Сталин. Том 1. Парадоксы власти, 1878–1928

Кода. Если бы Сталин умер

Он добился своего. В 1928–1933 годах Сталин осуществил насильственную коллективизацию советских деревень и населенных кочевниками степей, в целом затронувшую более 100 миллионов человек, о чем будет рассказано в томе 2. Не менее 5 миллионов человек — большинство самых успешных земледельцев и скотоводов в стране — было «раскулачено»: их запихивали в вагоны для скота и отправляли в отдаленные безлюдные места, нередко в разгар зимы; некоторые из них сами себя раскулачили, поспешив распродать или просто бросить все свое имущество, чтобы избежать депортации. Те же, кого силой загоняли в колхозы, сжигали посевы, резали скот и убивали чиновников[4058]. Набранные в городах верные бойцы режима покончили с крестьянским сопротивлением, но поголовье лошадей в стране сократилось с 35 миллионов до 17 миллионов, крупного рогатого скота — с 70 миллионов до 38 миллионов, свиней — с 26 миллионов до 12 миллионов, овец и коз — с 147 миллионов до 50 миллионов. В Казахстане потери были еще более страшными: поголовье крупного рогатого скота сократилось с 7,5 миллионов до 1,6 миллионов, овец — с 21,9 миллиона до 1,7 миллиона. В целом по стране почти 40 миллионов человек страдало от сильного недоедания, а от 5 миллионов до 7 миллионов умерло вследствие ужасающего голода, существование которого отрицалось властями[4059]. «В селе съели всех собак, — вспоминал один очевидец событий в украинской деревне. — Мы ели все, что только могли добыть — кошек, собак, полевых мышей, птиц, — а когда наутро светало, становилось видно, что с деревьев содрана вся кора, которая тоже пошла в пищу. Был съеден весь конский навоз. Да, конский навоз. И мы дрались из-за него. Иногда в нем попадались целые зерна»[4060].

Те историки, которые утверждают, что сталинская коллективизация была необходима, чтобы сделать отсталую крестьянскую страну современной, решительно заблуждаются[4061]. Перед Советским Союзом, как и перед Российской империей, стояла необходимость модернизироваться с тем, чтобы выжить в жестоком и несентиментальном мире, но доказано, что рыночная система совершенно не препятствует ускоренной индустриализации, в том числе и в крестьянских странах. Насильственная сплошная коллективизация казалась необходимой лишь в рамках жесткой коммунистической идеологии с ее отрицанием капитализма. При этом в экономическом плане коллективизация себя не оправдала. Сталин полагал, что она приведет и к увеличению доли государства в закупках хлеба по низкой цене, и к общему росту урожайности, но несмотря на то, что поставки хлеба сразу же удвоились, урожаи сократились. В течение долгосрочного периода колхозы не обнаружили преимуществ по сравнению с крупными капиталистическими фермами и даже с небольшими капиталистическими фермами, имевшими сельскохозяйственные машины, удобрения, обладавшими агрономическими навыками и эффективной системой сбыта[4062]. В течение короткого промежутка времени чистый вклад коллективизации в рост советской промышленности оказался нулевым[4063].

Коллективизация не была необходима и для сохранения диктатуры. Частный капитал и диктатура отнюдь не исключают друг друга. В фашистской Италии промышленники сохраняли независимость и обширные полномочия. Муссолини, как и Сталин, поддерживал усилия по борьбе с инфляцией и дефицитом платежного баланса, несмотря на негативное влияние этих мер на занятость, так как он тоже считал «сильную» валюту одним из источников престижа режима. Но хотя Муссолини тоже поставил экономику на службу своей политической власти, он не был левым идеологом, приверженным теориям классовой борьбы и прочего в том же роде. Все, что ему требовалось, — чтобы промышленники признавали его политическое верховенство. И он добился этого, несмотря на произведенную 21 декабря 1927 года ревальвацию лиры, против чего решительно выступали промышленники, и вызванное этой ревальвацией сокращение экспорта (одновременно как минимум до 10 % подскочила безработица), поскольку Муссолини отвергал требования синдикалистского крыла фашистов наращивать производство и потребление под эгидой государства. Вместо этого фашистский режим снизил налоги и транспортные издержки для отечественной промышленности, повысил компенсацию за износ и амортизацию, при выдаче государственных подрядов отдавал приоритет отечественным производителям, поощрял концентрацию производства с целью снизить конкуренцию ради сохранения высоких прибылей, повышал пошлины и взял на себя часть валютных рисков, связанных с внешним долгом итальянской промышленности[4064]. Итальянская диктатура не уничтожала экономически успешных граждан страны, которые могли мигом оказаться за решеткой, если им хватало безрассудства намекнуть на принадлежность к политической оппозиции. Все это говорится не потому, что итальянский фашизм в каком-то смысле был образцом, а лишь с целью подчеркнуть, что ничто не мешало коммунистической диктатуре признавать частный капитал — то есть ничто, кроме зацикленности на марксистских идеях.

