тоже происходила из знатного рода – князей Долгоруких. Когда Елене было лишь 11 лет, ее мать умирает, и отец, в то время командовавший батареей конной артиллерии и ведший военную кочевую жизнь, отдает ее на воспитание в семью дедушки по материнской линии А.Р. Фадеева – сначала саратовского, а затем тифлисского губернатора.
Бабушка Елены была весьма образованной женщиной. Она переписывалась со многими знаменитыми в то время учеными – географами, ботаниками, минералогами, в ее кабинете были собраны чучела животных, минералы. Для детей это было самым интересным местом в доме. Когда они там собирались, маленькая Елена рассказывала другим детям захватывающие истории обо всех этих зверях и птицах, об их жизни, словно сама наблюдала. Девочка видела и кое-что другое… В раннем детстве маленькая ясновидящая видела величественного индийца в белом тюрбане. Она его знала так же хорошо, как своих родных, и называла его своим хранителем. Она говорила, что он часто ее спасал в бедствиях. Один из таких случаев произошел, когда Елене было 13 лет. Лошадь, на которой она ехала верхом, внезапно испугалась и стала на дыбы. Девочка была выброшена из седла и повисла, запутавшись в стременах. Все то время, пока не усмирили лошадь, она чувствовала, что чьи-то руки держат ее тело.
В детские годы Мир Невидимый наполнял своими существами жизнь Елены. В воспоминаниях Желиховской, ее двоюродной сестры, есть такой фрагмент: «Иногда на нее находил приступ смеха. Она объясняла, что этот смех вызван шалостями ее невидимых друзей. Невидимых друзей своих игр она находила в каждом укромном уголке, в каждом кусте нашего старого парка. Зимой, когда наша семья переезжала в город, она с этими друзьями играла в большой гостиной в нижнем этаже дома, которая с полуночи до утра всегда пустовала. Несмотря на запертые двери, Елену много раз находили ночью в этом темном помещении, иногда в полусознательном состоянии, иногда крепко спящей, но никогда она не могла объяснить, как она туда попала из нашей общей спальни, которая была в верхнем этаже. Таким же таинственным образом умудрялась она пропадать и днем. После долгих поисков ее находили тогда в каком-нибудь никем не посещаемом месте. Однажды ее нашли на темном чердаке, под самой крышей, среди голубиных гнезд. Возле нее толпилась стайка птиц, и она объяснила, что она «укладывает их спать» (по законам «Мудрости Соломона»). И действительно, на ее руках были голуби, которые если и не спали, то, во всяком случае, были неподвижными, как бы одурманенными ».
«Она никогда не могла привыкнуть к обычному распределению занятий с учителями и гувернантками, которых постоянно приводила в отчаяние непокорностью рутине и в восторг остротой ума и способностей, в особенности филологических и музыкальных. Все свойства ее характера отличались решительностью и более подходили бы мужчине, чем женщине; энергия ее никогда не покидала в трудностях и опасностях ее необычайной жизни. С детства у нее была страсть к путешествиям, к смелым предприятиям, к сильным ощущениям. Она никогда не признавала авторитетов, всегда шла самостоятельно, сама себе прокладывая пути, задаваясь независимыми целями, презирая условия света, решительно устраняя стеснительные для свободы ее преграды, встречавшиеся на пути… В семнадцать лет она вышла самовольно замуж за человека, годившегося ей в отцы, и через несколько месяцев, не задумываясь, его бросила, уехала неведомо куда и почти десять лет исчезала так, что и родные ее, по годам, не знали о ее местопребывании… Близким своим она сознавалась, что затем только и обвенчалась с Н.В. Блаватским 108 , чтобы «быть свободной» от контроля родных ».
Ее раннее замужество и поспешное бегство от супруга вызвало всеобщее непонимание. Некоторые биографы Е.П. Блаватской всему этому находили объяснение в ее характере – строптивости и импульсивности; однако другие, анализируя все обстоятельства, приходили к выводу, что она была направляема ее невидимым Хранителем. В пользу этого предположения, в частности, свидетельствует признание самой Е.П. Блаватской, что, зная своего Хранителя с детства, облик Его она впервые увидела «в одном путешествии, когда была в Эривани».
Россию она покинула не одна, а вместе со своей подругой, княгиней Киселевой, и в течение 1848 и 1849 годов путешествует по Египту и другим странам Африки, входит в сношение с оккультными обществами и, по-видимому, изучает магию у одного старого копта.
Когда в 1851 г. Е.П. Блаватская была в Лондоне, «однажды, во время одной из прогулок, которые она обычно совершала в одиночестве, она с большим удивлением увидела в группе индийцев того, кто являлся ей ранее в астральном облике. Первым ее импульсом было броситься к Нему и заговорить с Ним, но Он дал ей знак не двигаться, и она осталась стоять, остолбеневшая, пока вся группа не прошла мимо.
На следующий день Блаватская пошла в Гайд-парк, чтобы там наедине спокойно подумать о происшедшем. Подняв глаза, она увидела приближающуюся к ней ту же фигуру. И тогда Учитель сказал ей, что находится в Лондоне с индийскими принцами для выполнения важного задания, и захотел Елену Петровну встретить, так как ему необходимо ее сотрудничество и в некоем начинании. Затем Он рассказал о Теософическом Обществе и сообщил Е.П. Блаватской, что желал бы видеть ее основательницей этого Общества. Вкратце Он поведал о тех трудностях, которые Елене Петровне придется преодолеть, и сказал, что до этого ей надо будет провести три года в Тибете, чтобы подготовиться к выполнению этого очень трудного дела». Так описала эту встречу графиня Вахмейстер в своих «Воспоминаниях о Е.П. Блаватской».
Вахмейстер же рассказала о случае, проливающем дополнительный свет на эту встречу, но происшедшем значительно позже, в Вюрцбурге, где она была вместе с Е.П. Блаватской в 1885 – 1886 годах. Тетя Елены Петровны, Фадеева, прислала ей ящик «со всяким хламом». Вахмейстер вскрыла посылку и, вынимая вещи одну за другой, протягивала их Блаватской. Вдруг Елена Петровна вскрикнула: «Смотрите, что я здесь написала! – и протянула ей записную книжку, где под каким-то рисунком было написано: «Незабываемая ночь! Значительная ночь, когда месяц зашел в Ремсгите, 12 августа 1851 г., когда я встретила М…, Учителя моих снов!» 12 августа – это 31 июля – мой день рождения, мне исполнилось тогда двадцать лет».
На вопрос графини, почему она написала Ремсгит вместо Лондона, Е.П. Блаватская отвечала, что она это сделала умышленно, из предосторожности, чтобы какой-нибудь случайный читатель этой записи не узнал, где она встретила своего Учителя, но что ее первая беседа с Учителем действительно произошла в Лондоне.
*
После встречи с Учителем Е.П. Блаватская покидает Лондон и отправляется в Америку, посещает Канаду, Новый Орлеан, Техас, Мексику и Перу. Об этой поездке мало что известно, хотя, по мнению ее биографа М. Неф, «не может быть сомнений, что в путешествии Е.П. Блаватской по Америке была определенная цель. В Мексику она отправилась в 1851 году, дважды она была в Перу и говорила, что у нее там были «дела» с каким-то местным старцем, перуанским жрецом, и что она была в центре этой страны с каким-то таинственным перуанцем».
А.П. Синнетту Елена Петровна рассказывала, что в Новом Орлеане, изучая магию американских индейцев и негров секты «вуду», подверглась большой оккультной опасности и вновь была спасена Покровителем, которого теперь уже видела в физическом теле. «Ее хранило, – читаем в дневнике Синнетта, – собственное бесстрашие, абсолютное неподчинение различным магнетическим влияниям и, главное, появление время от времени людей, которые заботились о ее благополучии. Надо отметить, что путешествовала она в мужской одежде».
Из Мексики Е.П. Блаватская отплывает на Цейлон, а затем, в конце 1852 г., прибывает в Бомбей, надеясь попасть через Непал в Тибет и встретиться там с Учителем. Однако Блаватскую задерживает английский патруль при попытке переправиться через реку Рангут. «Тогда она отправляется на юг Индии, оттуда на Яву и в Сингапур, а затем в Англию. В Англии она не осталась надолго и в конце 1853 г. вернулась в Америку. Пребывание в Америке длилось около двух лет, после чего она решила во второй раз отправиться в Индию через Японию. В 1855 г. она приехала в Калькутту» (Синнетт, «Эпизоды из жизни Е.П. Блаватской»). С помощью монгольского шамана она проникает в Тибет в 1856 г., но «ей все же не удалось вступить в Ашрам Учителя. Это не значит, что она Его не видела. Он мог посещать Индию, и она могла встречаться с Ним во время своего пребывания в Индии в 1852-1853 и 1855-1857 гг.». В связи с этим отметим, что в одном из писем к Синнетту Е.П. Блаватская сообщает: «Учитель предложил мне уехать на Яву с некоторым поручением. Там жили два человека, о которых я всегда думала, что они чела (ученики)». Синнетт уверяет, что ее обучение оккультизму началось в 25-летнем возрасте, а в 1857 г. Учитель посоветовал ей покинуть Индию. Есть свидетельства пребывания Елены
Петровны в Китае.
«Блаватская возвратилась, соскучившись по своим родным, в Россию, ровно через десять лет, в 1859 году, – пишет В.П. Желиховская. – Сначала она приехала ко мне, сестре своей, и отцу нашему в Псковскую губернию, а потом к родным своей матери, в Тифлис. Она возвратилась из своих странствий человеком, одаренным исключительными свойствами и силами, проявлявшимися немедленно и поражавшими всех ее окружавших. Она оказалась сильнейшим медиумом – состояние, которое она впоследствии сама сильно презирала, считая его не только унизительным для человеческого достоинства, но и очень вредным для здоровья. Позже ее психические силы, развернувшись, дали ей возможность подчинить своей воле и контролировать внешние проявления медиумизма; но в 27 лет они проявлялись помимо ее воли, редко ей повинуясь. Ее окружали постоянные стуки и постоянное движение, которых происхождение и значение она тогда еще не умела объяснить…
Удивительные свойства Блаватскои наделали такого шуму в Пскове, что и поныне, более чем 30 лет спустя, сторожилы помнят ее кратковременное в нем пребывание… В особенности не стало границ толкам, когда с помощью ее «духов» – как называли все эти проявления – был открыт убийца, совершивший преступление в окрестностях моей деревни, села Ругодева, Поворжеского уезда, где мы проводили лето. Духи ее прямо назвали имя преступника, деревню и дом мужика, где он скрывался, недоумевавшему становому, который тотчас туда поскакал и там нашел его действительно и арестовал…
На следующий год Блаватская уехала в Тифлис. По дороге, именно в Задонске, у обедни, ее узнал преосвященный Исидор, бывший Экзарх Грузии, впоследствии митрополит С.-Петербургский, находившийся там проездом из Киева. Он знал ее еще в Тифлисе и прислал служанку звать ее к себе. Преосвященный расспрашивал ее ласково, где и как она странствовала, куда едет и пр. Заметив вскоре окружавшие ее феномены, владыка обратил на них внимание; с большим интересом расспрашивал, задавал вопросы мысленные и, получив на них толковые ответы, был еще более изумлен… На прощание он благословил ее и напутствовал словами, которые навеки остались ей памятны и дороги, как мнение об исключительном даре ее просвещенного Иерея православной церкви. Он сказал:
– Нет силы не от Бога! Смущаться ею вам нечего, если вы не злоупотребляете особым даром, данным вам… Мало ли неизведанных сил в природе? Всех их далеко не дано знать человеку; но узнавать их ему не воспрещено, как не воспрещено и пользоваться ими. Он преодолеет и, со временем, может употребить их на пользу всего человечества… Бог да благословит вас на все хорошее и доброе.
Е.П. Блаватская прожила на Кавказе (где протекла ее ранняя юность) еще года четыре. Ее талантливая, подвижная натура постоянно требовала новой деятельности, новых интересов и занятий… Она была великая искусница в рукоделиях; умела прекрасно делать искусственные цветы; одно время у нее была целая мастерская и шла очень успешно. Потом она занималась торговлей в более обширном смысле; сплавом леса, орехового наплыва за границу, для чего даже переселилась в Мингрелию, на берега Черного моря…
В 64 году она снова уехала на юг России, потом в Грецию и, наконец, в Египет». Но вернемся в Мингрелию, в маленький поселок Озургети, и опишем только один случай, показывающий, какую внутреннюю жизнь вела Е.П. Блаватская, внешне погружаясь в торговлю и прочую суету, – он описан В.П. Желиховской в письме Синнетту.
«Это была одна из тех таинственных нервных болезней, которые ставят науку в тупик. Своим друзьям она рассказывала, что «живет двойной жизнью». Что она под этим подразумевала, никто из известных тогда в Мингрелии людей понять не мог. Сама она свое состояние описывала так: «Когда меня называют по имени, я открываю глаза и являюсь сама собой, но только меня оставляют в покое, я опять погружаюсь в свое обычное дремотное состояние полусна и становлюсь кем-то другим. Это была болезнь, которая медленно, но непреложно убивала меня. Аппетит был потерян полностью, я не ощущала жажды и часто неделями ничего не ела, выпивая лишь немного воды. Так за четыре месяца я превратилась в живой скелет,
Иногда, когда меня звали по имени, а я в то время была в своем другом «я» и беседовала с кем-то в этой своей жизни сна, я сейчас же открывала глаза и разумно отвечала, ибо я никогда не бредила, но только я потом закрывала глаза, то это «другое я» продолжало фразу с того слова или полуслова, на котором меня прервали. Когда я бодрствовала сама собой, я хорошо помнила все, что было, когда я была другой сущностью, но когда я была другой, я никакого представления не имела о Елене Петровне Блаватской, я находилась в другой далекой стране и была совсем иной индивидуальностью, и у меня не было ни малейшей связи с моей теперешней жизнью».
