Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941

Бывший летчик Николай Шпанов в своей повести «Первый удар. Повесть о будущей войне», напечатанной в начале 1939 года в толстом журнале «Знамя», а затем вышедшей отдельной книгой в серии «Библиотека командира», называл главным врагом страны нацистскую Германию[3514]. Действие повести происходит в неназванном году в недалеком будущем, начинаясь 18 августа, в День Воздушного флота СССР. На глазах у зрителей, собравшихся на авиашоу, советский летчик устанавливает рекорд, и в это время, ровно в 5 часов вечера, репродукторы внезапно сообщают, что самолеты люфтваффе пересекли советскую границу. Советские пилоты уже через минуту дают немцам отпор в воздухе. Спустя всего 29 минут последний уцелевший немецкий самолет убирается из советского воздушного пространства. После этого советские ВВС силами 700 новейших самолетов наносят молниеносный удар по германским индустриальным тылам. При приближении бомбардировщиков к авиазаводу в Нюрнберге им навстречу бросаются немецкие рабочие, в знак солидарности распевая «Интернационал». Уже на следующее утро советские сухопутные войска прорывают приграничные укрепления. Ценой незначительных потерь они одерживают быструю победу. Всеволод Вишневский в своей рецензии характеризовал книгу Шпанова как «ценную, интересную, глубоко актуальную» и указывал, что «она увлекательно говорит о том, какой будет справедливая война советского народа против агрессоров, — война смертельная для врагов социализма»[3515].

За рамками этих фантазий Сталин стоял перед более суровой, идеологизированной версией той же дилеммы безопасности, которая не давала покоя его предшественникам-царям: еще более агрессивная германская держава на европейском материке и еще более агрессивная, милитаристская Япония, закрепившаяся на азиатском материке, — и две эти державы сейчас были объединены формальным союзом. В Европе Сталин мог продолжить попытки договориться с антикоммунистическими Францией и Англией, с тем чтобы совместно дать отпор Германии, или же продолжить попытки как-то договориться с нацистской Германией, чтобы перенаправить германские амбиции в западном направлении. На Дальнем Востоке подобная сделка с США либо с Англией представлялась невозможной даже теоретически. Сталин не трогал Литвинова, несмотря на посягательства Ежова на наркомат иностранных дел (которые продолжил и Берия)[3516]. «Мы предпочитаем иногда оставаться в одиночестве, чем делать дурные вещи сообща с другими, и поэтому нас изоляция не пугает», — писал Литвинов в Лондон Майскому[3517]. Однако идея подобного отступления в «крепость Россию» — этому искушению подвергался и главный партийный идеолог Жданов — не слишком утешала Сталина: англичане и нацисты могли заключить сделку, направленную против Советского Союза, и тогда советская «изоляция» обернулась бы гибелью. Не в этом ли заключался смысл Мюнхена?[3518]

Немецкие и итальянские самолеты, выполняя приказ генерала Франко, потопили 10 кораблей, приписанных к английским портам, и серьезно повредили еще 37, направлявшихся в порты Испанской Республики, но даже после возмущенных выступлений в Палате общин Невилл Чемберлен всего лишь заявил своему консервативному кабинету, что, если Франко «приходится бомбить порты испанского [республиканского] правительства, он должен делать это осмотрительно, так как в противном случае наша страна может проникнуться такими настроениями, которые заставят правительство принять меры»[3519]. Франко отправил письмо Чемберлену, в котором благодарил его за «дружбу» и подчеркивал, что оба лидера выступают за «мир во всем мире». В глазах Сталина испанские события четко продемонстрировали не только пределы советских отношений с Западом, но и то, насколько далеко способны зайти англичане и французы в своем стремлении умиротворить «фашистов» (Германию, Италию, франкистскую Испанию). И наоборот, ограниченные, но кровавые чистки в Испанской Республике еще больше укрепили имевшиеся у западных держав сомнения по поводу сотрудничества со Сталиным в сфере безопасности.

В отличие от Литвинова — не менее закоренелого марксиста — Сталин отказывался проводить различие между «пацифистами» (демократами) и «агрессорами» (фашистами) в стане империалистов. Он делил мир строго на два лагеря, и для него, как и для Ленина, вся дипломатия сводилась к лицемерному взаимодействию с врагами[3520]. Благодаря этой позиции он был в состоянии проявлять гибкость и рассматривать любой из двух диаметрально противоположных вариантов: система «коллективной безопасности» с участием капиталистов-«демократов», как называл их Литвинов, или примирение с «фашистами». После Мюнхена Сталин возобновил попытки заключить с Англией и Францией союз против Германии. Но одновременно он все более активно преследовал свою доселе неудачную стратегию по достижению сближения с гитлеровской Германией, несмотря на вопли о «жидобольшевизме», раздававшиеся в Берлине[3521]. Однако образу хитроумного Сталина, блестяще манипулирующего имеющимися у него возможностями, чтобы извлечь из них максимум выгоды, противоречит тот факт, что ни Гитлер, ни Чемберлен вовсе не собирались ему подыгрывать. Европейская дилемма коллективной безопасности, затрагивавшая и Японию, имела глубокие структурные корни.

Разные личности, разные режимы

В Лондоне слишком много британских должностных лиц исходили из заблуждения, будто бы в нацистской верхушке имеются «умеренные» — такие, как Геринг, — способные оказывать на Гитлера сдерживающее воздействие[3522]. Некоторые британские должностные лица разделяли точку зрения, главным образом исходившую от Невилла Хендерсона, посла в Берлине, согласно которой Гитлер был Джекилом и Хайдом в одном лице: человеком обычно осмотрительным и разумным, но срывающимся, если его спровоцировать или унизить. Другие полагали, что Гитлер, подобно прочим диктаторам, пускался на «авантюры» во внешней политике с целью заглушить недовольство у себя в стране[3523]. Также существовало мнение, что импульсивные поступки Гитлера на самом деле продиктованы экономическим кризисом: первыми об этом заговорили разочарованные немцы[3524]. Как личность Гитлера, так и устройство его режима оставались тайной за семью печатями и для Москвы, где видели только его сверхъестественные успехи и попустительство им со стороны Запада[3525]. Сбежавший на Запад агент советской разведки Вальтер Кривицкий (родившийся в австро-венгерской Галиции как Самуил (Шмелка) Гинзберг) в 1938 году предсказывал в самой авторитетной из русских эмигрантских газет, а затем в The Saturday Evening Post неминуемую сделку между Сталиным и Гитлером. Кривицкий писал о тайных советских заигрываниях, цель которых состояла в том, чтобы «убедить немецких руководителей в искренности намерений самого Сталина, в его готовности зайти достаточно далеко ради восстановления отношений»[3526]. Однако Кривицкий не желал признавать, что все тайные и явные попытки Сталина договориться с нацистской Германией зашли в тупик.

Первые годы жизни Гитлера были намного более благополучными, чем у Сталина. (Отец Гитлера, старший таможенный чиновник Габсбургской империи, получал примерно такое же жалованье, как директор школы, а после выхода в отставку ему была назначена приличная пенсия.)[3527] Однако Гитлер тоже не получил даже полного начального образования, не говоря уже об университетском. Будучи не менее амбициозным, чем Сталин, он собрал большую частную библиотеку, увлекался мелодрамами, оккультизмом, немецкими переводами Шекспира, биографией Фридриха Великого авторства Карлейля и четырехтомным трудом Генри Форда «Международное еврейство: важнейшая мировая проблема»[3528]. (Альберт Шпеер называл Гитлера «гениальным дилетантом».) Фюрер не проявлял заметного интереса ни к иностранным языкам, ни к путешествиям по другим странам. Его пристрастиями были архитектура, живопись, кино, классическая музыка, бокс, пикники на свежем воздухе, а еще он любил быстро ездить в своем «мерседесе», сидя впереди рядом с шофером (сам он водить не умел). Он терпеть не мог тех, кто, по его мнению, строил из себя интеллектуала, опасался совершить какую-нибудь оплошность в обществе более воспитанных людей, расцветал от малейших признаков одобрения со стороны других и не скрывал своей мании величия. «Я уверен в том, — писал он, вторя Наполеону, — что моя жизнь — величайший роман во всемирной истории».

Некоторые современники объясняли бесконечные монологи Гитлера, которые он произносил с дрожащими губами, попыткой скрыть свою неполноценность, а вовсе не склонностью увлекаться собственными мыслями, поскольку он вполне мог держать себя в руках и быть внимательным собеседником. Свободнее всего он чувствовал себя на встречах мюнхенских «бузотеров» — его товарищей времен становления нацизма, — но он видел их всего раз в году. Он никому не доверял до конца. («Я сам так и не сблизился с ним и не знаю никого, кому бы это удалось», — вспоминал Иоахим фон Риббентроп.) Гитлер мог беспечно общаться только с кланом Вагнеров в Байройте и с семьей своего фотографа Генриха Гофмана, через которого он познакомился с Евой Браун (ей было тогда семнадцать лет, ему — сорок). В итоге она стала его невенчаной женой и по приказу Гитлера подверглась тайной проверке на предмет еврейских предков, хотя и была голубоглазой блондинкой. (В итоге она была признана чистокровной «арийкой»[3529].) Гитлер не ел мяса, не курил и мало пил, хотя обожал пирожные и пил очень сладкий чай (испортив из-за этого зубы). Он упражнял правую руку, чтобы быть в состоянии долго держать ее в вытянутом положении, и мылся по многу раз на дню, так как терпеть не мог пота. Он страдал от бессонницы, экземы левой ноги и ступней (из-за чего ему было неудобно носить обувь) и болей в желудке. После приступов желудочных колик он предавался разглагольствованиям о смерти от рака. Его мать умерла в 47-летнем возрасте, и он говорил приближенным, что тоже обречен на раннюю смерть. (В мае 1938 года, после аншлюса Австрии, он продиктовал личное завещание[3530].) Гитлер принимал лекарства, прописанные ему врачом-шарлатаном, но подозревал, что кухонная прислуга хочет отравить его (к посуде была приставлена охрана). Даже в окружении телохранителей он не расставался с пистолетом. Случалось, он непроизвольно пускал газы.

Гитлер может производить впечатление неотесанного и банального человека, который необъяснимым образом встал во главе высоко индустриализованной, культурно развитой и политически передовой страны, но он выказал большое умение прислушиваться к германским массовым настроениям. Он приобретал последователей отчасти благодаря своим непревзойденным актерским талантам. Он культивировал образ простоты и скромности, не носил с собой бумажника и отдавал предпочтение военной форме, в то же время отказываясь от любых наград, кроме своего Железного креста 1-й степени и золотого партийного значка. Он обладал феноменальной памятью. Также он проявлял талант подражания людям и ситуациям. «Желая более ярко передать артиллерийскую подготовку в первый день битвы на Сомме, — вспоминал Эрнст „Путци“ Ганфштенгль, — он с помощью самых разных звуков имитировал стрельбу, подлет и разрывы снарядов французских, английских и немецких гаубиц и мортир, дополняя эту общую картину выразительным подражанием треску пулеметных очередей»[3531].

Фюрер пожелал построить в Берлине новый внушительный комплекс рейхсканцелярии, презрительно отзываясь о ее старом здании как «подходящем для мыловаренной компании». Это монументальное сооружение с 400 помещениями, имевшее фасад с квадратными колоннами и двойными дверями высотой пять метров, по обе стороны от которых красовались позолоченные бронзовые и каменные орлы, державшие в когтях свастики, было выстроено менее чем за год. Расположенная на верхнем этаже Мраморная галерея длиной 120 метров, которая вела в грандиозный парадный зал, была вдвое длиннее Зеркального зала в Версале. «На этом долгом пути от входа до парадного зала, — хвастался Гитлер своему архитектору Альберту Шпееру, — можно будет прочувствовать всю мощь и величие Германского рейха!» Между тем Гитлер жил в старом здании, где в одном из скромных помещений находился его главный рабочий кабинет. Однако в новом здании рейхсканцелярии рядом с Мраморной галереей у фюрера имелась обширная «студия», в которой он давал аудиенции под изображениями Благоразумия, Мужества, Справедливости и Мудрости, висевшими над четырьмя дверями. На продолжительных обедах Гитлера в рейхсканцелярии (начинавшихся в 2 или 3 часа дня) присутствовало до пятидесяти человек; они являлись без приглашения — достаточно было просто позвонить адъютанту и сообщить о своем прибытии. Это были не генералы и не промышленники, а ближайшее окружение фюрера — рейхсляйтеры, гауляйтеры и его старые товарищи по партии, нередко из Мюнхена. Ужинал фюрер все же более скромно, в обществе шести-восьми человек — своего личного врача, фотографа, пилота, радиста и личного секретаря (Мартина Бормана); по словам Шпеера, за столом «Гитлер обычно рассказывал истории о своей жизни»[3532].

Впрочем, нередко Гитлер покидал Берлин, уединяясь в Бергхофе — своей резиденции в баварских Альпах; там он во время трапез предавался разговорам о расе и мировом господстве. Как и Сталин, Гитлер не выносил одиночества. («Гитлеру нужно, чтобы вокруг него были люди, — отмечал Геббельс несколькими годами ранее. — Одиночество тяготит его».)[3533] Однако в отличие от Сталина фюрер не желал или не был способен придерживаться заведенного порядка. Нацистская Германия представляла собой скопище самых разных соперничающих акторов — партия, армия, бюрократические кланы, частная промышленность — при огромном количестве учреждений, созданных для решения конкретных задач, и всевозможных уполномоченных[3534]. Гитлер не желал председательствовать в комитетах и учреждениях и нередко подолгу не вызывал к себе никого из должностных лиц[3535]. После 5 февраля 1938 года заседания кабинета, и прежде нечастые, совершенно прекратились. Гитлеру хватало усердия только на составление текстов своих речей, которые он переписывал авторучкой, после того как надиктовывал их начерно, и на военные дела. Но просыпался он поздно и появлялся на рабочем месте сильно после полудня; там он просматривал вырезки, отобранные для него начальником печати рейха, а затем отправлялся на «завтрак», избегая собственных должностных лиц. («Я нередко задавался вопросом: когда же он работает?» — вспоминал Шпеер[3536].) Его стол стоял пустой, и он почти никогда не работал за ним. («Для него столы были просто предметами обстановки», — вспоминал глава Гитлерюгенда.) Доклады оставались непрочитанными. «Он не любил читать дела, — вспоминал Фриц Видеман, в 1930-х годах служивший у Гитлера адъютантом. — Мне приходилось добиваться от него решений, даже по очень важным вопросам, причем он никогда не просил показать ему соответствующие документы. Он пребывал в уверенности, что многие вещи уладятся сами собой, если их не трогать»[3537].

Сталинский режим тоже жил импровизациями, однако деспот буквально поглощал документы и даже находясь на юге, вдали от Москвы, прилежно пользовался телефоном, телеграфом и услугами фельдъегерей[3538]. Остается только изумляться — не тому, что находились дела, решавшиеся без Сталина, а тому, какое количество информации он ухитрялся усваивать и какое количество сфер привлекало его внимание. Он положил конец все более редким формальным заседаниям Политбюро, но был так же маниакально трудолюбив, как Гитлер порой отлынивал от работы. Сталин читал и редактировал письменные директивы; Гитлер решал государственные дела главным образом устно, и его собеседники — зачастую довольно случайные люди — выуживали решения из его монологов или пытались добиться от него, чтобы он подтвердил их позже. Несмотря на это, между работой рейхсканцелярии и совещаниями у фюрера наблюдалась немалая согласованность. Гитлер избегал участия в бюрократических дрязгах, чтобы его имя не было связано с непопулярными решениями и тлеющим недовольством[3539]. Он поощрял участие многочисленных учреждений в решении вопросов, имевших для него важнейшее значение — от иностранных дел до еврейского вопроса. Порой он настраивал игроков друг против друга, выстраивая «тщательно сбалансированную систему взаимной враждебности», — как отмечал Шпеер. Предаваясь то кипучей деятельности, то апатии, Гитлер во многих случаях откладывал самые важные решения, заставляя остальных ждать, пока он обкусывает ногти. «Порой, — вспоминал один из его секретарей, — он останавливался и безмолвно смотрел на портрет Бисмарка кисти Ленбаха, задумавшись и собираясь с мыслями, прежде чем продолжить бродить кругами»[3540].

Сталин иногда брал в заложники жен своих ближайших подручных, арестовывал и расстреливал их помощников; Гитлер позволял своим товарищам, которые были с ним до 1933 года, — Герингу, Геббельсу, Гиммлеру, некоторым другим — выстраивать в пределах государства собственные центры силы[3541]. Гитлер проявлял понимание того, что необходимо потакать пожеланиям элиты и влиятельных органов. Как предполагают, его стиль правления побуждал подручных к тому, что называлось «подмазываться к фюреру» — то есть к выдвижению инициатив в надежде на то, что им удастся предугадать его желания и, соответственно, заслужить его благодарность, но это было возможно лишь в некоторых сферах, и когда Гитлер осознавал, что подчиненные пытаются выступать с подобными инициативами, он нередко оказывал этому противодействие[3542]. С другой стороны, из-за того что Сталин проявлял готовность вникать в мельчайшие детали и был подвержен вспышкам гнева, в СССР, как правило, никто и не пытался брать на себя риск и действовать в инициативном порядке. Местные функционеры почти всегда дожидались четких указаний, которые, впрочем, нередко оказывались невыполнимыми, и тогда они начинали не «подмазываться к вождю», а играть в кошки-мышки (прибегать к уловкам, хитрить, не говорить правду), что еще сильнее разжигало в Сталине желание разделаться с ними. Советская политическая машина нередко впадала в паралич не из-за явной отстраненности в стиле Гитлера, а из-за крайней централизации и зависимости от единственного человека, который не мог все сделать сам. В конечном счете, и в кремлевском «Уголке», и на Ближней даче, и на даче в Сочи, и в рейхсканцелярии, и в Бергхофе все вращалось вокруг персоны вождя. Каждый функционер мечтал стать личным представителем Гитлера или Сталина — и получить соответствующие полномочия в конкретной сфере деятельности.

Берия вытесняет Ежова

Может быть, Ежов и замышлял сбежать за границу и тем самым нанести удар по Советскому государству и отплатить Сталину за все, что пришлось от него вытерпеть, но он вместо этого отсиживался у себя на даче. 19 ноября 1938 года «Политбюро» вызвало наркома внутренних дел в кремлевский «Уголок», где с 11.10 вечера до 4.20 утра разбирался вопрос о доносе на Ежова от начальника одного из региональных управлений НКВД (Виктора Журавлева), инспирированном Берией[3543]. Ежов написал письмо Сталину, скорее всего, оставшееся неотправленным, в котором утверждал, что «два последних года напряженной, нервной работы в сильной степени напрягли всю нервную систему»[3544]. Его обвиняли в том, что он допустил разгром советской разведки иностранными шпионами. 23 ноября Ежов снова побывал в кабинете у Сталина, где, согласно журналу посетителей, за предыдущие два года он провел почти 900 часов, но эти три с половиной часа оказались последними: Сталин принял у него прошение об отставке[3545]. 25 ноября деспот отправил во все региональные партийные секретариаты телеграмму, в которой ссылался на донос Журавлева об ошибках в работе НКВД и отмечал, что «ЦК ВКП(б) удовлетворил просьбу т. Ежова, освободил его от работы в НКВД»[3546]. «Правда» с запозданием известила об этом на последней полосе (8 декабря). Казнь главы НКВД могла заставить усомниться в правомерности массовых арестов и расстрелов. И Сталин временно оставил Ежова секретарем ЦК, председателем партийной контрольной комиссии и наркомом водного транспорта.

Берия еще как заместитель наркома внутренних дел в сентябре — декабре 1938 года арестовал 332 ведущих сотрудника НКВД, включая 140 в центральном аппарате и 18 наркомов внутренних дел союзных и автономных республик. Оперработники НКВД, не лишившиеся своих должностей, были в растерянности[3547]. Это же относилось и к военным. «Теперь, если заметишь или распознаешь врага, то заявить об этом некому, потому что чем выше начальник, тем скорее он является врагом народа, — сетовал один армейский политработник. — Спрашивается, кому же верить и кому станешь докладывать». Другой задавался вопросом, кто же враг: тот, кого арестовывают, или тот, кто арестовывает других?[3548] В то же время из мест заключения хлынули письма, полные надежды: люди логично предполагали, что их сфальсифицированные дела теперь будут закрыты. В одном только наркомате обороны получали почти 2 тысячи подобных писем ежедневно.

Берия в качестве главы НКВД проник в самое ядро режима. Поначалу он привез с собой в Москву лишь немногих своих подручных, включая Всеволода Меркулова, выпускника Петербургского университета, сына царского офицера-аристократа и зятя царского генерала (занимавшего при Временном правительстве должность военного министра). Меркулов был единственным русским среди кавказцев из окружения Берии, и в Москве Берия назначил его своим первым заместителем. Другим был Богдан Кобулов (г. р. 1904), армянин из Тбилиси, в 1921 году исключенный из комсомола и арестованный за изнасилование, однако ставший осведомителем, а затем и сотрудником тайной полиции; Кобулов стал заместителем начальника следственного отдела. Но после того, как в результате уничтожения ежовцев для людей Берии открылось много вакансий, он вызвал с Кавказа многих других: в их числе были Лаврентий Джанджава, известный как Цанава (г. р. 1900), в 1922 году исключенный из партии за похищение невесты (на следующий год ему вернули партбилет) и ставший начальником НКВД Белоруссии; Гоглидзе (г. р. 1901), поставленный во главе ленинградского управления НКВД; Соломон Мильштейн (г. р. 1898), происходивший из богатой семьи вильнюсских евреев-купцов (большинство из них после революции бежало за границу) и поначалу назначенный заместителем начальника следственного отдела, но затем получивший в подчинение новое транспортное управление НКВД; и Владимир Деканозов (г. р. 1898), последовательно занимавший ряд высоких должностей[3549].

Доля грузин в московских структурах НКВД подскочила с 3,13 % в январе 1938 года — что почти вдвое превышало их долю в общей численности населения — до 7,84 % в июле 1939 года[3550]. Если не считать грузин, при Берии в НКВД резко сократилась доля меньшинств, особенно евреев, зато активно выдвигались русские[3551]. Те функционеры режима, которые прежде считали, что Ежов способен исправить последствия антипартийных действий и ошибок своего предшественника, теперь ждали того же от Берии. Эти иллюзии укрепило освобождение некоторых людей, арестованных при Ежове. В Сталине видели человека, который отказался от своего ошибочного доверия к Ежову и назначил на его место нового, энергичного и лояльного руководителя[3552]. Власть Берии проявлялась в совершенно иной плоскости по сравнению с властью Ежова или Ягоды. Впрочем, Сталин позаботился о том, чтобы назначить на ряд ключевых должностей небериевцев (ключевая должность начальника отдела кадров НКВД досталась Сергею Круглову, который был включен Маленковым в список возможных первых заместителей главы НКВД)[3553]. Также Сталин потребовал от Берии документы, связанные с его работой у мусаватистов; по указанию Берии их собрал и передал Сталину Меркулов[3554].

Перекладывание ответственности

Сталин разрушил собственную великолепную шпионскую сеть: из 450 сотрудников заграничной резидентуры не менее 275 было арестовано своими же[3555]. В январе 1939 года деспота уведомили о том, что «у НКВД СССР за границей нет ни единого резидента и ни единого проверенного агента. Работа иностранного отдела НКВД практически расстроена и, по сути, ее нужно организовывать с чистого листа»[3556]. Исполняющий обязанности начальника важнейшего западного отдела Управления военной разведки тоже докладывал, что «Красная армия фактически осталась без разведки. Агентурная сеть, составляющая основу разведки, почти целиком ликвидирована»[3557]. На самом деле завербованные заграничные агенты и подпольные осведомители никуда не делись, но за несколькими важными исключениями, такими как немецкие посольства в Варшаве и в Токио, у них не было кураторов, чтобы получать от них информацию. Восстановлением шпионской сети пришлось заняться Берии.

Даже при наличии хороших шпионов Гитлер оставался трудноразрешимой загадкой: насколько далеко он реально готов зайти? И насколько далеко он способен зайти? Он начинал с относительно слабых позиций. Германия проиграла войну, у нее не было ни армии, ни флота, ни военно-воздушных сил, ни крепких финансов, и действия Гитлера неизбежно носили зигзагообразный, сиюминутный, непредсказуемый характер. Он возмущался несправедливым отношением к его стране, шел на «уступки», непрерывно говорил о ненападении и мире. Его программа была достаточно смутной, для того чтобы люди видели в ней всего лишь доведенную до крайности версию стародавнего германского национализма[3558]. Более того, финальные цели нацистов — искоренение гипотетического глобального еврейского заговора, установление господства германской расы в Европе — казались настолько фантастическими, что даже некоторые осведомленные подручные Гитлера едва верили в то, что он действительно стремится ко всему этому[3559]. Уроженец Мюнхена Конрад Гейден, в эмиграции написавший первую серьезную биографию Гитлера в двух томах (1936–1937 гг.), указывал, что Германии не хватит сырья и продовольствия, чтобы подчинить себе всю Европу, тем более что новая война, как и предыдущая, окажется продолжительной. Кроме того, Гейден предсказывал, что гитлеровская программа перевооружения спровоцирует ответное вооружение и заключение союзов против Германии[3560]. Но к началу 1939 года подобная коалиция, противостоящая Гитлеру, так и не сложилась.

Для Сталина сближение с западными империалистами всегда было опасной игрой, полной иллюзий: капиталистам нельзя было доверять, потому что они никогда бы окончательно не смирились с существованием советской власти. Как и Ленин, он презрительно относился к любым предложениям, которые могли сделать империалисты. Так же как и Польша во главе с Пилсудским когда-то воспользовалась советскими авансами, чтобы совместно с нацистским режимом, который считался антипольским, принять декларацию о ненападении, так и англичане повели бы такую же игру и вступили бы в переговоры со Сталиным, чтобы заключить сделку с Гитлером. Если бы Англия и Германия еще до 1914 года объединили свои силы, они могли бы уничтожить Россию как мировую державу[3561]. Предотвращение именно такого мезальянса между Лондоном и Берлином стало для Сталина идеей фикс. Почти с самого момента прихода Гитлера к власти Сталин непрерывно получал от разведки донесения о неустанных попытках англичан подольститься к Германии и натравить ее на СССР[3562]. Британские должностные лица питали ровно такие же подозрения в отношении СССР, видя за интересом Сталина к переговорам с ними всего лишь уловку, для того чтобы самому заключить сделку с Гитлером и одновременно, как в частном порядке говорил Чемберлен сестре, «за кулисами исподтишка и коварно дергать за все нити, чтобы втянуть нас в войну с Германией», в то время как, согласно английским представлениям, главным был конфликт между нацизмом и коммунизмом[3563].

Многие представители британского истеблишмента ненавидели большевиков как разжигателей колониальных революционных движений, угрожавших Британской империи, и считали Россию полуварварской страной, которой правят сомнительные личности. В начале 1930-х годов Ридер Баллард, британский генеральный консул в Советском Союзе, называл Литвинова — родившегося в 1876 году в состоятельной банкирской семье в Белостоке под именем Меер-Генох Моисеевич Валлах-Финкельштейн, — «варшавским евреем» и «бессовестным лжецом»[3564]. Безотносительно к вполне обоснованным подозрениям в адрес России и к закоренелому антикоммунизму с душком антисемитизма альянс с Советским Союзом фактически являлся признанием того, что войны не избежать[3565]. Большинство простых граждан демократической Англии считали, что на бойне, которой была Первая мировая война, почти миллион их соотечественников расстался с жизнью ни за что ни про что. К тому же национальный долг из-за войны вырос за четыре года десятикратно[3566]. Большинство британских консерваторов — а не только те, которые входили в правительство тори, — в той или иной мере одобряли предпочитавшуюся Чемберленом политику торга с Гитлером, дававшую возможность оказывать на него влияние[3567]. Большинство членов оппозиционной Лейбористской партии в годы усиления нацистов придерживалось пацифизма, выступая против перевооружения[3568]. «Победим ли мы или проиграем, — указывал один влиятельный британский журналист, выражая всеобщие настроения, — мировая война станет для Англии полным крахом»[3569].