Нельзя также утверждать, что к коллективизации принуждали неблагоприятные тенденции в мировой экономике[4065]. Глобальная дефляция товарных цен больно ударила по СССР, приведя к сокращению поступлений от продажи на зарубежных рынках советского хлеба, нефти, леса и сахара, но Сталин в своей эпохальной сибирской речи, с которой он выступил 20 января 1928 года, ни словом не обмолвился об этой ситуации как одном из факторов, повлиявших на его решение. Если бы глобальные условия торговли были благоприятными для производителей сырья, можно ли было бы услышать от Сталина в тот день в Новосибирске: «Давайте развивать крупное частное кулацкое хозяйство с использованием наемного труда! При таких высоких мировых ценах на хлеб нам никогда не придется проводить коллективизацию крестьян»? Если бы Советский Союз в 1927–1928 годах получил много долгосрочных иностранных кредитов, мог ли Сталин сказать: «Давайте сделаем ставку на развитие внутреннего рынка! Что с того, что мы рискуем монопольной властью партии»? Опасная идея о том, что именно глобальный капитализм вынудил Сталина пойти на крайнее насилие и создание жестокой командно-административной системы для того, чтобы сохранить контроль над экспортными товарами, необходимыми для финансирования индустриализации, игнорирует многочисленные указания на важнейшую роль идеологии, в первую очередь ее роль в ухудшении международного положения СССР. В 1920-е годы в Советском Союзе шли дискуссии о том, каким образом модернизировать страну, но это были поразительно догматические дискуссии, принципиально отсекавшие ряд важных возможностей[4066].

По этой причине не следует упрощать коллективизацию и видеть в ней всего лишь еще один пример характерного для русского государства стремления поставить преимущественно крестьянскую страну под жесткий контроль, вызванного тем, что сельскохозяйственный сезон в России — с ее северным климатом, сопоставимым с климатом в Канаде, — продолжается всего 125 дней, почти вдвое меньше, чем в Европе с ее более высокой урожайностью. Образ русского государства, в течение столетий игравшего в собственной стране роль жестокого оккупанта, весьма однобок: Александр II освободил крепостных, а Столыпин не принуждал крестьян к участию в своих реформах. Сталин же мотивировался не только противостоянием с более удачливыми европейскими соперниками. Как и Столыпин, Сталин отдавал предпочтение крупным консолидированным фермам перед общинами с их чересполосицей мелких наделов, но он не пошел по столыпинскому пути и не пожелал делать ставку на независимых фермеров (кулаков). Заграничные критики большевизма призывали профессионалов старого режима работать на советскую власть именно для того, чтобы содействовать ее внутренней трансформации в русское националистическое государство и полной реставрации капитализма[4067]. Подобные надежды служили источником страхов для Сталина. Коллективизация была призвана обеспечить коммунистам контроль над огромной крестьянской страной. Достичь этой заветной цели до сих пор не удавалось ни одному режиму в России. Но еще более принципиальным было то, что коллективизация, как и принадлежащая государству и контролируемая государством промышленность, представляли собой формы явной модернизации, отрицавшие капитализм. Именно таким образом Сталин «решил» стоявшую перед большевиками проблему, сформулированную Лениным в его последней публичной речи — как из «России нэповской» сделать «Россию социалистическую»[4068].

В истории всегда существуют альтернативы. Представляется уместным вопрос: какие имелись альтернативы в рамках ленинской революции? Суть магического мышления, положенного в основу нэпа, была раскрыта Николаем Бухариным, когда тот вступил в политический альянс со Сталиным: «Мы думали, что мы можем одним взмахом и сразу уничтожить рыночные отношения, — писал Бухарин в работе „Путь к социализму и рабоче-крестьянский союз“. — Оказалось, что мы придем к социализму именно через рыночные отношения». То есть? «…рыночные отношения будут уничтожены в результате своего собственного развития». Каким же образом это произойдет? Ну, объяснял Бухарин, при капитализме крупные игроки уничтожают мелких в ходе рыночной конкуренции, и следовательно, в советском случае крупные компании, контролируемые государством, как и сплоченные крестьянские кооперативы, просто выдавят мелких собственников-крестьян[4069]. Эта нелепица — то, что Советский Союз каким-то образом сможет «дорасти до социализма» через нэп, — укоренилась в умах многих партийцев. Но в то же время именно Бухарин непреднамеренно провозгласил невозможность дорасти до антикапитализма через рынки, бросив крестьянам призыв «Обогащайтесь!»[4070]. Само собой, как мог бы сказать ему любой крестьянин — и как многие и указывали в своих письмах, приходивших в том числе и в «Правду», редактором которой был Бухарин, — едва ли способно добиться успехов крестьянское хозяйство, из которого выжимают все соки посредством карательного налогообложения. А в 1928 году, когда произошло сокращение хлебозаготовок, трудолюбивые крестьяне подвергались уголовному преследованию. Когда вооруженный отряд отобрал у Б. Бондаренко из Актюбинской губернии восемь быков, семь коров, четырех телят, три лошади, 36 тонн пшеницы, телегу, молотилку и мельницу, а сам он был приговорен к году тюрьмы, он попросил председателя суда объяснить, за что его осудили, если он не совершал никаких преступлений. «Наша цель — раскулачить вас», — отрезал судья[4071]. И этим все сказано.

Нэп благодаря своим относительным успехам порождал кулаков, и только они одни в реальности давали стране хлеб. 11 июля 1928 года Каменев во время разговора с Бухариным специально спросил его, каким образом тот планирует доставать хлеб, и получил следующий ответ: «Кулака можно травить сколько угодно, но с середняком надо мириться». Но в деревне, где подобные решения принимали функционеры, исходившие из того же классового анализа, крестьян, у которых в 1925 году было три коровы, а в 1928 году — уже шесть, неожиданно стали записывать в «классовые враги». В Вологодской губернии, центре молочного животноводства, где при царе Сталин провел несколько лет в ссылке, только с 1927 по 1928 год число кулаков выросло с 6315 до 8462: более 2 тысяч новых «кровопийц», в то время как во всех селах губернии насчитывалось всего 2500 коммунистов[4072]. В плане хлебозаготовок режим впал в зависимость от 2 миллионов крестьянских хозяйств, каждое из которых засевало более 8 гектаров[4073]. Это была заметная прослойка — а не те 3 % или 4 % кулаков, о которых говорил Бухарин, — которую предлагалось объявить классовыми врагами вследствие ее трудолюбия. Классовый анализ, которому следовала вся большевистская верхушка, включая и Бухарина, по сути, гарантировал нэпу провал в случае его успеха.