В этот же период жизни Блаватская постепенно взяла под контроль своей воли все феноменальные проявления ее оккультных сил, что ранее ей было недоступно. Теперь она могла прерывать их проявление на заданный срок или воспроизводить именно те феномены, о которых ее просили близкие. Сразу же после освобождения от «таинственного заболевания», выполняя поручение своего Учителя, она покидает Тифлис и посещает Сербию, а затем едет в Грецию, где, как предполагают некоторые биографы, провела некоторое время с Учителем И., которого Е.П. Блаватская знала с 1860 г. и который в то время находился в этой стране. Из Греции она последовала в Египет, а оттуда, чтобы попасть в Персию, ей надо было пересечь Сирию. Свои впечатления от этого путешествия Блаватская частично описала во втором томе «Разоблаченной Изиды», из которого видно, что одной из причин посещения арабских стран было знакомство с некоторыми ветвями древней восточной религии. Наконец, в 1864 г. Е.П. Блаватская не только проникает в Тибет, но и достигает Ашрама Учителя.
Почему прошло так много томительных лет, прежде чем Е.П. Блаватская наконец достигла своей цели? Почему так продолжительны были ее поиски и так много было неудач? Сама она говорила: «Начиная с первой встречи, когда я увидела Учителя в физическом теле, у меня никогда не было сомнений в Нем, но одного доверия недостаточно. «Прежде чем душа предстанет перед Учителем, стопы ее должны быть омыты кровью сердца», – говорится в «Свете на Пути». Подумайте, прежде чем дать согласие, – писала она в 1875 году полковнику Олькотту. – Я, бедная «посвященная», знаю, что в моей жизни означают слова «ищите, дерзайте» и как часто я дрожала, боясь, что неправильно поняла Его повеления и что буду наказана за то, что, выполняя их, зашла слишком далеко».
Слово «ищите» можно рассматривать как постоянный призыв Учителя. Когда с Ним познакомился полковник Олькотт в Нью-Йорке, Учитель говорил ему: «Тот, кто Нас ищет, находит Нас… Ищите… Не бросайте Общества, ищите…» В этой же связи Махатма К.Х. писал Синнетту: «Вы знаете наш девиз и что практическое его применение исключает слово «невозможно» из языка оккультиста. Если он не устает в своих поисках, он сможет открыть главное – свое истинное Я».
Быть может, главным препятствием для Е.П. Блаватской был ее «долгоруковский» темперамент, который столько осложнений вызвал в ее жизни. Его надо было переделать, и только одна она могла это сделать. Полковник Олькотт пишет: «Я спросил Учителя, почему ее пламенный темперамент нельзя было поставить под постоянный контроль и почему нельзя было переделать ее в спокойную, владеющую собой женщину, какой она и была при некоторых обстоятельствах? Ответ был такой, что подобное воздействие привело бы ее к неминуемому удару. Ее тело оживлял огненный и стремительный дух, который уже с детства не терпел никаких ограничений. И если бы ее чрезвычайной энергии, обуревавшей ее тело, не дан был выход, результат был бы фатальный. Мне посоветовали познакомиться с историей ее рода – Долгоруких, чтобы я понял, что это значит. Я ознакомился с этой историей, начиная с Рюрика (девятое столетие), и увидел, что этот воинственный род всегда отличался сверхъестественным мужеством, проявлением бесстрашия в самые критические моменты, страстной любовью и личной независимостью. Стремясь достигнуть желаемого, они никогда не боялись возможных последствий. В этом отношении типичным был князь Яков Долгорукий, сенатор Петра I. Однажды, будучи в сенате при полном собрании его членов, он разорвал на мелкие кусочки какой-то царский указ, который ему не понравился…
Таков был и характер Блаватской. Она не раз мне говорила, что не даст владеть собой никакой силе, ни на земле, ни вне ее. Единственными Существами, перед которыми она преклонялась, были Учителя, но даже с Ними она была настолько воинственной, что при таком состоянии ее духа даже самые мягкие из Них не могли или, вернее, не хотели приближаться к ней. Чтобы достичь такого состояния, когда бы она могла свободно общаться с Учителями, ей необходимо было – как она сама патетически меня уверяла – многолетнее самовоспитание. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь другой вступал на Путь с такими трудностями или с большим самопожертвованием» (Г.А. Олькотт, «Страницы старого дневника», т. 1).
Там же он писал: «Конечно, столь легко возбуждаемый мозг не вполне соответствовал той деликатной миссии, которую она взяла на себя; но Учителя мне говорили, что, несмотря на это, она была лучшей из всех подошедших: «У Нас Блаватская вызывала особое доверие – она готова была всем рисковать и перенести любые трудности. Больше, чем кто-либо другой, владевшая психическими силами, подгоняемая чрезвычайным энтузиазмом, неудержимо стремящаяся к своей цели, физически очень выносливая, – она была для Нас самым подходящим, если и не всегда послушным и уравновешенным, посредником. У другого, быть может, было бы меньше ошибок в литературных трудах, но он не выдержал бы, как она, семнадцатилетнего напряженного труда и лет на десять раньше покинул бы свое тело. И тогда очень многое осталось бы для мира неизвестным»».
Почти все биографы Е.П. Блаватской пишут о ее медиумизме, между тем, сама она его отрицала, называя себя «медиатором», т.е. посредником между двумя Планами Бытия, а не человеком, отдающим свое эфирное тело – по желанию или невольно – развоплощенному духу (что делают медиумы). В противном случае ее ученичество не могло бы состояться. Сама она писала в «Разоблаченной Изиде» (т. II, с. 137) об опасности медиумизма и ограничениях, которые он создавал для учеников еще в древние времена: «Насколько опасным часто может стать необученный медиумизм и как хорошо это понимали древние мудрецы, которые принимали против него меры, – прекрасный пример дает нам случай с Сократом. Старый греческий философ был «медиум», вследствие чего никогда не был посвящен в Мистериях, ибо таков был суровый закон. Но у него был свой «знакомый дух», его даймонион, как его тогда называли; и этот невидимый советник стал причиной его смерти. Общепринято думать, что если он не был посвящен в Мистерии, то это потому, что сам не стремился к этому. Но «Сокровенные Летописи» указывают нам, что это было потому, что его не могли допустить к священным ритуалам, и именно, как и мы утверждаем, по причине его медиумизма. Существовал закон, не допускающий к Мистериям не только тех, кто были осуждены за умышленное колдовство, но даже тех, про кого было известно, что у них есть «знакомый дух». Закон был справедлив и логичен, так как настоящий медиум более или менее безответствен; и этим в некоторой степени объясняются эксцентричности Сократа. Медиум должен быть пассивен; и если он крепко верит своему «духу-руководителю», то он позволит управлять собой последнему, но не правилам святилища. Медиум древности, подобно современному «медиуму», мог быть погружен в транс по воле и желанию той «силы», которая управляла им; поэтому ему нельзя было доверить страшные тайны окончательного посвящения, «которые нельзя было раскрывать под угрозою смертной казни». Старый мудрец в беззащитные моменты «духовного вдохновения» раскрыл то, чему он сам никогда не учился, и поэтому был казнен как атеист… Кроме естественного «медиумизма», с начала времен существовала таинственная наука, обсуждаемая многими, но известная немногим.
Полезное применение ее есть стремление к нашему единственно истинному и родному дому – к после-жизни, и желание более тесного сближения с нашим духом-породителем; злоупотребление ею есть колдовство, черная магия. Между этими двумя находится природный «медиумизм» – это душа, облаченная в несовершенную материю, готовый посредник как для одного, так и для другого и полностью зависящий от своего жизненного окружения, наследственности – физической, так же как и ментальной, – и также от природы тех «духов», которых он привлекает в свое окружение. Благословение или проклятие, как решит судьба, если этот медиум не очистится от земного шлака.
Причина, по которой во всех веках так мало было известно о тайнах посвящения, – двойная. Первая уже неоднократно была объяснена несколькими авторами и заключалась в ужасном наказании, навлекаемом каждым проговорившимся. Вторая заключалась в сверхчеловеческих трудностях и даже опасностях, с которыми отважный кандидат в старину должен был встретиться и или их победить, или умереть, если, что еще хуже, он не сходил с ума. Для человека, чей ум был полностью одухотворен и поэтому подготовлен для любого страшного зрелища, – никакой реальной опасности не было. Тому, кто полностью осознал силу своего бессмертного духа и ни на мгновение не сомневался в его всемогущей защите, бояться было нечего. Но горе тому кандидату, в котором малейший физический страх – больное дитя материи – затмевал зрение и лишал веры в свою собственную неуязвимость. Тот, кто не был вполне уверен в своей моральной пригодности принять бремя этих потрясающих тайн, был обречен».
Именно по этой причине никогда ни один биограф не расскажет нам о жизни Е.П. Блаватской в Ашраме Учителя: об этой стадии мы сможем узнать лишь через личное посвящение, когда будем духовно подготовлены к этому.
В 1867 г. Е.П. Блаватская приезжает в Италию с больным ребенком ее друзей. Она везет его в Болонью в надежде там спасти ему жизнь, но по дороге тот умирает. Впоследствии эту историю эксплуатируют недоброжелатели Блаватской, пользуясь тем, что она не хотела и не стала публично защищать себя, так как могла бы при этом принести огорчения родственникам своих друзей.
В связи с той же поездкой в печати появилось сообщение о том, что она состояла в штабе Гарибальди. Однако Е.П. Блаватская это не подтвердила, она, в частности, писала Синнетту: «Что я там делала, об этом всю правду знают лишь сыновья Гарибальди и еще несколько гарибальдийцев. Об этом частично знаете вы, некоторые мои родные, но сестра не знает. Я была в Монтане в 1867 году в октябре, во время битвы. Уехала я из Италии (во Флоренцию) в том же году, в ноябре».
Полковник Олькотт пишет: «Она мне говорила, что была свободомыслящей и сражалась вместе с Гарибальди в Монтане, в кровавом бою. Как доказательство она мне показала перелом левой руки в двух местах от удара сабли и попросила прощупать в своем правом плече пулю от мушкета и еще другую пулю в ноге. Также показала мне рубец у самого сердца от раны, нанесенной стилетом. Рана эта вновь открылась, когда она была в Читтендене. Она просила тогда моего совета и потому показала рану. Это была более старая рана; еще в 1859 или 1860 году она открывалась в Рудодеве. Мне иногда кажется, что никто из нас, ее коллег, вообще не знал действительную Е.П. Блаватскую, что мы имели дело с искусно оживленным телом, настоящее же было убито под Монтаной (2 ноября 1867 г.), когда она получила эти пять ран и ее, как умершую, извлекли из траншеи» (Олькотт, «Страницы старого дневника»).
Вылечилась она во Флоренции и затем, по заданию Учителя, переехала в Белград. О событиях, к которым имела отношение или была свидетельницей которых, Е.П. Блаватская впоследствии писала в рассказе «Может ли двойник убить» («Теософист», январь, 1883 г.) и в серии «Необыкновенных рассказов», опубликованных под псевдонимом «Наджи Мира» в журнале «Нью-Йорк сан» в 1870-х годах.
Приведем один документ, относящийся к 1870 году, когда Е.П. Блаватская повторно была в Тибете. Впервые он был опубликован в книге А.Безант «Е.П. Блаватская и Учителя Мудрости», нами же он цитируется по очерку Е.Ф. Писаревой, которая пишет: «Документ этот был доставлен необычайным образом любимой тетке Елены Петровны, Надежде Андреевне Фадеевой, которая следующим образом описывает его появление в письме, помеченном 26 июня: «Я писала г-ну Синнетту… по поводу письма, полученного мною чудесным образом, когда моя племянница была на противоположном конце света или, вернее сказать, когда никто не знал, где она находилась: обстоятельство, которое повергло нас всех в большую тревогу. Все наши старания узнать, где она, не привели ни к чему. Мы уже готовы были считать ее мертвой, когда – думаю, что это было приблизительно в 1870 г., – я получила письмо от того, кого Вы называете Учителем, принесенное ко мне самым необычайным образом в мой собственный дом посланником с азиатским лицом, который тут же исчез с моих глаз. Это письмо, в котором меня просят не беспокоиться и уверяют, что она здорова, находится у меня, но осталось в Одессе. Когда я вернусь, я перешлю его к Вам и буду очень рада, если оно пригодится. Извините меня, но мне с трудом верится, чтобы были люди настолько неразумные, чтобы думать, что моя племянница или Вы выдумали этих людей, которых Вы называете Махатмами.
Мне неизвестно, как долго Вы знали их лично, но моя племянница говорила мне о них, и очень обстоятельно, много лет тому назад. Она писала мне, что возобновила отношения с некоторыми из них ранее, чем написала «Isis». Зачем бы ей придумывать их? С какой целью? И как бы они могли сделать ей столько добра, если бы они не существовали? Ваши враги, может быть, недурные и небесчестные люди, но они во всяком случае неумные, если обвиняют Вас в этом. Если я, которая надеюсь остаться до могилы ревностной христианкой, верю в существование этих людей (хотя и не во все чудеса, приписываемые им), почему бы и другим не верить? По крайней мере существование одного из них я могу засвидетельствовать лично. Кто мог прислать то письмо в момент, когда я так сильно нуждалась в успокоении, если не один из этих адептов, о которых они толкуют? Правда, я не знаю почерка, но способ, которым оно было передано мне, был так необычен, что никто, кроме адепта оккультных знаний, не мог совершить ничего подобного. Оно обещало мне возвращение моей племянницы, и обещание это было исполнено. Во всяком случае я пришлю Вам письмо через две недели, и Вы получите его в Лондоне».
Письмо было получено через десять дней, завернутое в письмо самой г-жи Фадеевой; оно было написано на китайской рисовой бумаге, наложенной на глянцевитую бумагу ручного производства, какая употребляется в Кашмире и в Пенджабе, и вложено в конверт из той же бумаги. Адрес был такой: Высокочтимой Госпоже Надежде Андреевне Фадеевой в Одессу (То the Honourable, very Honourable Lady Nadijda Andrievna Fadeeff, Odessa). В углу конверта заметка рукой г-жи Фадеевой на русском языке, сделанная карандашом: «Получено в Одессе 7-го ноября об Леленьке, вероятно из Тибета, 11-го ноября 1870 года. Надежда Ф.». Самое письмо следующего содержания: «Благородные родственники Е. Блаватской не должны печалиться. Она жива и желает передать тем, кого любит, что она здорова и чувствует себя очень счастливой в далеком и неизвестном убежище, которое она избрала. Пусть принадлежащие к ее семье госпожи (ladies) успокоятся. Ранее чем пройдут 18 новых лун, она возвратится в свой дом». Письмо и адрес написаны хорошо знакомым для многих почерком Махатмы К.Х.».