Англия и без того чувствовала, что ей не хватает сил защищать свою глобальную империю. Раздел Африки так и не был доведен до конца, в то время как повстанческие движения в Индии, Палестине, Северной Ирландии и других владениях поглощали ресурсы и людей. Кроме того, доверие к властям подрывали Великая депрессия и непродуманная фискальная и валютная экономия: реальная выработка в 1938 году была не выше, чем в 1918 году (ежегодный рост ВВП составлял 0,5 %). Различные катастрофические сценарии, предлагавшиеся в докладах британской разведки — которая сперва долго недооценивала возможности нацистской Германии, а затем стала их крайне переоценивать, — служили дополнительным стимулом для торга. В эту же точку била и недооценка Красной армии. Но что самое главное, Восточная Европа и даже континент в целом просто не входили в число британских приоритетов, невзирая на Версальский договор[3570]. Чемберлен в силу своих убеждений был консерватором в фискальных вопросах. Он не желал тратиться на содержание континентальных экспедиционных сил, что, по его мнению, лишь подтолкнуло бы Францию к рискованному столкновению с Германией и истощило бы британскую казну[3571]. Тем не менее он отпускал деньги на Королевские ВВС и Королевский флот. Если бы все прочие усилия оказались безрезультатными и Гитлер попытался бы покорить Западную Европу — что казалось маловероятным, пока существует французская сухопутная армия, — Британские острова, как полагал Чемберлен, не остались бы беззащитными[3572].

Чемберлен убедил себя в том, что он без ущерба для ключевых британских интересов может удовлетворить не только требования нацистской Германии, но и требования фашистской Италии и Японской империи, а также лишить эти страны стимула к трехстороннему сотрудничеству, заключив с ними двусторонние соглашения[3573]. Применявшееся им сочетание дипломатии (договоренности, примирение) и мер сдерживания (угроза крупномасштабных бомбардировок) — известное как умиротворение — занимало почтенное место в британской политике, восходя еще к XIX веку. Оно давало возможность улаживать международные конфликты, взывая к разуму другой стороны и идя на компромиссы, что позволяло обходиться без дорогостоящих войн[3574]. Зачем сворачивать на путь превращения современного аналога балканских дрязг в мировую войну? Ее повторение обещало стать как минимум не менее кровавым и бессмысленным, а в потенциале могло обернуться намного худшим исходом: тем, что континент, лежащий в руинах, окажется в руках у коммунистов[3575].

Второй противник Германии из числа великих держав, Франция, была также второй из двух оставшихся в Европе крупных демократий. Ее геополитическое положение было незавидным. Франция одержала верх в Великой войне, но боевые действия привели к сильнейшим опустошениям на ее территории, а после окончания войны у нее не имелось средств для сдерживания усиливавшейся Германии. США, изменившие соотношение сил в войне, могли дать гарантии безопасности, которые бы в 1920-е годы позволили Франции пойти на уступки Германии, за которые выступала Англия и которые требовались для стабилизации положения, однако у американцев не было желания делать этого[3576]. И потому послевоенная безопасность Франции опиралась на три шатких основания: военную оккупацию германской Рейнской области, военное превосходство над разоруженной Германией и союзы с новыми независимыми малыми государствами к востоку от Германии. Первые две опоры приказали долго жить. Что же касается третьей, в Восточной Европе бушевали внутренние конфликты и ирредентизм, что лишало надежности какие-либо партнерские отношения в сфере безопасности. Система альянсов Франции с Польшей и Чехословакией перестала работать еще до того, как Гитлер испытал ее на прочность[3577]. И потому Франция, укрывшаяся за неприступной линией Мажино (названной так по имени министра обороны, инициировавшего ее строительство), могла выбирать лишь из уже известных вариантов: либо союз с англичанами, либо союз с русскими. Правительство тори до Мюнхенского пакта выказывало безжалостную осторожность по отношению к сближению с Францией, а после Мюнхена оно шло вперед маленькими шажками, начав переговоры с Францией на уровне штабов[3578].

В то же время Мюнхен едва не подтолкнул Сталина к другой крайности: он стал задумываться о денонсации франко-советского договора еще до его подтверждения[3579]. Однако спорадические попытки Сталина взять пример с Николая II и превратить франко-советский договор 1935 года о взаимопомощи в настоящий военный союз против Германии привели только к бессистемным переговорам между военными[3580]. Англия упорно выступала против франко-советского военного соглашения, а Париж не желал порывать с Лондоном даже после мюнхенского позора и даже после поступивших от французского посла в Москве предупреждений о том, что Советский Союз — вовсе не колосс на глиняных ногах и что он может начать заигрывания с Германией[3581]. Французский генштаб по-прежнему отрицал заметную роль Красной армии в возможной европейской войне и указывал на отсутствие у СССР общей границы с Германией и на тот факт, что Польша и Румыния все так же не испытывали желания пропускать через свою территорию советские войска[3582]. Казнь трех из пяти сталинских маршалов и обвинения в том, что они и другие выдавали нацистам военные планы и другие тайны, вновь заставили усомниться в Красной армии как в возможном партнере[3583]. Но французы выражали нежелание вести военные переговоры еще до окончательной развязки ужасных расправ[3584]. Для французского премьер-министра Даладье — который еще в 1933 году предоставил во Франции убежище Троцкому — очередная общеевропейская война означала «полную гибель европейской цивилизации», на место которой явятся «казачьи и монгольские орды»[3585].

Итак, в Германии, вооруженной до зубов, бурлили антисемитизм и антиславянский расизм, англичане перед лицом новой войны на континенте держались осторожно и отчужденно, а Франция, еще более уязвимая, чем Англия, тем не менее подчинялась Лондону и не доверяла своему номинальному союзнику, СССР. Сталин опустошал собственную страну массовыми расправами, сопровождавшимися бесстыдной ложью, однако он столкнулся с настоящей угрозой безопасности страны: германской агрессией, на фоне которой великие державы, включая его самого, занимались тем, что перекладывали ответственность друг на друга.

Музыка и пытки

Вдоль всех стен огромного главного зала и у всех входов в него выстроились сотрудники тайной полиции в парадной форме: в Большом Кремлевском дворце проходил прием по случаю нового 1939 года. Советские функционеры не приводили на него своих жен, если те, подобно Жемчужиной, жене Молотова (она была наркомом рыбной промышленности), тоже не занимали официальные должности. Однако значительная часть бомонда была связана брачными узами: актера Ивана Москвина сопровождала его жена Алла Тарасова, звезда того же театра; кинорежиссера Александрова — его жена, певица-старлетка Любовь Орлова; танцовщика Игоря Моисеева — его гражданская жена, прима-балерина Большого театра Нина Подгорецкая. Сам Сталин тоже мог сойти за кинозвезду: лукавая улыбка, поднятая голова, паузы, кивки, взгляды. Во время тостов, когда он упоминал советские достижения и героев, люди чокались бокалами, стучали ножами и вилками и выкрикивали его имя. Шел уже третий час ночи, когда в фойе у входа в Андреевский зал появился Государственный джаз СССР. Чекист, как предпочитали называть себя сотрудники тайной полиции, вызвал его на сцену после Красноармейского ансамбля под руководством Александрова — 240 певцов и танцоров — и Государственного ансамбля народного танца под руководством Моисеева.

«Мы входим в Андреевский зал. Огромный зал слабо освещен и совершенно пуст. Это зал заседаний Верховного Совета, — вспоминал Юрий Елагин. — В нем ряды новых кресел, как в театре или, вернее, как в аудитории университета, потому что при каждом кресле есть маленький пюпитр для записей и радионаушники». Музыканты подошли к двери, ведущей на сцену. «Зал поражает нас обилием света. Это Георгиевский зал — нарядный, двусветный, белый зал… В зале идет пир горой. За большими столами полно народу». Перед сценой, несколько поодаль от остальных столов, находился стол президиума, за которым сидели вожди — лицом к залу, спиной к выступающим. Когда на сцене появились музыканты, Сталин и его свита повернулись и стали аплодировать. «Сталин одет в куртку защитного цвета, без орденов и каких-либо знаков отличия. Он улыбается и ободряюще кивает нам головой. Перед ним стоит наполовину наполненный стакан. По цвету похоже на коньяк». Джазисты с их солисткой Ниной Донской исполнили «Еврейскую рапсодию», сочиненную Святославом Кнушевицким, возможно лучшим московским виолончелистом. (Он был женат на Наталье Спиллер, сопрано из Большого театра, любимице Сталина.) По словам Елагина, Сталин и прочие вожди почему-то не обратили никакого внимания на пение Донской. «Они отворачиваются от нас и начинают есть».

Кровавый тиран в пределах своих традиционных вкусов был способен отличить превосходное выступление от просто хорошего. Ему нравилась опера, и для исполнения перед ним неизменно отбирались фрагменты как из дореволюционного репертуара (Римский-Корсаков, Глинка, Мусоргский, Бородин, Чайковский), так и из более известной западной классики («Кармен», «Фауст», «Аида»). Но главной его страстью были русские, украинские и грузинские народные песни[3586]. После того как джазисты отыграли свои шесть заранее одобренных номеров — включая «Сентиментальный вальс» Чайковского и любимую песню Сталина, жалостливую «Сулико», — за столом президиума, согласно Елагину, аплодировали «долго и энергично». Лишь после того, как музыканты покинули сцену и отложили в сторону свои инструменты, их пригласили к столу — в отдельном зале для выступающих, этажом ниже, где были накрыты столы, а на них — «много икры, окорока, салаты, рыба, свежие овощи и зелень [в разгар зимы]… Графины с водкой. Красные и белые вина. Великолепный армянский коньяк. Столы накрыты не менее чем на тысячу человек, а нас всех не более четырехсот». Обязанности официантов исполняли чекисты в форме. Перед музыкантами выступил с речью новый председатель Комитета по делам искусств Алексей Назаров (г. р. 1905), поднявший тост за Сталина; кроме него, пили также за некоторых из наиболее знаменитых исполнителей — таких, как певец Иван Козловский (г. р. 1900)[3587].

Козловский, солист-виртуоз Большого театра (с 1926 г.), в 1939 году получил орден Ленина (еще через год Сталин наградил его званием «Народный артист СССР»). Он был обладателем прозрачного, ровного голоса с красивым и нежным тембром в верхнем регистре, и, хотя он был не особенно сильным, его хватало даже для самых больших залов. Козловский родился в украинской деревне; у него был брат, под конец Гражданской войны эмигрировавший и осевший в США, — одного этого хватило бы, чтобы погубить тенора из Большого. Ревностные чекисты отправились в родное село Козловского с намерением выяснить всю подноготную, но, когда Поскребышев выложил перед Сталиным несколько толстых папок с компроматом на Козловского, деспот якобы сказал: «Хорошо, мы посадим товарища Козловского, а петь кто будет — вы?»[3588] Пусть эта история — апокриф, но известно, что деспот следил за расписанием спектаклей Большого театра и мог прервать совещание у себя в «Уголке», чтобы послушать арию в исполнении Козловского, Максима Михайлова (бас) или Марка Рейзена (тоже бас), лирического тенора Сергея Лемешева, лирических сопрано Спиллер и Елены Кругликовой или меццо-сопрано Веры Давыдовой[3589]. На новогоднем приеме Козловский, который имел репутацию невыносимого человека, по просьбе Сталина исполнил арию «Сердце красавицы» из оперы «Риголетто»[3590].

Два дня спустя Сталин сообщил Генеральному прокурору СССР Вышинскому, что хочет провести публичный процесс над арестованными сотрудниками НКВД[3591]. «Враги народа, пробравшиеся в органы НКВД, сознательно искажали карательную политику советской власти, производили массовые необоснованные аресты ни в чем не повинных людей, в то же время укрывая действительных врагов народа», — утверждалось в адресованном Сталину докладе комиссии, расследовавшей деятельность тайной полиции, — как будто та каким-то образом вершила свои злодеяния по собственной инициативе. Они «уговаривали заключенных дать показания об их якобы шпионской работе в пользу иностранных разведок, объясняя при этом, что такого рода вымышленные показания нужны партии и правительству для дискредитации иностранных государств». Деспот распространил этот доклад среди своих приближенных, чтобы те знали, что террор отныне интерпретировался как результат проникновения «шпионов буквально в каждый отдел [НКВД]»[3592]. Но по той или иной причине публичный процесс над сотрудниками НКВД так и не состоялся. «…очень занят текущей работой, — писал Сталин (06.01.1939) Афиногенову, прощенному писателю, который прислал ему для ознакомления экземпляр своей новой пьесы. — Прошу извинения»[3593].

Берия выдал секретное указание управлениям НКВД прекратить вербовку осведомителей для слежки за партийными боссами и директорами предприятий и уничтожить в их присутствии собранные на них компрометирующие материалы[3594]. Региональные партийные боссы даже получили приглашение изучать досье всех сотрудников НКВД в своих владениях[3595]. Однако затем Сталин дал задний ход. «ЦК ВКП стало известно, — писал он в телеграмме, адресованной всем начальникам на местах (10.01.1939), — что секретари обкомов/крайкомов, проверяя работников УНКВД, ставят им в вину применение физического воздействия к арестованным как нечто преступное». Сталин сообщал, что «применение физического воздействия» было разрешено «ЦК» с согласия «коммунистических партий всех республик» (руководители которых были почти поголовно расстреляны как иностранные шпионы и вредители). «Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата, и притом применяют его в самых безобразных формах, — подчеркивал Сталин. — Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманной в отношении заядлых агентов буржуазии?»[3596]

Осложняющие факторы

Сталин преувеличивал, но не выдумал враждебность со стороны своих восточноевропейских соседей. Литва, Латвия, Эстония и Финляндия предпочитали быть нейтральными, но, если бы их заставили выбирать, они бы предпочли Москве Берлин[3597]. Румыния была настроена откровенно прогермански. Польша с ее гнусным режимом, зажатая между двумя еще более гнусными режимами, избрала средний путь. Некоторые представители польских правящих кругов выступали за то, чтобы связать свою судьбу с Гитлером, с тем чтобы его взоры оказались обращены еще дальше на восток, пусть даже за это пришлось бы заплатить высокую цену в виде территориальных уступок; некоторые высокопоставленные поляки даже фантазировали о совместном польско-немецком нападении на СССР, воображая, что эта агрессия позволит Польше отобрать у Советов Украину, — и нацистское руководство лишь цинично поддерживало их в этом заблуждении[3598]. Однако польский министр иностранных дел Бек, хорошо говоривший по-немецки, несколько раз встречался с Гитлером, пытаясь как-то договориться с ним и не жертвовать при этом польской независимостью. В начале 1939 года. Гитлер пригласил его в Берлин в последней попытке заставить Польшу вступить в Антикоминтерновский пакт, в рамках которого Польша должна была предоставить вермахту право прохода по своей территории и «вернуть» Германии вольный город Данциг и соседствующий с ним Польский коридор (территорию, прежде входившую в состав Восточной Пруссии Фридриха Великого, но по условиям Версальского договора отданную Польше и отделявшую германскую Восточную Пруссию от остальной Германии). В итоге Польша оказывалась в экономической зависимости от доброй воли нацистов (не существовавшей в природе)[3599].

Советская разведка, у которой был свой человек в немецком посольстве в Польше, сообщала (10.02.1939), что Гитлер якобы уверял Бека в отсутствии необходимости захватывать Украину, поскольку «Советский Союз через 2–3 года погибнет от внутренних противоречий и расчистит… для Германии и Польши путь к дружественному решению украинского вопроса». Далее в сообщении отмечалось, что Гитлер вел себя подчеркнуто дружелюбно, хотя германский дипломатический персонал в Польше расценивал это как чисто тактический ход, и что «Бек остался, по-видимому, не удовлетворенным беседой с Гитлером и по-прежнему считает, что основной целью германской экспансии остается Восток и что в связи с этим Гитлер не собирается делать каких-либо уступок Польше»[3600].

Тем не менее советская военная разведка докладывала в Москву, что германский посол в Варшаве Ганс-Адольф фон Мольтке 13 февраля похвалялся немецкому журналисту, что «обстановка полностью ясна. Мы знаем, что Польша в случае германо-русского конфликта будет стоять на нашей стороне»[3601]. Западные державы тоже подозревали нелиберальную Польшу в прогерманских настроениях и территориальном ревизионизме. Однако Бек отказывался давать какие-либо твердые обещания в отношении уговоров Гитлера. После Мюнхена он, как и все остальные, понимал, что на поддержку Польши Западом не следует особо рассчитывать, и опасался требований западных держав по поводу Данцига и Польского коридора. Тем не менее он возлагал надежды, связанные с безопасностью Польши, на Англию и Францию. Альтернатива — военный союз с Советским Союзом — не подлежала обсуждению. Советские власти отвечали полякам такой же враждебностью, и с ноября 1937 года (до июня 1939 года) у СССР не было даже посла в Варшаве.

Наилучшей гарантией безопасности для Польши, вероятно, служила бы полномасштабная война СССР с Японией, и польская военная разведка завязала чрезвычайно тесные связи с японской разведкой, по сути, активно консультируясь с ней в отношении их общего врага. Японские силы в Маньчжоу-Го по-прежнему затевали пограничные столкновения с советскими и монгольскими войсками. Советский шпион Зорге (псевдоним «Рамзай») 23 января 1939 года передал в Москву анализ борьбы между тремя фракциями в Японии. Первая из них требовала дальнейшего наращивания военных действий против Китая, вторая (Квантунская армия) выступала за заключение мира с Китаем, с тем чтобы начать полномасштабную войну против СССР, третья же, отчасти стоявшая на тех же позициях, предлагала свернуть операции в Центральном и Южном Китае и ограничиться только Северным Китаем и Маньчжурией, чтобы использовать их как базу для нападения на СССР. Зорге относил премьер-министра и военного министра к третьей группе и добавлял, что Япония была в состоянии обуздать отечественные радикальные круги лишь посредством переключения их внимания на СССР[3602].

Присоединяясь к общему нажиму на Москву, антисоветские эмигрантские круги в китайском Харбине вели радиовещание на восточные регионы СССР, в своих передачах разоблачая советскую пропаганду. Передачи на русском языке вели и немецкие радиостанции, вещавшие на западные территории Советского Союза, где не имелось достаточно мощных глушилок, для того чтобы препятствовать приему этих иностранных сигналов[3603].

В то же время главным осложняющим фактором для Сталина оставался Гитлер. «В этот день, который может запомниться всем прочим, как и нам, немцам, мне хотелось бы сказать одно: в течение своей жизни мне часто приходилось бывать пророком, и обычно меня высмеивали за это, — вещал Гитлер, выступая 30 января 1939 года, на шестую годовщину своего прихода к власти. — И прежде всего над моими пророчествами смеялся еврейский народ. Думаю, что сейчас эти приступы смеха застряли в горле у германского еврейства». И далее: «Сегодня я снова буду пророком: если международному еврейскому капиталу в Европе и за его пределами удастся втянуть народы в новую мировую войну, ее исходом станет не большевизация всего мира, то есть победа еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе»[3604]. Это показательное негодование-угроза отчасти представляло собой запоздалый ответ на возмущение событиями «Хрустальной ночи» со стороны Рузвельта и США, а также на зашедшие в тупик переговоры по поводу ограничений на прием еврейских эмигрантов из Германии и Австрии, отчасти — объявление Соединенных Штатов «штабом всемирного еврейства»[3605]. Рейхстаг разразился восклицаниями одобрения.

Гитлер достиг большего, чем мог представить себе кто-либо — возможно, даже он сам, — и он пользовался своим возросшим влиянием и доверием к нему, чтобы повышать ставки. 13 февраля 1939 года он возложил венок на могилу Отто фон Бисмарка, а на следующий день возглавил торжества по случаю спуска на воду «Бисмарка», нового германского могучего линкора. «Как фюрер немецкого народа и канцлер Рейха, — заявил он собравшейся толпе, — я не могу придумать для этого корабля более удачного имени»[3606]. Понятно, что Бисмарк, объединитель Германии, руководствовался известными ему пределами и необходимостью поддерживать равновесие, отнюдь не стремясь к неограниченной экспансии, и воздержался от поглощения Габсбургской империи, в то время как Гитлер уже аннексировал Австрию и Судетскую область Чехословакии. В то же время непомерные расходы Гитлера на продолжавшееся перевооружение и военные действия, а также беспокойство по поводу поставок сырья только возрастали. С момента прихода Гитлера к власти национальный долг утроился[3607]. Гитлер приказал сократить бюджет вермахта на первый квартал 1939 года. Однако армия, зная фюрера, проигнорировала ограничения. При принятии стратегических решений Гитлер не принимал в расчет экономические соображения[3608]. И все же нужно было где-то найти более доступные источники сырья для военной машины[3609]. Германия обратилась в Москву с предложением провести формальные торговые переговоры, и Микоян в феврале 1939 года передал немецкому послу два новых списка промышленных товаров, которые был готов купить СССР[3610]. В том же месяце из печати вышла книга «СССР и капиталистическое окружение», в которой утверждалось, что «правящему классу» Англии и Франции нужен не союз с СССР против «фашизма», а война между Советским Союзом и Германией[3611].

В погоне за наградами

К тому моменту в советских тюрьмах, по оценкам, находилось 350 тысяч заключенных, а в исправительно-трудовых лагерях и колониях ГУЛАГа — 1,665 миллиона человек. Однако доля заключенных, не работавших в 1937–1939 годах, согласно документам, составляла от 16,6 до 27,1 %. В лагерных комплексах скапливались больные, инвалиды и отлынивающие от работы[3612]. Исключением в смысле производительности рабского труда всегда являлся золотодобывающий трест на реке Колыме на крайнем северо-востоке страны. 24 января 1939 года Сталин отправил хвалебную телеграмму Карпу Павлову, главе Дальстроя: «Воздадим же должное всем, начиная с Павлова, без всякого смущения и ложной скромности». Павлов, ветеран с двадцатилетним стажем работы в тайной полиции, служивший в разных местах от Крыма до Красноярска, прибыл на Колыму двумя годами ранее, сменив прежнего давнего начальника Дальстроя, расстрелянного как главаря контрреволюционной шпионско-диверсионной троцкистской организации[3613]. 2 февраля 1939 года. Павлов был награжден орденом Ленина. Той зимой на золотых приисках снова погибли тысячи заключенных.

К концу года население Дальстроя за счет новоприбывших удвоилось, составив 160 тысяч человек. (Вскоре после этого Павлов получил должность начальника Управления горно-металлургической промышленности ГУЛАГа[3614].) У Дальстроя оказалось достаточно артистов, чтобы завести местный симфонический оркестр и театр музыкальной комедии, которые развлекали начальников в местной «столице» — Магадане, скопище изб и пересыльных тюрем, прозванном «охотскими Афинами»[3615]. Магадан мог похвастаться более высокой концентрацией не только музыкантов и артистов, но и врачей, ученых, поэтов, прозаиков, фотографов и художников, чем в любом другом городе к востоку от Урала и во многих городах к западу от него, однако террор, в ходе которого погибали технические специалисты треста, снижал производительность[3616]. Магаданские функционеры просили присылать им списки арестованных по всему Союзу, чтобы забирать себе геологов, гидрологов и прочих крайне необходимых им «вредителей» и «троцкистов».

Органы НКВД во главе с Берией раскрыли в Москве организацию, называвшую себя «фашистской». Насколько известно, это была кучка молодых людей, сшивших себе флаг, накануне Дня Красной армии (23 февраля) расклеивших семьдесят листовок, писавших на стенах лозунги и сочинявших стихи. Также они вроде бы вели разговоры о нацизме, антисемитизме и русском национализме. По крайней мере один из них оказался осведомителем, вследствие чего еще четверо были арестованы. Выяснилось, что трое из них вступили в эту группу в 19-летнем возрасте, а организатору было 17 лет. В НКВД набралось материала по этому делу на пять томов[3617].

Жизнь без отца

В феврале 1939 года Сталин получил тревожное сообщение из авиационной школы, в которой обучался его сын Василий. Ему было уже почти 18 лет, и он стал кандидатом в члены партии, но незадолго до этого Сталин писал одному из учителей Василия в его предыдущей школе, что его сын — «избалованный юноша средних способностей, дикаренок (тип скифа!), не всегда правдив, любит шантажировать слабеньких „руководителей“, нередко нахал, со слабой, или — вернее — неорганизованной волей. Его избаловали всякие „кумы“ и „кумушки“, то и дело подчеркивающие, что он — „сын Сталина“»[3618]. После поступления Василия в военную школу в Крыму Берия докладывал Сталину, что начальство школы устроило Василию торжественную встречу на железнодорожном вокзале. Сталин приказал, чтобы Василия переселили в обычное общежитие[3619]. Очередное донесение, очень ловко сформулированное, начиналось с похвал: «Политически грамотен. Предан делу партии Ленина — Сталина и нашей родине. Живо интересуется и хорошо разбирается в вопросах международного и внутреннего положения». Но отмечалось также, что Василий склонен учиться «залпом», иногда являлся на полеты небритым и «на неудачи в полете реагирует болезненно»[3620]. Друзья считали его щедрым — и беззащитным. Как вспоминал о нем один знакомый, несмотря на его «невзрачную внешность (маленький рост, худосочность, рыжеватость и конопатость)», «всевозможные подхалимы и особенно девочки льнули к нему, как мухи к меду»[3621].

Сталин по-прежнему проявлял нежность к своей дочери Светлане — когда видел ее. Уже 13-летняя, она все так же жила в их кремлевской квартире, где рядом с ней отныне не было ни брата, ни долго работавшей у них экономки Каролины Тиль, а отец приходил только на «обеды», начинавшиеся поздно вечером. Как вспоминала Светлана, в столовой у них «стоял огромный резной старинный буфет с мамиными чашками, а над столиком со свежими журналами и газетами висел ее большой портрет (увеличенная домашняя фотография)». После обеда Сталин возвращался наверх, в свой кабинет, или уезжал ночевать на Ближнюю дачу. Лето Светлана проводила на их старой даче в Зубалово и на юге — в Сочи или Крыму, в Мухалатке. «Иногда летом он [Сталин] забирал меня к себе в Кунцево дня на три, после окончания занятий в школе, — писала она в воспоминаниях, имея в виду Ближнюю дачу. — Ему хотелось, чтобы я побыла рядом. Но из этого ничего не получалось, так как приноровиться к его быту было невозможно: он завтракал часа в два дня, обедал часов в восемь вечера и поздно засиживался за столом ночью, — это было для меня непосильно». В Кунцево они гуляли по лесу и благодаря урокам, полученным от няни, Светлана без запинки отвечала на все вопросы отца о том, как называется тот или иной цветок, трава или поющая птица. Но затем он возвращался к своим бумагам, «и я ему уже была не нужна; я томилась, скучала и мечтала поскорее уехать к нам в Зубалово, где была масса привычных развлечений, куда можно было пригласить подруг. Отец чувствовал, что я скучаю возле него, и обижался». Няня Светланы советовала ей просить прощения, и отец снова начинал говорить с ней. «„Уехала! Оставила меня, старика! Скучно ей!“ — ворчал он обиженно, но уже целовал и простил, так как без меня ему было еще скучнее»[3622].

XVIII съезд

Великие державы, ощущая угрозу со стороны растущего или агрессивного государства обычно укрепляют свои вооруженные силы и заключают стратегические союзы, но лидерство на международной арене всегда стоило очень дорого, а опыт Первой мировой войны научил тому, что оборона берет верх над наступлением, и потому одержать победу в новой войне будет нелегко. В этих условиях представлялось очень выгодным заставить сражаться кого-то другого, причем риск того, что он потерпит быстрое поражение, расценивался как невысокий[3623]. Соответственно, и Англия, и Франция, и Советский Союз намеревались предоставить друг другу «честь» военного противостояния с Германией. Сталина беспокоила мысль о сговоре других держав у него за спиной («единый империалистический фронт против СССР»). Проводившееся им энергичное зондирование почвы на предмет политического сближения с Германией, а также (менее энергичное) на предмет дополнения пакта с Францией о взаимопомощи пунктом об обязанности оказать союзнику военную помощь не принесло никаких плодов. Перед лицом двух тупиков — Парижа/Лондона и Берлина — 10 марта он открыл в Москве, в объединенном Андреевско-Александровском зале Большого Кремлевского дворца, XVIII съезд партии.