Бухарин не был реальной альтернативой Сталину, даже если не учитывать тот факт, что у него не имелось ни политического веса, ни сильной организационной опоры. Фигурой с более серьезной репутацией и подготовкой был Алексей Рыков, главный защитник нэпа. Именно авторитетный Рыков председательствовал на заседаниях политбюро и он же открывал и закрывал XV съезд партии. Будучи талантливым администратором, он обладал такими навыками, которые у Каменева имелись лишь в меньшем количестве и которых почти совершенно не имелось у Зиновьева и Троцкого. Рыков был «общительным и душевным человеком, нередко заглядывавшим домой к своим подчиненным, даже если те не были коммунистами, — отмечал Симон Либерман, знавший его с 1906 года и работавший под его началом после революции. — Он любил выпить с ними и вел с ними долгие беседы. Легкое заикание делало его намного более человечным по сравнению с большинством его неприступных коллег»[4074]. Этот добродушный и дружелюбный провинциальный врач, которого описывает Либерман, был не тем Рыковым, который яростно нападал на Троцкого и не проявлял ни малейших колебаний в ходе борьбы с оппозицией. Ходили слухи, что Рыков был склонен злоупотреблять алкоголем — как говорилось в злом анекдоте, «Троцкий написал в своем завещании, чтобы после его смерти его мозги были сохранены в спирте — с условием, чтобы мозги отдали Сталину, а спирт — Рыкову» — но неизвестно, было ли это правдой. Рыков был несгибаемым большевиком, но при этом осмотрительным человеком, выступавшим за фискальную дисциплину и старавшимся жить по средствам. Он не спорил с тем, что со временем на смену мелким крестьянским хозяйствам должны прийти крупные механизированные фермы и что модернизированные хозяйства будут «социалистическими» (коллективизированными), но на первое место он ставил стабильность, которую дает нэп с его классовым умиротворением. Его позиция заключалась не столько в том, что нэп каким-то таинственным образом превратит капитализм в социализм (Бухарин), сколько в том, что из насильственной коллективизации просто ничего не выйдет и что любые попытки осуществить ее всего лишь уничтожат все достигнутое после гражданской войны и голода и вызовут новую катастрофу.

При всех мрачных пророчествах Рыкова в отношении пагубных, дестабилизирующих последствий коллективизации он не мог предложить вместо нее ничего конкретного, если не считать продолжения нэпа с его неудачами. Впрочем, кое-какие идеи имелись у другого персонажа — Григория Сокольникова, много лет проработавшего под началом Рыкова. Сокольников, учившийся с Бухариным в одном классе гимназии, был также известен своей мягкостью и интеллектуализмом. Он принадлежал к числу тех большевиков — Красин, Чичерин, Раковский, — которые происходили из состоятельных семей, что могло создавать для них политические проблемы. Однако он почти идеально подходил на роль наркома финансов. Когда же Бухарин заключил союз со Сталиным и они набросились на объединенную оппозицию, Сокольников выступил против диктатора, требуя открытых дискуссий в рамках монопольно властвовавшей Коммунистической партии, включая и право открытых дискуссий для Зиновьева и Каменева, с которыми Сокольников принципиально расходился в отношении экономической политики. Даже после шума, поднятого вокруг лозунга Бухарина «Обогащайтесь!», Сокольников не отказался от пропаганды рыночных отношений. Вообще говоря, в отличие от Якова Яковлева, основателя и главного редактора «Крестьянской газеты», Сокольников не доходил до требований о том, чтобы власти позволили крестьянам записывать на себя ту землю, которой они де-факто владели, как частную собственность, которую можно было бы продавать, покупать и передавать по наследству. Тем не менее Сокольников стоял на том, что рынок — по крайней мере в деревне — вполне совместим с социализмом, причем не только в текущей сложной ситуации, но и в любые времена. Кроме того, он утверждал, что так называемые кулаки — усердные земледельцы, а вовсе не враги.

Сокольников был согласен с Рыковым и Бухариным, выступавшими за такую индустриализацию, которая бы не нарушала рыночного равновесия, но он шел намного дальше и однозначно отвергал заманчивую почти для всех коммунистов идею об осуществлении на практике всестороннего экономического планирования. (При этом он допускал возможность более скромной экономической координации[4075].) Разумеется, это говорили почти все специалисты-небольшевики из наркомата финансов и прочих учреждений, но Сокольников был членом Центрального комитета. Он не пропагандировал капитализм — едва ли кто-либо из большевиков мог делать это и сохранять свои позиции в руководстве страны, — и построение его рыночного социализма было бы нелегким делом. У советского партийного государства почти не имелось институциональных мощностей, необходимых для умелого управления рыночной экономикой (за исключением Сокольникова). Это было особенно верно в отношении нэпа с его смешанным государственно-рыночным укладом, требовавшим тонкого понимания того, как ценовой контроль и применение государственной власти против частных торговцев воздействуют на макроэкономику страны[4076]. Тем не менее признание рынка и отказ от планирования как от химеры являлись sine qua non[4077] для любых путей, альтернативных тому, который был провозглашен Сталиным в январе 1928 года в Новосибирске.