Елена Петровна действительно приехала в Одессу к своим родным – через Египет и Грецию – в 1873 г.
Мы не будем останавливаться на описании нескольких лет ее жизни, внутренний смысл которых, по-видимому, остался сокрыт от биографов, отметим лишь, что в 1871 г., в Каире, она предпринимает неудачную попытку организовать Спиритическое Общество («Societe Spirits»), затем совершает турне по Италии и России и поселяется в Париже, где вместе со своим братом занимается живописью и писательской деятельностью. В то время когда Блаватская была в Париже, она получила повеление Учителя приехать в Нью-Йорк и ждать указаний.
В Нью-Йорк Е.П. Блаватская приехала 7 июля 1873 г., приехала без личных денег, так как не стала терять время на ожидание их присылки от отца из России. О тех временах сохранилось воспоминание Елизаветы Холш. «Если дама путешествовала одна, то в лучшие гостиницы ее не пускали. Это затруднение в поисках себе пристанища привело Е.П. Блаватскую в дом, где я ее встретила. Я всегда удивлялась, как она, приехавшая в Нью-Йорк иностранка, смогла найти такой дом.
Тогда порядочной женщине со скудными средствами найти себе жилище было чрезвычайно трудно. И вот сорок таких женщин организовали жилищный кооператив. Они сняли новый дом на улице Медисона, 222, – один из первых домов, построенных в Нью-Йорке… И там я встретила г-жу Блаватскую. Комната ее была на втором этаже, и рядом с ней была комната моей знакомой. Они стали очень дружными соседями, да и все члены нашей кооперативной семьи хорошо знали друг друга. Мы все содержали одну комнату у входа в дом – это была контора, где проходили собрания членов и куда сдавалась почта.
Е.П. Блаватская в этой конторе проводила большую часть своего времени, но редко она была там одна. Как магнит, она притягивала к себе всех, кто мог прийти. Я ежедневно видела, как она там сворачивала себе сигаретки и непрерывно курила. У нее был замечательный кисет для табака, сделанный из перьев какой-то птицы. Она постоянно носила его на шее. Она была очень необыкновенной особой. Она выглядела очень полной, но в действительности была, должно быть, более стройной, чем казалась, – это потому, что у нее было широкое лицо и широкие плечи. Волосы ее были светло-каштановыми и завивались, как у негра. Весь ее облик говорил о силе…
Г-жа Блаватская часто вспоминала свою жизнь в Париже. Она рассказывала нам, как создавала украшения в апартаментах императрицы Евгении… Иногда по просьбе того или иного человека она описывала его прошедшую жизнь. Эти описания были правильными и производили глубокое впечатление. Я никогда не слышала от нее предсказаний будущего, но может быть, это когда-либо и происходило.
Ее считали спиритуалисткой, хотя я никогда не слыхала, чтобы она сама так себя называла. Когда моя подруга Парпер попросила ее устроить ей встречу с покойной матерью, она сказала, что это невозможно, потому что ее мать достигла высокой степени познания и так далеко ушла вперед, что ее не достичь. Духи, о которых она часто говорила, – это маленькие шаловливые существа, подобные феям, и, судя по их описанию и делам, это не были души умерших.
Я никогда не признавала в г-же Блаватской учителя этики, морали; для этого она была слишком возбудимой. Если что-либо происходило не так, как следовало бы, то она могла высказать это с такой энергией, что при этом сильно задевала людей. Но я должна признать, что ее негодование всегда имело безличный характер.
В возникающих у нас дилеммах, духовного или физического порядка, мы инстинктивно обращались к ней за советом, так как чувствовали ее мужество, ее простоту, ее глубокую мудрость, широкое видение, ее сердечное доброжелательство и симпатию ко всем – к самой последней собаке…
Когда она еще продолжала терпеть нужду, она познакомилась с одной французской дамой, вдовой, имя которой я забыла. Эта дама часто бывала в нашем доме … и впоследствии поехала вместе с Е.П. Блаватской на ферму Эддиев» («Теософист», декабрь, 1931 г.). Именно там произошла ее встреча с полковником Г.С. Олькоттом. Вот его описание этой встречи.
«На ферме обычно обедали в 12 часов. Она появилась в столовой с какой-то французской дамой, и, когда мы вошли, обе дамы уже сидели за столом. Прежде всего мне бросилась в глаза ярко-красная гарибальдийская блуза на первой даме, которая так контрастно выглядела по сравнению с окружающими ее лицами, как ее красная блуза среди серых и бледных тонов одежды других гостей.
Дом Эддиев постоянно посещали с целью увидеть медиумические феномены самые разнообразные и необычайные люди. Когда я увидел эту эксцентричную даму, я подумал, что это одно из таких лиц. Остановившись на пороге, я шепнул Капесу: «О! Посмотрите на этот экземпляр!» Когда обед закончился, обе дамы вышли, и г-жа Блаватская скрутила себе сигарету, а я протянул к ней огонь, чтобы иметь повод заговорить с нею» («Страницы старого дневника»).
Однако Г.С. Олькотт быстро почувствовал глубокое уважение к своей новой знакомой. Позже он писал: «Появление 14 октября некоей высокопоставленной и одаренной русской дамы было значительным событием. Жизнь этой дамы была богата необыкновенными путешествиями. Она побывала почти во всех странах Востока, разыскивала следы далекого прошлого у подножия пирамид, была свидетельницей мистерий в индийских храмах, в сопровождении вооруженного эскорта посетила далекую Центральную Африку. Приключения, которые происходили с нею, встречи с необычайными людьми, ужасные события, случавшиеся во время ее путешествий по суше и на море, – из всего этого можно было бы составить самый романтический рассказ, когда-либо написанный биографом. За всю свою жизнь я не встречал настолько интересного человека».
Между тем в течение четырнадцати дней, которые Е.П. Блаватская провела на ферме Эддиев, произошло девятнадцать появлений «духов», бывших, по представлениям присутствующих (в том числе и полковника Олькотта), душами умерших людей. Описание всего происшедшего на ферме Е.П. Блаватской представляет самостоятельную ценность, поэтому оно приводится ниже.
«Эти, так называемые «духи», которых я видела и узнала у Эддиев (она узнала из девятнадцати – семь), в том числе и мой дядя, были людьми, о которых я иногда думала и хотела их повидать. Объективизация их астральных форм вовсе не является доказательством того, что это умершие люди, явившиеся нам после смерти. Я произвела опыт, о котором я ничего тогда не сказала полковнику Олькотту. Среди других я вызвала такого, который был жив и здоров. Это Михалко – мой грузинский слуга. Как меня потом известила моя сестра, он находился тогда с каким-то своим родственником в Кутаиси. О нем говорили, что он умер, но он в больнице выздоровел.
Также и с материализованной формой моего дяди. Я сама создала его своею мыслью, не говоря об этом никому. Это была как бы пустая форма моего дяди, которую я представила себе и создала из астрального тела медиума. Я знала, что Вилли Эдди был настоящим медиумом, и феномен получился очень удачным.
Кратко говоря, во время моего пребывания в Америке я не могла вступить так в общение с теми, кого мне хотелось видеть. Только в снах и в личных моих видениях у меня был настоящий контакт с моими кровными родными и с теми друзьями, с которыми у меня была взаимная духовная любовь. По причине психо-магнетической, которую здесь в кратких словах объяснить невозможно, эти духовные скорлупы людей, которые нас любили, за очень небольшим числом исключений, к нам не приближаются. Им это не нужно, потому что, если они не полностью преданы злу, то они находятся в Девачане, в том радостном состоянии, в котором они духовно соприкасаются со всеми и со всем, что они любили. В тех скорлупах, которые отделились от их высших принципов, нет уже ничего общего с ними. Эти скорлупы стремятся не к своим родственникам и друзьям, а скорее к тем, кто родствен им по своей низшей природе. Так, скорлупа пьяницы устремляется к пьянице или к тому, в ком этот порок находится в еще спящем состоянии. В последнем случае она развивает в нем эту страсть, используя его органы, чтобы утолить свою жажду. Скорлупа человека, умершего исполненным сексуальной страсти, будет стремиться к их удовлетворению и т. д.» (Синнетт, «Эпизоды из жизни Е.П. Блаватской»).
Само собой разумеется, то, что неотвратимо притягивает нас на земле, на ней и остается и не может следовать за душой и духом – этим высшим принципом человека. С ужасом и отвращением, – писала Блаватская, – я часто наблюдала, как такая ожившая тень отделялась от медиума, как, отделившись от его астрального тела, она воплощалась в тело другого, родственного по переживаниям человека. А этот другой, придя в восхищение, широко раскрывает свои объятия такой тени, убежденный, что это его дорогой отец или брат, восставший из смерти, чтобы убедить его в вечной жизни. Ах, если бы они знали действительность, если бы они видели! Если бы только они могли видеть, как это часто видела я, как такая бестелесная сущность овладевает кем-то из присутствующих на спиритическом сеансе. Она окутывает человека как бы черным покрывалом и затем немедленно исчезает в нем, как если бы поры этого человека всосали ее» (Журнал «Путь», февраль, 1895 г.).
В одном из писем к своим родным Е.П. Блаватская так резюмирует свои наблюдения у Эддиев: «Таким или иным способом мы создаем подобия тел умерших наших родственников… Я с определенной целью посетила однажды семью одного сильного медиума, жившую вблизи Эддиев, наблюдала его целые две недели и проделывала эксперименты, которые я, конечно, не разглашала. Я наблюдала эти бездушные тела, земные, телесные тени тех, души и дух которых по большей части уже давно их оставили, но скорбь живущих заставляла ушедших поддерживать свои полуматериальные тени. Такие тени сотнями толпятся у медиумов и их посетителей.
Не только эти привидения ассимилировали астральное тело медиума, но медиум В. Эдди бессознательно из ауры посетителя создавал облик его умершего родственника или друга.
Было страшно наблюдать этот процесс! Это часто делало меня больной, у меня кружилась голова. Но мне надо было смотреть. Единственное, что можно было сделать, это держать эти отвратительные существа на расстоянии от себя. Следовало видеть, как спиритуалисты приветствовали эти тени! Они плакали и радовались вокруг медиума, который был весь покрыт этими материализовавшимися тенями. Но мое сердце часто обливалось кровью. Я часто думала: «Если бы они могли видеть то, что вижу я!» Если бы они только знали, как с их помощью возрождались непреодоленные страсти и земные мысли ушедших людей. Весь тот груз, который не может сопутствовать освобожденной душе и который остается в земной атмосфере, с помощью медиума и окружающей его публики становится видимым. Невидимый астральный мир – это то место, где «тени» задерживаются после смерти. Это реальность, о которой писали древние в своих сказаниях. Иногда я видела, как такие фантомы оставляли астральное тело медиума и кидались на кого-нибудь из присутствующих, обнимали его и затем медленно исчезали в его живом теле, как бы всасываясь в его поры» (Синнетт, «Эпизоды из жизни Е.П. Блаватской»).
Совсем особый феномен проявился в Читтендене 2 октября. О нем полковник Олькотт рассказывает так: «Вечером при лунном свете было светло, как днем… Когда был потушен свет, в темном круге Джордж Дике (некий «дух», который часто являлся) предложил г-же Блаватской: «Я хочу дать вам доказательство, что происходящие в этом сеансе манифестации настоящие. Мне кажется, что это убедит не только вас, но и весь скептический мир. Я вложу в вашу руку булавку от ордена, который ваш отважный отец носил при жизни и который похоронили вместе с его телом в России. Его принес ваш дядя, которого вы видели сегодня материализованным». Я услышал, как вскрикнула г-жа Блаватская, и, когда зажгли огонь, мы все увидели, что она держит в руке очень красивую булавку. Придя в себя, она сказала, что эта булавка действительно положена была с ним в гроб вместе со многими другими его орденами, что она ее опознала по сломанному кончику, который она сама нечаянно сломала много лет тому назад, и что, по всем данным, этот орден вместе с другими орденами и крестами был захоронен с телом ее отца.
Орден, к которому принадлежала эта булавка, был одним из тех, которые покойный царь давал офицерам после турецкой кампании 1828 г. Ордена эти раздавались в Бухаресте, и у многих офицеров были подобные булавки, изготовленные из серебра известными бухарестскими резчиками. Ее отец умер 15 июля 1875 г., и так как она в это время была здесь, в Америке, то не могла присутствовать на похоронах. Что касается этого, таинственным образом полученного дара, то у нее было доказательство – фотографическая карточка, снятая с портрета ее отца, написанного масляными красками, на котором видна эта самая булавка на орденской ленте и сам орден».
Ясно, замечает М. Нёф, что этот подарок г-же Блаватской был совершенно неожиданным и что это не было одним из ее экспериментов. Сама она, описывая этот случай А.Н. Аксакову (редактору, которому она посылала печатать свои статьи) в письме от 5 декабря 1874 г., добавляет существенную деталь: «В темном окружении какой-то дух принес мне орден моего отца, полученный в войне с турками в 1828 г., говоря при этом: «Елена Блаватская, я вам принес отличие, которое ваш отец получил в войне 1828 г. Мы этот орден получили с помощью вашего дяди, который показался вам сегодня вечером, взяв его из вашего склепа в Ставрополье, и принесли вам от Тех, Кому вы верите и в существовании кого вы убеждены». Вряд ли надо пояснять, что слова «Кому вы верите и в существовании кого вы убеждены» не относятся к «духам», а к Учителям. Только Е.П. Блаватская поняла истинное значение этого дара и его внутреннюю суть.
Полковник Олькотт сообщает: «День ото дня мы становились все более близкими друзьями, и к тому времени, когда она собиралась покинуть Читтенден, она приняла от меня прозвище «Джек» и этим прозвищем подписывала свои письма ко мне из Нью-Йорка. Мы расстались как добрые друзья, готовые продолжать так приятно начатое знакомство». Он не знал того, что Е.П. Блаватская, поступая согласно полученному указанию, сознательно добивалась этого знакомства. Позднее она писала: «В 1873 г., в марте, мне было приказано уехать из России в Париж. В июне было сказано, чтобы я отправилась в США, куда я и приехала 7 июля. В 1874 году, в октябре, я получила задание поехать в Читтенден, штат Вермонт, где в прославившейся ферме Эддиев полковник Олькотт производил исследование» («Теософист», октябрь, 1907 г.).