Сталина никто не вынуждал созывать съезд. Это был первый съезд после «Съезда победителей», прошедшего в январе 1934 года, и, соответственно, первый съезд после развязанного им террора (по сути, это был «съезд уцелевших»). В январе 1933 года, когда был прекращен прием в партию новых членов, ее численность составляла 2,2 миллиона человек, и хотя прием в партию был возобновлен в ноябре 1936 года, к 1939 году в ней все равно состояло на 700 тысяч человек меньше[3624]. На съезд прибыло 1569 делегатов с решающим голосом и 466 делегатов с совещательным голосом, безальтернативно «избранных» в первичных партийных организациях. По прибытии в Москву, согласно традиции, региональные и партийные делегации фотографировались на формальные групповые снимки вместе со Сталиным и представителями его ближайшего окружения. В свою очередь, их пребывание на съезде освещали их местные газеты. От промышленных предприятий и колхозов приходили послания с приветствиями Сталину и одобрением повестки дня съезда. Все это фиксировалось в кинохронике[3625]. У делегатов съезда больше не спрашивали их социального происхождения (рабочий, крестьянин, служащий) — предполагалось, что классовый вопрос решен, — но их профессия, возраст и образовательный уровень по-прежнему выяснялись. В сельском хозяйстве работало всего 63 делегата с решающим голосом, в промышленности — 230, на транспорте — 110. Вторую по величине группу — 283 человека (18 %) — составляли представители армии и НКВД, а лучше всего среди депутатов были представлены аппаратчики, то есть лица, чьим единственным занятием была партийная работа, — таковых среди делегатов с решающим голосом насчитывалось 659 (42 %). Еще 162 (10 %) являлись функционерами в профсоюзах и советах депутатов. Почти половина делегатов имели возраст, не превышавший 35 лет; четыре пятых были не старше 40 лет. Чуть менее половины (46 %) имели незаконченное среднее образование[3626].

Крупская, не дожив до съезда, умерла после мучительной агонии 27 февраля 1939 года, на следующий день после своего 70-летия. Она страдала от острого аппендицита, перитонита, тромбоза и артериосклероза; также, по-видимому, у нее была абдоминальная эмболия, хотя точная причина ее смерти остается неизвестной[3627]. Она была единственным бывшим членом партии, открыто состоявшим во внутрипартийной оппозиции (в ее случае — с осени 1925 по осень 1926 года) и умершим своей смертью[3628]. Ольга Ульянова (г. р. 1922), дочь Дмитрия, брата Ленина, жившая в Кремле в Кавалерском корпусе, вспоминала, что, возвращаясь из школы, она всегда смотрела на окна квартиры ее тетушек, Крупской и Ульяновой, в соседнем Сенатском дворце. Если свет горел во втором окне, это означало, что дома Крупская, если в пятом — Мария Ульянова; если в четвертом — значит, обе они были в столовой. «Я вышла вечером из дома и взглянула на окна их квартиры, — вспоминала Ольга о конце февраля 1939 года. — Окна были темными. В ней не было никого, и никогда уже не будет»[3629].

Крупская, участвуя в составлении ленинского «Завещания», не сумела замедлить приход Сталина к власти. Он был в числе тех, кто 1 марта нес урну с прахом на церемонии ее захоронения в Кремлевской стене. С его разрешения газеты в течение нескольких дней были полны некрологов, но самым высокопоставленным функционером, которому было поручено выступить со своим некрологом, был председатель Верховного Совета РСФСР[3630]. От себя некролог написал и изгнанник Троцкий. «Помимо того что Крупская была женой Ленина — что, между прочим, не было случайностью, — она сама по себе являлась выдающейся личностью со своей преданностью делу, энергией и чистотой души, — писал он (4 марта). — Болезнь и смерть Ленина — и это тоже не было случайностью — совпали с поворотным моментом революции и началом термидора. Крупская была в растерянности… Она попыталась выступить против сталинской клики и в 1926 году ненадолго оказалась в рядах оппозиции. Но испугавшись перспективы раскола, она отошла в сторону». В качестве члена ЦК Крупская голосовала за исключение из партии и смертные приговоры Троцкому, Зиновьеву, Каменеву и Бухарину[3631]. После ее смерти Сталин назвал ее именем кондитерскую фабрику. Советская печать получила указание: «Ни слова больше не печатать о Крупской»[3632]. Сталин отредактировал текст надписи на ленте для официального венка, своим красным карандашом исправив во фразе «Ближайшему другу Ленина» слово «друг» на «помощницу»[3633]. «Ближайшим другом» Ленина был сам Сталин.

Кому террор, кому карьерный рост

На партийном съезде Сталина публично чествовали за массовые аресты. «…работой по очищению рядов партии от пробравшихся в нее врагов руководил товарищ Сталин, — такими словами скромно описывал его роль Матвей Шкирятов, заместитель председателя партийной контрольной комиссии. — Товарищ Сталин учил нас, как нужно с новыми вредителями бороться по-новому, учил нас, как нужно покончить с этими враждебными элементами быстро и решительно». Одна женщина из числа делегатов рассказывала, как она послала Сталину донос на «банду» в руководстве комсомола и как он принял меры к ее искоренению, «несмотря на свою занятость»[3634].

Полный масштаб кровопролития не предавался огласке, но втайне он был зафиксирован: держатели 15 485 из 32 899 должностей, входивших в номенклатуру ЦК — то есть высшие должностные лица — были назначены на них в 1937–1938 годах, что составляло текучку почти 50 %[3635]. Из 10 902 районных, городских и окружных партийных секретарей в 1937–1938 годах было назначено 6909. Из 333 региональных партийных боссов 293 стали ими после XVII съезда партии, причем в подавляющем большинстве — после 1937–1938 годов; лишь шестеро из руководителей региональных партаппаратов были старше 46 лет; возраст 91 % из них составлял от 26 до 40 лет. Новичками среди членов ЦК были 44 из 71 человека (в 1934 году, на XVII съезде, новичками были 10 из 71). Та же картина наблюдалась и в промышленности: на железных дорогах по состоянию на ноябрь 1938 года 2245 из 2968 руководящих работников находились на своих должностях всего год. В НКВД средний возраст руководства снизился в 1937–1939 годах примерно с 43 до 35 лет. Возраст, не превышавший 35 лет, имело 85 % офицеров Красной армии[3636]. Эти люди, молодые и неопытные, были в большинстве своем выпускниками технических учебных заведений[3637]. Огромная масса выпускников (которых в дальнейшем стало еще больше) сделала возможным уничтожение их предшественников.

«Правда» называла эти новые кадры «здоровыми молодыми представителями здорового молодого народа», повторяя один из ключевых догматов Сталина. Они служили одной из очевидных причин, заставивших его созвать съезд: следовало показать, что вычищенная партия жива и здорова. Наркомом текстильной промышленности стал Алексей Косыгин (г. р. 1904), всего четырьмя годами ранее окончивший Ленинградский текстильный институт. Наркомом тяжелого машиностроения был назначен Вячеслав Малышев (г. р. 1902), в 1937 году окончивший Высшее техническое училище. Бравый Леонид Брежнев (г. р. 1906), в 1935 году окончивший металлургический техникум, получил должность партийного босса своего родного региона, Днепропетровской области (на Украине). Сельский уроженец Михаил Суслов (г. р. 1902), вступивший в партию в 1921 году и окончивший несколько курсов, в 1936 году был отправлен в Ростовскую область, где в октябре 1937 года, после ареста всего областного руководства, он был назначен третьим, а затем вторым секретарем. В феврале 1939 года, после ареста всего руководства соседнего Орджоникидзевского (Ставропольского) края, Суслов был переведен туда на должность первого секретаря. «Поймите, что все мы так высоко поднялись только благодаря Сталину, — говорил он впоследствии. — Всем, что у нас есть, мы обязаны Сталину»[3638].

Не менее поразительным был и рост числа функционеров. Число тех, кого официально относили к «руководству», в 1939 году достигло 1,6 миллиона, по сравнению с 600 тысячами в 1928 году. В целом по стране отныне насчитывалось 7,5 миллиона административных работников, в то время как в 1928 году их было 1,45 миллиона[3639]. Эти служащие и их потомство преобладали среди получавших высшее образование[3640]. Кроме того, они хорошо питались: если в 1937–1939 годах общее число трудящихся выросло на 10 %, советский фонд заработной платы увеличился на 41 %, главным образом за счет роста фонда заработной платы для управленческих кадров на 66,5 %. Особенно быстрый рост заработков наблюдался в сфере снабжения и поставок и, конечно же, в ведомствах, созданных для контроля за ценами[3641]. Даже деспотизм не может существовать без функционеров[3642]. Террор, в ходе которого происходило массовое уничтожение должностных лиц, ярко высветил становление класса функционеров.

Когда на трибуну поднялся Сталин, чтобы выступить с главным политическим докладом, две тысячи участников съезда, стоя, встретили его овацией. Встречаясь взглядами то с одной, то с другой делегацией, деспот призывал к тишине, но аплодисменты лишь нарастали. Овация смолкла лишь после того, как он позвонил в колокольчик. В ярком свете софитов Сталину вручили подарок от «пролетариев Тулы» (старинного русского центра оружейной промышленности) — винтовку новой модели, и он прицелился из нее в зал. Как обычно, говоря тихо и не торопясь, он признал, что в ходе чистки рядов партии «ошибок оказалось больше, чем можно было предположить». Тем не менее он заявил, что чистка была «неизбежна» и «дала положительные результаты». «Партия у нас теперь несколько меньше по количеству ее членов, но зато она лучше по качеству», — заявил он бенефициарам террора[3643].

Сталин всячески расхваливал творение своих рук. «В результате всей этой громадной культурной работы народилась и сложилась у нас многочисленная новая, советская интеллигенция, вышедшая из рядов рабочего класса, крестьянства, советских служащих, плоть от плоти и кровь от крови нашего народа — интеллигенция, не знающая ярма эксплуатации, ненавидящая эксплуататоров и готовая служить народам СССР верой и правдой», — распинался он, подчеркивая, что эти «здоровые молодые люди» станут подлинно марксистскими кадрами. «Едва ли есть необходимость распространяться о серьезнейшем значении дела партийной пропаганды, дела марксистско-ленинского воспитания наших работников», — сказал он делегатам, вдогонку к «Краткому курсу» добавив, что в отсутствие развитого марксистско-ленинского сознания функционеры выродятся в «деляг-крохоборов»[3644].

Новый ближний круг

Сталин исключил Петровского из кандидатов в члены Политбюро, но почему-то не стал его арестовывать[3645]. Он сделал Жданова и Хрущева полноправными (имеющими право голоса) членами Политбюро, в состав которого, кроме них, входили Молотов, Ворошилов, Каганович, Микоян, Андреев, Калинин и сам деспот. Маленков, уже много лет заведовавший кадрами, наконец стал членом Центрального Комитета, но из всех партаппаратчиков лишь Жданов пользовался статусом лица, приближенного к Сталину. В своем отчете на съезде о партийных делах он отмечал, что замаскированные враги, пробравшиеся в ряды партии, клеветали на честных коммунистов и массами выгоняли их из партии, и подчеркивал значение новой «советской» интеллигенции как политической опоры режима[3646]. Жданов нередко приезжал из Ленинграда, чтобы принимать участие в импровизированных заседаниях в «Уголке» у Сталина. Он сделался личным фаворитом деспота — возможно, даже в большей степени, чем «Мыкита» (так Сталин на украинский манер называл партийного босса Украины Хрущева). «Так, как к Кирову, Сталин на моей памяти относился потом только, пожалуй, к Жданову, — впоследствии вспоминал Молотов. — После Кирова он больше всех любил Жданова»[3647].

Партия по-прежнему играла роль незаменимого идеологического, кадрового и карательного орудия и харизматического символа режима, однако государство (правительство, армия, тайная полиция) получало все больше и больше практических полномочий, что было заслугой Молотова (правительство), советника Сталина и, не считая его, самого давнего полноправного члена Политбюро, Ворошилова (армия) и Берии (тайная полиция), смертельного врага и Ворошилова, и Молотова. Берия стал одним из двух кандидатов в члены Политбюро вместе со Шверником, главой профсоюзов (с 1930 года)[3648]. Сталин был необычайно внимателен по отношению к Берии: например, он приказал, чтобы его домочадцев устроили получше, после того как проинспектировал их первую квартиру с общей кухней. Берия в итоге поселился не в Кремле, а в двухэтажном отдельном особняке, бывшей резиденции генерала Алексея Куропаткина, военного министра во время неудачной Русско-японской войны, по адресу Малая Никитская, 28[3649]. Также семье Берии выделили в пользование деревянную дачу в сосновом лесу в окрестностях Архангельского, однако, как рассказывают, Сталин, увидев ее, назвал лачугой и переселил их в новый роскошный загородный особняк арестованного Постышева[3650]. «Дача Берии была роскошна, огромна», — вспоминала Светлана, которая играла там с Серго Берией (он был старше ее на пятнадцать месяцев). Меркулов, заместитель Берии, впоследствии говорил в своих показаниях, что «в Москве почти каждый вечер Берия вызывался к товарищу Сталину» на Ближнюю дачу[3651].

Социалистический реализм

В колхозах состояло почти 19 миллионов крестьянских домохозяйств. Капиталовложения в механизацию и инфраструктуру, составлявшие по первому пятилетнему плану 1,5 миллиарда рублей, во втором пятилетнем плане достигли уровня 6,3 миллиарда рублей (в годы третьей пятилетки, начавшейся в 1938 году, предполагалось истратить на эти цели еще 5 миллиардов рублей). Однако объемы производства тракторов и комбайнов, поначалу возраставшие по экспоненте, сокращались, в то время как резко выросло число танков, выпускавшихся на тех же заводах[3652]. Официальные цифры по урожаям 1937 года (120,2 миллиона тонн), 1938 (94,9 миллиона тонн) и 1939 (105,4 миллиона тонн) были преувеличены. Но даже при этих значениях производство хлеба на душу населения оказывалось ниже, чем в 1913 году[3653]. Тем не менее поставки зерна государству по итогам жатвы 1939 года составили 36 миллионов тонн (по сравнению с 10,8 миллиона тонн в 1928 году). Режим помогал регионам, пострадавшим от сильной засухи в 1936 году и менее сильной в 1938 году, вместо того чтобы перекрывать дороги силами тайной полиции, и избежал даже частичного повторения голода 1931–1933 годов[3654]. Публично признавалось отставание животноводческого и молочного секторов, все еще не оправившихся от раскулачивания и кампании по искоренению кочевничества.

В своем докладе на съезде Андреев как секретарь ЦК, отвечавший за сельское хозяйство, требовал сократить величину личных крестьянских наделов, обработка которых, по его словам, с попустительства властей превратилась в главное занятие крестьян. В известной степени он был прав, хотя, согласно официальной статистике, 77 % личных наделов соответствовало предельным размерам, установленным в феврале 1935 года, 12 % имело меньшие размеры, и лишь 10 % превышало величину лимита[3655].

Молотов отчитался перед съездом о состоянии промышленности и третьем пятилетнем плане. Наркомат тяжелой промышленности в начале 1939 года был еще сильнее раздроблен на множество небольших наркоматов, в силу чего уменьшилось и влияние их наркомов[3656]. В результате сталинских расправ промышленность по-прежнему находилась в плачевном состоянии. «Если в прошлом году и сегодня большинство предприятий не выполняет планов, то причиной этого являются наши слабые кадры, выдвинутые на руководящие должности в прошлом году», — писал деспоту в марте 1939 года один храбрый функционер, добавляя, что «атмосфера недоверия и чрезмерной подозрительности… притупляет инициативу и энергию сотрудников и оказывает чрезвычайно пагубное влияние на всю работу»[3657]. Тем не менее Молотов потчевал делегатов фантастическими цифрами роста, предусмотренными в третьем пятилетнем плане — от 13,5 до 15,2 %. Предполагалось, что выпуск локомотивов по сравнению с 1937 годом вырастет на 225 %, добыча угля — на 206 %, производство электроэнергии — на 200 %. Почти одновременно с выступлением Молотова на съезде советский сатирический журнал «Крокодил» напечатал карикатуру на Третий рейх. «Что вы сделали для пропаганды нашего четырехлетнего плана?» — спрашивал Геринг Геббельса. Тот отвечал: «Запретил населению смеяться»[3658].

Во время партийного съезда поблизости от станции метро «Парк культуры» была организована монументальная художественная выставка «Индустрия социализма». Художников, работавших в сфере фотографии, промышленного дизайна и даже графики и плаката, на нее не позвали: представлена была только живопись маслом. Выставку планировалось открыть на 20-ю годовщину революции, и в первоначальном варианте она была устроена в ноябре 1937 года в малодоступном зале на Фрунзенской набережной, но публику на нее не пускали — многие персонажи картин либо уже находились под арестом, либо были арестованы вскоре после этого. Часть художников тоже была арестована, а некоторые из тех, кто не был арестован, так и не выполнили заказанных им работ. (Советские краски были известны своим отвратительным качеством, а средства для закупки красок и холста за границей не выделялись, что служило предметом доносов.) На выставке 1939 года темой большинства работ служили железные дороги, каналы, угольные копи и золотые прииски; также были представлены метеорологическая станция в Таджикистане, освоение Арктики и зажиточная жизнь рабочих, получавших за свои трудовые достижения такие премии, как мотоциклы. Одним из главных экспонатов была гигантская мозаика из драгоценных камней и металлов, изображавшая пути сообщения и естественные ресурсы СССР — эпическое полотно Сталина. Ознакомиться с выставкой позволяла кинохроника с закадровым комментарием[3659]. Первая премия досталась Борису Иогансону с его мрачной картиной «На старом уральском заводе» (1937), изображавшей мускулистого рабочего, который взирает исподлобья на хозяина, похожего на жирного кота. Более новаторской была «Новая Москва» Юрия Пименова (1937) — однозначно модернистская работа, носившая сходство с картинами Сезанна и посвященная теме советского процветания, символами которого служили новый проспект, автомобили и модные наряды. Центральное место на этом полотне занимала женщина за рулем открытого автомобиля[3660].

Гитлер бросает вызов

Как похвалялся Сталин в своем докладе на съезде, «в области общественно-политического развития страны наиболее важным завоеванием за отчетный период нужно признать… полную демократизацию политической жизни страны»[3661]. Он неправильно произнес название наркомата земледелия, назвав его не «наркомзем», а «наркомзём» — и все последующие ораторы повторяли его ошибку[3662]. Время от времени акцентируя свои слова поднятым вверх указательным пальцем правой руки, Сталин напоминал, что страна «должна иметь в своем распоряжении и хорошо обученную армию, и хорошо организованные карательные органы, и крепкую разведку». Также он подчеркивал политическую устойчивость системы: «В случае войны тыл и фронт нашей армии ввиду их однородности и внутреннего единства будут крепче, чем в любой другой стране, о чем следовало бы помнить зарубежным любителям военных столкновений», — указывал он, поздравляя себя с проведением коллективизации. «Некоторые деятели зарубежной прессы болтают, что очищение советских организаций от шпионов, убийц и вредителей, вроде Троцкого, Зиновьева, Каменева, Якира, Тухачевского, Розенгольца, Бухарина и других извергов, „поколебало“ будто бы советский строй, внесло „разложение“, — добавил деспот. — Эта пошлая болтовня стоит того, чтобы поиздеваться над ней»[3663].

Около четверти своей речи Сталин посвятил иностранным делам, полностью переписав соответствующую часть доклада, составленного его помощниками. Он отмечал, что Лига Наций оказалась бесполезной, но указывал, что в такое опасное время ею «не следует пренебрегать». Сталин подчеркивал, что уже второй год идет «новая империалистическая война», и называл в качестве агрессоров Германию, Италию и Японию, но предупреждал, что планы по обеспечению коллективной безопасности оказались под ударом из-за того, что «неагрессивные государства», Англия и Франция, ведут опасную игру. Будучи сильнее фашистских держав, они не пожелали дать отпор угрозе, ради собственного спасения отказавшись от вмешательства в Испании, Китае и Чехословакии. Обращая внимание на истерику в западной печати по поводу предполагаемых германских планов в отношении Советской Украины, Сталин предупредил страны, привыкшие «загребать жар чужими руками» — имелись в виду Англия и Франция, — что им не удастся втянуть Советский Союз в войну. «Мы стоим за мир и укрепление деловых связей со всеми странами», — указал Сталин, — но лишь «постольку эти страны будут держаться таких же отношений с Советским Союзом, поскольку они не попытаются нарушить интересы нашей страны»[3664].

После того как Сталин завершил свою речь поздравлениями победоносному рабочему классу, победоносному колхозному крестьянству, советской интеллигенции, весь Андреевско-Александровский зал встал и разразился громовыми аплодисментами. В передовице в «Известиях», официальной газете правительства, не комментировали заявления Сталина о том, что «коллективная безопасность» фактически умерла, и его намеки на то, что Москва может повернуться лицом к нацистской Германии, как будто у нее действительно имелась такая возможность[3665]. Геббельсовское министерство пропаганды инструктировало немецкую печать (13.03.1939): «Съезд коммунистов в Москве может комментироваться в том смысле, что он сводится к еще большему укреплению клики Сталина — Кагановича» (Каганович был евреем)[3666].

Немецкий посол Шуленбург, сын прусского офицера и аристократ с длинной родословной, был высоким, изящным, благочестивым человеком с лысеющей головой, седыми усами и безупречными манерами. Бездетный и приветливый граф наладил исключительно хорошие отношения и с советскими властями, и с собственным штатом[3667]. В то же время у него имелся соперник — Дирксен, его московский предшественник, сейчас пребывавший в Лондоне. Они вели заочное состязание в деле нормализации советско-германских и англо-германских отношений соответственно[3668]. Однако Шуленбург сомневался, что речь Сталина сигнализирует о внешнеполитическом повороте, хотя и отмечал отсутствие традиционных нападок на фашистские государства[3669]. Гитлеровский министр иностранных дел показал фюреру перевод речи Сталина на немецкий, но нацистский лидер сохранял скептицизм, и вообще он был занят другими делами: в самый разгар сталинского партийного съезда, 15 марта 1939 года, вермахт захватил то, что осталось от усеченной Чехословакии, показав всю смехотворность Мюнхенского пакта и претензий Гитлера на то, что он всего лишь хотел присоединить к своей стране судетских немцев. В число доставшихся Германии трофеев входили передовые механизированные дивизии чехословацкой армии и знаменитый завод «Шкода» в городе Пльзень, одно из важнейших военных предприятий в Европе. «Поцелуйте меня, девочки! — сказал Гитлер своим секретаршам. — Это величайший день в моей жизни. Я войду в историю как величайший из всех немцев!»[3670] Фюрер аннексировал чешские земли (Чехию и Моравию) как «протекторат» Третьего рейха; Словакия была объявлена номинально независимым государством, по сути являясь нацистской марионеткой. Крайняя восточная часть Чехословакии — Закарпатская Русь — просуществовала как независимое государство 30 часов, до 16 марта, когда ее южную часть аннексировали вторгшиеся туда венгры; северную часть захватила Польша, у которой появилась общая граница с Венгрией[3671].

Тем самым Гитлер бросил вызов Сталину с его словами о советской силе и сплоченности. По указанию деспота Литвинов передал Шуленбургу, что «советское правительство не может признать включение в состав Германской империи Чехии, а в той или иной форме также и Словакии»[3672]. Помощник советского военного атташе в Берлине справедливо докладывал, что Гитлеру досталась обильная добыча: передовые чешские оружейные заводы, передовые чешские механизированные дивизии, запасы зерна. Вместе с тем атташе отмечал, что в подданстве у нацистской державы оказался многочисленный народ, не относящийся к немцам, и это могло создать проблемы в немецком тылу в том случае, если фюрер продолжит свою агрессивную политику. На этот счет помощник советского атташе выражался недвусмысленно: Германия настроена на дальнейшую экспансию. Вопрос был — в каком направлении? «Восток или Запад?»[3673].

Навязчивая идея

Троцкий писал о создании Четвертого интернационала по крайней мере с 1933 года, однако учредительный конгресс, который проходил в частном доме под Парижем, открылся только 3 сентября 1938 года, и на него прибыло менее двух дюжин делегатов. В октябре 1938 года в речи, произнесенной в Мексике и записанной на пластинку, Троцкий фантазировал, что «в течение ближайших 10 лет программа Четвертого интернационала станет программой миллионов, и эти революционные миллионы сумеют взять штурмом и землю, и небо!»[3674]. Но каким бы абсурдным ни было «движение» Троцкого, этого никак нельзя было сказать про его перо. На следующий день после политического доклада Сталина на XVIII съезде партии Троцкий, как и до него Кривицкий, сделал скандальное предположение, что «Сталин готовится к игре с Гитлером»[3675]. Примерно тогда же, когда состоялся партийный съезд, Сталин велел продолжить попытки убить Троцкого[3676].

То, что Троцкий до сих пор был жив, почти не поддавалось объяснению. Он был заочно приговорен к казни еще на первом московском публичном процессе (в августе 1936 года), но попытки убить его, вероятно, начались еще в 1929 году в Турции. На него велась охота все время, пока он жил в Париже (1933–1935 годы), продолжившаяся и после его переезда в Норвегию. Последняя на тот момент попытка убить Троцкого, готовившаяся в 1938 году, заглохла после того, как сотрудники разведки НКВД, курировавшие предполагавшихся исполнителей — ветеранов испанской гражданской войны, переправленных в США, а затем в Мексику, — Сергей Шпигельглас (в Москве) и Петр Гутцайт (Нью-Йорк) были арестованы как иностранные шпионы[3677]. Новый план, согласно которому однозначно запрещалось привлекать к делу всех прежних участников подобных попыток, был составлен Павлом Судоплатовым (г. р. 1907) и Леонидом (Наумом) Эйтингоном (г. р. 1899), незадолго до того возглавлявшими резидентуру НКВД в Испанской Республике[3678].

Судоплатов был прославленным киллером, ликвидировавшим Евгения Коновальца, лидера фашистской эмигрантской Организации украинских националистов (ОУН). Он был родом с Украины и говорил на украинском языке. Агенты НКВД проникли в ОУН и даже руководили рядом ее отделений, однако родившийся в габсбургской Галиции и учившийся в Лемберге (ныне Львов) Коновалец считался возможным подставным лицом, которого могли использовать иностранные державы, и наладил рабочие связи с агентами разведки нацистской Германии, а также фашистской Италии, Литвы и Польши[3679]. 23 мая 1938 года Судоплатову удалось взорвать Коновальца в роттердамском ресторане часовой бомбой, спрятанной в коробке из-под конфет, и скрыться, оставшись неопознанным. Это было дерзкое мокрое дело. В ноябре 1938 года, после ареста очередного начальника внешней разведки НКВД, 31-летний Судоплатов недолгое время исполнял его обязанности. Но после того, как НКВД возглавил Берия, он поставил во главе внешней разведки своего кавказского приятеля Владимира Деканозова, имевшего главным образом опыт работы в пищевой промышленности и снабжении, включая самоснабжение за счет государства.

Судоплатов был понижен в должности до заместителя начальника отделения. Кто-то из окружения Берии — возможно, Деканозов — учредил слежку за Судоплатовым из-за его связей с «врагами» (то есть арестованными руководителями НКВД, которым подчинялся Судоплатов). Киллер провел несколько месяцев, со страхом ожидая собственной ликвидации. О нем распускались порочащие его слухи, ему не показывали никаких документов и не давали никаких заданий, включая даже те, которые он должен был получить по приказу Берии. Похоже, что в итоге Берия укрепил позиции Судоплатова, прибегнув к приему, на который обращают внимание кремленологи: он пригласил его на футбольный матч между «Спартаком» (профсоюзной командой) и «Динамо» (командой НКВД) и на стадионе посадил его в правительственной ложе, где также находились Маленков и целый ряд подручных Берии. «Все это время я просидел молча, — объяснял Судоплатов, — но сам факт моего присутствия на правительственной трибуне дал понять Круглову, Серову, Цанаве и другим, что пора прекратить распространять слухи… о каких-то компрометирующих меня материалах, имевшихся в следственной части»[3680].

По словам Судоплатова, в марте 1939 года Берия привел его в «Уголок» к Сталину и там предложил назначить Судоплатова заместителем начальника внешней разведки НКВД, с тем чтобы он руководил глобальными антитроцкистскими операциями. Как пишет Судоплатов, когда Сталин разжег спичкой трубку, поднялся и стал ходить по кабинету, он обратил внимание, что «сам Сталин казался другим: внимательным, спокойным и сосредоточенным… И собеседнику просто не могло прийти в голову, что этот человек мог быть неискренним». Сталин в самом деле был превосходным актером, особенно у себя в «Уголке». «В троцкистском движении нет важных политических фигур, кроме самого Троцкого, — якобы заявил он. — Если с Троцким будет покончено, угроза Коминтерну будет устранена». Понятно, что фашисты никогда бы не стали использовать еврея даже как подставное лицо. Тем не менее Сталин якобы добавил: «Без устранения Троцкого, как показывает испанский опыт, мы не можем быть уверены, в случае нападения империалистов на Советский Союз, в поддержке наших союзников по международному коммунистическому движению»[3681].