Сталин, в начале 1926 года изгнав Сокольникова из политбюро и из наркомата финансов, назначил его заместителем председателя Госплана — зная о том, что Сокольников не верит в планирование, — но на этом карьера Сокольникова не кончилась. Он входил в состав советской делегации на всемирной экономической конференции в Женеве, проведенной Лигой Наций в мае 1927 года, где он выступил с содержательной и весьма деловой речью о советской экономике и социализме, которая явно произвела впечатление по крайней мере на некоторых зарубежных участников конференции. (Сокольников, получивший докторскую степень в Сорбонне, говорил по-французски даже лучше Бухарина.) Сокольников утверждал, что своеобразие советского метода индустриализации заключается в скоординированности и участии масс, но при этом он призывал к торговле и сотрудничеству между капиталистическим миром и Советским Союзом, особенно в виде иностранных инвестиций[4078]. Аплодисментами якобы разразилась «каждая скамья парламента капиталистической экономики», как отмечал, по словам «Правды», швейцарский журналист, симпатизировавший левым. «В знак одобрения речи Сокольникова аплодировали даже англичане»[4079]. За этим благоприятным отзывом в главном партийном органе летом 1927 года последовал разрыв Сокольникова с оппозицией[4080]. В декабре 1927 года, на XV съезде, Сталин позволил вновь избрать Сокольникова в члены ЦК, что было едва ли не уникальным результатом для бывшего оппозиционера. Весной 1928 года Сталин назначил Сокольникова председателем нефтяного треста; экспорт нефти стал давать значительные поступления в бюджет.

В то же время Сокольников был сам по себе; у него не имелось никакой фракции. У него не было доверенных людей в военном командовании, на него не работал никто из высокопоставленных сотрудников ГПУ, он не имел «вертушки», то есть доступа к кремлевской телефонной сети, кроме тех случаев, когда его вызывали к аппарату, он не обладал полномочиями на то, чтобы рассылать директивы от имени ЦК, в состав которого он входил. Наибольшим влиянием Сокольников обладал тогда, когда ему покровительствовал Сталин, и сейчас ему с его прорыночными, антиплановыми взглядами тоже требовался политически сильный покровитель — такой, как Рыков. Политически-интеллектуальный тандем Рыков — Сокольников мог бы стать подлинной альтернативой Сталину, но лишь в том случае, если бы Рыков и другие члены правящей коалиции отказались от своего курса на антикапитализм в деревне. Но в случае такого события перед режимом встали бы серьезные вопросы: был ли он в состоянии справиться одновременно с двумя системами — социализмом в городе и мелкобуржуазным капитализмом в деревне? Был ли вообще возможен при таком устройстве социализм в городе? Смогла бы Коммунистическая партия сохранить монополию на власть, а если бы ей пришлось от нее отказаться, то мог бы на это пойти дуумвират Рыков — Сокольников и мог бы он это пережить? И вообще, захотел бы Рыков, который был гораздо ближе к Сталину, чем к Сокольникову, и в принципе ничего не понимал в рынках, пойти на такое партнерство?[4081]

Само собой, существование личной диктатуры Сталина означало, что любая реальная альтернатива избранному им курсу — в противоположность чисто интеллектуальным упражнениям — требовала взять над ним верх: либо победить его путем голосования (а для этого было нужно, чтобы ему изменили члены его фракции), либо снять его с должности генерального секретаря. Бухарин попытался осуществить такой маневр и потерпел неудачу, но когда Сталин, предложив подать в отставку, дал шанс Рыкову, тот не пожелал им воспользоваться. Возможно, Рыков руководствовался чувством политического самосохранения, не забывая о влиянии и мстительности Сталина. Но Рыков и прочие члены политбюро видели в Сталине не только обидчивого, эгоистичного, нередко угрюмого и мстительного человека, но и неукротимого коммуниста и сильного вождя, всецело преданного ленинским идеям и способного тащить на себе весь аппарат, страну и дело мировой революции[4082]. Сталин обнаруживал стратегический ум, в чем-то жестокий — он пользовался слабостями Бухарина не только в политических целях, но и для того, чтобы издеваться над ним, — но способный справиться с национальными амбициями и региональными партийными аппаратами. Кроме того, все, кто сплотился вокруг Сталина, были ему абсолютно не ровня. Орджоникидзе не был стратегом и к тому же постоянно болел; Ворошилов не был человеком военным и знал это; Киров имел задатки публичного политика, но в душе был лентяй и бабник; талантливый организатор Каганович почти не имел образования; Микоян преклонялся перед Сталиным не только по карьерным соображениям, но и вследствие своей молодости; Калинина недооценивали, но ему было далеко до Сталина; Молотов обладал определенным политическим весом, но он выступал в тени Сталина. Совладать с темной стороной Сталина было непросто, но могли ли они справиться, не имея его в своих вождях?

Возможно, в конечном счете Рыков питал надежду на то, что Сталин разглядит безрассудство своего поворота к принуждению. Но Сталин нападал на Бухарина и Рыкова, не желая признавать логику их ленинизма. Если Советскому Союзу требовалось механизировать сельское хозяйство на базе крупных хозяйств (а это требовалось), если считать, что это можно было осуществить лишь в рамках социализма (антикапитализма) — а так считали почти все вожди, — и если крестьяне не шли в колхозы добровольно (а они не шли в них), то что оставалось делать ленинцу? Либо экспроприировать средства производства в деревне, либо быть готовым в долгосрочном плане отказаться от партийной монополии на власть, поскольку, согласно марксизму, политика диктовалась классами и процветание новой буржуазии должно было иметь неизбежные политические последствия. Сталин был «неподкупным и непримиримым в классовых вопросах, — вспоминал Никита Хрущев, который на момент поездки Сталина в Сибирь поднимался по карьерной лестнице в украинском партийном аппарате. — Это была одна из самых сильных его сторон, и его очень уважали за это»[4083].