«Я постепенно открыл, – писал Г. Олькотт, – что эта дама… одна из самых уважаемых медиумов во всем мире, но что ее медиумизм совершенно отличается от всего того, что я встречал до сих пор: не духи велят ей выполнять их волю, а она имеет власть над ними и велит им выполнять свои приказания. Была ли г-жа Блаватская допущена за завесу, это можно лишь почувствовать, ибо она очень неразговорчива в этом направлении, но ее удивительные способности не допускают иного объяснения. На груди она носит мистическую эмблему Восточного Братства из драгоценных камней…»
Так было положено начало сотрудничеству Г.С. Олькотта и Е.П. Блаватской, знаменовавшее для нее новый этап деятельности – открытое, в высшей степени жертвенное посредничество между современным ей человечеством и сокровенной Белой Ложей. Вместе они в 1875 г. в Нью-Йорке создают Теософическое Общество. Последующий период жизни и творчества Е.П. Блаватской заслуживает самого пристального внимания, глубокого исследования и благодарного почитания: он был весьма значим для формирования умонастроений большого числа ее современников (хотя далеко не всегда это ими признавалось) и еще более значим для поколений грядущих, поколений, рожденных в век торжества материализма, упадка мировых религий, всевластия жестокости, лжи и ненависти (религиозной, классовой, националистической и прочей) – неизбежных атрибутов Кали-Юги. В рамках данного жизнеописания можно лишь коснуться некоторых моментов этого периода ее деятельности.
В одном из писем к А.П. Синнетту в конце 1880 г. Махатма К.Х., руководивший в то время Е.П. Блаватской, писал: «Старшие Махатмы желают, чтобы было положено начало «Братству Человечества», истинному «Мировому Братству», которое должно быть проявлено по всему миру и должно привлечь внимание высочайших умов». Именно это – заложение основ Всемирного Братства Человечества – было целью создания, а может быть, лучше сказать, воссоздания издревле существовавшего движения приверженцев Теософии. Древнейшее Учение, когда-то охватывавшее цивилизованный мир в виде Мистерий, а затем – в форме тайных Лож, теперь возрождалось как открытое для всех людей, признающих идею братства, Общество Теософов. Его члены отбрасывают значимость религиозных, расовых, социальных и прочих различий людей и признают необходимость самосовершенствования и взаимопомощи при создании Всемирного Братства.
Истинное Братство может восторжествовать лишь в обществе людей высокой культуры, избавившихся от невежества материалистического мировосприятия благодаря познанию невидимых миров и эзотерических учений и устремившихся к постижению Единого – прообраз которого запечатлен в каждой религии под тем или иным наименованием Божественного и Его олицетворения. Поэтому перед Теософическим Обществом стоит задача привлечения внимания всего мыслящего к Древней Мудрости, а также освещение истинного содержания оккультизма. В том же письме по этому поводу Махатма К.Х. писал: «Истины и тайны оккультизма представляют из себя свод высочайшего духовного значения, глубокого и в то же время практического для всего мира. Однако они даются вам не только как простое добавление к запутанной массе теорий или спекуляций в мире науки, но ради их практического значения в интересах человечества. Термины «ненаучно», «невозможно», «галлюцинация», «обманщик» были до сих пор употребляемы очень развязно и небрежно, предполагая в оккультных феноменах нечто скрытое, ненормальное или предумышленный обман. И вот почему Наши Водители решили пролить на немногие воспринимающие умы больше света по этому предмету и доказать им, что подобные проявления так же подлежат законам, как и простейшие феномены физического мира. Глупцы говорят: «Век чудес миновал», но мы отвечаем: «Он никогда не существовал!» Хотя и не беспримерные или не бесподобные в истории мира, эти феномены должны и БУДУТ явлены непреложно на скептиках и ханжах. Они должны быть показаны разрушительными, как и созидательными. Разрушительными в губительных заблуждениях прошлого, в старых верованиях и суевериях, которые, подобно мексиканскому зелью, удушают своим ядовитым смрадом все человечество; созидательными в новых учреждениях настоящего, практического Братства Человечества, где все сделаются сотрудниками природы и будут работать на благо человека в сотрудничестве с высшими планетными Духами, – единственными «Духами», в которых мы верим. Феноменальные элементы, о которых прежде и не помышляли и не мечтали, скоро начнут проявляться день за днем с постоянно возрастающей силой и раскроют, наконец, тайны своих сокровенных действий. Платон был прав: идеи управляют миром, и когда ум человеческий получит новые идеи, то, отбросив старые и бесплодные, мир начнет ускорять свое развитие: мощные революции возникнут от них, верования и даже государства будут распадаться перед их устремленным движением, раздавленные этой непреодолимой силой. Будет так же невозможно сопротивляться их наплыву, когда время наступит, как остановить стремление потока 109 . Но все это придет постепенно, и прежде, нежели это наступит, мы должны исполнить долг, поставленный перед нами, смести, насколько возможно, больше сора, оставленного нам нашими «благочестивыми» праотцами. Новые идеи должны быть насаждаемы на чистых местах, ибо эти идеи затрагивают наиболее существенные стороны жизни. Не физические феномены, но мировые идеи изучаем мы, ибо; чтобы понять первые, мы прежде всего должны понять вторые. Они затрагивают истинное положение человека во Вселенной в связи с прежними и будущими существованиями; его происхождение и конечную судьбу; конечного к бесконечному; мысли более широкие, более высокие, более понятные, признающие мировое господство Непреложного Закона, неизменного и неизменяемого, по отношению к которому существует лишь ВЕЧНОЕ НАСТОЯЩЕЕ, тогда как для непосвященных смертных время либо прошедшее, либо будущее, – в связи с их конечным существованием на этом материальном пятне грязи. Вот то, что мы изучаем и что многие разрешили». Вот та основа, на которой от признания идеи Братства можно прийти к практическому созданию Мирового Братства; вот те средства, опираясь на которые теософ совершенствует свое сознание, духовно возвышает и материально облегчает свою жизнь и жизнь других.
Трудно взбежать искушения и не обратить внимания читателя на глубину и обширность предсказаний, содержащихся в цитируемом письме, справедливость которых очевидна для знающих историю прошедших ста лет.
*
После создания Теософического Общества Е.П. Блаватская привлекает к себе внимание как разрушитель догм современной науки, а затем – и в качестве низвергателя догм церковных; такая ее репутация особенно установилась после публикации двухтомного труда – «Разоблаченная Изида», – вышедшего в 1877 году. Несомненный интерес представляет освещение этого периода жизни Блаватской ее сестрой В.П. Желиховской, воспоминания которой в значительной степени основаны на письмах Елены Петровны. Интимный и даже «домашний» характер этих писем, с одной стороны, вынуждал к нарочитому примитивизму изложения весьма серьезных вопросов, а с другой, позволял ей о многом высказаться откровеннее, чем это было возможно в деловой переписке и публикациях.
«Какие мы спириты, Бог с вами! – писала Блаватская своим родным. – Если я примкнула к составляющемуся здесь обществу теософистов, ветви индийского Арийского братства, то именно потому, что они честно борются с предрассудками, и со злоупотреблениями лжепророков буквы, жрецов Калхасов, и с бреднями спиритов. Мы, пожалуй, спиритуалисты, да и то не на американский, а на древнеалександрийский лад…»
Вскоре в американских газетах стали появляться похвалы статьям Блаватской; разбор ее печатной полемики с профессором Хёкслеем, проповедником материализма, наделал шуму. В то же время она задумала писать первый ученый труд – «Разоблаченную Изиду». В письмах же Елены Петровны начали все чаще и решительнее появляться намеки, что не ей принадлежит то, что она пишет; что она сама не понимает, что с ней творится, но что для нее вполне очевидно, что говорит она и пишет об ученых и отвлеченных предметах не сама от себя, потому что она в них ничего не понимает, – но внушает ей и «диктует некто, знающий все».
Эти странные проявления неведомо откуда, в сорок лет, осенивших ее глубоких научных знаний, в соединении с такими необычайными указаниями на какое-то «вселение» очень тревожили близких Е.П. Блаватской. Они одно время положительно опасались за ее рассудок.
«Скажи мне, милый человек, – писала она тетке своей Надежде Андреевне Фадеевой, – интересуешься ли ты физиолого-психологическими тайнами? А ведь следующее для любого физиолога удивительная задача: у нас в обществе есть очень ученые члены (например, проф. Уилдер, археолог-ориенталист), и все они являются ко мне с вопросами и уверяют, что я лучше их знаю и восточные языки и науки, положительные и отвлеченные. Ведь это факт, а против факта не пойдешь, как против рожна! Так вот скажи ты мне: как могло случиться, что я, до зрелых лет, как тебе известно, круглый неуч, вдруг стала феноменом учености в глазах людей действительно ученых? Ведь это непроницаемая мистерия! Я – психологическая задача, – ребус и эпигма для грядущих поколений, – сфинкс! Подумай только, что я, которая ровно ничего не изучала в жизни; я, которая ни о химии, ни о физике, ни о зоологии – как есть понятия не имела – теперь пишу обо всем этом диссертации. Вхожу с учеными в диспуты и выхожу победительницей… Я не шучу, а говорю серьезно: мне страшно, потому что я не понимаю, как это делается… Все, что я ни читаю теперь, мне кажется знакомым… Я нахожу ошибки в статьях ученых, в лекциях Тиндаля, Герберта Спенсера, Хёкслея и др. … У меня толкутся с утра до вечера профессора, доктора наук, теологи. Входят в споры – и я оказываюсь права… Откуда же это все? Подменили меня, что ли?» 110
«В то же время она присылала вырезки из разных газет, которые подтверждали ее словесные и печатные победы над различными авторитетами и кроме того возвещали свету массу таких невероятных фактов об оккультных, феноменальных свойствах и способностях основательницы Теософического Общества, что людям здравомыслящим не было возможности им верить» (Желиховская, «Радда-Бай. Е.П. Блаватская»).
Горячая любовь к родине и негодование в связи с нападками Ватикана на славян и православную церковь во время войны России с Турцией, по словам В.П. Желиховской, «сложили ее в жару и бреду». Но, «поправившись, она разразилась рядом таких язвительных статей на папу и его «благословение турецкого оружия», что его нью-йоркский нунций счел благоразумным ее задобрить и прислал парламентера. Разумеется, парламентер не был принят… Несказанно радовали Е.П. Блаватскую успехи русского оружия, за которыми она жадно следила, – гораздо больше, чем собственные ее преуспеяния. Это явствует из одновременных писем ее в Россию. Взятие Плевны, например, заставило ее разразиться восторженно радостным посланием к родным, тогда как присылка ей из Англии в то же время диплома на почетное масонское звание вызвало умеренное удовольствие и язвительное письмо.
Слушайте, братцы! – пишет она. – Посылаю вам курьез: масоны Англии, главой коих состоит принц Уэльский, прислали мне диплом за мою «Изиду»… Я, значит, нынче – «Таинственный Масон»!.. Того и жду, что за добродетели меня в папы Римские посадят… Посылаю вырезку из Масонского журнала. А орден очень хорош – рубиновый крест и роза».
Еще ранее европейских масонов ей прислала диплом на членство старейшая в мире (еще дохристианская) Ложа Бенаресского общества Сат-Бхай, на санскритском языке, с изображением браминских знаков 111 .
Вскоре после заключения мира нашего с Турцией Е.П. Блаватской пришлось волей-неволей принять американское гражданство. Один американец, умирая, завещал ей свое имение, с тем чтоб она приняла его. Это была простая формальность, но она ужасно взволновала ее.
«Сейчас вернулась из Верховного Суда, где принимала присягу в верности Американской Республике, – писала она. – Теперь я равноправная с самим президентом Соединенных Штатов, гражданка… Это прекрасно: такова моя оригинальная судьба; но до чего противно было повторять за судьей тираду, которой я никак не ожидала, что-де я, отрекаясь от подданства и повиновения Императору Всероссийскому, принимаю обязательство любить, защищать и почитать единую конституцию Соединенных Штатов Америки… Ужасно мне жутко было произносить это подлейшее отречение! Теперь я, пожалуй, политическая и государственная изменница? Приятно! Только как же это я перестану любить Россию и уважать Государя? Легче языком сболтнуть, чем на деле исполнить».
И точно, всю жизнь она, какой была горячей патриоткой, такой и осталась. Приняв гражданство, она еще долго продолжала, как и во все время войны, присылать деньги на русских, раненых, и даже первые выручки, полученные за «Изиду», пошли на ту же цель. Все, что получала она в то время за статьи в русских газетах, все шло целиком на Красный Крест и на бараки кавказских раненых…
Весной 1878 года с Е.П. Блаватской случилось странное происшествие: она неожиданно упала в обморок, продолжавшийся несколько дней. Ее сочли умершей и собирались хоронить, когда из Индии была получена Олькоттом телеграмма (от Учителя)… Он писал: «Не бойтесь, она не умерла и не больна, но заработалась. Тело ее требовало отдыха. Будет здорова». В начале пятых суток Е.П. Блаватская пришла в себя и действительно оказалась совершенно здоровой.
После этого представители Теософического Общества… собрались и переехали в Индию. Они мотивировали свое переселение желанием ближе изучить санскритологию и совместно работать, к восстановлению первобытных верований индусов, с ученым проповедником Дайананда-Сарасвати – великим реформатором, прозванным «Лютером Индии»… 17 февраля 1879 г. Блаватская и Олькотт достигли берегов Индии. На пристани Бомбея братство Ария-Самадж приготовило им торжественную встречу 112 , с музыкой, цветами и слонами.
Вот отрывок из ее юмористического письма к родным об этой встрече:
«Меня и смех и злость разбирали, как подплыли к пароходу, баркас, украшенный цветами, и лодки с музыкой. Опутали нас гирляндами так, что Олькотт стал похож на карнавального boeuf gras, а я на шарообразный рассадник лилий и роз, и с музыкой повезли на баркасе к пристани. Там новое удивление! Встретили нас местные танцовщицы, чуть ли не совсем голые, окружили, все время бомбардируя цветами, и повели… вы думаете, к экипажу?.. Как же! – к белому СЛОНУ!.. ГОСПОДИ! ЧТО ТОЛЬКО мне стоило влезть по рукам и спинам голых кули на эту громадину. Чуть я не вывалилась из павильона на спине его, когда слон вставал! Других счастливцев усадили просто в паланкины, а меня с Олькоттом повезли при бубнах, литаврах, и радостных кликах, как обезьян на показ, в помещение «Ария-Самадж»» (В.П. Желиховская, «Радда-Бай. Е.П. Блаватская»).