По словам Судоплатова, они с Берией обсуждали бесчисленные сценарии «акции», как называл ее Сталин. Выбранный ими в итоге план основывался на событиях гражданской войны в Испании, где Судоплатов отсиживался после убийства Коновальца и где он встретился с Эйтингоном (они познакомились пятью годами ранее, когда были «нелегалами» и работали на советскую разведку, не имея дипломатического прикрытия). В окружение испано- и англоговорящего Эйтингона входил 20-летний Рамон Меркадер, испанский революционер, выполнявший диверсионные задания в тылу у Франко. Возвращаясь в Москву, Эйтингон не знал, что арестованные функционеры дали на него показания как на британского шпиона, однако благодаря его знакомству с Судоплатовым он был избран для того, чтобы на месте руководить операцией, главным действующим лицом которой являлся Меркадер: ему предстояло проникнуть в так называемый Синий дом в мексиканском городе Койоакане, где жил Троцкий[3682].

«Гарантии» для Польши

Союзы нередко не помогают, а лишь создают помехи. Англо-французское «соглашение» существовало лишь в устном виде, что вызывало во Франции огромное беспокойство, но благодаря этому Англия имела возможность обуздывать своего партнера, не имея никаких формальных обязательств по поводу участия в войне на континенте. Точно такими же задумывались французские альянсы с Польшей и Чехословакией (с тем, чтобы они служили средством контроля за поведением этих малых государств, но в то же время не связывали Франции руки), однако такой подход не устраивал ни Польшу, ни Чехословакию. Франко-советско-чехословацкий союз не обеспечивал подобного контроля в рамках союза и не мог никого обмануть, вымостив путь к коллективной неспособности помешать незаконной аннексии Австрии Германией и расчленению третьего члена союза, Чехословакии[3683]. Германские вооруженные силы в 1938 году поглощали 17 % национального продукта — примерно столько же, как в СССР, но вдвое больше, чем в Англии и во Франции; в 1939 году эта доля выросла в Германии до 20 %. В военном плане Англия и Франция в целом по-прежнему занимали оборонительные позиции, отдав всю инициативу агрессору[3684].

Шел уже 1939 год, а заявления Гитлера о несправедливом Версальском мире и о его желании всего лишь «объединить» всех этнических немцев по-прежнему вызывали сочувственные отклики в Англии[3685]. Однако состоявшийся 15 марта 1939 года захват всех чешских земель и признание независимости Словакии взорвали британскую внутреннюю политику. Множились слухи о том, что Германия точно так же собирается захватить Румынию, Венгрию и Украину[3686]. Советская военная разведка делала вывод (17.03) о том, что «захват Чехословакии — первый акт, преддверие новых, более крупных событий» и что даже если Германия, как утверждали некоторые эксперты, в дальнейшем обратит свои взоры на запад, ей все равно будет нужен восток с его источниками сырья для германской армии[3687]. В тот же день британский посол сэр Уильям Сидс спросил Литвинова, какую позицию займет СССР в случае нацистского вторжения в Румынию. Тем же вечером, после консультации со Сталиным, нарком иностранных дел предложил провести дипломатическую конференцию с участием Англии, СССР, Румынии, Польши и других сторон. 18 марта, в субботу, состоялось заседание британского кабинета. «Премьер-министр сказал, что еще неделю назад мы исходили из допущения, что сможем продолжать нашу политику получения уступок от держав-диктатур и что, хотя эти державы ставят перед собой определенные цели, эти цели носят ограниченный характер», — гласит протокол заседания, указывая на возможный политический поворот. Однако Чемберлен, в тот день отмечавший свой 70-й день рождения, требовал продолжить попытки договориться, хотя и был намного более склонен предостеречь Гитлера от новых актов агрессии[3688].

Тем временем Германия откровенно готовилась к войне. 20 марта Риббентроп направил Литве ультиматум с требованием передать Германии глубоководный балтийский порт Мемель (Клайпеду), отданный независимой Литве согласно Версальскому договору, в противном случае угрожая военной оккупацией. Литва приняла ультиматум, и лидеры 40-тысячной немецкой общины в этой стране усилили агитацию за подчинение литовской внешней политики Германии. Это еще больше обострило испытываемое Кремлем сильное беспокойство в связи с тем, что Прибалтийские государства могут стать плацдармом для нападения на Советский Союз[3689]. 21 марта Риббентроп уведомил польского посла Яна Липского, что территориальные претензии Польши к получившей номинальную независимость Словакии могут быть удовлетворены, если Польша передаст Германии Данциг и позволит построить по своей территории специальное транзитное шоссе между основной частью Германии и Восточной Пруссией, которое будет находиться под немецким контролем. Липский ответил уклончиво. Чтобы не толкнуть Польшу в объятия Англии, Гитлер сообщил своим генералам, что военного захвата Данцига не будет, и потребовал от нацистских смутьянов в Данциге на какое-то время воздержаться от провокаций. Вместо этого Германия решила взять Польшу измором. 23 марта король Кароль II, от которого не требовали никаких территориальных уступок, согласился тесно привязать румынскую экономику к германской, пойдя на создание совместных компаний по добыче румынской нефти, марганца, меди и бокситов, а также по поставкам пшеницы, кукурузы, кормов и свиней в обмен на германское оружие, машины и инвестиции в румынский транспорт и связь. Секретный протокол обязывал Румынию наращивать добычу нефти[3690].

Встревоженная Москва желала знать подробности. Советско-румынские трения только усилились, однако в 1939 году органы НКВД арестовали всего 59 румынских «шпионов» по сравнению с 7180 за 1937–1938 годы[3691]. (Всего органами НКВД за 1939 год было арестовано 63 889 человек — это была не только самая низкая цифра за десятилетие, но и вдвое меньше, чем в году, стоявшем на следующем месте по числу арестованных.) Эта статистика — собранная советскими властями — опровергает заявления о том, что террор представлял собой кампанию по искоренению потенциальной «пятой колонны». Более того, как знал и Сталин, подавляющее большинство бывших кулаков, национальных меньшинств и преступников-рецидивистов оставалось на свободе, то есть гипотетическая «пятая колонна», состоявшая из обиженных и возмущенных, никуда не делась, при том что перспектива войны была куда более реальной, чем в прошлом и позапрошлом году.

Дипломатическая перестрелка продолжалась. 25 марта 1939 года польское правительство формально отвергло германские требования. Гитлер втайне начал строить планы нападения на Польшу, восстановления в Восточной Пруссии границ, существовавших до 1914 года, и изгнания этнического польского населения[3692]. 18 марта Литвинов обратился с официальными нотами к властям Эстонии и Латвии, предупреждая, что Советский Союз будет рассматривать любые межгосударственные соглашения — как добровольные, так и заключенные вынужденно, — умаляющие независимость Прибалтийских государств или влекущие за собой политическую и экономическую гегемонию со стороны третьего государства над территорией и инфраструктурой этих стран, как неприемлемые, «со всеми вытекающими отсюда последствиями»[3693].

Затем состоялась сенсация: 31 марта Чемберлен, не пришедший на помощь демократической Чехословакии, заявил в Палате общин об односторонних «гарантиях» польской независимости. Этот шаг едва ли можно было назвать проявлением сентиментальности: Польша была диктатурой, пусть и без диктатора (Пилсудский умер в 1935 году). Однако британская разведка предупредила Чемберлена — как впоследствии выяснилось, ошибочно — о грядущем перевороте в Данциге с целью передать этот город Гитлеру. (Вернон Келл, глава МИ-5, также сообщал, что Гитлер называл премьер-министра от консерваторов «задницей»[3694].) Чемберлен указывал, что французское правительство заранее знало об этих гарантиях и одобряло их, но то, как было сделано это уведомление — в ответ на парламентский запрос о том, как поступит правительство в случае германского нападения на Польшу, — оставляло впечатление импровизации[3695]. Майский сообщал в Москву, что на вопрос Дэвида Ллойд Джорджа, бывшего премьер-министра, зачем Польше были даны такие гарантии, Чемберлен 31 марта ответил, что, «по имеющимся у него сведениям, как германский Генеральный штаб, так и Гитлер ни в коем случае не пойдут на войну, если будут знать, что им придется драться одновременно на двух фронтах — западном и восточном»[3696]. В то же время англичане не брали на себя каких-то конкретных военных обязательств в отношении Польши (как и какой-либо другой страны в Восточной Европе)[3697].

Троцкий, которому разрешили посетить Лондон в марте 1939 года, язвительно отмечал, что «Чемберлен отдаст все демократии в мире (которых уже немного осталось) за десятую часть Индии». Помимо этих личных слабостей, Троцкий указывал, что «страх Великобритании и Франции перед Гитлером и Муссолини объясняется тем фактом, что мировое положение этих двух колониальных держав… уже не соответствует их конкретному экономическому весу. Война ничего им не даст, зато может многое отнять»[3698].

Действия Гитлера осуждали даже те правительства доминионов в составе Британской империи, которые склонялись к умиротворению. Лихая британская пресса всячески резвилась за счет Чемберлена с его острым носом, надраенным цилиндром, безупречно пошитым пальто и зонтиком. Премьер-министр после карьеры в бизнесе, сопровождавшейся и взлетами, и падениями, сделал карьеру в муниципальной политике в своем родном Бирмингеме и стал членом парламента лишь в 49-летнем возрасте, после этого дважды становясь министром здравоохранения и дважды — министром финансов. Он стал премьер-министром в конце мая 1937 года лишь после того, как Болдуин решил подать в отставку (тори по-прежнему имели большинство голосов в Палате общин). Чемберлену к тому моменту исполнилось 68, и до него в британской истории был лишь один человек, становившийся премьер-министром в более пожилом возрасте; при этом многие видели в Чемберлене лишь и. о. премьера до следующих выборов. Сам же он считал себя реформатором во внутренних делах, но ввязался в попытки решить международные дела, с тем чтобы заняться внутренними делами[3699].

Объявленные Чемберленом гарантии независимости Польши — но не ее границ — предполагали их дальнейший пересмотр при условии, что при этом будут исключены силовые методы. По-видимому, премьер-министр воображал, что британские гарантии укрепят позиции Польши на «переговорах» с нацистской Германией по вопросу о Данциге и Польском коридоре. Идея Чемберлена заключалась в том, что Лондон сможет контролировать любой возможный англо-польский союз[3700]. Он предупреждал Варшаву, чтобы она не совершала никаких опрометчивых шагов, которые могли бы спровоцировать Германию на военные действия — что, однако, показывало, что эти гарантии в некоторой степени отдавали вопрос войны и мира с Германией на откуп третьей стране вопреки тому, что утверждал Чемберлен на заседании кабинета[3701]. Главному игроку в правящем польском триумвирате, министру иностранных дел Беку, не вполне доверяли в Лондоне (как и в Париже), а его представления о том, что окажется «разумным» на переговорах с Германией, отличались от представлений Чемберлена.

Так случилось, что Чемберлен объявил о британских гарантиях Польше (к которым вскоре публично присоединилась и Франция) в тот же самый день (1 апреля 1939 года), когда силам Франко сдался Мадрид, последний оплот республиканцев в Испании[3702]. Англия и Франция признали правительство Франко еще 27 февраля. 26 марта каудильо объявил о приверженности Испании Антикоминтерновскому пакту. Хотя Франко сумел сколотить сплоченное в политическом и военном плане Национальное движение — своего рода правый Народный фронт, добившийся успеха, — для того чтобы одержать победу, ему все равно потребовались 32 месяца, помощь со стороны итальянских и германских сил общей численностью примерно 100 тысяч человек, огромное количество иностранного оружия, дезорганизация и маленькая гражданская война в республиканском лагере, нерешительность со стороны Франции и активное содействие со стороны Англии. В целом в ходе войны с обеих сторон погибло до полумиллиона человек, включая гражданское население, но после победы Франко казнил больше людей, чем все испанские короли, вместе взятые; он не стал объявлять амнистию, а наоборот, еще больше испанцев отправил в трудовые отряды или вынудил бежать из страны (Сталин отказался их принимать). Победоносные националисты на местах тоже вовсю расправлялись с бывшими врагами, главным образом рядовыми служащими республиканских органов (руководству республики удалось спастись)[3703]. Франко был преступником. Путч, в котором он участвовал, и методы, использовавшиеся им в ходе последующей гражданской войны, представляли собой преступления против человечества. Однако его незаконные действия гальванизировали ту самую угрозу слева, которую он стремился пресечь. Сталин в течение какого-то времени оказывал поддержку Коммунистической партии Испании, но из-за неизбежного усиления коммунистов практически в каждой экстремальной ситуации, в которой они представлены значительными силами, победа Франко оказалась меньшим злом (как демонстрирует история Испании во всей ее полноте). Нравственная однозначность не характерна для истории.

Британское правительство и истеблишмент были более или менее довольны. Однако репутация Англии пострадала, Франция ослабла, а Италия оказалась отчуждена от Франции и Англии, что расчистило путь для германского аншлюса. Испанский опыт, еще больше укрепив надежды Чемберлена на то, что Англия сможет избежать войны, что бы ни происходило на континенте, в то же время окончательно убедил Гитлера в том, что Англия и Франция испытывают страх. К тому же выводу пришел и Сталин.

Через две недели после жеста Чемберлена по отношению к Польше он под нажимом со стороны Франции дал такие же гарантии и Румынии, еще одной диктатуре. Однако премьер-министр отвечал отказом на раздававшиеся в Англии призывы создать против Гитлера «большой альянс», то есть альянс с участием Советского Союза. Чемберлен утверждал, что подобный блок носит слишком большое сходство со старыми альянсами, породившими катастрофическую Первую мировую войну[3704]. Его отечественные критики, многочисленные и громогласные, не отличались ни последовательностью, ни единством — причем это касалось даже одних только консерваторов — в отношении разумной альтернативной политики[3705]. В мае 1939 года Английский банк перевел нацистской Германии золото на сумму 6 миллионов фунтов, хранившееся на лондонских счетах бывшим Чехословацким национальным банком[3706]. В стенах Уайтхолла политика умиротворения отнюдь не приказала долго жить, даже после захвата Чехословакии: когда на заседании британского кабинета обсуждались польские гарантии, члены кабинета сошлись на том, что они будут работоспособны лишь в том случае, если поляки не станут проявлять «провокационного или глупого упрямства» в том, что касается Данцига и Польского коридора[3707]. Более того, гарантии давались лишь при условии, что сами поляки мобилизуются на борьбу с Германией — хотя сам Лондон упорно призывал поляков не делать этого. Но несмотря на все это о существовании гарантий было заявлено публично. Над Чемберленом навис тот самый кошмар, которого он старательно пытался избежать: возможность второй общеевропейской войны.

Сталин был отлично осведомлен о шумихе, поднявшейся в Англии после захвата Гитлером всей Чехословакии. Также деспот, скорее всего, знал, что британский кабинет обсуждал возможность приглашения Советского Союза в коалицию против Гитлера и что поляки отказывались рассматривать такой шаг. Дав Польше гарантии, Чемберлен, по сути, предпочел ее Советскому Союзу[3708]. Но чтобы в эти гарантии кто-то поверил, он должен был взять на себя военные обязательства по защите Польши и от Советского Союза[3709]. Чемберлен, который предоставил повседневное ведение советских дел главным образом своим министрам иностранных дел, неожиданно и непреднамеренно поставил Сталина и СССР в самый центр европейской силовой политики[3710]. Некоторые должностные лица британского Министерства иностранных дел невежественно предсказывали, что теперь Сталин «останется в стороне», не осознавая, что деспот страшно боится альянса западных держав с Германией у себя за спиной[3711]. В то же время гарантии Чемберлена Польше давали Гитлеру мощный стимул, чтобы как-то договориться с СССР и тем самым обезопасить свой тыл. Иными словами, поворот Лондона к Польше непреднамеренно усилил для англичан необходимость начать разговор со Сталиным — пока этого не сделал Гитлер[3712].

Запоздалый крах

Невзирая на настойчивые понукания Берии, операция по убийству Троцкого требовала времени, а ее успех едва ли кто мог гарантировать. Между тем наркому внутренних дел было чем гордиться: вскоре после полуночи 6 апреля 1939 года был арестован бывший первый заместитель Ежова по НКВД Михаил Фриновский, только что подавший прошение об отставке с должности военно-морского наркома «ввиду незнания морского дела»[3713]. Тем временем режим двигался дальше. Тиражом 10 тысяч экземпляров был издан первый номер альманаха «Дружба народов» для публикации художественных произведений авторов из союзных республик в переводе на русский. «Советский народ поет, — утверждалось в передовой статье. — Его песни говорят о радости труда и побед, об успехах социалистического строительства. Они не знают рубежей и слышны во всем мире. Они рассказывают о чудесном расцвете великого созвездия одиннадцати союзных республик, из которых каждая стала яркой, сверкающей жемчужиной… Советскому народу есть о чем петь»[3714].

В круг чтения Сталина вошли биографии Ивана Грозного и иностранных деятелей, включая книгу «Талейран» авторства Евгения Тарле (1939), изданную в серии «Жизнь замечательных людей»[3715]. В апреле 1939 года, вскоре после оккупации нацистами остатка Чехословакии, Сталин прочитал перехваченное шифрованное донесение японского представителя в Буэнос-Айресе в Токио: «Принимая во внимание, что в ходе европейской войны около 75 немецких подводных лодок попытаются временно парализовать Англию, что случится, если объединятся такие державы, как Япония, Германия, Италия и Испания?» Сталин подчеркнул все это фантастическое предположение и тут же быстро подсчитал общую численность дивизий (250), которой будет располагать такой альянс[3716].

7 апреля в Москве с успехом прошла премьера фильма Михаила Ромма «Ленин в 1918 году» — продолжения его же ленты «Ленин в Октябре»[3717]. Потом этот фильм был показан в Каннах и номинирован на «Золотую пальмовую ветвь». Знаменитый Щукин снова играл Ленина, причем, как утверждалось, еще более достоверно[3718]. Геловани опять удачно сыграл Сталина — тот, несмотря на название фильма, был его центральным персонажем, который проявляет себя великим полководцем, будучи в 1918 году отправлен в Царицын, чтобы добыть там хлеб, и сумев накормить обе северные столицы и спасти Советскую республику. Сталин лично вносил изменения в первоначальный вариант фильма. Первоначально он назывался «Покушение» (имелось в виду состоявшееся в том году покушение на жизнь Ленина, едва не оказавшееся для него фатальным) и начинался с того, что Ленин спрашивал Горького: «Что нам делать с нашими врагами?» Горький выражал озабоченность «лишней жестокостью», но Ленин отвечал ему: «В наше время жестокость — необходимое условие борьбы. И такая жестокость понятна»[3719].

Многие люди, арестованные при Ежове, были отпущены как жертвы «врагов», проникших в НКВД. Тогда же, 7 апреля, геохимик Владимир Вернадский записывал в дневнике: «Портрет Ежова в Ломон[осовском] институте снят». И далее: «Говорят — [это происходит] везде. Человек, который погубил тысячи, если не десятки тысяч, невинных»[3720]. Палачи-следователи, прежде получавшие приказы от Фриновского, теперь выбивали из него самого показания на Ежова, включая и заявления о том, что он приказывал избивать подозреваемых, чтобы те давали ложные показания. Через неделю Берия прислал Сталину признательные показания на 43 страницах, написанные Фриновским; Сталин оставил на них пометки[3721]. 10 апреля наконец был арестован и сам Ежов — насколько известно, это произошло в кабинете у Маленкова на Старой площади, куда Ежов был вызван в порядке предосторожности — возможно, опасались, что он может покончить с собой. Сталин вместе с Хрущевым и другими ужинал в своей кремлевской квартире, расположенной под его «Уголком», когда ему позвонил Берия с сообщением о задержании. Арест Ежова не упоминался в советской печати[3722]. «Несмотря на… большие недостатки и промахи в моей работе, — похвалялся Ежов в письме Сталину, — должен сказать, что при повседневном руководстве ЦК — НКВД погромил врагов здорово»[3723]. Берия добивался от Ежова признания в том, что тот не очистил охрану от людей врага народа Карла Паукера и тем самым подвергал Сталина риску — это дало бы Берии удобный предлог для того, чтобы внедрить в охрану Кремля, которую теперь возглавлял Власик, своих людей, но Сталин в целом пресек эти поползновения[3724].

Берия лично присутствовал на ночных допросах Ежова в Сухановке, самой страшной тюрьме НКВД, где у Берии был свой кабинет[3725]. Свет почти не проникал в мрачные камеры размером полтора на три с половиной метра, часть которых располагалась глубоко под землей. Заключенным часто не разрешалось ни спать, ни сидеть — их заставляли всю ночь стоять на ногах. Впрочем, в самых ужасных и крохотных камерах стоять было все равно невозможно, а по полу все время текла ледяная вода. Расстрелы производились в бывшем монастырском соборе, где был оборудован крематорий. Люди Ягоды и многие тысячи других были захоронены на территории бывшего дачного комплекса Ягоды, рядом с совхозом «Коммунарка»; ежовцы расставались с жизнью в соборе в Сухановке, а также на соседнем расстрельном полигоне в Бутово. Всего было умерщвлено более сотни высокопоставленных ежовцев — все его заместители, почти все главы отделов центрального аппарата и почти все начальники республиканских и областных управлений НКВД[3726].

Сухановка находилась неподалеку от роскошной дачи Ежова в Мещерино (которая отошла главе Коминтерна Димитрову). Обыск, проведенный на даче, в лубянском кабинете Ежова и в его кремлевской квартире, принес богатую добычу: целый ружейный арсенал, 115 книг авторства контрреволюционеров и эмигрантов-антисоветчиков — подобную литературу в большом количестве собирал и Сталин. «…в разных местах за книгами, — отмечал следователь, — были обнаружены 3 полбутылки (полные) пшеничной водки, одна полбутылка с водкой, выпитой до половины, и две пустые полбутылки из-под водки». В столе следователь НКВД обнаружил четыре пули, завернутые в бумажки с надписями «Зиновьев», «Каменев» и «Смирнов» (2 штуки). Но, пожалуй, самым большим открытием стало то, что у себя в квартире — а вовсе не в лубянском сейфе — Ежов хранил папку с бумагами на «Кобу», заведенными еще царской жандармерией в Тифлисе. Слухи о «досье на Сталина» ходили по всей верхушке режима[3727]. Что именно это были за бумаги, находившиеся у Ежова, неизвестно. С точки зрения Берии было неизвестно, что более опасно: отдать эти материалы Сталину и тем самым дать понять, что видел их, или оставить их у себя[3728]. Сталин якобы демонстрировал материалы, собранные на него Ежовым, на заседании Политбюро, как будто все эксцессы террора были делом рук одного Ежова[3729].

Кроме того, Берия выбил из Ежова двадцать страниц показаний, компрометировавших его бывшего заместителя в секретариате партии Маленкова, которые Берия, по-видимому, передал Сталину, однако деспот предпочел не трогать Маленкова[3730]. Все же Берия принес и более приятные известия: 13 апреля 1939 года его первый заместитель Меркулов наконец сумел добыть показания за подписью упрямого Ефима Евдокимова. Берия лично отправился арестовать его в квартире в Большом Кисельном переулке, 5, рядом с Большой Лубянкой, но Евдокимов держался семь месяцев, несмотря на сломанные ноги и непрерывные пытки, которые продолжались и в тюремной больнице[3731]. На очных ставках с бывшими коллегами он кричал в ответ на их признания в вымышленных преступлениях; следователи были вынуждены прекратить эти очные ставки, так как Евдокимову иногда удавалось убедить других отказаться от своих показаний. Когда к нему в камеру подсадили бывшего коллегу, чтобы тот уговорил Евдокимова давать показания, Евдокимов обозвал его подонком и назвал вымышленный заговор в стенах НКВД «липой». Другой осведомитель-«наседка» сообщал, что «за время моего совместного пребывания… с Евдокимовым он говорил, что ему хотелось бы сейчас одного — иметь бомбу, чтобы взорвать весь следственный аппарат теперешнего НКВД и самому взлететь с ним на воздух, что такой аппарат, который так калечит и разрушает невинных людей, можно только назвать фашистским»[3732].

Однако после арестов Фриновского и Ежова Евдокимов, судя по всему, согласился оговорить вместе с ними и себя. Берия был на коне: 16 апреля его подручным удалось выследить бывшего главу украинского НКВД Александра Успенского, который, инсценировав самоубийство, пять месяцев избегал силков всесоюзной охоты (скрываясь в Архангельске, Москве, Калуге, Казани и Свердловске). Он был задержан около багажного отделения на вокзале в уральском городе Миассе[3733]. Между тем допрос Ежова вылился в двадцать пухлых томов материалов. Его обвиняли в том, что он, руководя НКВД, возглавлял «контрреволюционную организацию».

Бывший сталинский начальник НКВД сознался в том, что работал сразу на несколько вражеских разведок: немецкую, английскую, французскую, японскую, польскую. (Между прочим, Ежов по приказу Сталина фактически ликвидировал Польскую коммунистическую партию.) 24 апреля 1939 года Ежов дал «показания» о своей «педерастии», то есть гомосексуальных связях. Согласно протоколу, он вспоминал, что получил первый опыт таких связей в 15- или 16-летнем возрасте, когда вместе с другими подростками состоял в учениках у портного. Ежов перечислил ряд советских функционеров из армии и других структур, с которыми, по его словам, он сожительствовал не один месяц; многие из его партнеров были женаты, но по служебной надобности жили в отдельности от своих жен. В числе таковых Ежов назвал Филиппа Голощекина, в то время возглавлявшего партийную организацию Казахстана. В последующие годы Ежов устраивал продолжительные пьяные оргии с Владимиром Константиновым, одним из своих давних любовников (а также с Иваном Дементьевым). Ежов называл свои гомосексуальные связи «взаимно активными»[3734]. Многое ли здесь приукрашено Берией, неизвестно. Реакция Сталина с его ханжеством тоже не попала в анналы истории.

Предложение о тройственном союзе

Еще 3 апреля из Польши в Лондон в поисках помощи прибыл Бек. В тот же день Гитлер приказал готовить планы военной кампании против Польши, которая могла бы начаться не позже начала осени. 11 апреля вермахт издал разъяснение, согласно которому войны с Польшей нужно было по возможности избегать, однако приготовления следовало продолжить[3735]. 14 апреля английское и французское правительства — по отдельности — обратились к советским властям. Министр иностранных дел Галифакс спросил Майского, готов ли Советский Союз выступить с публичным заявлением о том, что он окажет поддержку странам, ставшим «жертвам агрессии», если они окажут ей сопротивление, и предоставит им помощь, «если она будет желательна… путем, который будет найден наиболее удобным»[3736]. Тем самым британское правительство делало небольшой шаг навстречу СССР.

Тогда же, 14 апреля 1939 года, Сталин получил от ТАСС секретное внутреннее сообщение, содержавшее русский перевод статьи из газеты New York World-Telegram, написанной ее редактором Роем Говардом, который прославился тем, что несколько лет назад взял интервью у Сталина. В своей последней статье, отправленной из Парижа — в обход советской цензуры, — Говард называл Советский Союз фальшивой «страной-витриной» с вездесущей слежкой, насквозь лживой пропагандой, тысячами сосланных и расстрелянных политзаключенных и развалом в армии и промышленности, ставшим итогом этого положения. Говард писал, что коммунизм так и не сумел найти альтернативы капиталистическим стимулам и что уровень жизни в стране остается ниже, чем в Италии. Он объявлял советскую систему — Сталин подчеркнул это место — «восточным военным деспотизмом, железной рукой и безжалостностью» и в абзаце, который был отчеркнут Сталиным, писал, что «несмотря на громадную армию и огромные… воздушные силы, СССР в настоящее время, по мнению иностранных военных наблюдателей, а также французских и английских государственных деятелей, представляет собой потерянную надежду, он сброшен со счетов как фактор при любой ближайшей комбинации сил против фашизма»[3737].