В конечном счете главной альтернативой Сталину был добровольный или недобровольный демонтаж большевистского режима — который едва не состоялся из-за самого Сталина, и не только по причине коллективизации.

Авторитарные правители всех стран мира почти никогда не решались на противостояние с великими державами, ставившее под удар их личную власть. Они преследовали личные цели, раздавали должности родственникам и дружкам, заводили гаремы, выступали на публике с популистскими речами о защите интересов отечества, а потом распродавали свои страны европейцам или гринго ради обогащения самих себя и своего окружения. Такое поведение было типично, например, для латиноамериканских каудильо. Вообще говоря, Советский Союз считал себя мировой державой, центром всемирной революции, но он также был крестьянской страной, еще не оправившейся от гражданской войны и голода, и все же противостоящей всему миру. Большевики, осуществив свой переворот, оказались в ситуации капиталистического окружения, после чего своим поведением сами создавали себе новые проблемы, пытаясь устраивать перевороты в тех странах, от которых они с трудом добились дипломатического признания и с которыми стремились развивать торговые отношения. Но если противостояние русскому влиянию в мире, всегда весьма сильное, лишь усилилось при коммунистах, у которых не было ни союзников, ни настоящих друзей, то еще больше оно усилилось в результате вызывающих действий Сталина.

К таким прежним потрясениям, как бисмарковское объединение Германии и реставрация Мэйдзи в Японии, создавшим для России новые проблемы в придачу к давнему соперничеству с глобальной Британской империей, прибавились новые потрясения: возникновение антисоветских государств на бывших территориях Российской империи, так называемых лимитрофов: Польши, Финляндии и прибалтийских республик, как и Большой Румынии. Более того, Германия, США, Великобритания, Франция и даже Италия располагали передовыми промышленными технологиями, и Советы пытались играть на капиталистической алчности, предлагая хорошие деньги в виде контрактов о техническом содействии за передовую технику и помощь в ее установке и освоении. Этот метод не очень работал. Но несмотря на то, что Сталин пытался заключить сделку с Францией, признав царские долги, его ужасала перспектива впасть в зависимость от иностранных банкиров или пойти на уступки в виде изменений советской внутриполитической системы. Почти сразу же после возобновления переговоров с Германией о получении крупных займов и инвестиций он пошел на провокационный арест немецких инженеров по сфабрикованному Шахтинскому делу, шокировав Берлин и другие столицы. Как мрачно писала «Правда» в конце лета 1928 года, Советскому Союзу придется опираться «на свои силы, без помощи заграницы»[4084]. Но о том, чтобы справиться в одиночку, нечего было и думать: Красная армия не выдержала бы столкновения с передовой техникой.

Если бы Сталин не только допустил массовую ликвидацию самых способных земледельцев страны и половины ее скота, вызванную коллективизацией, но и не сумел бы добыть технику, необходимую для индустриализации СССР, включая тракторы для сельского хозяйства, его правление грозило бы утратой завоеваний ленинской революции. Но ему на выручку в его безрассудной игре пришло благоприятное стечение обстоятельств. 4 сентября 1929 года в Нью-Йорке началось падение биржевых цен, а в октябре 1929 года рынок обрушился. Целый ряд структурных факторов и политических ошибок превратил эти финансовые неурядицы в Великую депрессию. К 1933 году промышленное производство сократилось в США на 46 %, в Германии — на 41 %, и в Англии — на 23 %. Уровень безработицы в США достиг 25 %, а в других странах был еще выше. Международная торговля сократилась вдвое. Практически остановилось строительство. Это всемирное несчастье обернулось для Сталина большой и непредвиденной удачей.

Разумеется, с точки зрения марксизма все это не было случайностью: считалось, что капитализм по своей природе подвержен взлетам и спадам, а рыночная экономика порождает кризисы, ошибочные капиталовложения и массовую безработицу, ответом на что должно было стать планирование. Однако в капиталистическом мире еще не было кризиса, сопоставимого по своим масштабам с Великой депрессией (и не будет впоследствии). Более того, депрессия не могла бы начаться в более благоприятное время для Сталина: сразу же после того, как он приступил к коллективизации и раскулачиванию. Это стало для СССР неожиданной удачей. Было построено заново или полностью переоснащено более тысячи заводов и фабрик, причем почти все чертежи и передовая техника были получены из-за границы[4085]. Благодаря депрессии в распоряжении Сталина оказались беспрецедентные рычаги влияния: капиталистам неожиданно стали нужны советские рынки, так же, как Советам были нужны их передовые технологии. Если бы не Великая депрессия, возник бы у капиталистов такой мощный стимул к тому, чтобы любой ценой выйти на советские рынки? Более того, капиталистические державы не только продавали коммунистическому режиму свои самые передовые технологии; они продолжали делать это даже после того, как выяснилось, что Советы нарушают контракты, приобретая чертежи для одного завода и используя их для строительства других: этот трюк неоднократно отмечался во внутренней документации возмущенных иностранных компаний, но у капиталистов не было других покупателей на дорогостоящие средства производства. Историки, утверждающие, что Москве пришлось иметь дело с «мировой экономикой, не склонной к сотрудничеству», абсолютно не правы[4086]. Препятствиями служили идеология и монополия партии на власть; глобальная экономика, напротив, лишь способствовала индустриализации. Собственно говоря, глобальный экономический кризис стал для СССР двойным подарком. Сталину не удалось бы найти более убедительных оправданий своей системы. Но Сталин не имел понятия о том, что на подходе Великая депрессия и что она поставит иностранных капиталистов на колени.