За этим шутливым описанием встречи ясно видно большое уважение к Теософическому Обществу и его основателям представителей той части индийской общественности, которая была озабочена упадком культуры Индии и видела единственный выход к новому ее возрождению в пробуждении интереса народа к собственной истории, в осознании непреходящих ценностей ее великого духовного наследия. В этой связи уместно привести фрагмент письма Махатмы К.Х., написанного позже, в период создания Англо-Индийского. Филиала Теософического Общества, в ответ на сомнения 113 Хьюма:
«"Какая польза, – говорите вы, – достижима для моих собратьев и меня (эти два неотделимы) с помощью этих оккультных наук?" – Когда местные жители увидят, что англичане, и даже некоторые высокие должностные лица в Индии, проявляют интерес к науке и философии их предков, они сами открыто приступят к их изучению. И когда они поймут, что их старые «божественные» феномены не были чудесами, но научными следствиями, суеверие угаснет. Таким образом, величайшее зло, которое сейчас душит и задерживает возрождение индийской цивилизации, со временем исчезнет. Нынешняя тенденция образования – это сделать их матералистическими и искоренить духовность. При правильном понимании того, что их предки имели в виду в своих писаниях и учениях, образование стало бы благословением, тогда как сейчас оно очень часто – проклятие. Пока что необразованные, так же как ученые, туземцы считают англичан слишком предубежденными, из-за их Христианской религии и современной науки, чтобы те пытались понять их или их традиции. Они взаимно ненавидят и не доверяют друг другу. Это измененное отношение к более старой философии побудило бы местных принцев и богачей пожертвовать суммы на содержание учительских семинарий для обучения пандитов; и старые манускрипты, до сих пор захороненные вне доступа европейцев, опять бы появились на свет, и вместе с ними – ключ ко многому из того, что веками было сокрыто от народного понимания и что ваши скептические санскритологи не прилагают усилий, а ваши религиозные миссионеры не смеют понять. Наука выигрывает много, человечество – все. Под воздействием Англо-Индийского Теософического Общества мы могли бы со временем увидеть еще один золотой век Санскритской литературы…
Если взглянем на Цейлон, мы увидим наиболее ученых жрецов, занятых, под руководством Теософического Общества, составлением нового толкования буддийской философии; и в Галле, 15 сентября, светскую Теософическую Школу для обучения сингалезской молодежи, открывающуюся со штатом более чем в триста ученых; пример, который вот-вот будет повторен в трех других местах этого острова. Если Теософическое Общество, «при теперешней организации», действительно не обладает никакой «реальной жизненностью» и все же своим скромным образом принесло столь много практического добра, насколько же значительно больших результатов можно будет ожидать от общества, организованного по более совершенному плану, который вы можете предложить?
Те же причины, которые материализуют ум индуса, равным образом воздействуют на всю западную мысль. Образование возвеличивает скептицизм, но подавляет духовность. Вы можете делать огромное добро, помогая снабдить западные народы прочным основанием, на котором и›возможно перестраивать их гибнущую веру. И то, в чем они нуждаются, есть доказательство, которое может доставить одна лишь азиатская психология. Дайте его, и вы подарите умственное счастье тысячам. Век слепой веры прошел; пришел век исследования. Исследование, которое лишь разоблачает ошибку, не открывая чего-либо, на чем душа может строить, лишь создаст иконоборцев. Иконоборчество, в силу самой своей разрушительности, ничего дать не может; оно может лишь сносить. Но человек не может удовлетвориться голым отрицанием. Агностицизм является лишь временной остановкой. Это момент, когда следует направлять возвратный импульс, который должен скоро прийти и который толкнет наш век в сторону крайнего атеизма или повлечет его назад к крайнему жречеству, если его не направить к первичной, душеутоляющей философии арийцев. Тот, кто наблюдает за проходящим сегодня, с одной стороны, среди католиков, размножающих чудеса со скоростью размножения термитов, с другой стороны, среди неверующих, которые массами превращаются в агностиков, – тот увидит направление развития дел. Век наш одурманивается разгулом феноменов. Те же чудеса, которые приводятся спиритуалистами в противовес догмам вечного проклятия и искупления, католики хором объявляют доказательством их веры в чудеса. Скептики потешаются над обоими. Все слепы, и нет никого, кто направил бы их. Вы и ваши коллеги могли бы доставить материалы для необходимой всемирной религиозной философии; философии, непоколебимой нападками науки, ибо она сама – завершение абсолютной науки, и религии, которая действительно достойна этого названия, ибо заключает в себе отношения человека физического к человеку психическому, и этих двух – ко всему, что над и под ними. Разве это не достойно небольшой жертвы? И если, поразмыслив, вы решите вступить на этот новый путь, пусть будет известно, что ваше общество не является ни чудо-творящим или демонстрирующим клубом, ни специально назначенным для изучения феноменализма. Его главной целью является искоренение существующих суеверий и скептицизма и извлечение из долго запечатанных древних источников доказательства, что человек может формировать свою собственную будущую судьбу и знать наверняка, что он может жить и после, если только желает, и что «феномены» суть лишь проявления естественного закона, стремиться к пониманию которого есть долг каждого разумного существа» (Перевод из кн. Синнетта «Оккультный мир»).
*
Так начался новый, «индийский», период деятельности Е.П. Блаватской. Работала она «по осьмнадцати часов в сутки, не разгибаясь. Она писала в местные газеты, корреспондировала во все страны света и заготовляла материалы для задуманного журнала «Теософист»… Ее вскоре стали приглашать на рауты, обеды и на летнее угощение… Она очень тяготилась обязательными выездами, отвыкнув от общества, от туалетов да еще при условиях такого тропического жара и такой занятой жизни. Ради пользы дела приходилось стесняться, как приходилось, уступая настояниям «друзей, пускать в ход натуральные феномены – все это ради пропаганды общества».
В клерикальных кругах общества по отношению к. Е.П. Блаватской и Теософическому Обществу «утверждалась неприязнь, возбуждаемая миссионерами-иезуитами и фанатиками патриотами». Противостояние с ними отнимало много времени и сил. К тому же в 1880 г. оба основателя Общества, посетив Цейлон, приняли буддизм. «На острове Цейлоне, каждый раз как они туда отправлялись, сингалезцы делали им царские приемы. Хотя Е.П. Блаватская и настаивала на том, чтобы один из основных принципов Общества, а именно свобода совести, равноправие всех религий в нем и самая широкая терпимость его членов к взаимным верованиям и убеждениям друг друга, не был нарушен… тем не менее, тяготение к буддизму, в особенности в Индии, в Обществе оказалось великое. Сам его сооснователь и президент даже составил буддийский катехизис, одобренный для введения во все училища самим Сумангаллой, главным первосвященником на Цейлоне.
От всех этих беспокойств, клевет (в частности, что она – русская шпионка) и всяких неурядиц Е.П. Блаватская нравственно страдала более всех, тем более что и климатические дурные условия на ней сказывались, увеличивая хронические ее недуги. Она болела постоянно, а несколько раз так сильно и опасно, что доктора отказывались от нее, окончательно приговаривая ее к смерти. Но в этих крайних случаях, по свидетельству многих очевидцев, всегда случалось что-либо непредвиденное во спасение ее в последнюю минуту. Или являлся какой-нибудь, неизвестно кем присланный, туземный знахарь и давал ей неведомое лекарство; или просто являлся спасительный сон, из которого она просыпалась облегченной; или же за нею являлись неизвестные люди и увозили ее на несколько времени куда-то, откуда она приезжала облегченная».
Нравственные потрясения всегда сказывались на физическом ее организме. Так, ранней весной 1881 г. она сильно заболела, пораженная и до глубины души потрясенная ужасным делом 1 марта. Она писала:
«Господи! Что ж это за ужас? Светопреставление, что ли, у вас? Или сатана вселился в исчадия земли нашей русской? Или обезумели несчастные, русские люди? Что ж теперь будет? Чего нам ждать?! О, Господи! Атеистка я, по-вашему, буддистка, отщепенка, республиканская гражданка, – а горько мне! Горько. Жаль Царя-Мученика, семью Царскую, жаль всю Русь православную! Гнушаюсь, презираю, проклинаю этих подлых извергов – социалистов!»
Журнал ее «Теософист» вышел в траурной обложке; это было внимание Олькотта к ее чувствам. Сама она лежала больная. Придя в себя, она написала в «Пионер» превосходную статью о всем, что свершил Царь Александр II, и очень была довольна тем, что большинство газет ее перепечатали».
В 1882 г. центр Общества переместился в Адьяр, в предместье Мадраса, где теософы приобрели дом и землю на реке, впадающей в океан. Сразу же по прибытии в Адьяр Общество торжественно отпраздновало седьмую годовщину своего существования; там оно находится и по сей день. В декабре 1884 года Олькотт и Блаватская выехали в Бомбей, а ранней весной – в Европу. Впоследствии Е.П. Блаватская лишь кратковременно могла находиться в Адьяре из-за состояния ее здоровья.
Организационная работа, проводимая Олькоттом и Блаватской по приезде в Европу, была почти полностью сокрыта за внешней и, часто, светской суетой, навязываемой им искренне интересующимися теософией и просто любопытствующими и жаждущими «феноменов» людьми. Е.П. Блаватская упросила приехать к ней свою тетку и сестру, воспоминаниями последней мы и воспользуемся ниже.
Вначале Елена Петровна расположилась в Ницце, у леди Кэтнесс, герцогини де Помар, председательницы одной из двух парижских ветвей Теософического Общества, а затем попыталась обосноваться в Париже, сняв там небольшую квартиру. Однако ее стали осаждать друзья, знакомые, репортеры, и она, желая спастись из этого осадного положения, приняла приглашение своих больших поклонников графа и графини д'Адемар, живших в Сент-Денисе.
Там она прожила со всем штатом (приехавшим для свидания с нею м-ром Джеджем, возглавлявшим Нью-Йоркское отделение Теософического Общества после отъезда со-основателей в Индию; со своим секретарем, м-ром Бертрамом Китлеем, с брамином Могини Чаттерджи и слугою-индусом) три недели, о которых ее милые хозяева и все находившиеся с нею теперь, после смерти Е.П. Блаватской, вспоминают с величайшим благоговением. Вот отрывок из письма графини к Джеджу, которым она напоминает ему об одном из вечеров, когда они у нее гостили («Люцифер», июль, 1891).
Помните ли вы тот удивительный вечер, когда Е.П. Блаватская сидела в нашей гостиной, погруженная в задумчивость? Как она, встав, вдруг подошла к окну, отворенному в сад, и, махнув рукой, властным жестом вызвала издалека тихую музыку? Как эта чудная, сладостная гармония будто неслась, летела к нам из дальних областей небесного эфира, – все ближе, все громче и вдруг прозвучала полным аккордом над нами, в самой комнате, где мы сидели. Помните, как индус Могини тогда бросился к ее ногам и приложился губами к поле ее платья? Не правда ли, что движение это было нам всем понятно? Он им именно выразил тот общий восторг, который все мы чувствовали, к удивительному созданию, которого потерю мы никогда не перестанем оплакивать!»
Отдохнув, Е.П. Блаватская вернулась в Париж и вновь была осаждена непрерывным потоком посетителей, среди которых были сотрудники уже действующих отделений Теософического Общества в различных странах, люди, стремящиеся «из первых рук» получить ответы на вопросы, связанные с оккультизмом (среди них, например, был известный астроном К. Фламмарион, часто посещавший Елену Петровну и приглашавший ее к себе в гости), и, конечно, просто любопытствующие. «Бывало множество так называемых «оккультистов» – ясновидящих, магнетизеров, чтецов мыслей, – пишет ее сестра. – Полковник Олькотт, когда возвращался из Лондона и постоянных разъездов, целые дни проводил с ними в беседах и сеансах, так как сам он сильный магнетизер, известный многими замечательными исцелениями. Он также лечил и романиста Всеволода Соловьева 114 , который дивился его силе; но еще более и восторженнее дивился «феноменам» Е.П. Блаватской, звуковым, которые всем были слышны, и световым, которые он один постоянно вокруг нее видел. Г-н Соловьев, столь круто изменивший впоследствии свои мнения о теософизме и свои взгляды на его провозвестницу, в то время был ярым поклонником того и другой, предрекая ей великую славу. Все это явствует из писем г. Соловьева к Е.П. Блаватской и ко мне. Он не только ждал великих благ от покровительства всесильных «учителей» или Махатм – патронов Теософического Общества, но даже состоял в общении с ними: получал письма Махатмы К.Х. и видел самого Махатму М. в его астральном теле… Он, впрочем, видел раз и саму Е.П. Блаватскую у себя в комнате, в Париже, в то время, когда она была в Индии. Он нам рассказывал об этом явлении чрезвычайно интересно, в письме от 22 декабря 1884 г. Но надо думать, что он увлекался… Такие излишества людей несдержанных или же лицемерных, преувеличивавших оккультные дары Блаватской, в силу ли особой преданности ей или по расчетам, в ожидании особых благ от ее дружбы, ей только вредили…
Позже она писала из Лондона, жалуясь не столько на недосуг от занятий, как на то, что ее вечно отрывают от дела. «Никогда мне и здесь не выздороветь! Это не жизнь, а какой-то безумный чад с утра до ночи. Визиты, обеды, вечера и митинги – ежедневно!..»»
Хотя друзья Елены Петровны и надеялись, что здоровье ее поправится в Европе, но она все время болела и в начале августа было опять слегла. Случилось это в Кембридже. Ее там чествовали профессора университета; после торжественного обеда был митинг. Блаватская устала страшно и слегла на другой день.
К счастью, тут приехал для свидания с нею проездом из Америки в Германию некто г. Г. Гебгард, преданный ее друг и убежденный теософ, как и вся семья его. Он ужаснулся ее состоянию (и сначала собрал консилиум врачей, а затем предложил Елене Петровне переехать к нему в Эльберфельд на излечение).