Советские власти в этом контексте подняли ставку; Литвинов (15 апреля) отправил Сталину и Молотову проект предложения о формальном союзе с Англией и Францией. Сталин внес правку в проект, превратив его в конкретный план из восьми пунктов по созданию недвусмысленно антинацистского тройственного союза[3738]. Литвинов 16 апреля был принят в «Уголке», а на следующий день он передал окончательный текст англичанам, вызвав Сидса из театра в разгар представления; на следующий день Литвинов передал текст предложения и французам. Историки, по-прежнему отрицающие, что Сталин когда-либо намеревался заключить военный союз со странами Запада, должны объяснить, почему он сам сделал им такое предложение в письменном виде. Британские должностные лица во внутренней переписке расценивали советское предложение как «крайне неудобное» и поспешили погасить интерес к нему со стороны французов; те подумывали о независимой политике на московском направлении, но это продолжалось очень недолго[3739].

В тот же день, 17 апреля, только что назначенный новый советский посол в Берлине Алексей Мерекалов в разговоре с Эрнстом фон Вайцзеккером, статс-секретарем германского Министерства иностранных дел, пожаловался на невыполнение советских торговых контрактов с заводом «Шкода», начавшееся с того момента, как им стали распоряжаться немцы. Мерекалов, бывший замнаркома торговли (он не знал немецкого), отмечал, что выполнение контрактов покажет, готово ли немецкое правительство «поддерживать и развивать экономические связи с Россией». Вайцзеккер ответил на это, что с учетом сообщений о возможном англо-французско-советском военном союзе атмосфера для поставок вооружений в Россию складывается неблагоприятная. Это замечание вызвало у Мерекалова вопрос о текущих событиях в Европе и германо-советских отношениях. Вайцзеккер, не отступая от инструкций, заявил, что Германия стремится к «взаимно приемлемым торговым отношениям с Россией», на что Мерекалов ответил: «Русская политика всегда следовала прямой линии». Затем посол отметил, что идеологические разногласия едва ли сказались на советско-итальянских отношениях и не должны «оказаться камнем преткновения» в отношениях с Берлином, тем более что СССР воздерживается от эксплуатации трений в отношениях между Германией и Западом. В заключение Мерекалов выразил уверенность в возможности нормализации взаимоотношений, о чем уже шесть лет твердили советские торговые и дипломатические представители[3740].

«Шкода» продавала Советскому Союзу зенитные орудия, гаубицы и военно-морское оружие, получая взамен железную и марганцевую руду, никель, вольфрам, медь, олово и продовольствие. В глазах Сталина выполнение заказов было важно само по себе, а также служило показателем германских намерений, которые оставались неясными. Гитлер во время долгой и путаной аудиенции, которую он дал в рейхсканцелярии (19 апреля 1939 года) румынскому министру иностранных дел Григоре Гафенку, распинался об англичанах, Данциге и о том, что его втягивают в войну. «В конце концов, все мы — и победители, и побежденные, — будем погребены под одними и теми же руинами, — якобы заявил он Гафенку. — И единственным, кто окажется в выигрыше, станет тот человек в Москве»[3741].

Румыния, как и Польша, старалась донести до Лондона свою озабоченность тем, что какой-либо формальный договор о безопасности с участием СССР навлечет на их голову гнев Гитлера. По словам хорошо осведомленного Майского, виконт Галифакс говорил польскому послу Рачинскому, что «советские предложения, будучи серьезными, заходят дальше, чем готово идти британское правительство». Более того, согласно сделанной сэром Александром Кадоганом (который сменил Роберта Ванситтарта в качестве главного чиновника внешнеполитического ведомства) записи заседания Комитета британского правительства по внешней политике, Лондон уже 19 апреля решил отвергнуть советские предложения, не объявляя об этом открыто. Британские должностные лица полагали, что советские вооруженные силы не в состоянии оказать кому-либо содействие за пределами своей страны и что все друзья Англии придут в ярость при мысли о союзе с кровавой коммунистической угрозой. Впрочем, Кадоган указывал на риск (правда, «весьма отдаленный») того, что открытый отрицательный ответ Англии на советские предложения может повлечь за собой заключение советско-германского соглашения. Кроме того, он расценивал советские предложения как политически неловкие. «Мы утверждали, что Советы проповедуют „коллективную безопасность“, но не вносят никаких практических предложений, — отмечал Кадоган. — Теперь они сделали такие предложения и будут нас критиковать, если мы их отвергнем. И можно быть уверенным в том, что наши левые ухватятся за это»[3742]

Англичане тянули с формальным ответом, облачив свой отказ в форму «замечаний» (как указывал немецкий поверенный в делах в Лондоне)[3743]. В начале апреля 1939 года Литвинов писал Мерекалову относительно Англии и Франции, что «чем позже к нам обратятся за нашей помощью, тем дороже нам заплатят»[3744]. Однако 19 и 21 апреля Сталин на заседаниях в «Уголке» раздраженно потребовал вызвать послов из Англии (Майского), Германии (Мерекалова) и Франции (Сурица). (Потемкин, явно защищая Сурица, велел ему послать в Москву своего подчиненного[3745].) Политика «коллективной безопасности» подверглась особенно резким нападкам на втором заседании, 21 апреля[3746]. «Обстановка на заседании была накалена до предела, — вспоминал Майский. — Хотя Сталин выглядел внешне спокойным, попыхивал трубкой, чувствовалось, что он настроен к Литвинову чрезвычайно недружелюбно». Прошло уже почти шесть лет, а «коллективная безопасность» так ни к чему и не привела. Насколько известно, Литвинов написал письмо с просьбой об отставке, хотя так и не отправил его. «А Молотов буйствовал, — добавляет к этому Майский, — непрерывно наскакивал на Литвинова, обвинял его во всех смертных грехах»[3747]. Мерекалов провел на заседании 21 апреля только последний час из четырех. Он только что встречался в Берлине с Вайцзеккером и настаивал, что советско-германское сближение возможно; в конце концов, Гитлеру был нужен советский нейтралитет. Англичане так и не ответили на советское предложение о тройственном союзе, однако 26 апреля они уведомили Берлин, что не станут его принимать[3748]. Сталин решил, что настало время вводить в дело свой «молот».

Переворот в НКИДе

Молотов, родившийся на десять лет позже деспота, был вторым по старшинству членом его ближайшего окружения. Он умел играть на скрипке и брал уроки танго (вместе с Ворошиловым), но при этом заикался и славился своим упрямством. Однако он никогда не принадлежал ни к партийной оппозиции, ни к меньшевикам, не говоря уже о том, чтобы сражаться на стороне белых или работать на буржуазную контрразведку (подобно Берии), и был едва ли не уникален своей полной незапятнанностью. За ним, по сути, числилось лишь неудачное интервью, данное им в марте 1936 года газете Le Temps, после которого имя Молотова на какое-то время исчезло из списков тех, на кого якобы покушались «враги»[3749]. (Троцкий внимательно следил за исчезновением имени Молотова и его возвращением, строя предположения о том, что все это значит; Молотов читал его кремленологические работы[3750].) На протяжении всего периода террора, когда Сталин отправлял Молотову «материалы» на кого-нибудь и спрашивал, что следует сделать, Молотов неизменно давал тот ответ, который от него требовался: «арестовать». Иногда он вычеркивал «ссылка» и писал «расстрел». Он не протестовал, когда Сталин уничтожал его помощников, и, насколько известно, пытался заступиться за одного-единственного человека — свою жену[3751]. Как вспоминал один его подчиненный, «Молотов часто излишне нервничал, по пустяку раздражался»[3752]. Особенно часто это происходило после того, как он сам получал нагоняй от Сталина. На XVIII съезде партии Сталин публично унизил своего Второго, сначала одобрив черновик доклада Молотова, а затем, после того как Молотов зачитал его, собрав Политбюро, чтобы подвергнуть доклад критике, что Молотову пришлось признать перед делегатами съезда[3753]. И все же незаменимый Молотов никогда не подводил и обладал феноменальной хваткой.

Молотов всегда присутствовал всякий раз, как Литвинова в 1935–1939 годах вызывали в «Уголок» к Сталину, за исключением всего двух случаев[3754]. Председатель Совета народных комиссаров не скрывал своей неприязни к наркому иностранных дел, хотя, пожалуй, еще больше злобы по отношению к Литвинову выказывал Жданов, которого Сталин поставил во главе комиссии Верховного Совета по иностранным делам — платформы, с которой изливалось еще больше яда в адрес шпионских гнезд. Жданов, русский националист, чьи резкие антикапиталистические, антиимпериалистические речи нередко появлялись в прессе, стал восприниматься как публичный антипод космополита Литвинова с его знанием языков. Жданов публично осуждал договор о взаимопомощи с Францией — краеугольный камень внешней политики Литвинова[3755]. Однако Жданов работал в Ленинграде, а чаще всего в «Уголке» у Сталина бывал Молотов — согласно журналу посещений он провел там в три раза больше времени, чем следующие наиболее частые посетители (Ворошилов, Маленков, Каганович, Берия, Микоян), вместе взятые. Вообще Молотов не только встречался со Сталиным наедине, но и присутствовал на трех из каждых четырех зафиксированных собраний в «Уголке». Сомнительно, чтобы среди представителей этого режима нашелся кто-то другой, способный вынести бремя такой близости к Сталину.

Сталин уже давно лично руководил внешней политикой из своего «Уголка», полагаясь на НКВД, военную разведку, Коминтерн, спецпосланников и Молотова как главу правительства и члена комиссии Политбюро по внешней политике[3756]. Деспот вызывал к себе сотрудников наркомата иностранных дел и послов из-за границы, даже не приглашая присутствовать Литвинова, и игнорировал предупреждения Литвинова по поводу вмешательства в испанские дела и многого другого. Литвинов не мог не опасаться за свою жизнь[3757]. Две волны террора — первая весной 1937 года и вторая весной 1938 года (метившая в тех, кто работал с Литвиновым, но еще оставался на свободе) — сильно проредили его наркомат[3758]. Иностранцы видели в перипетиях карьеры Литвинова ключ к загадке советской внешней политики[3759]. На первомайском параде 1939 года Литвинов с дозволения Сталина на глазах у всех стоял на трибуне мавзолея[3760]. На следующий день Майский, размышляя в Лондоне о советских предложениях относительно большого союза с Англией и Францией, заключал, что «принятие их брит[анским]пра[вительством] едва ли может подлежать сомнению»[3761]. Но вечером того же дня Берия и Деканозов вместе с Молотовым и Маленковым прибыли в наркомат иностранных дел под видом «комиссии ЦК», чтобы подвергнуть допросу его штат. Литвинов был вынужден присутствовать при этом унижении[3762]. 3 мая Литвинов спокойно принял британского посла, и Сидс дал запоздалый ответ на советское предложение о союзе, сообщив, что Уайтхолл так и не принял никакого решения — хотя прошли уже две недели[3763]. Тем же вечером в «Уголке» у Сталина политика коллективной безопасности подверглась очередному избиению. Видя безучастность Литвинова, Молотов вышел из себя и закричал, когда он уходил: «По-вашему, все мы тут дураки?!»[3764]

Берия незаметно покинул собрание в «Уголке» в 5.05 вечера, за десять минут до появления Литвинова. Затем войска НКВД окружили здание наркомата иностранных дел на Кузнецком мосту, по диагонали от задней стороны Лубянки. Тем же вечером в 11.00 Кремль передал советским послам шифрованную депешу — вопреки обыкновению, подписанную лично Сталиным, — о том, что «на почве нелояльного отношения т. Литвинова к Совнаркому» он обратился с «просьбой» об отставке, которая была удовлетворена[3765]. Утром 4 мая Молотов объявил в наркомате иностранных дел, что отныне это ведомство подчиняется ему. В бывшем кабинете Литвинова ему пришлось наводить порядок в официальных бумагах, сваленных в беспорядочную груду, частью непрочитанных, частью заляпанных маслом от бутербродов — подобный беспорядок был особенно неприятен брезгливому Молотову.

Отставка Литвинова ознаменовала полное освобождение Сталина от «специалистов» по внешней политике[3766]. В отличие от многих таких же старых большевиков, как Литвинов, Молотов никогда не жил в Европе среди эмигрантов[3767]. Также Молотов в отличие от Литвинова имел прямой доступ к советским разведслужбам, которые он в дальнейшем использовал наряду с обычными дипломатическими каналами[3768]. Более того, Молотов выделялся среди прочих главных подручных Сталина своей самоуверенностью. «Я бы сказал, — впоследствии вспоминал Хрущев, — что он был единственным человеком в Политбюро, который выступал против Сталина по тому или иному вопросу во второй раз»[3769]. Согласно воспоминаниям военачальника Георгия Жукова, «порой дело доходило до того, что Сталин повышал голос и даже выходил из себя, а Молотов, улыбаясь, вставал из-за стола и оставался при своей точке зрения». По словам Жукова, Молотов «обладал серьезным влиянием на Сталина, в особенности в вопросах внешней политики, в которой Сталин тогда, до войны, считал его компетентным»[3770].

Разгром и перемены

На Литвинова завели дело об измене, отчасти основанное на доставленных Сталину 27 апреля «показаниях» Ежова, в которых говорилось, что Литвинов, проводя отпуск в Италии, в Мерано, сказал Ежову, танцуя фокстрот: «У наших политиков нет никакой культуры». У Литвинова отобрали его московскую квартиру, но у него осталась госдача за городом, которую Берия окружил войсками НКВД. Говорят, что Литвинов, обнаружив, что линию правительственной связи ему отключили, позвонил Берии по городскому телефону, и тот «пошутил», что топтуны поставлены там «охранять» Литвинова[3771]. Домашний арест Литвинова отозвался в наркомате иностранных дел арестами его ближайших помощников, еще находившихся на свободе: их пытали, чтобы сфабриковать «дело» на их начальника. «Берия и Кобулов усадили меня на стул, сели с обеих сторон и стали бить меня по голове, играя в „качели“, — вспоминал Евгений Гнедин, заведующий отделом печати в наркомате внутренних дел. — Они ужасно избивали меня, не жалея сил, и требовали, чтобы я дал показания на Литвинова»[3772]. Одним из тех сотрудников наркомата иностранных дел, который мог быть доволен отставкой Литвинова, был Василий Корженко. Услышав о том, что новым наркомом назначен Молотов, он стал ожидать повышения: в конце концов, он участвовал изнутри в разгроме своего ведомства. Однако шофер семьи Корженко был арестован как польский шпион; по сфабрикованному обвинению в шпионаже арестовали и того, кто заменил его[3773]. Вместо ожидаемого повышения лояльного Корженко попросили сдать ключи, а когда он вышел в коридор, агенты НКВД арестовали его. Он исчез, превратившись из преступника в жертву.

Образ советской дипломатии за границей сильно пострадал от этих обсуждавшихся на все лады исчезновений. Впрочем, как и в случае с НКВД, запланированный отдельный процесс над сотрудниками наркомата иностранных дел так и не состоялся[3774]. Грязная работа по зачистке оставшихся литвиновцев выпала на долю бериевца Деканозова, совсем недавно назначенного начальником внешней разведки НКВД, а теперь ставшего первым заместителем наркома иностранных дел. Место Деканозова занял Павел Фитин (г. р. 1907), сын русского крестьянина из Сибири, ходивший в сельскую среднюю школу, а затем выучившийся на агротехника в московской Тимирязевской академии и ставший редактором в государственном сельскохозяйственном издательстве. В марте 1938 года партия мобилизовала его на учебу в Центральную школу НКВД в Москве — но не в только что открывшуюся Школу особого назначения НКВД для подготовки шпионов, находившуюся в подмосковном лесу (Фитин не знал никаких иностранных языков). Тем не менее уже к августу 1938 года он стажировался в разведуправлении НКВД, в отделе, занимавшемся за границей троцкистами и правыми уклонистами. В январе 1939 года Фитин был назначен заместителем начальника советской гражданской разведки, а 13 мая 1939 года стал ее начальником (сохранив звание майора)[3775]. Судоплатов при Фитине был повышен в должности, став заместителем начальника разведки, и получил шикарный кабинет в главном здании на Лубянке, на седьмом этаже — прежде это был кабинет Абрама Слуцкого, бывшего начальника внешней разведки НКВД, отравленного в собственном учреждении[3776].

Не все сотрудники наркомата иностранных дел лишились свободы. Так, уцелела Александра Коллонтай, ранее входившая в «Рабочую оппозицию» и одна из первых в мире женщин-послов. Почему ее не тронули — неизвестно, хотя она постоянно обращалась к Сталину за указаниями, позволяя ему разъяснять ей вопросы геополитики и поддакивая его возвеличению как Ленину наших дней, и в то же время подлизывалась к Ворошилову, играя на его пресловутой сентиментальности[3777]. Не менее примечательно и то, что из Лондона не был отозван литвиновец Майский, бывший меньшевик, во время Гражданской войны входивший в состав антибольшевистского правительства в Самаре. Из тех же дипломатов, которые были отозваны на родину, мало кому удалось спастись. Раскольников, советский посол в Болгарии, получил телеграмму от Литвинова, вызывавшего его в Москву в связи с новым неназванным назначением, однако он тянул с отъездом из Софии и по пути в СССР сумел пересесть на другой поезд и сбежать в Париж. (Летом 1939 года Раскольникову вынесли заочный приговор.) Насколько часто Литвинов пытался защитить кого-то и, наоборот, насколько часто он становился причастен к гибели своих людей, неясно[3778]. Он писал Сталину, что его волнует вопрос о девяти вакантных должностях послов (в том числе в Варшаве, Бухаресте, Токио и Вашингтоне), при том что назревают новые вакансии, и подчеркивал, что «в некоторых из перечисленных столиц не имеется полпредов уже свыше года»[3779]. Послами в Китае и Монголии были назначены руководители местной резидентуры НКВД — и они обращались на Лубянку за разъяснениями в отношении того, могут ли они информировать наркомат иностранных дел о своей дипломатической работе.

Многие из тех, кого арестовали в наркомате иностранных дел, были евреями. Их целенаправленное устранение в 1937–1939 годах не свидетельствовало о каком-либо специальном антисемитизме, так же как ранее массовое выдвижение евреев в наркомат иностранных дел и в ЧК не было признаком какой-либо специальной юдофилии[3780]. Целями устранения евреев были изменение образа режима и расчистка пути для выдвижения молодых скромных людей славянского происхождения, как и в НКВД. Типичным представителем этих новых людей был 24-летний Владимир Павлов, этнический русский, весной 1939 года окончивший Московский энергетический институт и, уже будучи кандидатом в члены партии, оказавшийся в числе главных помощников Молотова. Вскоре Павлов стал одним из переводчиков Сталина[3781]. Другой пример — Андрей Громыко (г. р. 1909), воинствующий пролетарий из Белоруссии, обучавшийся на экономиста-марксиста, а весной 1939 года неожиданно поступивший на дипломатическую службу в качестве нового главы американского отдела наркомата иностранных дел. (Как указывали американские дипломаты в Москве после дипломатического завтрака, он не знал «об иностранных делах буквально ничего»[3782].) Как вспоминал Молотов, Литвинов был «умница, прекрасный, а ему не доверяли». Громыко же, по словам Молотова, был «очень молодой и тоже неопытный дипломат, но честный»[3783].

Когда Гитлер, прибирая к рукам Министерство иностранных дел, которое он называл «свалкой интеллектуалов», назначил вместо родовитого аристократа барона Константина фон Нейрата нацистского парвеню Риббентропа, говорили, что этот переворот походил на драку сапог с полосатыми брюками[3784]. Советский наркомат иностранных дел раскалывали не только борьба в отношении политической ориентации — Англия/Франция или Германия, — но и классовый и культурный антагонизм. Литвинов когда-то был молодым смутьяном, человеком, к которому обратился Ленин, чтобы тот разменял деньги, похищенные Камо и Сталиным из почтовой кареты на Эриванской площади в Тифлисе в 1907 году. Однако Виктор Серж уже во Франции описывал уволенного 63-летнего Литвинова как «крупного человека с изрезанным морщинами лицом, похожего на очень богатого торговца алмазами из Антверпена или банкира из Сити, связанного с Ротшильдами»[3785]. Литвиновская каста «буржуазных» советских дипломатов в западных костюмах-тройках и с клубными манерами — благодаря чему их и терпели в западном мире — и новые молодые назначенцы, нередко — выходцы из заводских цехов и с колхозных полей, такие как Павлов и Громыко, не испытывали друг к другу никакой приязни. Однако, за исключением Павлова, новые назначенцы нередко не знали языков (как жаловался Сталину Литвинов) и не справлялись со своими обязанностями[3786]. Советским послом в Берлине вскоре был назначен бывший директор ткацкой фабрики.

Цель — Польша?

20 апреля 1939 года, в день, когда Гитлер отмечал свое 50-летие, он игриво написал Риббентропу: «Пожалуйста, пригласите иностранных гостей и чтобы среди них было побольше трусливых штатских и демократов», добавляя, что хочет, чтобы эти иностранцы увидели «парад самой современной армии»[3787]. На одних только трибунах разместилось до 20 тысяч гостей. Юбилей также отмечался в других немецких городах и в Вольном городе Данциге. Фактически праздничные торжества начались днем раньше, когда Гитлер проехал во главе кортежа из 50 белых лимузинов по только что построенной Шпеером оси «Восток — Запад», центральной магистрали будущей реконструированной столицы, украшенной нацистскими флагами и освещенной факелами. Военный парад фюрер наблюдал с высокой трибуны, где его окружали генералы, адмиралы, фельдмаршалы и телохранители. Подняв руку, вытянутую в нацистском приветствии, он принимал самое грандиозное из всех, какие доселе видела нацистская Германия, шествие печатавших шаг солдатских колонн — почти 50 тысяч человек в военной форме, — вслед за которыми прошли танки, артиллерия, противотанковые орудия в сопровождении ревевших в небе истребителей «Мессершмитт» и бомбардировщиков «Хейнкель». По словам одного очевидца из иностранцев, Гитлер «не отводил глаз от грандиозного парада»[3788].

Все окружающие улицы и прочие подходы, естественно, были перекрыты, однако окна квартиры британского военного атташе в Берлине полковника Ноэля Мейсона-Макфарлейна выходили прямо на трибуну для вождей рейха. «Пустяк для винтовки, — говорил он одному из коллег в преддверии Мюнхенского пакта. — Для меня подстрелить отсюда гада — раз плюнуть, и более того, я подумываю о том, чтобы сделать это… Понятно, что после этого начнется кошмар и со мной будет покончено во всех смыслах слова. И все же… если устранить этого безумца…»[3789]. Его начальство из военного министерства не желало даже слышать об этом. В марте 1939 года, когда немцы захватили остаток Чехословакии, Мейсон-Макфарлейн снова призывал Лондон принять энергичные меры, предупреждая о катастрофе, которой можно будет избежать, если Гитлер «неожиданно отправится в Валгаллу». Сейчас, во время приготовлений к юбилею Гитлера, он мог наблюдать за установкой знамен со свастикой и прочих украшений. Убийство при помощи снайперской винтовки из его квартиры оставалось возможным: окно его гостиной находилось не более чем в тридцати метрах от главной трибуны. Шум толпы, не говоря уже о реве военного оркестра, мог заглушить звук выстрела и давал убийце неплохой шанс на спасение. Но военное министерство снова ответило отказом[3790].

После парада, в зале рейхсканцелярии, где Бисмарк в 1878 году председательствовал на Берлинском конгрессе, приближенные Гитлера преподнесли ему подарки: бронзовые статуи, мейсенский фарфор, несколько картин (включая Тициана), гобелены, старинное оружие, редкие монеты и безвкусные нацистские сувениры[3791]. «Фюрера чествовали так, как прежде не чествовали ни одного смертного», — восторгался Геббельс, инициатор этой помпезности. Было выпущено коллекционное роскошное юбилейное издание «Майн кампф» в синем и красном переплетах с вытисненным золотым мечом. Гитлер, как отмечала государственная пропаганда, был выходцем из низов, и на его день рождения все бедные немцы получили в качестве разового подарка по 15 рейхсмарок и еще по 5 на каждого иждивенца. Несмотря на тяготы повседневной жизни, немцы могли снова испытывать гордость. «Великий человек, — говорила о Гитлере 17-летняя девушка, выражая мнение миллионов, — гений, посланец небес»[3792].

28 апреля 1939 года — через два дня после того, как британское правительство уведомило Берлин, что не примет советского предложения о союзе, — фюрер денонсировал польско-германскую декларацию о ненападении, а также англо-германское военно-морское соглашение, обрушившись с нападками на две эти страны в гневной двухчасовой речи на сессии Рейхстага, которых с момента его прихода к власти было меньше дюжины.

Также фюрера привело в ярость очередное письмо от американского президента Франклина Рузвельта, просившего у нацистского лидера гарантий того, что он воздержится от агрессии в отношении целого ряда конкретных стран, поименованных в письме, и взамен обещавшего доступ к сырью. Еще до того, как Гитлер прочел письмо, о нем сообщала New York Times, и Гитлер созвал 855 депутатов Рейхстага в Кролль-оперу. «На протяжении последних шести с половиной лет я жил и день и ночь только ради того, чтобы пробудить силы моего народа в ситуации, когда нас бросил весь мир, — распинался он на фоне огромного нацистского орла. — Я преодолел хаос в Германии, восстановил порядок, резко увеличил производство во всех отраслях нашей национальной экономики, после долгих трудов нашел замену многочисленным материалам, которых у нас нет, расчистил путь для новых изобретений… организовал строительство превосходных дорог и каналов, соорудил новые гигантские заводы». Еще он похвалялся тем, что вырвался из пут Версальского договора и воссоединил Германию: «Также я постарался избавить их от этого договора, страница за страницей, со всеми его 448 статьями, являющими собой пример самого гнусного угнетения, которому когда-либо подвергались люди и народы. Я вернул Рейху земли, украденные у нас в 1919 году… Я воссоединил территории, которые были немецкими в течение тысячи лет истории — к тому же, господин Рузвельт, я сумел добиться всего этого без кровопролития и не навлекая ни на свой народ, ни на все прочие бедствий войны»[3793].

Аудитория отвечала на речь Гитлера обильными аплодисментами и смехом, в том числе и на его намеки о том, что он воздержится от нападения на множество стран, остающихся под британским колониальным ярмом или становившихся жертвой агрессии со стороны США за время, прошедшее с момента их возникновения. Его извращенное мышление — диктатуру он называл «порядком», а веймарский конституционный строй «хаосом» — не отменяло того факта, что огромная армия из 6 миллионов немецких безработных получила достойную работу, в стране наблюдался экономический бум при отсутствии инфляции (как и забастовок, которые были запрещены), а в состав Германии вошли Австрия, Судетская область, Саар и Мемель. Когда-то великая, но поверженная страна всего за одно поколение вновь обрела величие на нацистский манер; тот, кто всю жизнь был никем, превратился в ключевую мировую фигуру[3794].

Денонсация декларации о ненападении как будто бы свидетельствовала о намерении напасть на Польшу, для чего Гитлеру было желательно обеспечить советский нейтралитет. В его речи обращало на себя внимание отсутствие традиционных инвектив в адрес «жидобольшевизма», что не преминули отметить западные наблюдатели. Советская сторона отмечала прекращение нападок на СССР в германской печати[3795]. 3 мая 1939 года генерал Карл Боденшатц, адъютант Геринга, предупреждал французского военного атташе в Берлине, что «на Востоке что-то намечается». Он повторил это предупреждение и польскому военному атташе. (На следующий день был отправлен в отставку Литвинов.) Спустя четыре дня Боденшатц уведомил французского посла в Берлине Робера Кулондра, что Гитлер хочет заключить соглашение с Советским Союзом[3796].

Варианты сделки

Вечером 5 мая в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца состоялся запоздалый прием для участников первомайского парада; в число артистов, выступавших там впервые, входил Игорь Ильинский, актер театра и кино (знаменитый по фильму «Волга-Волга»), читавший со сцены юмористический рассказ Чехова. «Все ели, пили, переговаривались, — сетовал он, — и мне казалось, что меня никто не слушает»[3797]. В тот же день из Берлина был отозван Мерекалов, и посольство осталось на поверенного в делах Георгия Астахова (согласно слухам — сотрудника разведки НКВД). День еще не кончился, как Карл Шнурре, глава восточноевропейского и балтийского отделения департамента коммерческой политики в германском Министерстве иностранных дел в ответ на запрос Мерекалова относительно «Шкоды» уведомил Астахова, что новый германский директор завода выполнит советские заказы[3798]. Астахов, по словам немецкой стороны, был «явно доволен этим заявлением и подчеркнул тот факт, что для советского правительства важна не столько материальная сторона вопроса, сколько принцип». После этого Астахов спросил, удастся ли возобновить переговоры. Шнурре отвечал уклончиво, и Астахов подчеркнул всю важность замены Литвинова Молотовым[3799]. Астахов подробно доносил в Москву о реакции Германии на отставку Литвинова, но он не имел доступа к Гитлеру[3800].