Из-за Великой депрессии мы забываем, насколько отчаянной была игра Сталина — не менее или даже более отчаянной, чем Октябрьский переворот Ленина, Брестский мир и нэп. Коммунистическая партия, не говоря уже о стране, не была готова к насильственной повальной коллективизации. Разумеется, Сталин мог прибегнуть к помощи тайной полиции, чтобы переиграть партию, но ему пришлось устроить широко освещавшийся публичный процесс, чтобы раздуть пламя «классовой войны». Кампания массовой политической мобилизации, начатая одновременно с Шахтинским процессом, повлекла за собой аресты многих квалифицированных инженеров в обстановке острого дефицита, хотя те были крайне нужны режиму с его амбициозными планами индустриализации[4087]. Проблемы, вызванные устранением инженеров, якобы своевольничавших или занимавшихся саботажем, были серьезнее, чем любой ущерб, который могли причинить эти мнимые вредители. Кроме того, и коллективизация, и кампания классовой войны были бы невозможны, если бы Сталину не удалось перехитрить свое собственное ближайшее окружение, что выглядит легким делом лишь в ретроспективе.

Шахтинский процесс и сопутствующие ему меры как будто бы наделяли личную диктатуру Сталина достаточной силой для того, чтобы преодолеть сопротивление аппаратчиков коллективизации и найти опору для режима не только в нем самом. И решить эту задачу нужно было срочно не только для того, чтобы опровергнуть критику со стороны Троцкого — утверждавшего, что сталинский режим является режимом функционеров, — но и по причине искренней веры Сталина в то, что социальной базой его власти служит рабочий класс. Помимо этого, многие молодые люди, особенно те, которых сейчас пытался призвать под свои знамена Сталин, втайне по-прежнему симпатизировали Троцкому[4088]. Вообще в советском обществе широко распространялось разочарование в революции, оказавшейся неспособной принести изобилие и социальную справедливость. Подавляющее большинство «антисоветских» высказываний, зафиксированных в полицейских сводках, по сути являлись требованиями или пожеланиями, чтобы режим жил в соответствии со своими социалистическими целями. Ностальгия по «дедушке Ленину», не вязавшаяся с жестокостями, отличавшими его правление, становилась понятной с точки зрения стремления вдохнуть новую жизнь в обещания революции. Шахтинское дело давало шанс на возрождение былого революционного пыла. Впрочем, едва ли кто мог гарантировать, что эти потрясения, затронувшие всю страну — от деревни до шахт и заводов, — обернутся выгодой для Сталина. Он поставил на карту все, включая и свою личную власть.

Общим местом многих биографий является идея о том, что личность их персонажей — включая их представления об авторитете и подчинении, то есть о власти, — сформировалась в детстве и, в первую очередь, под влиянием семьи. Но в самом ли деле следует объяснять политику Сталина или даже изломы его души побоями, которым он якобы еще ребенком подвергался в Гори? Этих побоев, скорее всего, вовсе не было, и уж наверняка они были не такими сильными, какими их обычно изображают, но даже если они и были, что с того? Точно так же можно ли говорить о том, что принципиальными переживаниями, определившими всю жизнь Сталина, были тягостный надзор, доносительство и произвол начальства в Тифлисской семинарии? Да, это заведение, в котором учили на священников, представляло собой гнездо тирании и осведомителей, но такой же при самодержавии была вся Россия, а из стен той же самой семинарии наряду со Сталиным вышли многие из самых смиренных грузинских меньшевиков. Вообще говоря, тесные взаимоотношения с отважным Ладо Кецховели и его безвременная смерть от рук царских тюремщиков произвели на Сталина глубокое впечатление, способствуя укреплению его марксистских убеждений, которым он сохранял верность до конца жизни. На личности Сталина также сказалась его длительная борьба как большевика и верного ленинца с меньшевиками, имевшими подавляющее большинство среди грузинских социал-демократов — борьба, породившая или разбудившая в нем немало внутренних демонов. Иными словами, характерные черты личности Сталина, придававшие окраску его судьбоносным политическим решениям, сложились в результате политической деятельности. Эта попытка объяснить личность Сталина исходя из политики не сводится к одной необходимости (продиктованной отсутствием обильных и надежных источников информации по его ранней жизни и складу ума). Несмотря на то что Сталин унаследовал возможность создания личной диктатуры от Ленина, он прошел через серьезные психологические испытания в борьбе за право называться его преемником.

Сталину понадобились долгие годы интриг и стрессов, чтобы отделаться от Троцкого, ожесточенное соперничество с которым началось уже в 1917 году, усилилось в годы гражданской войны, превратившись едва ли не в наваждение, и подчинило себе всю внутреннюю жизнь партии после начала смертельной болезни Ленина. Борьба с Троцким оставила заметный отпечаток на личности Сталина. Не менее глубокое влияние на нее оказала и борьба Сталина с «Завещанием» Ленина. Начиная с мая-июня 1923 года Сталин на несколько лет оказался впутан в схватки, в ходе которых мнимое «Завещание» Ленина, внезапно объявившись, всплывало снова и снова, и этому не было видно конца. Используя всевозможные орудия своей личной власти, Сталин безжалостно преследовал всех тех, кто не сходился с ним во мнениях, но при этом неизменно выставлял себя жертвой. Был ли причиной тому какой-то давний комплекс преследования или более свежие комплексы, невозможно выяснить, исходя из имеющихся источников. Но мы можем сказать наверняка, что междоусобная политическая война с оппозицией — не только с Троцким, Зиновьевым и Каменевым, но и с «Завещанием» — в полной мере раскрыла его характер.