«Разумеется, она согласилась, тем более что этот добрый и щедрый друг, чтоб не прервать ее занятий, требовал, чтобы она переезжала к нему со всем своим штатом индусских и британских секретарей и тех друзей, в доме которых она жила в Лондоне. В то же время полковник Олькотт должен был воспользоваться этим случаем для собрания в Эльберфельде съезда немецких теософов для сформирования правильно организованной германской ветви Теософического Общества. Одним словом, дом Гебгардов в Эльберфельде на несколько месяцев превратился в теософический европейский центр, куда к Е.П. Блаватской, усердно лечившейся, съезжались последователи ее учения со всех сторон, не исключая и России, которой представителями были фрейлина У.Н. Глинка, романист Вс. С. Соловьев, Г.А. Цорн и г-жа Гемерлей из Одессы и оттуда же приезжавшая, единственно ради племянницы своей, а отнюдь не ради теософии, Н.А. Фадеева» (В.П. Желиховская, «Радда-Бай. Е.П. Блаватская»).
Пока основатели Теософического Общества находились в Европе, их недруги в Индии не дремали. По инициативе шотландского иезуита Патерсона там разыгрался целый заговор. Подкупленная им бывшая экономка Блаватской и муж ее, столяр, которым были ею поручены вещи в Адьяре и некоторый ремонт в ее комнатах, – люди, которых она буквально спасла от голодной смерти, – смастерили такую канитель подложных писем и столярных сооружений, будто бы предназначенных для будущих обманов, что они послужили к вечным на нее клеветам ее недоброжелателей, – писала сестра Е.П. Блаватской в своих воспоминаниях.
Позиция иезуитов, как и вообще официального католицизма, в этой истории ясна: со времени выхода в свет «Разоблаченной Изиды» для любого истинного последователя Христа стало необходимым размежевание Его Учения и наследия «отцов» Церкви, принявшей Его Имя. Церковь – прежде всего протестантская и католическая – должна беспристрастно исследовать историю формирования ее догматов и отбросить все привнесенное полуграмотными толкователями и составителями канонизированного учения. То суеверие, которое могло держать в повиновении толпы темных людей средневековья или более ранних времен, совершенно неприемлемо для образованной части человечества, быстро растущей в своей численности, начиная со второй половины XVIII столетия. Но высшее духовенство не находит в себе смелости признать необходимость очищения учения Церкви, необходимость признания тождественности первоначальных Учений всего Древнего Востока, Гаутамы Будды и Иисуса Христа, а следовательно, – отказа от особого места Христианской религии, как превосходящей все другие религии. Церковь все еще ждет своего мужественного реформатора, способного признать заблуждения прошлого и отказаться от всего нанесенного долгими веками на истинное Учение Сына Божия. И когда это произойдет, Церковь первая воспоет славу многим мученикам, среди которых будет имя и Ипатии, убиенной в начале IV века, и Елены Блаватской, раньше времени сведенной клеветой и злобой в могилу в конце XIX.
Всегда очень чувствительная и остро реагировавшая на любую несправедливость, в данном случае Е.П. Блаватская особенно болезненно восприняла этот удар, так как он был поддержан и так называемой научной общественностью в лице комиссии Лондонского общества психических исследований. В отчете комиссии объявлялись поддельными письма Махатм, отрицалось вообще их существование, феномены, демонстрированные Е.П. Блаватской, назывались обманом, – и все это основывалось на показаниях одного человека. Как могло произойти подобное? Возможно, наиболее правильный ответ на этот вопрос содержится еще в одном выводе комиссии – в утверждении, что Е.П. Блаватская является шпионом русского правительства.
«Справедливость требует сказать, – писала ее сестра, – что в индийской, английской и американской прессе появилось множество опровержений злостно-лживым показаниям миссионерского органа «Христиан Колледж» в Мадрасе и фальшивым (быть может, не преднамеренно, а по неопытности следователя упомянутой комиссии м-ра Ходсона – «одураченного юнца», как его называет журнал «Ревью оф Ревьюз» м-ра Стэда) донесениям отчета психического общества. Тем не менее, вся эта история едва не стоила жизни Елене Петровне. Она решила немедленно вернуться в Мадрас, хотя доктора предрекали ей опасность, которой она подвергалась. Она предпочла опасность, возможность не только болезни, но самой смерти, лишь бы опровергнуть бесстыдный навет иезуитского журнала, который напечатал, что она «не посмеет возвратиться в Индию» потому, что кроме обманов и лжи, которыми она «морочила легковерных, она, сверх того, еще обокрала кассу самого Теософического Общества». Каково было ей, все личное состояние свое, все свои литературные заработки отдававшей на созданное ею Общество, читая такие клеветы?»
Е.П. Блаватская возвращается в Индию, и «ряд торжественных встреч убедительно опроверг навет журнала «Христианской (?!) Коллегии» и отчасти вознаградил ее самоотвержение». Так, студенты мадрасских высших училищ поднесли ей благодарственный адрес, подписанный восемьюстами лицами, большая часть которых не принадлежала Теософическому Обществу, но в этой истории целиком была на его стороне. Они отмечали, что Общество «смягчило кастовые предрассудки; заставило англичан обходиться с туземцами не столь заносчиво», дав возможность и им, и всей Европе ближе познакомиться с произведениями древней Индии.
Но несмотря на утешительные проявления участия и дружбы, несмотря на лестные овации и встречи, Елена Петровна, войдя в свой кабинет и увидав неожиданные сооружения негодяя столяра Куломба – недоконченный шкаф с двойным дном и какую-то перегородку на шарнирах, которая, впрочем, не двигалась из-за отсыревшего дерева, – пришла в такое негодование, так взволновалась, что в тот же вечер слегла… Три недели она боролась со смертью. Опять европейские доктора объявили ее на смертном одре, и опять она их поразила, внезапно оправившись в то время, как доктор уж возвестил присутствующим последнюю агонию.
Тем не менее, хотя немедленная опасность миновала, она была приговорена к неминуемой смерти, по мнению врачей, если б осталась в Мадрасе. Ходить она совсем не могла; ее подняли на кресле на пароход и отправили со знакомым доктором, компаньонкой и секретарем. Олькотт с ней не мог ехать: с трудом были собраны средства на ее путешествие, да кроме того, по случаю всех этих передряг, в среде самого Общества поднялись такие интриги и волнения, что президент его должен был оставаться на своем посту волей-неволей».
Совсем больная Елена Петровна, достигнув Италии, поселилась в Неаполе, в Торре-дель-Греко, «желая уединиться так, чтобы никто и не знал, где она. Г.С. Олькотт взял с нее слово, что она даже писать никому не будет, кроме самых ей близких». Но, конечно, ее быстро разыскали многочисленные почитатели, а в Индии, между тем, «члены Общества подняли целый бунт против Олькотта, требуя ее адреса и не признавая никакого представительства, ни авторитета помимо нее».
В этом очерке мы не рассказываем об Г.С. Олькотте, и, может быть, именно в этом месте следует отметить, что не только присущее ему благородство и скромность, но и. верность ученическому послушанию часто производили «невыгодное впечатление» на окружающих, мешали увидеть в нем то, чем он был на самом деле. Махатма К.Х., в период создания Англо-Индийского Филиала Теософического Общества, так отвечал корреспонденту, не желавшему признать авторитет Г.С. Олькотта:
«Полковник Олькотт, несомненно, «несвоевременен по своим чувствам к английскому народу» обоих классов; тем не менее, он более, чем кто-либо другой, своевременен для нас. Ему можем доверять во всех обстоятельствах, и его верное служение нам обеспечено и при удаче и при неудаче. Мой дорогой Брат, мой голос – эхо бесстрастной справедливости. Где мы можем найти равную преданность? Он тот, кто никогда не расспрашивает, но повинуется; кто может совершить бесчисленные ошибки из чрезмерного усердия, но никогда не откажется исправить их, хотя бы ценою величайшего самоунижения; кто рассматривает пожертвование своими удобствами и даже жизнью, как нечто, чем можно радостно рискнуть, если в этом явится необходимость; кто будет есть любую пищу или даже обойдется без нее; спать на любой кровати, работать в любом месте, брататься с любым отверженным, переносить любые лишения ради своего дела…» И в другом письме: «…Некоторые, весьма несправедливо, пытаются сделать Г.С.О. и Е.П.Б. единственными лицами, ответственными за плачевное состояние дел. Эти двое, скажем, далеки от совершенства – в некоторых отношениях даже прямо-таки наоборот. Но у них имеется то (простите за постоянное повторение, поскольку на это так же постоянно не обращают внимания), что мы так редко находим у других, – неэгоистичность и горячая готовность самопожертвования в пользу других; какое «множество грехов» не покроется этим! Это трюизм, все же я говорю: только в невзгодах можно познать истинную сущность человека. Это истинное мужество, когда человек смело принимает свою долю коллективной Кармы той группы, с которой он работает, и не позволяет себе огорчаться и видеть других более черными, чем они в самом деле есть, или свалить всю вину на какую-нибудь «черную овцу», жертву, специально выбранную. Такого правдивого человека мы всегда будем защищать и, несмотря на его недостатки, поможем ему развивать то хорошее, что в нем есть. Такой человек возвышенно неэгоистичен; он погружает свою личность в то дело, которому он служит, и не обращает внимания на неудобства или личные оскорбления, несправедливо бросаемые на него».
Действительно, по обычным человеческим меркам на долю обоих основателей Общества выпадали не один раз необычайные испытания и со стороны членов Общества (и близких, казалось бы, по духу людей), и со стороны общественности различных стран. Но никогда не колебались они на выбранном Пути и отдавали служению все свои силы. И теперь президент старался восстановить нормальную жизнь и деятельность Общества, а Елена Петровна, сразу же как обрела некоторое количество сил, переехала в Вюрцбург и вскоре приступила к поистине гигантскому труду – «Тайной Доктрине», задуманной как четыре тома, прокладывающих путь к пониманию Древней Мудрости, к очищению Учений всех Пророков, к пониманию путей развития человеческого познания, к устранению разобщенности человеческого общества.
Оклеветанные, но не дрогнувшие теософы получили еще большую известность во всем мире и поддержку в самой Индии. Так, негапатамские пандиты прислали в Адьяр послание, которое было опубликовано примерно в двадцати журналах, в частности в «Бостонском Курьере», июль, 1886 г.
«Мы, нижеподписавшиеся (всего 70 подписей), несказанно удивлены, прочтя «отчет Лондонского психического общества о теософии». Смеем заявить, что существование Махатм никоим образом никем не измышлено. Наши прапрадеды, жившие задолго до рождения м-м Блаватской, имели полную веру в их психические силы, ибо знали их и с ними сообщались. И в настоящее время есть в Индии множество лиц, не имеющих ничего общего с Теософическим Обществом, но находящихся с ними в постоянных сношениях. Мы имеем многие средства для доказательства существования и деятельности этих «Высших Существ». Пусть м-р Ходсон и его «комитет» поищут правды поглубже, и может, сами найдут, что поторопились и составили весьма ошибочное заключение. …Он со своим комитетом выказали великое невежество в истории Индии и индусов; а за ними и пресловутое общество для психических изысканий совершило самую грубую ошибку, – не удовлетворив ни в чем надежд, возложенных на него мистиками».
Именно в годы работы над «Тайной Доктриной» Елене Петровне пришлось перенести еще один удар предательства – от писателя Вс. С. Соловьева, – удар болезненный, так как, несмотря на предупреждение о возможном предательстве, которое было сделано Учителем, она его любила и надеялась как на соотечественника. «Она, к несчастью, – писала В.П. Желиховская, – не умела ни любить, ни страдать вполовину. Обманываясь в людях, которым верила, она страдала глубоко, гораздо более, чем большинство их того заслуживало. …Человек лживый, честолюбивый и мстительный, чаявший добиться того, чего получить не мог, озлобившись на нее, подстроил нехорошее, изменническое, обманное дело, желая окончательно скомпрометировать ее во мнении некоторых ее последователей и рассорить с самыми близкими ей людьми. Если это ему и не удалось, то все же сильно отозвалось на спокойствии Блаватской и на ее здоровье, разумеется; по всей вероятности, ему даже удалось отнять у нее несколько лет жизни, – чем этот «преданный друг», как он себя называл постоянно, уверяя, что никогда не изменит своих дружеских чувств, и может ныне по праву гордиться!»
Но, несмотря на все тревоги и болезни, Елена Петровна усиленно работала над «Тайной Доктриной». В октябре она писала Синнетту из Вюрцбурга: «Я очень занята «Тайной Доктриной». То, что было в Нью-Йорке (она разумела картины психографического ясновидения – «внушения», как она их называла), повторяется еще несравненно яснее и лучше! Я начинаю надеяться, что эта книга отомстит за нас. Такие предо мной картины, панорамы, сцены, допотопные драмы! Еще никогда я лучше не слышала и не видела».
«Болея телом и душой, Е.П. Блаватская, – пишет Желиховская, – несколько раз в течение этих двух лет принималась отпрашиваться «в отставку», уверяя, что, удалившись от прямого участия в администрации Теософического Общества, она больше и лучше тем самым ему послужит, имея больше времени писать. Но никто ни в Англии, ни в Америке, ни в Индии об этом и слышать не хотел… Из Лондона к ней все чаще и усерднее наезжали ее последователи за инструкциями, и там принимались все решительнее меры к побуждению ее окончательно перебраться за Ла-Манш.
В то время летом сестра моя опять гостила у своих верных друзей Гебгардов в Эрбельфельде, где свиделась со мной и старшей моей дочерью и с нами окончила сезон на морских купаниях в Остенде. Туда, на поклон, из Германии, Франции и Швеции приезжало к ней множество посетителей; но всего более из Лондона, по делам. Там уж приступили к печатанию первой части «Доктрины»; кроме того, Синнетт писал свою книгу о жизни Е.П. Блаватской и несколько раз приезжал совещаться с ней. На зиму же к ней снова приехала графиня Вахтмейстер 115 , и с этой поры она и м-м Гебгард ее не оставляли, чередуясь возле нее до самого ее переезда в Лондон, неустанно ухаживая за ней в болезнях и помогая в трудах. За помощниками по научным занятиям вообще дело теперь не стояло; из Лондона к ней то и дело являлись люди науки, доктора и профессора, желавшие заранее познакомиться с содержанием ее новой книги, предлагая свои услуги и помощь… Вообще одной ее теперь никогда не оставляли. И слава Богу, что было кому позаботиться и поберечь ее: к весне она опять перенесла тяжелую болезнь. Остендские доктора уже готовы были уложить ее в гроб, но врач Аштон Эллис, из Лондона, не допустил до этого.