Пока сталинское посольство в Берлине тоже старалось донести до немцев значение кадровых перестановок, немецкое посольство в Москве на все лады обсуждало последствия отставки Литвинова (которого нацистское радио называло «Литвинов-Финкельштейн»). Функционеры обеих стран докладывали, что другая сторона стремится к сближению[3801]. Момент для этого был самый благоприятный: германские специалисты по экономическому планированию предупреждали, что германская военная машина может остаться без необходимых ей нефти, каучука и марганца, а все это можно было получить от Сталина[3802]. Но был ли заинтересован Гитлер? Геринг во внутреннем порядке выдвигал идею пойти навстречу Москве хотя бы для того, чтобы напугать Варшаву и склонить ее к уступкам[3803]. Сталин уже давно подозревал, что Гитлер может симулировать переговоры с Москвой, чтобы испуганный Лондон согласился на сделку с Берлином.

Британская позиция по отношению к Советскому Союзу так и не прояснилась, поскольку Сидс дал Литвинову неопределенный ответ на московское предложение об альянсе (за день до того, как об отставке последнего было объявлено в печати). Литвинов пропал с глаз публики. Говорили, что он играет в бридж, читает стихи, гуляет на своей государственной даче и учится машинописи. Но Сталин не давал согласия на его арест[3804]. И дело было вовсе не в сантиментах. Уничтожение Литвинова стало бы недвусмысленным сигналом для заграницы. Если бы деспот захотел навсегда послать Англию и Францию к черту — а казалось, что именно этого ему и хочется, — то у него бы не осталось никаких запасных вариантов[3805]. И самой тревожной была мысль о том, что, если бы он окончательно махнул рукой на Англию и Францию, они могли бы заключить у него за спиной кошмарную сделку с Гитлером.

Возможной оставалась и германо-японская антисоветская коалиция. Япония создавала серьезную угрозу для колоний западных держав, а Германия стремилась превратить Антикоминтерновский пакт в реальный военный союз с Японией ради того, чтобы затруднить Англии и Франции объявление войны Германии ради защиты Польши. Зорге сообщал из Токио (05.05.1939), что среди японцев нет согласия: флот требовал, чтобы в число общих врагов помимо Советского Союза были включены США и Англия, в то время как японская армия мечтала о совместной войне с участием нацистской Германии против СССР[3806]. Кроме того, Германия надеялась подписать обязывающий военный договор с Италией, своим партнером по «оси». 6–7 мая Риббентроп встретился в Милане с Галеаццо Чиано, зятем Муссолини и министром иностранных дел, чтобы обговорить с ним последние моменты двустороннего «Стального пакта» (Муссолини хотел назвать его «Кровавым пактом»). Япония заранее не присылала никаких уведомлений, но Риббентроп сообщил скептически настроенному Чиано, что Германия хочет и ее пригласить к участию в «Стальном пакте»[3807]. В глазах Сталина заключение некоей сделки с Гитлером также давало возможность вбить критически важный клин между Токио и Берлином, а может быть, и с Италией.

Торг

8 мая Молотов принял в своем кремлевском кабинете британского посла Сидса, давнего русофила, и французского посла Поля-Эмиля Наггиара и заверил их, что советское предложение о союзе, переданное Литвиновым, остается в силе и что переговоры о «коллективной безопасности» будут продолжены. Председатель правительства/нарком иностранных дел также напрямую обвинил западные правительства в желании затянуть переговоры «до бесконечности» и заявил, что любое политическое соглашение должно быть дополнено формальным военным союзом. Сидс потребовал публично заявить о поддержке англо-французских гарантий Польше и Румынии в приемлемой для них форме, но ничего не сказал об английской и французской военной помощи в случае нападения на СССР. «Как видите, — указывал Молотов в телеграмме Сурицу (в Париж) и Майскому (в Лондон), — англичане и французы требуют от нас односторонней и даровой помощи, не берясь оказывать нам эквивалентную помощь». Майский ответил, что в Лондоне очевиден рецидив «мюнхенской политики» уступок Гитлеру. 11 мая, когда Молотов снова принял Сидса и Наггиара, Галифакс заявил советскому послу в Лондоне, что три прибалтийских государства не получат никаких трехсторонних «гарантий» от агрессии, которые представляли собой ключевое советское требование, выдвинутое в надежде устранить этот потенциальный плацдарм для нападения[3808].

10 мая Гитлер в присутствии Риббентропа принял в Бергхофе Густава Хильгера, сотрудника московского посольства (он проживал в Москве с июня 1920 года), и Шнурре, эксперта по торговле с СССР из германского Министерства внутренних дел, задав им много вопросов и слушая. «Будет ли готов Сталин при известных обстоятельствах договориться с Германией»? — спросил Гитлер, согласно Шнурре[3809]. Через неделю по инициативе генерала Кейтеля Гитлер также встретился с германским военным атташе в Москве генералом Эрнстом Кестрингом, который, как и Хильгер, родился в России (г. р. 1876 г.) и знал русский язык; не питая нежных чувств к большевизму, он подтвердил положительную интерпретацию германо-советских отношений, уже прозвучавшую из уст Хильгера и немецкого посла Шуленбурга[3810]. Возможно, Гитлер и одобрял сближение с Москвой как способ вызвать беспокойство в Польше и Англии и надавить на них, но он был решительно против того, чтобы делиться со Сталиным германской военной продукцией, а ведь именно это повлекла бы за собой сделка с Москвой. Риббентроп усердно пытался получить японскую подпись под военным «Стальным пактом», обещая разрешить японцам публично подавать расширенное соглашение как направленное только против СССР[3811].

Польско-германские трения даже подтолкнули варшавское руководство к осторожным дискуссиям с СССР. В тот же день 10 мая заместитель наркома иностранных дел Потемкин по просьбе Бека встретился с ним в Варшаве. При всем своем высокомерии и двуличии Бек оказался вовсе не такой нацистской марионеткой, какой его изображали советские марионетки. «Мир — вещь драгоценная и желанная, — заявил он 5 мая в речи, передававшейся в прямом эфире, объясняя в польском парламенте, почему были отвергнуты требования Гитлера. — Наше поколение, обескровленное войнами, конечно же, заслуживает мира. Однако мир, как и почти все на свете, имеет свою цену — высокую, но измеримую. Мы, поляки, не знаем, что такое мир любой ценой. В жизни людей, народов и государств есть единственная бесценная вещь — честь». Как вспоминал очевидец, при всей крайней непопулярности министра иностранных дел «я видел, как женщины бросали цветы в машину Бека, возвращавшегося из парламента», — что, возможно, свидетельствовало об ограниченности имевшихся у Польши возможностей для сделки[3812]. И сейчас, спустя пять дней, когда Потемкин намекнул, что Москва поддержит Польшу в противостоянии с Германией, если этого пожелают поляки, Бек, путано рассуждавший о «соотношении сил» в Европе и об отсутствии решимости у англичан и французов, якобы признал, что «без поддержки СССР полякам себя не отстоять»[3813].

Однако поляки тут же дали задний ход. 11 мая Молотов принял польского посла Вацлава Гжибовского, и тот «уточнил» официальный ответ своего правительства: Польша не примет от Москвы даже гарантий ее границ, не говоря уже о заключении союзного договора[3814]. На следующий день Польша подписала пакт о взаимопомощи с Францией, следствием которого через неделю стало письменное обещание взаимной военной помощи в случае войны.

Не меньшего от Англии и Франции требовал и Молотов. 14 марта он ответил англичанам, повторив советское условие о взаимных обязательствах по обеспечению безопасности и о включении трехсторонних гарантий территориальной целостности Прибалтийских государств. Однако Латвия, Литва и Эстония не требовали никаких «гарантий» своего суверенитета, меньше всего желая их от Советского Союза, которого они боялись не меньше, а может быть, и больше, чем нацистской Германии, и англичане не желали им ничего навязывать. В то же время оставалось совершенно неясным, сумеют ли Англия и Франция убедить Польшу и Румынию дополнить английские и французские гарантии их суверенитета советскими гарантиями и тем более предоставить Красной армии недвусмысленное право прохода по своей территории[3815]. В этом контексте советскими властями был составлен секретный меморандум от 15 мая «Темный маневр английской дипломатии в августе 1914 г»., в котором напоминалось, как Лондон обещал Берлину остаться в стороне и даже обеспечить французский нейтралитет, если Германия нападет на Россию, а не на Францию. Молотов подчеркнул в меморандуме несколько фрагментов, как будто англичане и сейчас производили точно такой же маневр[3816].

Ультиматум

Сталинский режим оставался чрезвычайно неудобным потенциальным партнером для западных держав. Михаил Булгаков, снова просивший разрешения покинуть страну и снова получивший отказ, частным образом устроил читку рукописи своего тайного романа «Мастер и Маргарита» в кругу близких друзей. «Миша за ужином говорил: вот скоро сдам, пойдет в печать. Все стыдливо хихикали», — записывала в дневнике Елена Булгакова. И еще: «Последние главы слушали почему-то закоченев. Все их испугало»[3817]. 15 мая посреди ночи у себя на даче в Переделкино был арестован Исаак Бабель. Последний сборник его рассказов был издан осенью 1936 года, и сейчас сотрудники НКВД конфисковали у него около двух десятков папок и блокнотов с неопубликованными рукописями, переводами и другими материалами. Бабель пострадал из-за связей с Ежовым, который на допросе назвал его шпионом. Согласно протоколам допросов, Бабель давал показания на Эйзенштейна («организаторы советской кинопромышленности мешали одаренным личностям полностью раскрыть свои таланты»), Соломона Михоэлса («постоянно выражает неудовольствие тем, что советский репертуар не дает ему шансов на демонстрацию своего таланта») и Эренбурга («по мнению Эренбурга, волна непрерывных арестов вынудила всех советских граждан порвать всякие отношения с иностранцами»)[3818]. Также Бабель подписал запятнанный кровью протокол с признанием в принадлежности к троцкистской шпионской организации, работавшей на Францию и связанной с Мальро[3819].

Связи Бабеля с ЧК выходили за рамки секса с женой Ежова Евгенией Гладун, хозяйкой литературного салона, которую Бабель называл «попрыгуньей», имея в виду рассказ Чехова[3820]. «Он рассказывал нам, что все это время встречался с милиционерами и выпивал с ними, — вспоминала Надежда Мандельштам. — Слово „милиция“, разумеется, было эвфемизмом… М. спросил, почему его так тянет к „милиционерам“; было ли это желание увидеть, что творится в закрытом магазине, где торгуют смертью? Или он просто хотел прикоснуться к этому своими пальцами?» Бабель ответил, что ему хотелось узнать, чем это пахнет[3821]. Теперь он сам оказался во внутреннем дворе Лубянки и больше оттуда не вышел.

Сталин предпринял ряд шагов с целью показать, что террор против собственного народа в дальнейшем не будет основой государственной политики[3822]. Той весной 1939 года, после двухлетнего периода то и дело сменявших друг друга и. о. начальников, он наконец назначил нового главу советской военной разведки: им стал командир ВВС Иван Проскуров, удостоенный наград ветеран гражданской войны в Испании и сын железнодорожного рабочего. Первый заместитель Проскурова имел невысокий чин майора, как и почти все заведующие отделами и подотделами, а самому ему было всего 32 года. Им предстояло разыскать и снова обеспечить заданиями многих агентов за границей, по-прежнему готовых рисковать жизнью в борьбе против фашизма[3823]. Внешняя разведка НКВД тоже старалась восстановить свою сеть, напрягая все силы, чтобы выяснить намерения англичан, а также французов. Дональд Маклейн (псевдоним «Гомер»), один из членов работавшей на Москву «Кембриджской пятерки», получил должность в британском Министерстве иностранных дел; другой советский шпион, состоявший на службе в британском МИДе, Джон Герберт Кинг, сам вызвавшийся работать на русских, передал в НКВД копии британских шифровальных книг. Также у советской разведки был агент во французском Генштабе, и еще один — в чехословацком Министерстве иностранных дел[3824]. Все эти высокопоставленные подпольные источники поставляли сведения, которые усилили уже существовавшие у Сталина сомнения в том, что западные державы намерены либо навсегда вступить в союз с Советами, либо объединить силы с Гитлером.

Разведка сообщала и подробности планов Гитлера. 17 мая 1939 года Проскуров отправил Сталину записку на шести страницах «Дальнейшие планы агрессии германского фашизма» с изложением заметок, тайком сделанных пятнадцатью днями ранее на брифинге, который провел в немецком посольстве в Варшаве д-р Петер Клейст, главный специалист по Восточной Европе в Министерстве иностранных дел у Риббентропа. Гитлер, — якобы сообщил Клейст, исходя из разговора фюрера с Риббентропом, — решил «поставить Польшу на колени». По словам Клейста в изложении советского агента в варшавском посольстве, ожидалось, что для уничтожения польской армии Германии хватит от восьми до четырнадцати дней. Более того, предполагалось, что столкновение между Германией и Польшей будет носить локальный характер и что Англия с Францией, невзирая на данные ими «гарантии» территориальной целостности Польши, в случае ее быстрого разгрома не предпримут практически ничего. «Весь этот проект вызывает в Германии только одно опасение — возможное реагирование Советского Союза, — якобы заявил Клейст. — В случае конфликта мы хотим при любых обстоятельствах добиться нейтралитета СССР». Польша еще могла дать шанс Сталину; деспот написал на своем экземпляре секретного доклада: «Пог[овори]ть с Проск[уровым] — кто „источник“»[3825].

19 мая Проскуров был вызван в «Уголок» вместе с Молотовым и советским военным атташе в Польше. Судя по всему, Сталин из первых рук получил сведения о намерении Гитлера грядущим летом посредством провокации получить предлог для нападения на Польшу, затем двинуть войска на запад — против Франции и Великобритании, после чего настанет черед Советского Союза[3826]. Значит, дело выглядело так, что сперва начнется война на западе? Последняя большая война продолжалась четыре года. В рамках такого сценария Сталин, пожалуй, мог спокойно дожидаться момента, когда объявится вероятный победитель, а затем пожинать плоды, не неся никаких издержек — разумеется, при условии, что англичанам не удастся заключить очередную сделку с Гитлером.

В тот же день 19 мая Берия выполнил конфиденциальное поручение: Радек упал на пол в тюрьме Верхне-Уральска, где он отбывал десятилетнее заключение, разбил голову и умер. Ходили слухи, что Радек был убит в драке с сокамерником. На самом деле убийство было организовано специальной бригадой НКВД — а ведь Сталин дал обещание не казнить Радека в обмен на обязательство дать показания против Троцкого и троцкистов, прилежно выполненное Радеком[3827]. (Сокольников, еще один подсудимый на троцкистском процессе в январе 1937 года, оставленный в живых в обмен на его показания, тоже был убит в тюрьме — это произошло 21 мая в Тобольске.) История, как всегда, не скупилась на иронию: прежде Радек был одним из главных советников Сталина по германским делам.

Конфиденциальное поручение в тот момент выполнял и Молотов. Сталин, прежде пытавшийся форсировать вопрос о предложении союза Англии и Франции, теперь пытался форсировать вопрос отношений с Гитлером: 20 мая надежный Молотов с его лобовыми подходами вызвал Шуленбурга и уведомил его, что «экономические переговоры с Германией, неоднократно начинавшиеся в последнее время, так ни к чему и не привели… У нас сложилось впечатление, что под видом экономических переговоров германское правительство ведет какую-то игру». Шуленбург пытался опровергнуть обвинения Молотова, но получил в ответ новый удар молота: отныне переговоры об экономическом соглашении должны иметь под собой «политическую основу». Это было приглашение, составленное как ультиматум[3828].

Тупик

Советские экономические отношения с Англией и Францией оставались отягощены проблемой долгов царского и Временного правительств, но даже если бы вопрос долгов каким-то образом был решен, ни Англия, ни Франция не давали советским властям таких обширных экономических обещаний, как Германия[3829]. В то же время некая политическая сделка с нацистской Германией давала наилучший шанс избежать участия в неизбежной, по мнению Сталина, войне между капиталистическими странами, а может быть, и извлечь из нее какую-то прибыль[3830]. Впрочем, сохранял свою привлекательность и план по выстраиванию вокруг Германии железного кольца в виде британо-франко-советского военного союза: как минимум такой союз позволил бы предотвратить агрессию со стороны Польши или Румынии — формальных союзников Франции[3831]. Более того, потенциально он мог напугать Гитлера. И даже если Гитлер все равно начал бы войну, союз с западными державами в силу географического расклада давал надежду на то, что театром военных действий станет не советская, а польская, румынская и французская территории.

Однако прогресс на формальных переговорах, которые Молотов начал с двумя западными державами в мае 1939 года — всего в итоге была проведена дюжина заседаний, — был ничтожным. Даже те британские должностные лица, которые были не прочь изучить возможность заключения с Советами сделки в сфере безопасности, сталкивались с труднопреодолимыми практическими препятствиями. 21 мая Галифакс снова заявил Майскому, что Прибалтийские государства напрочь отвергли трехсторонние гарантии безопасности и что британское правительство не собирается «навязывать другим гарантию насильно». К этому британский министр иностранных дел добавил: «Многие в Англии думают, что создание тройственного пакта может толкнуть Гитлера как раз на немедленное развязывание войны и что этот пакт, таким образом, вместо того чтобы предупредить войну, ее, наоборот, приблизит». В ответ на это Майский сослался на пример Аль Капоне в том смысле, что агрессор (Гитлер или Муссолини) «снимает шапку только перед силой!»[3832]

Кулондр, посол Франции в Берлине, испытывал большее беспокойство, чем его британские коллеги; 22 мая он предупреждал Париж о том, что Риббентроп был крайне раздражен поведением польского министра Бека, отвергнувшего «щедрые» предложения Гитлера, и выступает за сближение с Москвой, объявляя его «необходимым и неизбежным». В числе целей Германии Кулондр называл «возможность убедить Россию сыграть ту же роль в расчленении Польши, которую последняя сыграла по отношению к Чехословакии. Судя по всему, конечная цель состоит в том, чтобы использовать материальные и людские ресурсы СССР как средство для уничтожения Британской империи». Также он указывал: «Не исключено, что до настоящего момента фюрер отвергал эти соображения или, по крайней мере, не испытывал желания выбирать такой политический курс по идеологическим причинам. Но даже если признать, что такова его позиция на сегодняшний момент, ничто не указывает на то, что он не передумает». Кулондр советовал: «В данный момент, когда англо-франко-русские переговоры, по-видимому, вступили в решающую фазу, нам следует… иметь в виду, что рейх к ущербу для Франции и Великобритании постарается воспользоваться любой неудачей… переговоров, ведущихся сейчас с Москвой»[3833].

Тогда же, 22 мая 1939 года, Сталин выступил на открывшемся днем ранее пленуме Центрального Комитета, повторив свое убеждение в том, что лишь благодаря насильственной коллективизации «мы построили новую большую промышленность, на этом зиждется наша армия и вся наша новая культура», и посетовав по поводу собственной уступки семилетней давности, когда крестьянам были оставлены небольшие личные наделы, что «мужик вчерашний будет норовить у себя в личном хозяйстве округлить это дело». К этому он добавил: «Если так и впредь будем волочиться за событиями, а не руководить, то… мы получим такую картину, что колхозы распадутся, вместо колхозов образуются хутора, новые индивидуальные хозяйства». 27 мая пленум принял постановление об ограничении размеров личных наделов и о борьбе с «разбазариванием» «общественных земель колхозов»; это был единственный документ пленума, преданный огласке[3834]. Итак, это была все та же империя рабства и политических убийств, основанная на ненависти к частной инициативе и рынку. В тот же день англичане и французы номинально согласились на советские требования и представили проект взаимных гарантий безопасности, но их ответ по-прежнему не затрагивал прибалтийские государства. Что еще более принципиально, в случае нападения на СССР французы и англичане обещали только консультации — при этом не напрямую, а через Лигу Наций, — а вовсе не немедленную военную помощь. Молотов раздраженно отверг это предложение, назвав его несерьезным[3835].

22 мая Италия и Германия формально подписали в Берлине «Стальной пакт», содержавший открытое заявление о сотрудничестве и обязательных консультациях, а также секретный протокол о военном и экономическом союзе, направленном против Англии и Франции[3836]. Япония не пожелала подписывать «Стальной пакт», но продолжила переговоры с Германией. Та не спешила давать ответ на ультимативное предложение Молотова, переданное через Шуленбурга. Некоторые германские должностные лица выказывали осторожный оптимизм. «Представляется, что в русско-германских отношениях сохраняется весьма обширное пространство для действий», — отмечал в своем меморандуме Вайцзеккер, второй человек в Министерстве иностранных дел (25.05.1939). Он добавлял: «Нашей целью должно стать недопущение того, чтобы англо-франко-русские отношения приобрели еще более обязывающий характер»[3837]. Однако Шуленбург предупреждал, что советско-германские отношения могут быть всего лишь предлогом, усиливающим позиции Москвы на переговорах с Лондоном и Парижем. Риббентроп, не зная точно, о чем думает Гитлер, разделял этот осторожный подход[3838]. Впрочем, в кои-то веки фюрер, судя по всему, проявил большую дальновидность, чем его министр иностранных дел. 23 мая Гитлер втайне собрал у себя в рейхсканцелярии небольшую группу военных из своего окружения и заявил им о своей решимости начать войну с Польшей в качестве первого шага в надвигающемся противостоянии с Англией. Он подчеркивал необходимость решить экономические проблемы, связанные с потребностями армии, но указывал, что германо-советские экономические отношения станут возможны лишь в случае улучшения политических отношений, тем самым делая неявный кивок в сторону ультиматума/предложения Молотова. Гитлер намекнул, что Москва может согласиться на уничтожение Польши[3839].

Параллельно этому Гитлер хотел задействовать Японию против западных держав. Японцы настаивали на твердых взаимных обязательствах в отношении войны с СССР и на гибких в отношении войны с Англией и Францией, в то время как немцы добивались ровно противоположного[3840]. Риббентроп попытался форсировать решение вопроса, заявив генерал-лейтенанту Хироси Осиме, который был назначен японским послом в Берлин, что, если не будет заключен германо-японский союз, Германии придется подписать пакт о ненападении с СССР. Осима хорошо говорил по-немецки и получал личные аудиенции у Гитлера; в кругу русских эмигрантов он предавался фантазиям об убийстве Сталина. Однако этот не искушенный в дипломатии ультранационалист и решительный приверженец германо-японского военного пакта впоследствии утверждал, что не стал передавать угрозу Риббентропа в Токио[3841]. Как бы то ни было, японский истеблишмент разделился во мнениях относительно того, следует ли принимать германское предложение[3842]. 27 мая Вайцзеккер писал Шуленбургу: «Одно из звеньев в цепи, а именно постепенное примирение Москвы с Токио, японцы называют крайне маловероятным. Рим тоже проявлял нерешительность, и потому в качестве решающих постепенно стали рассматриваться предполагаемые минусы этого далеко идущего шага». И далее: «Тем не менее сейчас с одобрения фюрера следует искать подход к русским, пусть даже очень сильно пересмотренный»[3843].

28 мая 1939 года Риббентроп раздраженно писал германскому послу в Токио Ойгену Отту: «Мы уже не понимаем, что на самом деле происходит в Токио и почему сейчас, когда переговоры зашли уже очень далеко, японское правительство по-прежнему уклоняется от однозначного решения». На следующий день в германском Министерстве иностранных дел каким-то образом узнали, что СССР склоняется к подписанию соглашения с Англией[3844]. Между тем агенты советской военной разведки добыли копию составленного для внутреннего пользования резюме беседы Риббентропа с польским послом в Берлине, к которому прилагались доклады о беседах, проведенных германским военным атташе в Польше, который ожидал, что поляки не окажут сопротивления и капитулируют. Агенты Сталина добыли для него донесения о переговорах СССР с Англией и Францией, с попустительства британского Министерства иностранных дел попавшие к германскому послу в Лондоне. Эти донесения содержали точную информацию и в глазах Сталина подтверждали, что объектом британских предпочтений является Берлин, а не Москва[3845].

Карусель все кружилась и кружилась. Одновременно проходили переговоры и немцев с японцами, и СССР с западными державами, и западных держав с Германией, и Германии с Италией. Германские должностные лица намного опередили британских в понимании того, какое значение для Советского Союза имел японский вопрос и как трудно будет помирить Москву с Токио. Однако ничего не было известно наверняка, кроме того что интриги продолжались. Если дипломатия — это искусство, позволяющее примирять друг с другом конкурирующие государственные интересы путем признания жизненно важных интересов других государств и поддержания контактов, позволяющего понять, что самое важное для другой стороны, то в данном случае игроки едва разбирались в принципах функционирования государственных систем их контрагентов, не говоря уже об их целях. Казалось, что Гитлер ополчился на Англию и взял курс на войну с Польшей, хотя его пропаганда изображала всю историю после 1789 года как непрерывное движение к «жидобольшевизму», нигилизму и анархии, которое мог остановить только нацизм[3846]. Гитлер утверждал, что от имени «цивилизации» взвалил на себя бремя борьбы с евреями и прочими распространителями интернационально-революционной несправедливости — такими, как Сталин. Можно ли было остановить фюрера на этом пути или хотя бы направить его усилия в другую сторону?

В течение почти всего лета 1939 года Гитлер не появлялся в Берлине, уединившись в резиденции Бергхоф в Оберзальцберге вместе со своей давней подругой Евой Браун, вследствие чего в столице возник вакуум власти. Фюрер принимал стратегические решения, но когда и в каком виде они воплощались в жизнь, в известной степени зависело от того, кто имел или не имел доступа к нему. Министр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп — или его связной — старались бывать в Бергхофе, где они пытались склонить Гитлера к тому, чтобы взять курс на сближение с «жидобольшевиками». Нерешительный Риббентроп мог показаться неподходящим человеком для такого крутого поворота. Он был выходцем из среднего класса, однако женился на наследнице богатого винодела, выучил французский и английский, много ездил по Европе как продавец вина и уговорил свою тетку усыновить его, чтобы получить ее (недавно приобретенный) аристократический титул. «Фон» Риббентроп поздно вступил в партию нацистов (в 1932 году), причем, по некоторым утверждениям, только по настоянию жены[3848]. Геббельс говорил о нем: «Свое имя он купил, на своих деньгах женился, свою должность получил обманом». По мнению Пауля-Отто Шмидта, переводчика Гитлера, Риббентроп напоминал собаку на ярлыке звукозаписывающей компании His Master’s Voice. «Если Гитлер был недоволен им, — отмечал Шмидт, — Риббентроп заболевал и ложился в постель подобно истеричной женщине»[3849]. Геринг обзывал Риббентропа «главным попугаем Германии» и ругал его в разговорах с фюрером. Однако фюрер защищал Риббентропа: мол, тот «знает много важных людей в Англии». «Мой фюрер, — язвительно отвечал Геринг, — оно, может быть, и так, но плохо то, что и они его знают»[3850].

Риббентроп был орудием. Но он был не только орудием. Занимая должность посла при Сент-Джеймсском дворе — он получил ее только в порядке утешения, вместо не доставшейся ему должности статс-секретаря, — он почти никогда не появлялся на рабочем месте, так как обхаживал Гитлера или вел с Японией и Италией переговоры о союзе против Англии. В Лондоне он получил в британских кругах прозвище «фон Брикендроп» [ «падающий кирпич». — Прим. пер.], был печально известен тем, что третировал всех направо и налево, включая портных, обшивавших британскую аристократию и рассказывавших о том, как высокомерно он вел себя с их клиентами. Впрочем, по мнению Риббентропа, это англичане третировали его[3851]. В глазах такого убежденного англофоба сделка с Москвой могла выглядеть местью и ярким пером в его шляпе министра иностранных дел[3852]. Отто фон Бисмарк, на которого старался равняться Риббентроп, прославился тем, что наладил хорошие отношения с Россией, ставшие ключом к укреплению Германии. Впрочем, на деле Риббентроп не пожелал работать в скромном старом офисе Бисмарка на Вильгельмштрассе, 76. (В свое время Железный канцлер был сам себе министром иностранных дел.) Нацистский министр иностранных дел перенес свой офис в соседний бывший президентский дворец, который был его официальной резиденцией[3853]. Однако Риббентроп руководствовался интуицией и пытался действовать «радикально», не обращая внимания на препятствия (и последствия), чем фюрер был чрезвычайно доволен. А что могло быть в своем роде более радикальным, чем сделка с коммунистами в Москве?