При всем при том эта «борьба за наследие» являлась борьбой с листком бумаги — несколько машинописных строк без подписи и без инициалов автора. Сталин одержал верх над «Завещанием» с его рекомендациями, но оно по-прежнему порождало впечатляющие отголоски: Сталин — человек опасный, нужно найти способ удалить Сталина. Он снова и снова подавал в отставку. Он потратил столько сил, чтобы заключить с ними перемирие, а они опубликовали «Завещание» в New York Times. Он не мог никому доверять — и при этом отвечал за все. Он тащил на себе всю страну. Но оценили ли они это? Пусть попробуют справиться без него! Они снова объявили его своим вождем. Но всего этого было мало.

Сталин, замкнутый и общительный, мстительный и чуткий, разбивает любые попытки заключить его в рамки однобоких суждений. По своим наклонностям он был деспот, но при желании мог обаять кого угодно. Он был идеологом и в то же время гибким прагматиком. Ему была свойственна навязчивая зацикленность на мелочах, но вместе с тем он рано сформировался как геостратегический мыслитель — которых среди большевиков почти не было, — хотя порой допускал вопиющие стратегические ошибки. Сталин как правитель был и дальновидным, и ограниченным, и прилежным, и небрежным, и циничным, и искренним. И холодный расчет, и абсурдные заблуждения были порождениями одного и того же разума. Он был достаточно проницателен, чтобы видеть людей насквозь, но все равно не мог отказаться от множества нелепых убеждений. Но прежде всего, в 1920-е годы он все сильнее верил в заговоры. Однако усиливавшаяся сверхподозрительность Сталина, граничившая с паранойей, в принципе имела политическую природу — при этом являясь почти точным отражением структурной паранойи, свойственной большевистской революции, тяжелого положения, в котором находился коммунистический режим, существовавший среди почти исключительно капиталистического мира, окруженный врагами, ведущими против него подрывную работу.

Русская революция — революция против тирании, коррупции и, не в последнюю очередь, против некомпетентности царизма — породила самые смелые надежды на новый мир изобилия, социальной справедливости и мирной жизни. Но всему этому помешали большевики, непреднамеренно, но неустанно воссоздававшие патологические черты и безобразия старого режима в новых формах (причем в еще большей степени, чем их предшественники — французские революционеры, чью деятельность во Франции проанализировал Алексис де Токвиль). Причиной этому была не случайность, а сознательное установление политической монополии, как и коммунистические убеждения, усугублявшие пагубные обстоятельства, на которые ссылались, оправдывая дальнейшее усиление государства и насилие. Вообще говоря, наличие социально-экономических классов было (и остается) фактом бесспорным. Однако создание политического строя на классовой основе вместо общечеловеческих ценностей и личных свобод не могло (и никогда не сможет) не привести к несчастьям. Все социалисты-неленинцы в конце концов поняли, что если им нужна подлинная демократия, они должны отказаться от призывов Маркса к отрицанию и преодолению капитализма и рынков. Если брать СССР, всем людям, кроме безнадежно утонувших в идеологическом вареве, события предоставили обильные возможности для пересмотра прежних представлений. Для признания крайней необходимости выхода из ленинского тупика нужно было отказаться от саморазрушительного подхода, завязанного на классовую войну, признать, что рынок не есть зло по самой своей природе, создавать для процветающих крестьян стимулы к новым успехам и оказывать помощь всем остальным. Но пойти на все это было едва ли под силу кому-либо из большевиков, имевших хоть какой-то вес.

И все же даже в пределах жестких ленинских ограничений советский вождь мог приложить все усилия к тому, чтобы ослабить паранойю, присущую отношениям режима с внешним миром и его внутренней ситуации. Советский вождь мог пойти на частичное примирение с капитализмом, осознав, что тот, вообще-то говоря, вовсе не собирался сходить с глобальной сцены и что капиталистические державы, вообще-то говоря, вовсе не намеревались любой ценой уничтожить революционный режим. Но Сталин не был таким вождем. Разумеется, все авторитарные режимы в порядке борьбы с несогласными и ради мобилизации масс цинично заявляют о существовании многочисленных «врагов». Впрочем, в придачу к этому Сталин усугубил безумие, заложенное в ленинизм вследствие убеждений и личных черт его создателей, позаботившись о том, чтобы перманентное состояние войны со всем миром повлекло за собой состояние войны с большинством населения страны, и о выполнении ленинской программы вплоть до ее конечной цели — уничтожения капитализма.

Сталин любил нэп не больше, чем Троцкий, хотя и ценил, вслед за Лениным и из-за Ленина, прагматизм, поставленный на службу главному делу. Однако в 1928 году, сразу же после высылки Троцкого в Казахстан, Сталин стал действовать исходя из своих давних левых убеждений, поскольку, как и Ленин в 1921 году, когда был учрежден нэп, Сталин считал, что на кон поставлено выживание революции и что у него имеется политическое пространство для соответствующих шагов. Сталин так никогда и не признал того, что Троцкий и левая оппозиция были, с его точки зрения, правы в своей критике нэпа: Сталин просто не умел быть подлинно великодушным, а кроме того, такое признание уничтожило бы основания для пребывания Троцкого в ссылке и спровоцировало бы требования вернуть его во власть. Но те, кто полагает, что Троцкий мог бы делать и делал бы то же самое, что и Сталин, ошибаются. Троцкий просто не был тем вождем, каким его считали люди и каким проявил себя Сталин.

В отсутствие Ленина Троцкий ни разу не проявил тех лидерских качеств, которые он выказывал в 1917 году и во время гражданской войны под началом Ленина. На очень неровном игровом поле личной диктатуры, которую унаследовал Сталин благодаря его назначению генеральным секретарем и болезни Ленина, Троцкий все еще был способен на блистательную полемику, но он не сумел создать постоянно растущей фракции, не смог сеять раздоры между своими врагами и подчинять свои убеждения необходимым тактическим соображениям. Более того, Троцкий никогда не был неутомимым, кропотливым администратором или стратегом, способным на безжалостные импровизации, использующие открывающиеся возможности. При всем сходстве политических убеждений Троцкого и Сталина последний на порядок превосходил его своими способностями и решительностью.