Узнав из телеграммы графини Вахтмейстер, что Блаватской очень дурно, он, бросив все, тотчас переплыл канал и целую неделю неотлучно при ней находился, – за что и поплатился прекрасным местом при Вестминстерской больнице. Он не задумался самовольно бросить службу, чтобы помочь женщине, которую, надо заметить, знал не лично, а только по ее творениям и делу 116 .
В конце апреля 1887 г. друзья перевезли Елену Петровну в Англию, окружив переезд ее всевозможными заботами, перенося ее в креслах на пароход и в вагон, заранее приготовив для нее прелестную виллу в Норвуде, среди цветущей местности, вполне заменявшую дачу.
Тут закипела работа. Тотчас же приступили к изданию нового журнала и к образованию особого отдела Лондонского Теософического Общества, под названием «Blavatsky Lodge of the London Theosofical Society». …Своим она писала, извиняясь за короткие письма:
«Вы подумайте только, сколько у меня неотложного, ежедневного дела! Издавать мой журнал «Люцифер», писать статьи в парижский «Лотос», в нью-йоркский «Путь», в мадрасский «Теософист», который без моих статей – Олькотт жалуется – потерял слишком много подписчиков; продолжать второй том «Тайной Доктрины», да поправлять по пяти раз корректуры первого тома; да принимать по двадцати и тридцати человек, ежедневно являющихся за делом и без дела, – ведь тут не 24, а сто 24 часа в сутки не хватит…
Что вы на меня напали за то, что я свой журнал Люцифером назвала? – пишет она в другом письме. – Это прекрасное название! Lux, Lucis – свет; ferre – носить: «Носитель Света» – чего лучше? Это только благодаря Мильтоновскому «Потерянному Раю» Люцифер стал синонимом падшего Духа. Первым честным делом моего журнала будет снять поклеп недоразумения с этого имени, которым древние христиане называли Христа. Эасфорос – греков, Люцифер – римлян, ведь это название звезды утра, – провозвестницы яркого света солнечного. Разве сам Христос не сказал о себе: «Я, Иисус, звезда утренняя» (Откров. Св. Иоанна, XXII, ст. 16)? Пусть и журнал наш будет, как бледная, чистая звезда зари, предвещать яркий рассвет правды – слияние всех несогласий, всех толкований по букве, в единый, по духу, свет истины»
В ту же осень открыли теософическую типографию и отдельную контору в Сити; начали кроме ежемесячного журнала издавать еженедельные брошюры «T.P.S.» – их краткое заглавие, которое равно значит «Theos. Published Sittigs» или «Theos. Publishing Society». Такое большое дело вскоре обратило на себя внимание даже лондонских прессы и публики, привычных к деятельным проявлениям общественной жизни.
Обратило и духовенство внимание на успехи нового учения и быстрый рост Теософического Общества в Англии. Но надо отдать ему справедливость: оно не позволило себе излишеств, которые сочли возможными индо-шотландские иезуиты в Мадрасе. Хотя, по инициативе представителей Епископальной церкви, и произошло в Лондоне несколько бурных митингов, однако прекрасное, вполне христианское письмо Е.П. Блаватской в «Люцифере» …прекратило препирательства. Оно доставило, по собственному заявлению примаса Англии, «если не учению теософистов, то его проповеднице» полную симпатию и уважение его. На многолюдных митингах Теософического Общества нередко бывает духовенство, и сама супруга епископа Кентерберийского их посещала…
Очень обижали Е.П. Блаватскую неверные сведения, печатавшиеся о ней в России. Известия эти бывали курьезные, даже до того, что она неоднократно обвинялась в убийствах и т.п. уголовных преступлениях. Отвечать на такие басни она никогда не хотела, но ее сторонники не раз пытались возражать на «отечественные клеветы» на уважаемую ими проповедницу, однако безуспешно: их протесты в России к сведению не принимались, а бросались редакторами, вероятно, в печку.
Однако раз или два ее близкие, возмущенные нелепостями, взводимыми на нее, должны были вмешаться, но никогда их законных протестов не принимали те органы, где были даны о ней ложные сведения 117 . Раз даже сама Елена Петровна написала возражение, – но и его отвергла наклепавшая на нее газета. Она была очень огорчена и по этому поводу писала: «Ну что это они врут? Откуда они взяли, что я собираюсь упразднять христианство и проповедовать буддизм? Если бы читали в России, что мы пишем, так и знали бы, что мы проповедуем чистую христоподобную теософию – познание Бога и жизненной морали, как ее понимал сам Христос. В третьем, ноябрьском, номере «Люцифера» моя статья («Эзотерический характер Евангелий»), где я так возвеличиваю проповедь Христа, как дай Бог всякому истинному христианину, не зараженному папизмом или протестантскими бреднями. Много они знают, что проповедует Блаватская!»
В начале зимы 1889 г. Блаватская стала очень редко и мало писать своим; я укоряла ее за это, вопрошая: «Чем уж так ужасно занята, что ни слова не пишешь?» Вот характерный ответ Елены Петровны.
«Друг и сестра! Твой неосмотрительный вопрос поразил нас как бомба, начиненная наивным незнанием активной жизни теософа! Я, как прочла твое Козьма-Прутковское изречение, так созвала своих и перевела им его на язык Шекспира. А как перевела – так Барт, Арч, Райт, Мид (секретари Е.П.), графиня и весь мой домашний штат так в разные стороны в обмороки и попадали, от твоего диффамационного вопроса… Чем занята? Это я-то?! Да если есть на свете перезанятая жертва, так это твоя сестра горемычная. Вот пересчитай, зоил бессердечный, мои занятия: каждый месяц пишу от 40 до 50 страниц Эзотерических Наставлений – наставлений в тайных науках, которые не могут печататься, а несчастные пять-шесть добровольцев-мучеников эзотеристов должны по ночам сидеть – рисовать, писать и на машине литографировать, всего только в числе 320 экземпляров. Я же снова должна все пересматривать, чтобы не ошиблись и не осрамили моих оккультических знаний. Ведь у меня учатся седые ученые, каббалисты и фран-масоны, – как сама ты видела. Потом издание «Люцифера» на мне лежит: от передовика да статьи более или менее забирательной, за моей подписью, до корректуры. «Revue Thеosophique» тоже моя графинюшка Адемар присылает: и ей помочь надо! Да и самой кушать – значит, еще и хлебную статейку в чужие журналы поставить надо. Да приемы по субботам, да митинги каждый четверг; с учеными расспросами, со стенографом за спиной, да двумя-тремя репортерами по углам, тоже время-то ведь берут? К каждому четвергу ведь и приготовиться надо, потому не с улицы люди приходят, не неучи… Я должна быть готова защищать теории оккультизма против прикладных наук, так, чтобы по отчету стенографа прямо можно было печатать в нашем новом специальном ежемесячном журнале под заглавием «Transactions of the Blavatsky Lodge»…»
«Забирательные статьи» Е.П. Блаватской весьма часто касались России и русских, и очень жаль, что для таковых не находилось переводчика. Вернее понятие имели бы о ней ее соотечественники…»
На втором году переселения Е.П. Блаватской в Англию она познакомилась с той талантливой и преданной женщиной, которая ныне, по смерти провозвестницы Теософического учения, стала главным оплотом его и двигателем в Англии, – так пишет В.П. Желиховская об Анни Безант, ораторе-писательнице, которая приобрела величайшую популярность в Англии гораздо ранее, чем познакомилась с Е.П. Блаватской. Вот что последняя писала о ней осенью 1889 года:
«Война у меня с материалистами и с атеистами хуже, чем когда-нибудь!
Восстали на меня все Фритхинеры, либеральные безбожники, все «Свободомыслители» – друзья Брадлоу, за то, что я будто бы совратила с пути истинного их возлюбленную Анни Безант. Правда, что я из этой правой руки атеиста Брадлоу, материалистки убежденной и деятельной, сделала наиярейшую теософку. Она теперь тоже меня называет своей спасительницей, как и Гебгарды, как и маркиз Шифре и прочие бедняги, сбитые с толку нашими недомыслившими мыслителями… Прочтите ее брошюру «Почему я стала теософом», где она объясняет, почему она сделалась теософисткой убежденной. Она прочла эту исповедь в Hall of Science, где собралось две тысячи человек, все больше члены общества Свободомыслия, между которыми она занимала, после лидера его Брадлоу, самое видное место. Ее обращение как громом поразило Англию! Прочтите вырезки из газеты, которые посылаю.
Церковники так обрадовались ее отречению от безверия, что даже позабыли свою личную ненависть ко мне и хвалят теософию!!! Вот так происшествие!
Но что это за сердечная, благородная, чудесная женщина! И как она говорит! Слушаешь и не наслушаешься! Демосфен в юбке! Это такое приобретение, что я не нарадуюсь. У нас именно недоставало красноречивого оратора. Я говорить совсем не умею; да и другие, знать – знают, а рассказать не умеют. А эта – соловей какой-то! И как глубоко умна, как всесторонне развита! Она пренёсчастная была… Ее жизнь – целый роман. Уж эта помощница не изменит – ни делу, ни даже мне».
Е.П. Блаватская была права: с такой сотрудницей она могла бы отдохнуть и успокоиться, если бы дни ее не были уж сочтены.
Переход в лагерь теософистов этой «заступницы пролетариев», этой проповедницы рабочих классов, обожаемой лондонскими бедняками, известной всей Англии своей педагогической деятельностью, наделал большое волнение в социалистических кругах и во всей прессе. Ист-Энд – нищенское царство Лондона, особенно его несчастные работницы, рабыни фабрикантов-кулаков, возопили, думая, что она их покидает. Но эта энергичная женщина успокоила их, объяснив, что, напротив, сделавшись членом общества, одна из главных целей которого – практическая филантропия, она будет им еще лучшей помощницей и слугой.
Она сдержала слово. С ее помощью первые значительные деньги, предоставленные в распоряжение Е.П. Блаватской на какие-либо благотворения одним богатым членом ее Общества, 1000 фунт, стерл., были положены на долгосрочное приобретение дома в Ист-Энде, где открыт приют для женщин-работниц… Открытие этого клуба-приюта на 300 женщин, с дешевейшим, если не даровым прокормлением, с даровой библиотекой, воскресными уроками, швейными и другими машинами; вдобавок с 40 почти бесплатными кроватями для живущих в нем, преимущественно сирот, – произвело самое лучшее впечатление и дало много прозелитов Теософическому Обществу.
В это же время вышли из печати, один за другим, два тома «Тайной Доктрины», лестными отзывами о которой положительно переполнилась вся английская и американская прессы, нашедшие отголоски во всей Западной Европе. И вслед за ними «Ключ к Теософии» и «Голос Безмолвия» – труды, окончательно давшие имени Е.П. Блаватской почетное место не только в теософическом мире, но в науке и литературах всемирных.
Зато вслед за этим докторами объявлено сильно заболевшей Елене Петровне, что она не переживет весны, если не даст себе продолжительного полного отдыха; что доработалась она до истощения мозга и напряжения нервной системы, крайне опасных. В феврале 1890 г. ее полумертвую отправили в Брайтон, на морской берег, где целыми днями катали ее в ручной коляске, не позволяя ни читать, ни писать писем. Два месяца отдыха немного восстановили ее, но, разумеется, не надолго, потому что уже в мае она снова принялась за разнообразные, многочисленные занятия.
К этому времени ближайшими сотрудниками Е.П. Блаватской… было приискано новое помещение для их общежития – «Главной Квартиры Теософического Общества», как гласит надпись над главным входом… Там было прекрасное помещение Елены Петровны… Такого роскошного помещения еще не бывало у нее в Лондоне, но, входя в него, она сказала:
– Не наживу я долго в этом доме: нет на нем моего числа – цифры 7. Отсюда меня вывезут на сожжение!.
Так оно и сталось…
В первых числах мая Е.П. Блаватская снова сильно заболела, вероятно простудившись. У ней сделались ангина и бронхит и всякие осложнения в груди и горле. Однако она мужественно боролась с одолевшими ее недугами и все порывалась, до последней минуты, к своему письменному столу. Она даже скончалась возле него, «на своем посту», говорят о ней приверженцы, не в постели, а в своем кресле. Замечательно, что в самое утро 8 мая (26 апреля) 1891 г. доктор всех обнадежил, найдя, что она вне опасности.
Она оделась и хотела заниматься, но вдруг закрыла глаза, и во втором часу дня ее не стало.
«Она ушла так тихо и мирно, – пишет о ней очевидец, – что мы, стоявшие возле нее, даже не заметили, когда она в последний раз вздохнула. Великое чувство мира снизошло на нее и на нас, когда мы опустились на колена, поняв, что все кончено…»
В блестящий майский день гроб, где покоилось тело основательницы Теософического Общества, весь покрытый цветами, увезли на станцию Ватерлоо, а оттуда в Уокинг, где находится лондонский крематориум. Не было никаких торжественных шествий, по непременному ее желанию никто не надел даже траура; только у дверей пекла, которое должно было превратить в прах ее тело, было произнесено несколько слов благодарности и последнего привета «творцу и вдохновительнице теософического движения, учившей своих последователей жить честно, чисто и деятельно – на пользу другим и в присутствии своего вечного бессмертного духа!» Так сказано было в речи над ее телом.
Прах ее разделен на три части, которые хранятся в урнах в Нью-Йорке, в Адьяре и в Лондоне, в собственных комнатах Е.П. Блаватской, сохраняемых в память ее нетронутыми и необитаемыми.
В своем завещании она просила, чтобы каждый год, в день ее смерти, ее друзья собирались и читали одну главу из «Света Азии» и одну главу из «Бхагавад Гиты». По предложению полковника Г.С. Олькотта этот день назван «Днем Белого Лотоса».