Молотов тоже был англофобом. При этом он был и германофилом, публично проводившим различие между «идеологией национал-социализма» и германским народом, одним из «великих народов современной эпохи»[3854]. Он упорно стоял на том, что с этой свиньей Гитлером можно договориться. К этой же точке зрения склонялся или начинал склоняться Сталин, и Молотов знал об этом. Он выглядел подходящим партнером для Риббентропа, а оба они, в свою очередь, выглядели подходящими представителями своих повелителей в запутанной игре по достижению незаметного сближения. Однако Молотов вел переговоры с англичанами и французами; с Германией же не велось политических переговоров как таковых, если не считать вялотекущих торговых переговоров. При этом в конце весны и летом 1939 года на передний план вышел Дальний Восток. Там Советский Союз не мог противопоставить Японии даже намека на возможную «коллективную безопасность» с привлечением Англии или США (которые поставляли Японии стратегические материалы). Наоборот, имея на востоке вооруженную Японию, а на западе — вооруженного до зубов Гитлера, Сталин беспокоился не только о войне на два фронта против держав, которые уже наносили поражение России в отдельных войнах в начале века, но и о том, что Англия может воспользоваться моментом и присоединиться к одной из них или даже к обеим[3855].

Дальневосточный конфликт

Еще 10–11 мая 1939 года, когда около двадцати монгольских кавалеристов пасли лошадей на берегах реки Халхин-Гол недалеко от скопления лачуг (японцы называли эту деревню Номонган), их прогнал маньчжоугоский отряд; на следующий день монголы вернулись уже в большом количестве. В отличие от состоявшейся годом ранее кровавой схватки из-за необитаемых сопок на озере Хасан близ стыка границ СССР, Кореи и Маньчжоу-Го, в данном случае на кону стояли ценные пастбища вдоль реки, которая служила границей[3856]. Неспособность верховного командования в Токио отдавать недвусмысленные приказы японской Квантунской армии, невзирая на то, что последняя славилась своеволием, отражала децентрализованность японской политической системы, выводившую из себя и немецкое, и советское руководство. Кроме того, такое положение позволяло горячим головам в японских учреждениях брать на себя инициативу. Квантунская армия разработала новый чрезвычайный план войны с Советским Союзом, включавший полномасштабное наступление на Читу и озеро Байкал с целью отсечь весь советский Дальний Восток. Но этот смелый рывок к впечатляющей победе подставлял бы Квантунскую армию под возможный катастрофический контрудар советских войск из монгольского выступа, и это обстоятельство служило аргументом для изгнания Красной армии из Монголии.

В такой ситуации командование Квантунской армии незадолго до этого издало новые подстрекательские директивы о пограничных стычках, одобренные штабом в Токио. «Если противник перейдет границу… немедленно уничтожать его, — гласила новая директива. — Разрешается заходить на советскую территорию, а также заманивать советские войска в ловушку на маньчжоугоской территории»[3857]. Новые правила даже позволяли местным командующим проводить границы «по своей собственной инициативе» там, где они остаются неопределенными (то есть по сути везде). 13 мая, когда во время разъяснения новых правил применения оружия командующему дивизией Квантунской армии, ответственной за данный участок границы, сообщили о последнем инциденте с выпасом скота, он решил следовать этим правилам[3858]. Японская разведка обнаружила перекинутый через Халхин-Гол понтонный мост на правый берег реки и приняла решение перерезать этот путь спасения, поймать нарушителей в ловушку и уничтожить их. 19 мая Молотов по приказанию Сталина предупредил японского посла Того, что советским властям известно о нарушении японскими и маньчжурскими силами монгольской границы на Халхин-Голе: «…всякому терпению есть предел, и прошу посла передать японскому правительству, чтобы больше этого не было»[3859].

Между тем Ворошилов получал из района Халхин-Гола донесения о нерешительном поведении советских войск и по рекомендации начальника Генштаба Шапошникова послал туда более решительного человека. 24 мая заместитель командующего Белорусским военным округом, кавалерийский офицер, был ознакомлен с развитием событий на границах Монголии и получил приказание немедленно отправляться туда. Его задача заключалась в том, чтобы изучить положение на месте и рекомендовать, а при необходимости и самому принять необходимые меры[3860]. Этим офицером был Георгий Жуков. Как и Берия, он оказался еще одной недостающей фигурой. Жуков (г. р. 1896), сын крестьянина, работал в поле, как все крестьянские дети (в его случае с семилетнего возраста), три года учился в местной церковно-приходской школе, а в 11-летнем возрасте отправился в Москву, где стал учеником скорняка (там ему приходилось спать на полу). Во время Первой мировой войны Жуков был призван в армию, несмотря на свое скромное происхождение, был награжден двумя Георгиевскими крестами, а летом 1918 года встал на сторону красных и сражался в прославленной Первой конной армии. Двадцать лет спустя органы НКВД истребили почти всех командиров, под чьим началом служил Жуков, и он превратился в человека, связанного с «врагами народа». Впоследствии Жуков утверждал, что непонятный вызов к Ворошилову дал ему передышку и что это неожиданное назначение на монголо-маньчжурскую границу спасло ему жизнь[3861].

Жуков сразу же увидел полное расстройство советских сил, противостоящих японцам[3862]. Однако разведка Квантунской армии каким-то образом ухитрилась проглядеть, что плацдарм на Халхин-Голе удерживают советские силы. Утром 28 мая, когда отряд Квантунской армии численностью 2500 человек приступил к выполнению плана по захвату понтонного моста и отсечения пути к отступлению для монгольской конницы с последующей лобовой атакой, которая должна была отбросить монголов к поджидавшим их японским частям, он попал под удар советской артиллерии и танков. Японцы имели превосходство в воздухе, и всего за два дня Красная армия потеряла в боях 15 истребителей, а японцы — всего один. (Ворошилов связался с фронтом и устроил выволочку[3863].) Однако японский арьергард, отправленный отрезать монголам путь к отходу, был уничтожен почти поголовно, а японские войска, задействованные в лобовой атаке, отступили сильно потрепанные[3864]. 31 мая на сессии Верховного Совета Молотов в речи, посвященной почти исключительно отношениям с западными державами, публично повторил сделанное японцам предупреждение о том, что «наше терпение истекает», заявив: «…границу Монгольской Народной Республики, в силу заключенного между нами договора о взаимопомощи, мы будем защищать так же решительно, как и свою собственную границу»[3865]. Однако Квантунская армия не собиралась отступать.

Германский тупик

Немцы опасались успеха на советско-британских переговорах, и 30 мая 1939 года немецкое Министерство иностранных дел неожиданно получило приказ провести с советскими властями «конкретные переговоры» и не ограничиваться чисто экономическими вопросами — это явно был утвердительный ответ на ультиматум Молотова, что Вайцзеккер и донес до сведения Астахова, советского поверенного в делах в Берлине[3866]. Однако на следующий день в Токио Отт внезапно проникся уверенностью в отношении исхода немецких переговоров с Японией: он сообщал, что личный секретарь японского премьер-министра говорил ему, будто бы «последний решительно настроен на заключение [германо-японского] союза», и что он слышал от заместителя военного министра, что японская армия преодолеет сопротивление со стороны японского флота[3867]. Все это могло сорвать немецкие переговоры с Москвой. 5 июня японский кабинет одобрил компромисс в отношении требований Германии, состоявший в том, что Япония давала согласие на автоматическое участие в любом германо-советском конфликте, но сохраняла за собой свободу выбирать подходящий момент для вступления в любой другой конфликт (например, германо-британский). Этот компромисс представлял собой крупную политическую победу японской армии. Однако простодушный японский представитель в Берлине, генерал-лейтенант Осима, кажется, не довел это решение до сведения немцев[3868]. В любом случае благодаря Зорге, имевшему контакты в японских правящих кругах, Сталин знал, что в реальности Япония пребывает в политическом параличе.

4 июня была получена очередная надежная информация о германских планах вторжения в Польшу, поступившая от Рудольфа фон Шелиа, советского шпиона из германского посольства в Варшаве, который добыл ее благодаря Клейсту, помощнику Риббентропа по восточному направлению, незадолго до этого посетившему польскую столицу. Немецкий посол в Варшаве (фон Мольтке) и военно-воздушный атташе были вызваны в Берлин для консультаций[3869]. Сочетание замыслов Гитлера в отношении Польши с безрезультатными германо-японскими переговорами в потенциале могло подтолкнуть фюрера к сделке с советским диктатором[3870]. Складывалось впечатление, что экономические переговоры, на которые Сталин уже давно возлагал надежду как на путь к политическим переговорам, наконец-то могут принести плоды. Но недоверие было очень глубоким[3871]. К тому же Гитлер мог блефовать.

Советско-германские переговоры носили неформальный характер и не всегда были прямыми. 14 июня, как узнал на следующий день германский министр иностранных дел, Астахов говорил болгарскому послу в Берлине Парвану Драганову: «Если Германия объявит, что она не станет нападать на Советский Союз, или заключит с ним договор о ненападении, Советский Союз, вероятно, воздержится от заключения пакта с Англией. Однако Советский Союз не знает, чего на самом деле хочет Германия»[3872]. Шуленбург отправился из Москвы в Берлин для консультаций. 21 июня Кестринг, также прибывший в Берлин для консультаций, был принят Гитлером[3873]. Шуленбург, вернувшись 28 июня в Москву, уведомил советский наркомат иностранных дел, что Германия желает «не только нормализации, но и улучшения своих отношений с СССР»: по его словам, эта позиция была доведена до его сведения Риббентропом и одобрена Гитлером[3874]. Примерно тогда же Чиано, итальянский коллега и конфидент Риббентропа, судя по всему, обмолвился советскому поверенному в делах в Риме о возможности советско-германского договора о ненападении, экономического соглашения, совместных гарантий Прибалтийским государствам и посредничества в отношениях с Японией[3875]. Однако 30 июня Риббентроп по приказу Гитлера неожиданно потребовал прекратить все бессистемные политические контакты и не спешить с возобновлением переговоров о торговом соглашении[3876].

Вопросы без ответов

Переговоры СССР с западными державами были формальными и прямыми, но тоже безрезультатными. Помимо готовности Польши к пропуску частей Красной армии по своей территории вторым главным камнем преткновения стало советское требование о гарантиях территориальной целостности Прибалтийских государств: советская сторона стремилась не допустить их использование Германией в качестве плацдарма для вторжения. Однако западные державы, ссылаясь на то, что сами эти страны не желают для себя подобных гарантий, отвечали отказом. Как докладывал из Парижа советский посол, западные державы считали, что такие гарантии обеспечивают Москве «свободу действий в Прибалтике»[3877]. В свою очередь, Сталин считал объявленный прибалтами «строгий нейтралитет» притворством[3878]. Главные политические фигуры в авторитарных Литве, Латвии и Эстонии, как и в демократической Финляндии, публично заигрывали с нацистами. 7 июня 1939 года Эстония и Латвия подписали в Берлине договоры с Германией о ненападении; за этим вскоре последовали визиты в Эстонию начальника штаба генерал-лейтенанта Франца Гальдера, командующего германскими сухопутными силами, и адмирала Канариса, главы абвера. Молотов потребовал, чтобы Эстония сменила курс и перешла под советское покровительство. Но Эстония считала советские гарантии своей территориальной целостности худшим из двух миров: они бы привели в ярость Германию и стали бы приглашением для советской оккупации[3879].

10 июня Молотов передал через Майского, посла в Лондоне, недвусмысленное советское требование о согласии Англии на меры, которые бы не допустили использования трех Прибалтийских стран для агрессии против СССР. «Правда» (13 июня) публично отмахнулась от возможных возражений[3880]. 15 июня, через месяц после начала переговоров с западными державами, Молотов в телеграмме советским послам в Лондоне и Париже писал, что англичане и французы «не хотят серьезного договора, отвечающего принципу взаимности и равенства обязательств»[3881]. Некоторые британские должностные лица во внутриведомственном порядке настаивали, чтобы Лондон согласился на советские требования гарантий для стран Прибалтики, даже признавая при этом, что Сталин может получить предлог для их захвата. Но Чемберлен, сдавший Гитлеру Чехословакию, не желал идти на это.

Сталин не знал что и думать. Британские империалисты захватили четверть мира, прибрав к рукам множество заморских территорий, и при этом ссылались на «принципы», отказываясь позволить ему защитить себя, хотя речь шла о микроскопических территориях, смежных с советскими землями и еще совсем недавно принадлежавших России, — и это воспринималось как угроза? Примерно тогда же на приеме в Большом Кремлевском дворце танцовщик Игорь Моисеев, чей народный ансамбль исполнял номера, вошедшие в число наиболее популярных, разговаривал с Ворошиловым. Когда нарком обороны спросил о том, какие новые номера собирается ставить Моисеев со своим ансамблем, к ним подошел Сталин, которому нравился их номер «Подмосковная лирика» из танцевального цикла «Картинки прошлого». Узнав, о чем идет речь, он сказал: «Все равно, что Сталину нужно, он не поставит». Моисеев сказал: «Иосиф Виссарионович, вы о нас плохого мнения». Сталин ответил: «Да нет, то, что Сталину нужно (он говорил о себе в третьем лице), вы не поставите… Ну, например, разгром Англии и Франции вы же не поставите?» Наступила тишина, все окаменели, а Сталин двинулся дальше[3882].

Внутриполитическое давление все же вынудило Чемберлена послать кого-нибудь в Москву для «ускорения переговоров». Советский посол Майский 12 июня предложил англичанам прислать министра иностранных дел Галифакса, который как будто бы был настроен на сделку, но из этого ничего не вышло. Чемберлен не дал согласия и на отправку Энтони Идена, бывшего министра иностранных дел, встречавшегося со Сталиным и готового ехать. Вместо этого премьер-министр отправил Уильяма Стрэнга, который во время московского визита Идена тоже встречался со Сталиным. «Из всех диктаторов Сталин в личном общении казался наиболее нормальным человеком, — писал Стрэнг. — Когда мы увидели его на совещании… он говорил тихим и ровным голосом, сохранял невозмутимость, отличался неброскими манерами, мог отпустить непритязательную шутку, выражался лаконично, примирительным тоном, но не отступая ни на йоту. Было в нем что-то твердокаменное, из-за чего казалось, что он крепче стоит на ногах, чем другие диктаторы, его соперники»[3883]. Однако Стрэнг был всего лишь функционером Министерства иностранных дел, посланным в Москву не в качестве специального уполномоченного, а лишь для содействия послу Сидсу. Жданов 29 июня выступил в «Правде» со статьей «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР».

В свою очередь, Молотов за спиной у своих партнеров-капиталистов называл их «жуликами и обманщиками», а в лицо выдвигал им требование детально формулировать любые обязательства, заявив Сидсу, что франко-советский пакт 1935 года «оказался не более чем бумажной фикцией». Также главный дипломат СССР привык сидеть за своим столом, установленным на возвышении, а его западным партнерам по переговорам приходилось сидеть на стульях, кое-как пристроив свои блокноты на коленях. (Согласно британской стороне, ни Молотов, ни его заместитель Потемкин, выполнявший обязанности переводчика, не делали записей, однако англичанам казалось, что Молотов нажимал какую-то кнопку у себя на столе, возможно, записывая разговор[3884].) Кроме того, Сидса и французского посла Наггиара раздражала все время открытая дверь за спиной у Молотова — они подозревали, что за ней стоит Сталин, подслушивая беседу. (Согласно журналу посещений, в те моменты, когда Молотов вел переговоры, Сталин никого не принимал у себя в кремлевском кабинете.) Молотов произвольно выдвигал новые требования и не усматривал никаких различий между французскими и английскими предложениями. Такое недопонимание нюансов, дополнявшее презрение к дипломатическим условностям, могло бы иметь значение, если бы британское правительство было заинтересовано в сделке. «Я настолько не верю в значение русской помощи, — писал Чемберлен своей сестре (02.07.1939), — что мне не кажется, что наше положение сильно ухудшится, если придется обходиться без них»[3885].

Война

Всеволод Мейерхольд, самый знаменитый театральный режиссер в СССР, ездивший в Ленинград, чтобы завершить работу над постановкой массового физкультурного парада с участием 30 тысяч молодых спортсменов, синхронно выполнявших упражнения во славу режима, в награду за свои труды был арестован. В печально известной Бутырской тюрьме в Москве его пытали, добиваясь признания в шпионаже на Англию и Японию. «Меня здесь били — больного 65-летнего старика, — писал он, обращаясь к Молотову, — клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине… когда эти места ног были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, то по этим красно-сине-желтым кровоподтекам снова били этим жгутом и боль была такая, что казалось, на больные чувствительные места ног лили крутой кипяток… И я пустил в ход самооговоры в надежде, что они-то и приведут меня на эшафот». Следователи мочились Мейерхольду в рот и раздробили ему правую руку (которой он писал)[3886]. Примерно тогда же его вторая жена и прима его театра, обрусевшая немка Зинаида Райх была жестоко убита у себя дома: зарезавшие ее убийцы даже выкололи ей глаза[3887]. При этом из ценностей ничего не пропало[3888]. Мейерхольд так и не узнал об убийстве жены, а его коллеги не знали ничего о его судьбе, кроме того, что его фотографии снимали со стен или уродовали, вырезая из них его лицо.

В разговорах с немецким послом Молотов подчеркивал, что ключевым фактором возможного советско-германского сближения является позиция Берлина в связи с советско-японскими взаимоотношениями[3889]. Однако Берлин по-прежнему надеялся на соглашение с Токио, как втайне доносил Зорге 27 июня[3890]. 1 июля Отт сообщал в Берлин, что ему до сих пор «не удалось добиться полной ясности в отношении японских сомнений»[3891]. 2 июля Гитлер, прибывший в Гамбург на похороны армейского генерала, в выступлении перед нацистскими функционерами упомянул о возможности соглашения с Советским Союзом[3892]. 5 июля Отт снова писал Вайцзеккеру: «Что касается переговоров о союзе, эти аргументы еще раз подтверждают, что флот упорно сражается за то, чтобы проводить выжидательную политику, смотреть, что будет делать Америка, и не вступать в войну на ее ранних этапах». Риббентроп написал на этом документе: «Фюреру»[3893]. Становилось очевидно, что Германии не удастся заключить серьезный военный союз с Японией, не говоря уже о том, чтобы ходатайствовать перед Токио от имени Москвы[3894].

Пока японская Квантунская армия готовилась к контрудару на монгольских рубежах, Ворошилов получал доносы на советских командиров на Дальнем Востоке, к чему приложил руку и Берия[3895]. Жуков при поддержке Григория Штерна, командовавшего Забайкальским военным округом с центром в Чите (и победителя в конфликте у озера Хасан), разжаловал командующего советскими приграничными частями в Монголии. Кроме того, он с запозданием наладил разведку в тылу врага и начал сосредоточивать пехоту, артиллерию, танки и самолеты с опытными летчиками (многие из них были ветеранами гражданской войны в Испании)[3896]. Полковник Акио Дои, японский военный атташе в Москве, как раз в это время возвращавшийся в Японию, по пути на родину лично предупредил штаб Квантунской армии, что, хотя во время предыдущих пограничных столкновений советские войска нередко вели себя пассивно, на этот раз можно ожидать решительного ответа. Разведка самой Квантунской армии сообщала, что около Номонгана у русских имеются две стрелковые дивизии, а вовсе не небольшая часть размером меньше дивизии, как предполагалось ранее. Тем не менее майор Цудзи Масанобу, автор новых директив для пограничных войск из штаба Квантунской армии, был намерен взять реванш за прошлые неудачи. Командующий Квантунской армией, не спрашивая мнения своего начальства в Токио, отдал приказ о наступлении, отправленный не по телеграфу, чтобы верховное главнокомандование ни о чем не узнало и не отменило его[3897].

Японский контрудар начался 26–27 июня 1939 года с налета 130 самолетов в глубокий тыл советско-монгольским войскам. Токио, стремившийся локализовать конфликт, крайне раздраженно реагировал на эту «оборону» Маньчжоу-Го, но бомбардировка прошла успешно. На рассвете 1 июля (в 4 часа утра) Квантунская армия предприняла наземное наступление силами в 15 тысяч человек. К 2–3 июля они достигли тактического успеха, благодаря решительности Цудзи форсировав Халхин-Гол и закрепившись на ее западном берегу. К 4 июля Жуков обстреливал японские позиции из тяжелых орудий советского производства, а также из 152-миллиметровых орудий, поставленных германской фирмой «Рейнметалл». Эти орудия, приобретенные в эпоху сотрудничества с Германией, своей дальнобойностью (20 километров) вдвое превышали дальнобойность японских пушек. Японцы несли большие потери и отступили на восточный берег Халхин-Гола (где и происходили последующие сражения). Однако советская сторона потеряла огромное количество танков. В довершение несчастья на театр военных действий был отправлен маршал Кулик, замнаркома обороны и начальник советской артиллерии; 13 июля он приказал Жукову перевести советскую артиллерию с восточного берега Халхин-Гола на западный, чтобы не потерять ее. Когда на следующий день об этом узнал Шапошников, начальник штаба в Москве, он велел Жукову не подчиняться Кулику. Ворошилов, белый от ярости, устроил Кулику разнос по ВЧ («Вы поменьше болтайте всякой чепухи»). 19 июля советские силы на границе были реорганизованы в единую 1-ю армейскую группу под единоличным командованием Жукова[3898].

Летняя неизвестность

Помимо Японии, еще одним ключом к сделке между СССР и нацистами являлись Прибалтийские государства, и Риббентроп понимал это, но его заместитель Вайцзеккер выступал против какого-либо раздела Прибалтики[3899]. 7 июля 1939 года Германия приняла внутреннее решение возобновить двусторонние экономические переговоры с Советским Союзом и обещать ему кредит в 200 миллионов рейхсмарок на закупки в Германии, о чем спустя три дня было сообщено Микояну[3900]. 9 июля Проскуров, глава советской военной разведки, докладывал Сталину на основе информации, полученной от советского шпиона в Варшаве Курта Велькиша (АБЦ), в июне посетившего Берлин, что Клейст подтвердил нацистские планы по уничтожению Польши, установив в качестве контрольной даты конец августа или начало сентября (согласно предыдущему донесению Шелиа, это должно было произойти в июле). Клейст отмечал, что Гитлер настроен на «радикальное разрешение» «польского вопроса» вне зависимости от военной позиции Франции и Великобритании. «…ни фюрер, ни Риббентроп, — передавал источник слова Клейста, — не верят в то, что Советский Союз примет участие в военных действиях Англии и Франции против Германии». Этот вывод основывался на неопределенном состоянии переговоров с западными державами в Москве и поведении «за последнее время Москвы по отношению к Берлину. Москва дала нам понять, что она хочет вести с нами переговоры, что она совсем не заинтересована в конфликте с Германией и что она не заинтересована также в том, чтобы биться за Англию и Францию». Клейст добавлял, что Германия, уважая интересы Советского Союза, не тронет Прибалтийские государства и что «миролюбивые отношения между Германией и Россией во время ближайших двух лет, по мнению фюрера, являются предпосылкой разрешения проблемы в Западной Европе»[3901].

Однако затем Сталин узнал, что 18 июля 1939 года Хорейс Уилсон, советник премьер-министра, с одобрения Чемберлена втайне встретился со «специальным помощником» Геринга доктором Гельмутом Вольтатом. Сообщение Уилсона не давало представления обо всем диапазоне затронутых ими вопросов[3902]. Тем не менее германский посол в Лондоне Герберт фон Дирксен сообщал в Берлин, что, по словам Уилсона, заключение пакта о ненападении с Германией «дало бы Англии возможность освободиться от обязательств в отношении Польши»[3903]. 19 июля Чемберлен и Галифакс, подтверждая готовность договориться с Гитлером, на заседании британского кабинета выступили против того, чтобы дать согласие на советское требование немедленно начать честные военные переговоры по заключению полноценного союза, предусматривающего жесткие обязательства. Однако Англия сообщила о своей готовности начать с Москвой военные переговоры параллельно с политическими. Майский был одурачен[3904]. 20–21 июля, в то время как Сталин принимал парад физкультурников на Красной площади, секретарь британского департамента заморской торговли Роберт Хадсон, сын мыльного короля, тоже встретился с Вольтатом и, словно представляя британское правительство, вроде бы пообещал Гитлеру не только Данциг и Польский коридор, но и крупный британский заем и урегулирование всех колониальных претензий Германии, если только фюрер воздержится от захвата всей Польши[3905].

«Величайшая взятка в истории», — гласил скандальный заголовок в британской Daily Express (22.07), опубликовавшей сведения, очевидно, полученные от Хадсона, о тайных попытках Чемберлена договориться с Гитлером. Спустя двое суток о британском предложении Германии поведала «Правда», приведя подробности — крайне неточные, но позаимствованные из британской печати[3906].

Британская разведка начала догадываться, что «дальнейшая политика Германии находится в руках одного человека: мечтателя и фанатика с манией величия, одолеваемого свирепыми комплексами», который поставил своей целью господство в Европе. Однако англичане предполагали, что затеянное Гитлером перевооружение привело к ослаблению германской экономики, лишенной ресурсов, и недовольству немецкого населения. Поэтому, по мнению британской разведки, Гитлер был способен вести только краткосрочные войны и только в таких местах, как Польша и Украина, где он мог не только тратить, но и добывать ресурсы. Впрочем, Галифакс задавался вопросом, не получится ли так, что проблемы Германии, на которые указывала британская разведка, толкнут «сумасшедшего диктатора на безумные авантюры»[3907]. Чемберлен, в свою очередь, полагал, что, если Англия надавит на Германию, ее стратегические слабости вынудят Гитлера отказаться от своих завоевательных планов. В конце концов, какое правительство способно игнорировать внутреннее социальное и экономическое давление? Не исключено, что в случае чрезмерной опрометчивости Гитлера он даже может быть свергнут «умеренными»[3908]. «Гитлер решил, что мы настроены серьезно и что момент для большой войны еще не настал, — писал премьер-министр своей сестре Иде (23.07.1939). — В отличие от некоторых из моих критиков я иду еще дальше и говорю, что чем дольше война откладывается, тем меньше вероятность, что она вообще состоится»[3909].

В тот же день, как раз когда Сталину стало известно об очередных попытках Чемберлена «подкупить» Гитлера, он также узнал, что Чемберлен готов уступить японскому нажиму. Англия столкнулась со стратегической дилеммой не только в Европе, но и в Азии, причем она была связана с политическим выбором Англии в отношении СССР. Японские силы блокировали британскую — как и французскую — концессию в Тяньцзине (около Пекина). Британский Королевский флот был далеко, а США не имели желания рисковать войной с Японией, придя на выручку британским империалистическим интересам в Азии. В условиях, когда Гитлер угрожал Польше, которой Англия дала свои гарантии, Лондон был вынужден подписать англо-японское соглашение о Тяньцзине (24.07), чтобы защитить свои уязвимые позиции. Лондон ответил отказом на требование Токио передать ему китайское серебро, хранящееся в британских банках, но выдал ему четырех китайских граждан, обвиненных в убийстве японских граждан и скрывавшихся на территории британской концессии. (Эти четверо китайцев вскоре были казнены.) Некоторые современники называли тяньцзиньскую сделку «дальневосточным Мюнхеном». В глазах Сталина это соглашение подчеркивало отсутствие серьезного западного противодействия японской агрессии в Китае и японским империалистическим амбициям, в том числе в отношении советских территорий на востоке[3910].

Японский военный министр возобновил борьбу с флотом и гражданским правительством, которые находились в оппозиции к обязывающему союзу с Германией против СССР; Зорге по-прежнему докладывал о ходе переговоров[3911]. В то же время Квантунская армия планировала новое наступление у границ Монголии. В конце июля в зону боевых действий начали прибывать крупные подкрепления для Красной армии. Полковник Дои, вернувшийся в Москву, предупреждал Токио, что готовится что-то очень серьезное[3912].

Тогда же, 23 июля 1939 года, Молотов потребовал от Англии и Франции, чтобы еще до заключения политического договора были тщательно согласованы трехсторонние военные планы против Германии. Два дня спустя западные послы сообщили о готовности своих правительств к переговорам между военными.