Но что, если бы Сталин умер?[4089] В 1921 году он свалился с серьезным приступом аппендицита, потребовавшим операции. «Было трудно гарантировать благополучный исход, — вспоминал доктор В. Н. Розанов. — Ленин звонил мне в больницу утром и вечером. Он не только осведомлялся о здоровье Сталина, но и требовал самого подробного отчета»[4090]. Несмотря на местный наркоз, Сталин жаловался на боль, и Розанов назначил ему большую дозу хлороформа, такую же, какую он назначил в 1925 году Фрунзе, который умер вскоре после операции[4091]. Сталин, возможно, также страдавший язвой желудка (причиной которой мог стать перенесенный им тиф), после операции по приказу политбюро с мая по август 1921 года лечился на Северном Кавказе, в Нальчике[4092]. В декабре 1921 года он снова потерял трудоспособность из-за болезни[4093].

Впоследствии кремлевские врачи отмечали, что в юности Сталин в какой-то момент перенес малярию. В 1909 году, находясь в ссылке, он попал в больницу в Вятке с тифом, которым уже болел в детстве. От тифа еще до рождения Сталина умер и его брат Георгий, второй сын в семье. В 1915 году, в сибирской ссылке, Сталин заболел ревматизмом, который периодически обострялся при ангине и гриппе[4094]. Кроме того, до революции Сталин был болен туберкулезом. Его первая жена Като умерла от туберкулеза или от тифа. Туберкулез был и у Якова Свердлова, с которым Сталин делил комнату в сибирской ссылке, и ему пришлось съехать. По-видимому, туберкулез стал причиной смерти Свердлова в 1919 году. Эта болезнь вполне могла погубить и Сталина.

Сталина могли убить. В архивах содержатся невнятные упоминания о нескольких случаях, когда потенциальные убийцы имели возможность приблизиться к нему или ожидать его в тех местах, где он мог появиться. Например, однажды вечером в театре Дзержинский заметил в фойе какого-то человека, изучавшего доску с объявлениями; когда Сталин выходил из театра, на том же месте стоял другой человек, занимавшийся тем же самым. Тем же вечером Дзержинский оставил письменную инструкцию: «Если это не наши, то, безусловно, надо понаблюдать. Выясните и сообщите»[4095].

К тому времени уже были совершены четыре покушения на Муссолини; в последнем из этих случаев в него стрелял, но промахнулся подросток в Болонье[4096]. 6 июля 1928 года, во время пленума советской компартии, в Москве в бюро пропусков ОГПУ была брошена бомба. Преступников связывали с эмигрантами-террористами[4097]. Николай Власик (г. р. 1896), сын бедных крестьян из Белоруссии, работавший в отделе, отвечавшем за безопасность руководства страны, и находившийся в то время в отпуске, был вызван в Москву и включен в состав специальной группы, получившей задание реорганизовать охрану ЧК, Кремля, правительственных дач и вождей во время их поездок. По словам Власика, который будет возглавлять охрану Сталина до самой его смерти, в 1928 году у диктатора был лишь один телохранитель — литовец Юсис, который сопровождал его, когда тот отправлялся на дачу в Зубалово и в Сочи и ходил пешком на Старую площадь и обратно[4098]. До Сталина вполне мог добраться решительный убийца, не говоря уже о ком-либо из его окружения.

Сокольников на одной из встреч с Каменевым летом 1928 года, ссылаясь на Бухарина, сообщал ему, что Томский в пьяном виде подошел к Сталину и прошептал ему на ухо: «наши рабочие в тебя стрелять станут»[4099]. Эта история существует в двух вариантах: нередко утверждается, что этот инцидент произошел на даче Сталина в Сочи, где на чей-то день рождения собралась компания, развлекавшаяся выпивкой, шашлыками и пением русских народных и революционных песен[4100]. Как бы там ни было, нельзя сказать, чтобы мысль об убийстве Сталина никогда не приходила в голову членам политбюро.

Если бы Сталин умер, вероятность насильственной всеобщей коллективизации — единственно возможной — стала бы почти нулевой, а вероятность того, что советский режим переродился бы во что-то иное или развалился бы, стала бы весьма высокой. «В большей степени, чем едва ли не все прочие великие исторические деятели, — писал историк Э. Х. Карр, — Сталин служит иллюстрацией тезиса о том, что обстоятельства делают человека, а не человек — обстоятельства»[4101]. Абсолютно, бесконечно неверно. Сталин творил историю, полностью переделав социально-экономический пейзаж на шестой части мира. Он прошел, не содрогнувшись, через массовые восстания, массовый голод, каннибализм, уничтожение поголовья скота и беспрецедентную политическую дестабилизацию. Несмотря на уловки в виде тактических отступлений, он двигался вперед — полным ходом к социализму, — даже когда функционеры из его ближайшего окружения говорили ему прямо в лицо, что происходит катастрофа. Это требовало с его стороны исключительного маневрирования, запугивания и насилия. Кроме того, это требовало глубокой убежденности в том, что по-иному нельзя. Сталин с необычайным мастерством выстроил внушительную личную диктатуру, но в то же время он постоянно попадал впросак, не распознав природы фашизма, делая ошибки во внешней политике. Но у него была воля. В январе 1928 года он поехал в Сибирь и не оглядывался. К лучшему или к худшему, но историю вершат те, кто никогда не сдается.