*
Этот краткий очерк биографии Елены Петровны Блаватской, составленный на основании ее собственных писем и свидетельств современников – очевидцев и соучастников ее невероятно огромного труда, в какой-то мере, мы надеемся, дает жизненное представление о посланнице Белого Братства, но, разумеется, не может дать сколько-нибудь полного представления о значении ее деятельности, так как сделанное ею и ее соподвижниками, можно сказать, внесло уникальный вклад в «творение» истории человечества и лишь в свете последующей истории может быть людьми понято и правильно оценено.
Оккультисты знают, что ни одно слово – произнесенное или написанное – не исчезает бесследно: будучи услышано или прочитано, оно воздействует на сознание и вносит свой вклад в то результирующее миропонимание, которое слагается под всеми воздействиями жизни. При этом долгим может быть период «эмбрионального» развития воздействия конкретного «слова». Говорят, Иисус Христос предсказал, что Его Учение восторжествует в умах людей через две тысячи лет; и мы, оглядываясь на прошедшие века христианства, видим, что, действительно, лишь на исходе второго тысячелетия Его Учения человечество, как целое, начинает признавать Его заветы в качестве главных и безусловных общечеловеческих ценностей. Так и Е.П. Блаватская предсказала, что «Тайная Доктрина» настоящее признание получит лишь в следующем веке. К этому следует добавить, что постижение глубины истин, вынесенных в этом труде людям, – это программа на многие-многие века.
Удел слова, несущего истину, – рано или поздно праздновать свою победу. Однако процесс познания отражает цикличность состояний всех Принципов Человека и поэтому имеет волнообразный характер, т.е. содержит периоды подъема и падения. Это относится к отдельному человеку, к человечеству в целом, к любым социальным формациям и обществам. Все это необходимо учитывать при оценке явлений, носящих исторический характер, особенно если они глобальны по своим масштабам и касаются самых сокровенных глубин Бытия. Это замечание для любителей обо всем скоро судить и все строго осуждать.
В заключение данного очерка мы считаем необходимым коснуться некоторых моментов, трудных для понимания с обывательских позиций и деликатных по своему характеру, которые, однако, легко используются недоброжелателями. При этом мы будем опираться на два совершенно авторитетных источника – «Письма Махатм» и «Письма Е.И. Рерих».
Известно, что даже весьма близкие к Е.П. Блаватской люди иногда подозревали ее в обмане; в их число, к сожалению, попал и А.П. Синнетт. Кроме того, наблюдая те или иные ее ошибки и промахи (например, в чрезмерном доверии и даже любви к людям, впоследствии предававшим ее), многие задавались вопросом: почему всеведущие Махатмы не предотвращают эти ошибки, если она – их посланница. Конечно, она никогда не обманывала, если иметь в виду под «обманом» своекорыстные действия, вводящие других в заблуждение; и Махатмы видели в ней не только свою посланницу, но и свою упасика – ученицу, проходящую уроки вне Ашрама и развивающую свое распознание и другие силы на собственном опыте, в том числе и ошибочном. Но обратимся к фрагменту письма Махатмы К.Х. (октябрь 1882 г.) А.П. Синнетту, содержащему ответ на оба эти вопроса.
«Вы совершенно не знакомы с нашей системой, и если бы мне удалось ее вам объяснить, то десять шансов против одного, что ваши «лучшие чувства» – чувства европейца – были бы возмущены, если не хуже, такой «шокирующей» дисциплиной. Фактом является то, что до последнего и высшего посвящения каждый чела (и даже некоторые адепты) представляется самому себе, собственному уму-разуму. Нам приходится самим сражаться в своих битвах, и знакомая пословица – «адептом становятся – его не делают» – правильна буквально. Так как каждый из нас является творцом и производителем причин, которые ведут к тем или другим следствиям, то мы должны пожинать лишь то, что мы посеяли. Нашим чела оказывается помощь только тогда, когда они неповинны в причинах, приведших их в затруднение; когда такие причины порождены чужими, внешними влияниями. Жизнь и борьба за адептство были бы слишком легки, если за каждым из нас стояли бы мусорщики, чтобы отметать прочь следствия, порожденные нами благодаря нашей необдуманности и самонадеянности. Прежде чем им позволяется уйти в мир, им (каждый чела наделяется в большей или меньшей степени силами ясновидения; и за исключением этой способности, которая, если не парализована и не контролирована, могла бы повести к разглашению некоторых тайн, которые не должны быть раскрыты) предоставлена полная свобода в применении своих сил, какие бы ни были; почему бы им их не применять? Таким образом, шаг за шагом и после серии наказаний на горьком опыте чела приучается подавлять и руководить своими импульсами; он теряет свою опрометчивость, свое самодовольство и никогда не повторит одной и той же ошибки. Все, что теперь происходит, вызвано самой Е.П.Б.; и вам, мой друг и брат, я открою ее слабые места, ибо вы были проверены и испытаны, и вы единственный до сих пор не провалились на испытаниях – во всяком случае, в одном направлении – в осторожности и молчании. Но прежде чем я открою вам один великий ее недостаток (действительно недостаток по своим бедственным результатам, но в то же время и добродетель), я должен вам напомнить о том, что вы всем сердцем так ненавидите, а именно что каждый, входящий в контакт с нами, каждый, выявивший желание больше узнать о нас, должен подвергнуться испытаниям и испытывается нами. Таким образом, К.К.М. не больше чем другие мог избегнуть своей судьбы. Его искушали и позволили быть обманутым очевидностью, позволили пасть очень легко жертвой своей слабости – подозрительности и недостатка самоуверенности. Короче, его нашли лишенным первого элемента успешности кандидата – непоколебимой веры в убеждение, которое опирается и вырастает из знания, а не просто из веры в некоторые факты. Теперь К.К.М. знает, что некоторые ее феномены подлинны неоспоримо; его положение в этом отношении точно такое же, как ваше и вашей супруги в отношении желтого камня на кольце. Рассуждая, у вас имелись основания верить, что камень, о котором идет речь, был просто доставлен откуда-либо… а не удвоен, как она уверяла, – и с неприязнью в глубине сердца к такому ненужному обману с ее стороны, как вы всегда думали, – вы из-за этого не отказались от нее, не обличали и не жаловались в газетах, как поступил он. Короче говоря, даже отказываясь в своем сердце принимать на веру ее слова, вы не сомневались в самом феномене, но только в ее точности при объяснении его; и, хотя вы были совершенно не правы, вы, несомненно, поступили правильно, действуя в таком деле с такой осторожностью. Не так было в его случае. После того как в течение трех лет он питал к ней слепую веру, доходящую почти до благоговения, при первом дуновении успешной клеветы он – верный друг и превосходный адвокат – падает жертвой гнусного заговора и его отношение к ней переменяется в решительное презрение и убеждение в ее виновности! Вместо того чтобы поступать так, как вы бы поступили в таком случае, именно: или никогда не упоминать об этом факте ей, или просить у нее объяснения, давая обвиняемой возможность защищаться, и таким образом действовать соответственно своей честной натуре, – он предпочел дать выход своим чувствам через прессу и, чтобы удовлетворить свою злобу против нее и нас, пошел окольным путем, нападая на ее утверждения в «Изиде». Кстати, и прошу у вас извинения за отклонение, он, как оказалось, не считает ее ответ в «Теософе» «откровенным»! Забавная логика, когда она исходит от такого логичного человека. Если бы он провозгласил во всех газетах во весь голос, что автор или авторы «Изиды» не были откровенны, когда писалась эта книга, что они часто и умышленно вводили в заблуждение читателя тем, что не добавляли необходимых объяснений и давали только части истины, даже если бы он заявил, как это делает м-р Хьюм, что этот труд кишит «настоящими ошибками» и умышленными ложными заявлениями, – он был бы со славою оправдан, потому что он был бы прав «с европейской точки зрения», и мы бы его от всего сердца извинили, опять-таки из-за его европейского образа суждения, – это нечто врожденное, и он с этим ничего не может поделать. Но назвать правильное и правдивое объяснение «не откровенным» есть нечто, что мне трудно понять, хотя я вполне осведомлен, что его взгляд разделяется вами самими. Увы, мои друзья, я очень опасаюсь, что наши соответственные стандарты правильного и неправильного никогда не совпадут, так как побуждение для нас – все, а вы никогда не пойдете дальше очевидности. Но вернемся к главному вопросу.
Таким образом, К.К.М. знает; он слишком умен, слишком хороший наблюдатель человеческой натуры, чтобы остаться в неведении о том наиболее важном из фактов, именно, что у этой женщины нет никаких возможных мотивов для обмана. В его письме имеется одна фраза, которая, если бы была составлена в немного более добром духе, очень годилась бы, чтобы доказать, насколько хорошо он в состоянии оценить и признать действительные побуждения, если бы его ум не был отравлен предвзятым мнением… Он замечает, что система обмана может быть обязана своим происхождением ее усердию, но рассматривает это как нечестное усердие. А теперь хотите ли знать, насколько она виновата? Знайте тогда, что если она когда-либо была виновата в настоящем, умышленном обмане из-за этого «усердия», то это было, когда она при совершении феноменов, за исключением таких пустяковых, как стук и звук колокольчиков, постоянно отрицала, что она лично имеет к ним какое-либо отношение. С вашей «европейской точки зрения» – это прямой обман, громкая ложь; с нашей азиатской точки зрения – хотя неблагоразумное и порицаемое усердие, неправдивое преувеличение или то, что янки назвали бы «вопиющим самодовольством», предназначенным в пользу «Братьев», – все же, если мы заглянем в побуждение – возвышенное, самоотверженное, благородное и похвальное – не бесчестное усердие. Да, в этом, и только в этом одном, она постоянно была виноватой в обманывании друзей. Ее никогда нельзя было заставить понять крайнюю бесполезность и опасность такого усердия; понять, что она ошиблась в своем мнении, что этим она увеличивает нашу славу, тогда как, приписывая нам очень часто феномены весьма ребяческого свойства, она лишь понижала нас в оценке публики и подтверждала слова своих врагов, что она «только медиум!». Но это было бесполезно. Согласно нашим правилам, М. не разрешалось прямо запрещать ей такой образ действия. Ей должна была быть предоставлена полная свобода действий, свобода создавать причины, которые в должное время стали ее бедствием, ее позорным столбом. Он мог в лучшем случае запретить ей производить феномены, и к этой последней крайности он прибегал так часто, как только мог, к великому недовольству ее друзей и теософов. Было ли это или есть недостаток умственной восприимчивости в ней? Несомненно, нет. Это психологическая болезнь, над которой у нее мало или почти нет власти. Ее импульсивная натура, как вы правильно заключили в вашем ответе, всегда готова увлечь ее за пределы истины, в область преувеличений; тем не менее без всякой тени подозрения, что она этим обманывает своих друзей или злоупотребляет великим их доверием к ней. Стереотипная фраза: «Это не я; я сама ничего не могу сделать… Это все они – Братья… Я только их смиренная и преданная рабыня и оружие» – это явная ложь. Она может и производила феномены благодаря ее природным силам и нескольким долгим годам регулярной тренировки, и ее феномены иногда лучше, чудеснее и гораздо более совершенны, нежели феномены некоторых высоких посвященных чела, которых она превосходит в художественном вкусе и чисто западной оценкой искусства, например в мгновенном создании картин; вот свидетельство – ее портрет «факира» Тиравала, упомянутый в «Намеках», в сравнении с моим портретом производства Джуль Кула. Несмотря на все превосходство его сил по сравнению с ее силами, его молодость, противопоставленную ее старости, а также неоспоримое и важное преимущество, которым он обладает, благодаря тому что его чистый, неомраченный магнетизм никогда не имел прямого соприкосновения с великой нечистотой вашего мира и общества, – все же, делай он что хочет, он никогда не сможет создать такой картины просто потому, что он не в состоянии ее себе представить в своем уме и в тибетском мышлении. Таким образом, приписывая нам авторство всякого рода несерьезных, часто неуклюжих и подозрительных феноменов, она неоспоримо помогала нам во многих случаях сэкономить иногда две трети применяемой энергии, и когда ее за это упрекали – ибо часто мы были не в состоянии помешать ей в этом на ее конце линии, – она отвечала, что ей она не нужна и что ее единственная радость – быть хоть немного полезной нам. И таким образом она продолжала убивать себя дюйм за дюймом, готовая отдать – ради нашей пользы и прославления, как она думала, – свою кровь жизни каплю за каплей и все же неизменно отрицая это перед свидетелями и утверждая, что она к этому не имеет никакого отношения. Назовете ли вы это возвышенное, хотя и лишенное смысла, самоотречение «нечестным»? Мы – нет; и также мы никогда не согласимся рассматривать это в таком освещении. Теперь подойдем к сути: движимая тем чувством и крепко веря в то время (потому что это было позволительно), что Харричанд – достойный чела 118 йогина Даянанда, она позволила К.К.М. и всем тем, кто присутствовали, находиться под впечатлением, что Харричанд является тем лицом, которое произвело феномен; и затем она в течение двух недель трещала о великих силах Свами (Даянанда) и добродетелях Харричанда – его пророка. Как страшно она была наказана, каждый в Бомбее (так же как и вы сами) хорошо знает. Сперва «чела» превратился в предателя по отношению к своему Учителю и его союзникам, а также – обычным вором; затем «великий Йогин», «Лютер Индии» (т. е. Даянанда) принес ее и Г.С. Олькотта в жертву своему неутолимому честолюбию. Весьма естественно, что, в то время как предательство Харричанда – как бы ни казалось оно возмутительным для К.К.М. и других теософов – оставило ее незадетой, ибо Свами сам, будучи ограбленным, взялся защищать «Основателей», – предательство «Верховного Главы теософов Арья Самадж» не было рассмотрено в истинном свете; вышло, что не он вел фальшивую игру, но вся вина легла на эту несчастную и слишком преданную женщину, которая, ранее превознося его до небес, позже была вынуждена в целях самозащиты обличать его mala fides и истинные побуждения в Теософе».
ТЕЛЕГРАМКанал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками
Книжный Вестник
Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)
Поиск книг
Свежие любовные романы в удобных форматах
Любовные романы
Детективы и триллеры, все новинки
Детективы
Фантастика и фэнтези, все новинки
Фантастика
Отборные классические книги
Классика
ВКОНТАКТЕБиблиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории
Любовные романы
Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров
Фантастика
Самые популярные книги в формате фб2
Топ фб2
книги