Балтийский кульбит

По Берлину тем временем пошли слухи о том, что Риббентроп попал в опалу, поскольку не сумел предвидеть британских гарантий Польше и в целом твердых позиций, которые заняла Англия по отношению к окончательному уничтожению Чехословакии нацистами[3913]. На самом же деле Риббентроп благодаря своим маневрам оказался в выгодном положении. «Он просил своего человека из окружения Гитлера сообщать ему, что говорил Гитлер в кругу своих приближенных, — вспоминал Густав Хильгер из московского посольства. — Из заявлений подобного рода он делал выводы о намерениях и идеях Гитлера и при подходящей возможности выдавал их за свои собственные мысли»[3914]. Ненасытные потребности вермахта на фоне сверхъестественной взаимодополняемости германской и советской экономики, а также то обстоятельство, что Россия могла дать Германии возможность справиться с предполагавшейся британской блокадой, создавали основу для сближения. Однако ключом ко всему служили гитлеровские планы войны с Польшей перед лицом гарантий, публично полученных Польшей от Англии и Франции[3915]. Как только Риббентроп узнал, что Гитлер хочет «изолировать Польшу», то есть ликвидировать или нейтрализовать англо-французские гарантии, он стал склонять Гитлера к тому, чтобы «отобрать Россию» у англичан и французов[3916].

26 июля 1939 года Шнурре, занимавшийся в германском Министерстве иностранных дел вопросами торговли, неожиданно пригласил Астахова и советского торгового представителя в берлинский ресторан и там в отдельном кабинете сообщил им, выполняя поставленное ранее Молотовым условие для подписания торгового договора, что политическое соглашение возможно и что участь Прибалтийских государств, равно как и прочие советские пожелания, могут стать предметом для обсуждения[3917]. Астахов, не имея инструкций, не дал на это ответа. «После заявления, сделанного русскими, у меня сложилось впечатление, что Москва еще не решила, чего она хочет, — отмечал Шнурре на следующий день в обширном меморандуме. — Русские хранят молчание в отношении статуса и шансов переговоров о заключении пакта с англичанами… Еще одной помехой служит крайнее недоверие не только к нам, но и к Англии. С нашей точки зрения может быть сочтено заметным успехом то, что Москва после нескольких месяцев переговоров с Англией до сих пор сама не вполне представляет, как ей в итоге следует поступить»[3918].

29 июля Невил Хендерсон, британский посол в Германии, отправился в Байройт в надежде на встречу с Гитлером. («Будучи абсолютно немузыкальным человеком, — отмечал Хендерсон, — я все же любил Вагнера».) По дороге у него сломалась машина. Прибыв наконец на место во время исполнения «Валькирии», он сумел издалека бросить взгляд на фюрера. «Если бы Гитлер хотел поговорить со мной, — указывал Хендерсон, — он мог бы это сделать, поскольку его не могли не уведомить о моем присутствии»[3919]. Однако посол не терял надежды. «Как я указывал в тот момент Правительству Его Величества, польский вопрос создан не Гитлером, — писал Хендерсон. — Польский коридор и Данциг реально задевают национальные чувства немцев, и этот вопрос требует какого-либо справедливого решения»[3920].

Одновременно Англия проводила консультации в прибалтийских столицах, выступая в роли защитницы малых стран, но прибалты, чувствуя ее беспомощность, все больше и больше посматривали на Германию как на единственный реальный противовес СССР. Однако германская позиция резко изменилась. 2 августа Риббентроп пригласил к себе Астахова и сказал ему, что «по всем проблемам, имеющим отношение к территории от Черного до Балтийского моря, мы могли бы без труда договориться»[3921]. Советский посол в докладе Молотову делал вывод, что немцы объявляют об отсутствии у них интереса к судьбе бывшей российской Польши, Прибалтийских государств (кроме Литвы) и Бессарабии, а также отрицают наличие каких-либо планов по отношению к Украине. В обмен Германия требовала отсутствия у СССР интереса к участи Данцига и провинций бывшей немецкой Польши, причем вопрос о бывшей австрийской Польше требовал дальнейшего прояснения. Конечной целью Германии, полагал Астахов, было «нейтрализовать нас в случае своей войны с Польшей», хотя, добавлял он, сколько-нибудь длительные уступки Германии по вышеназванным вопросам маловероятны[3922].

Шуленбург чаще видел Молотова, чем другие послы в Москве, но и для него Молотов по большей части оставался загадкой; между ними так и не наладилось более тесных отношений. 3 августа Молотов согласился принять Шуленбурга и услышал от него свежие приятные известия, поступившие от самого Риббентропа. «Молотов отбросил свою привычную сдержанность и держался необычайно открыто», — на следующий день докладывал Шуленбург в Берлин, однако советское правительство все-таки не преминуло осудить Антикоминтерновский пакт и констатировало, что «подтверждения изменения отношения со стороны германского правительства по-прежнему отсутствуют». Также Шуленбург в докладе в Берлин отмечал: «…в целом у меня складывается впечатление, что советское правительство намеревается заключить соглашение с Англией и Францией, если они удовлетворят все советские пожелания». Он добавлял, что «переговоры, вообще говоря, могут затянуться, тем более что недоверие со стороны Англии тоже велико»[3923]. Мысль о возможном англо-франко-советском военном соглашении вызывала у Гитлера все большее беспокойство[3924]. Преднамеренно или нет, Шуленбург укреплял переговорные позиции Сталина.

Фарс

Вести долгожданные переговоры с военными двух западных держав Сталин поручил группе самых высокопоставленных военачальников, какую он мог собрать: наркому обороны маршалу Ворошилову, которому помогали начальник Генштаба маршал Шапошников, военно-морской нарком и командующий ВВС[3925]. Англичане после очень долгой задержки наконец объявили, что посылают в Москву достопочтенного сэра Реджинальда Планкетт-Эрнл-Эрл-Дракса, коменданта Портсмута. Берия, как обычно, подготовил досье от НКВД, не слишком льстящее неведомому «коменданту»[3926]. Майский в Лондоне, сохраняя немалый оптимизм по поводу того, что касается англо-советских отношений, записывал в дневнике: «Блок постепенно складывается… Поездка военных миссий в Москву — исторический этап». Но в то же время он писал в Москву: «Судя по занимаемым ими должностям, думаю, что делегаты не смогут принять никаких решений на месте»[3927]. Когда западные послы сообщили Молотову о том, кто прибудет на переговоры, он, насколько известно, разразился яростной тирадой, после чего выбежал вон из своего кабинета.

Сталин получал убийственные донесения о мотивах англичан от шпиона Гая Бёрджесса, работавшего в МИ-6 и передававшего важнейшие сведения Анатолию Горскому (г. р. 1907), бывшему шифровальщику, который после ареста двух его начальников, сменивших друг друга, в конце 1938 года возглавил советскую резидентуру в Лондоне. Горский единолично курировал 14 полевых агентов, включая Бёрджесса, Энтони Бланта, Джона Кернкросса и Кима Филби. Он же занимался шифровками, делал фотоснимки, переводил, печатал на машинке и поддерживал контакты[3928]. 3 августа Бёрджесс сообщал Горскому, что Хорейс Уилсон, специальный помощник Чемберлена по иностранным делам, сказал ему, будто британские начальники штабов твердо убеждены, что войну с Германией можно выиграть без труда, а потому британскому правительству нет нужды заключать оборонительный пакт с СССР. «Во всех правительственных департаментах… высказывается мнение, что мы никогда не думали заключать серьезного военного пакта. Канцелярия премьер-министра открыто заявляет, что они рассчитывали, что смогут уйти от русского пакта». Также Бёрджесс сообщал, что, по словам другого его источника, Монтегю (Монти) Чидсона, «основная политика — работать с Германией почти во что бы то ни стало и в конце концов против СССР. Но эту политику нельзя проводить непосредственно». Как отмечал Бёрджесс, «Чидсон прямо заявил мне, что наша цель — не сопротивляться германской экспансии на Восток»[3929].

Дракс и его французский коллега отправились в СССР морем. Министерство иностранных дел объясняло британской общественности, что из Англии и Франции в СССР не существует коммерческих авиалиний. Правда, англичане располагали самыми большими ВВС в мире. Но они решили не использовать свои летающие лодки «Сандерленд», потому что, по их словам, для перевозки всех сотрудников миссии потребовалось бы не менее восьми таких машин. Достаточной вместимостью обладали бомбардировщики «Веллингтон», но они были объявлены неудобными. Между тем по морю до СССР можно было добраться и на быстроходных крейсерах, но на них, согласно объяснениям, не хватало кают. И т. д. и т. п. О чем умалчивали англичане с французами, так это о нежелании пересекать Германию, хотя бы по воздуху; в частности, французы хотели избежать подобного способа передвижения, слишком бросающегося в глаза, чтобы не попасть в неловкую ситуацию в случае провала московских переговоров[3930]. Однако решение англичан и французов плыть в Россию неторопливыми грузопассажирскими пароходами и их неуклюжие публичные оправдания в глазах Москвы несли в себе однозначный посыл: происходящее — фарс. К тому же Дракс отбыл из Англии только 5 августа.

Сотрудник германского Министерства иностранных дел Вайцзеккер в своем дневнике (7 августа) сетовал, что Берлин напрягает все силы, чтобы добиться прорыва, но советская сторона не отвечает на его усилия[3931]. Гитлер, принявший решение напасть на Польшу, невзирая на английские и французские гарантии, по сути сам загнал себя в угол, а время истекало: в тот же день 7 августа советская разведка сообщала Сталину, что нападение Гитлера на Польшу может начаться уже 25 августа[3932]. Все карты неожиданно оказались на руках у Сталина. Он разыгрывал их не торопясь. Напряжение в Берлине нарастало, приближаясь к истерике[3933]. Чемберлен тоже непредумышленно подыгрывал Сталину, однако в отличие от Гитлера британский премьер, похоже, держал Сталина за дурака. 11 августа смехотворная миссия Дракса наконец прибыла в Москву. Она привезла с собой девять тонн багажа, но в ее составе имелся лишь один человек (помощник), знавший русский и в какой-то мере знакомый с СССР[3934]. В тот же день Сталин провел заседание Политбюро, на котором принял решение вступить в официальные переговоры с Германией[3935].

Сталин, составивший письменную инструкцию для Ворошилова, наказал ему на переговорах с миссией Дракса вести жесткую линию, но таким образом, чтобы ответственность за возможный провал ложилась бы на англичан и французов[3936]. На банкете, устроенном в честь запоздалого прибытия скромной западной делегации в особняке на Спиридоновке, использовавшемся для приема зарубежных сановников, Ворошилов в парадном белом мундире находился в ударе, источая свое изрядное обаяние[3937]. 15-метровый стол ломился от яств, текли реки вина, гостей развлекали музыканты и акробаты; англичане и французы, пошатываясь, вернулись в свои квартиры уже глубокой ночью. На следующее утро Ворошилов первым делом подчеркнуто потребовал предъявить верительные грамоты. Французы уравновесили британского адмирала генералом Жозефом Думенком, у которого хотя бы имелась бумага за подписью премьер-министра Даладье, позволявшая Думенку вести переговоры, но ничего не подписывать. Драксу, высокому седовласому человеку с голубыми глазами, пришлось признать, хотя советская сторона и так это знала, что он не имеет письменных полномочий даже на то, чтобы вести переговоры о военном соглашении, не говоря уже о том, чтобы подписывать его[3938]. Когда Ворошилов так же подчеркнуто спросил, заручилась ли англо-французская миссия согласием своих польских союзников на проход советских войск по польской территории в случае войны с Германией, Дракс не дал ему ответа.

Нарком обороны настаивал на получении прямого подтверждения от поляков и румын. Во время перерыва в переговорах Думенк по собственному почину отправил в Варшаву своего посланника, чтобы добиться от поляков согласия на проход советских сил по их территории[3939]. 13 августа, когда нацисты начали открыто угрожать Данцигу, в Польше была объявлена частичная мобилизация. Два дня спустя поляки публично отмечали 19-ю годовщину «чуда на Висле», когда им удалось отбить наступление Красной армии. В ответ на запрос французов о предоставлении Красной армии права на проход Варшава опять ответила отказом. Как считали многие поляки, оказаться лицом к лицу с нацистами было лучше, чем получать советскую «помощь». «Умный кролик, — писал Галифакс о поляках, — едва ли захочет, чтобы его защищало животное в десять раз его крупнее, которому он приписывает повадки боа-констриктора»[3940]. Однако Галифакс, как и польское правительство, не понимал, что Польша, не желая принимать помощь от СССР, оказывается лицом к лицу с двумя хищниками.

Ворошилов завел конкретный разговор о том, какой именно вклад каждая сторона внесет в общую оборону в рамках предполагаемого антигерманского военного союза. Шапошников огласил обширные советские обязательства, согласно которым СССР выставлял до 120 стрелковых дивизий, а также 16 кавалерийских дивизий, 5 тысяч стволов тяжелой артиллерии, 9500 танков и до 5500 истребителей и бомбардировщиков. Это составляло более чем миллионные силы, которые при необходимости могли быть развернуты немедленно. Французы утверждали, что у них имеется 110 боеспособных дивизий. Англичане, не желая разглашать «военные тайны», наконец заявили, что смогут выставить 16 армейских дивизий. Всего-то? Под нажимом англичане признали, что, скорее всего, их будет только пять[3941]. (На самом деле их, вероятно, было две.) СССР как сухопутная держава едва ли был способен в полной мере оценить масштабы британской мощи, проявлявшейся главным образом в сфере ВВС и особенно флота[3942]. Как бы то ни было, по мнению одного из переводчиков Ворошилова, нарком обороны, затеяв такой разговор, сознательно пытался унизить англо-французских военных[3943]. Вполне справедливо. Но можно ли обвинять в этом Сталина? В глазах Лондона история реально вершилась в Берлине, которому англичане даже дали понять, что они не относятся всерьез к собственным переговорам в Москве[3944].

Карта Гитлера

Советская сторона 12 августа 1939 года дала согласие на предложение германского Министерства иностранных дел о переговорах, потребовав, однако, чтобы они проходили в Москве. Гитлер подумывал о том, чтобы отправить туда своего личного юриста и министра без портфеля Ганса Франка (который ранее ездил в Рим на подписание договора об оси), однако 14 августа он решил послать Риббентропа, и Шуленбург на следующий день сделал соответствующее формальное предложение Молотову[3945]. В тот же день, примерно в восемь вечера (Дракс еще находился в Москве), Молотов принял Шуленбурга, который зачитал ему заявление, полученное утром от Риббентропа. «Германия не имеет никаких агрессивных намерений против СССР, — заявил Шуленбург. — Германское правительство стоит на точке зрения, что между Балтийским и Черным морями не существует ни одного вопроса, который не мог бы быть разрешен к полному удовлетворению обеих стран. Сюда относятся вопросы Балтийского моря, Прибалтийских государств, Польши, Юго-Востока и т. п».. Посол предложил организовать молниеносный визит Риббентропа в Москву, чтобы «изложить г-ну Сталину точку зрения фюрера». Молотов задал вопрос о возможности заключения двустороннего пакта о ненападении и посредничестве немцев в советско-японских отношениях, но сказал, что перед приездом Риббентропа «необходимо провести подготовку определенных вопросов»[3946]. Чтобы усилить нажим на немцев, днем ранее (а также два дня спустя) по приказанию Сталина германское посольство в Лондоне было проинформировано о том, что англо-советские переговоры идут успешно и что поляки готовы вести переговоры с СССР на уровне штабов[3947].

16 августа Рудольф Гернштадт, куратор советской агентуры в Варшаве, докладывал руководству военной разведки в Москве, что, по сведениям агента Шелиа, сотрудника германского посольства, немецкое вторжение в Польшу должно было начаться очень скоро[3948]. 17 августа Молотов снова принял Шуленбурга и сообщил ему о положительной реакции со стороны советского правительства, но настаивал на том, чтобы сначала было подписано экономическое соглашение, после чего советская сторона хотела увидеть письменное предложение о заключении пакта о ненападении, и лишь после этого, примерно через неделю после заключения экономического соглашения, мог состояться визит Риббентропа. Нацистский министр иностранных дел, будучи извещен об этом, 18–19 августа прислал Шуленбургу короткий (всего в две статьи) текст договора о ненападении на срок 25 лет, подробности которого следовало уточнить в ходе личной беседы, и обещал особый протокол по Прибалтике. «Вы должны иметь в виду тот ключевой факт, что вероятно скорое начало открытого германо-польского конфликта, — инструктировал Риббентроп Шуленбурга, — и что поэтому мы крайне заинтересованы в том, чтобы мой визит в Москву состоялся немедленно»[3949].

«Правда» 19 августа обвинила англичан и французов в подготовке «нового мюнхенского сговора» с Германией, Сталин же получил донесение разведки о том, что Гитлер намерен решить польский вопрос любой ценой и что, по его мнению, Москва «пойдет на переговоры с нами, так как она совершенно не заинтересована в конфликте с Германией, равно как и не желает быть разбитой ради Англии и Франции». Эта информация совпадала с перехваченными телеграммами Шуленбурга в Берлин[3950]. Вечером 19 августа Шуленбург докладывал в Берлин, что тем днем он дважды говорил с Молотовым — в 2 часа пополудни, в течение часа, а затем в 5 часов вечера — и что советское правительство предъявило ему свой текст пакта о ненападении, состоящий из пяти статей и постскриптума, со сроком действия в пять лет, и согласилось принять нацистского министра иностранных дел в Москве 26 или 27 августа[3951]. Это была предполагаемая дата германского вторжения в Польшу. Германо-советское экономическое соглашение было окончательно выработано в Берлине около полудня 19 августа, но в 4 часа пополудни по местному времени советские участники переговоров проинформировали своих немецких коллег, что не могут его подписать.

В итоге советские представители в Берлине согласились подписать экономическое соглашение в 2 часа ночи 20 августа, пометив его предыдущим днем. Соглашение гласило, что рейх поставит на экспорт «промышленные товары» на общую сумму примерно 60 миллионов рейхсмарок по «текущим сделкам» (то есть в соответствии с прежними клиринговыми соглашениями) и 180 миллионов рейсхмарок по «новым сделкам». Советская сторона поставит на такую же сумму сырья и погасит старые кредиты. В свою очередь, рейх выдаст 200 миллионов рейхсмарок на оплату новых советских заказов. Шнурре, глава немецкой делегации, отмечал, что «речь идет о минимальных рамках», и предсказывал, что объем двусторонней торговли может вырасти почти до 1 миллиарда рейсхмарок. Германское правительство согласилось дать гарантии по займу почти на всю его сумму при публично объявленной ставке в 5 %, однако секретный протокол предусматривал компенсацию в объеме 0,5 %, снижавшую реальную величину ставки, устанавливая семилетний срок погашения долга и не требуя конкретного списка товаров. Немцы изначально хотели выдать СССР более крупный кредит — 500 миллионов рейсхмарок или больше — по более высокой процентной ставке и на условиях менее значительных гарантий по займу со стороны германского правительства, более короткого срока погашения (не более пяти лет) и наличия конкретного списка товаров, чтобы сдержать советские аппетиты[3952].

В тот же день 20 августа 1939 года Гитлер отправил Сталину личную телеграмму через немецкое посольство в Москве. «Заключение с Советским Союзом пакта о ненападении означает для меня закрепление германской политики на долгую перспективу, — писал Гитлер. — Я принимаю переданный Вашим министром иностранных дел Молотовым проект пакта о ненападении, но считаю настоятельно необходимым самым скорейшим образом выяснить связанные с ним еще вопросы». Он упоминал о «невыносимой» напряженности в отношениях между Германией и Польшей и, отмечая, что Риббентроп будет наделен всеми полномочиями для подписания межгосударственного соглашения, просил принять его 22 или, самое позднее, 23 августа. Тогда же, 20 августа, через девять дней после своего прибытия в Москву, Дракс наконец предъявил письменные полномочия, дающие ему право вести переговоры от имени британского правительства, но Ворошилов на неопределенный срок отложил переговоры. Сталин, дергавший за ниточки этого процесса, отослал Ворошилова на утиную охоту[3953].

«Правда» утром 21 августа объявила о заключении экономического соглашения с нацистами, назвав его «серьезным шагом в деле дальнейшего улучшения не только экономических, но и политических отношений между СССР и Германией». Сталин фактически собирался снабжать Германию зерном, собранным закрепощенными им колхозниками, а также нефтью и стратегическими минеральными ресурсами, отчасти добытыми заключенными ГУЛАГа, в обмен на право свободно закупать технику и образцы современных вооружений в одной из самых передовых экономик мира[3954]. В тот же день в 3 часа пополудни Шуленбург передал Молотову телеграмму Гитлера, адресованную Сталину[3955]. Сталин подчеркнул синим карандашом фразу Гитлера насчет Польши («кризис может разразиться со дня на день»), а также настойчивые понукания фюрера («я был бы рад получить от вас скорый ответ»)[3956]. По приказанию Сталина Молотов снова вызвал к себе Шуленбурга уже в 5 часов вечера по московскому времени и сообщил ему, что Риббентропа ждут 23-го числа. «Народы наших стран нуждаются в мирных отношениях между собою», — писал Сталин в ответе Гитлеру[3957].

Ответ Сталина, переданный через германское посольство, прибыл в Берлин 21 августа в 8.30 вечера по местному времени. В Бергхофе было приказано подать шампанское. Трезвенник Гитлер не притронулся к нему, но он молотил обоими кулаками по стене[3958]. Незадолго до полуночи нацистский режим огласил сенсационную новость о скором визите его министра иностранных дел в Москву. В Париже правительство подумывало о том, чтобы вынудить поляков к «компромиссу» с Гитлером с целью выиграть время. В Лондоне кабинет, собравшийся на срочное заседание, пытался сохранять невозмутимость, но парламентарии интересовались, почему британская разведка не сумела предвидеть такого поразительного развития событий[3959]. Тогда же, 21 августа, Бёрджесс сообщил Горскому о телеграмме от посла Хендерсона: «Приняты все меры для того, чтобы Герман Геринг под покровом тайны прибыл в Лондон в среду, 23-го. Все идет к тому, что произойдет историческое событие, и мы лишь ждем подтверждения этого с германской стороны»[3960].

Вскоре после полуночи в субботу 22 августа Гитлер выступил в Бергхофе перед своими военачальниками. Он вызвал их, чтобы обсудить планы войны с Польшей, еще до того, как был получен ответ из Москвы, причем генералам было приказано явиться в штатском, чтобы никто ничего не заподозрил. «Мне было ясно, что конфликт с Польшей должен был случиться рано или поздно, — начал Гитлер, согласно записи Вильгельма Канариса, начальника военной разведки. — Я уже принял это решение весной, но тогда я думал, что сначала нужно будет через несколько лет расправиться с Западом, и лишь после этого заняться Востоком». Однако польская ситуация стала «невыносимой». По словам Гитлера, он боялся только того, что «в последнюю минуту какая-нибудь Schweinhund предложит свое посредничество». Он завершил свое выступление словами об абсолютной необходимости воспользоваться эффектом его заклинаний из серии «это никогда не должно повториться» на немецкий народ. «Фактически, — заявил Гитлер, опираясь на рояль, — из-за моих политических талантов все зависит от меня, от моего существования». Затем он отпустил генералов на обед. Чтобы рассеять беспокойство насчет разжигания новой мировой войны, он решил выступить перед ними во второй раз, поведав некоторые подробности происходящего и заявив, что у Англии нет серьезных вооруженных сил. Ни один из генералов не выдвинул никаких возражений. К концу выступления Гитлер ненадолго прервался, неожиданно заметил среди собравшихся Риббентропа и мелодраматически отправил своего министра иностранных дел из Бергофа прямо к Сталину, напутствовав его нацистским салютом[3961].

В ту же самую субботу, 22 августа, после чрезвычайного заседания кабинета Хендерсон отправился лично вручить Гитлеру последнюю телеграмму от Чемберлена. Получив аудиенцию в Бергхофе 23 августа в 1 час дня, он заявил, что никакой германо-советский пакт не приведет к пересмотру британских обязательств перед Польшей, но снова намекнул, что Англия готова продать Польшу, и предложил, чтобы уже на следующий день в Англию тайно прибыл фельдмаршал Геринг, чтобы встретиться с Чемберленом в Чекерсе, загородной усадьбе премьер-министра, и выработать англо-германское соглашение. Гитлер, как всегда неблагодарный, лишь выбранил Хендерсона, крикнув, что «неограниченные» гарантии Лондона Польше исключают всякие переговоры. Хендерсон было отправился восвояси, затем его вернули, но, хотя Гитлер несколько успокоился, он все равно обвинил Англию в «намерении уничтожить Германию и стереть ее с лица земли». Судя по всему, фюрер полагал, что его театральные ужимки в придачу к пакту со Сталиным вынудят англичан, а вслед за ними и французов отказаться от их обязательств перед Польшей. После того как Хендерсон отбыл во второй раз, Гитлер хлопнул себя по ляжке, донельзя довольный своим представлением. «Чемберлен не переживет этой дискуссии, — заявил он. — Его кабинет падет сегодня же вечером»[3962].

Чемберлен сделал для нацистского вождя больше, чем кто-либо из иностранных политиков, и явно был готов сделать еще больше, лишь бы избежать войны из-за Польши, но игра закончилась. В затянувшейся дипломатической игре в три листика после всех уловок и обманов именно Сталин, а не Чемберлен открыл карту «Гитлер».

В то время как Хендерсон направлялся в Бергхоф, Никита Хрущев, прилетев из Киева, где он был партийным боссом, прибыл на Ближнюю дачу. В этой резиденции Сталина приходилось бывать немногим из московских партийных функционеров, не говоря уже о провинциалах. Сталин сказал, что на следующий день в Москву прилетает Риббентроп, а затем взглянул на своего протеже и улыбнулся. Предположив, что Сталин снова демонстрирует свое извращенное чувство юмора, Хрущев решил ему подыграть и спросил, уж не собирается ли Риббентроп бежать из Германии. Сталин ответил, что получил телеграмму от Гитлера[3963].

Добыча

Майскому стали названивать репортеры британских газет, спрашивая, правда ли, что в Москву летит нацистский министр иностранных дел Риббентроп; советский посол, не зная, что им отвечать, отправился со своей женой Агнией в театр, на постановку «Как важно быть серьезным» Оскара Уайльда[3964]. Предполагаемый секретный визит Геринга в Лондон был отменен[3965]. Риббентроп, летевший на личном самолете Гитлера «Фокке-Вульф Кондор», на ночь (22 августа) сделал остановку в Кёнигсберге и продолжил путь на следующее утро. Для его большой свиты — почти 40 человек — потребовалось два «Кондора». На советской границе, в Великих Луках, случилась настоящая драма. Как правило, знаки на самолетах, если только они не летят на очень низкой высоте, разглядеть с земли невозможно. Сталин с его обычной сверхконспиративностью, судя по всему не посвятил пограничников в тайны своей дипломатии и в итоге едва не расстроил собственный внешнеполитический кульбит. Советские части ПВО обстреляли личный «Кондор» фюрера со свастикой на хвосте и Риббентропом на борту, но промахнулись[3966].

Нацистский министр иностранных дел без промедления прибыл в Москву около 1 часа дня 23 августа, приземлившись на главном московском гражданском аэродроме (около стадиона «Динамо»), на месте, где проходили гулянья по случаю коронации Николая II, когда в давке, устроенной из-за сувенирных кружек, погибло более тысячи человек[3967]. Риббентропа встречал заместитель наркома иностранных дел Потемкин, фамилия которого вызывает ассоциации с пресловутыми «потемкинскими деревнями». Риббентропа в сопровождении личного телохранителя Сталина генерала Власика повезли в Москву на одном из личных бронированных лимузинов Сталина, украшенном нацистским флагом. Это был первый визит Риббентропа в Москву, и, по словам германского военного атташе Кестринга, нацистский министр иностранных дел вел себя «нервозно и возбужденно»[3968]. Первым делом кортеж направился в отошедшее нацистской Германии бывшее австрийское посольство, размещавшееся в заново покрашенном здании в классическом стиле в самом центре старой Москвы. После короткой трапезы Риббентроп в сопровождении Шуленбурга и Хильгера менее чем через три часа после прибытия уже проходил в кремлевские ворота. Там их встретил незаменимый, невзрачный на вид Поскребышев в форме полковника, который провел их наверх в кабинет Молотова. Там присутствовал и Сталин, что стало для немцев сюрпризом[3969].

Шуленбург, который провел в Москве уже почти пять лет, никогда даже не говорил со Сталиным[3970]. Прежде Шуленбург служил в Тегеране, и его московская квартира в Чистом переулке «представляла собой обширную выставку великолепных исфаханских ковров, развешанных по стенам, и старинного оружия — щитов, украшенных вязью узоров, сабель и мечей», — писал функционер советского наркомата иностранных дел, добавляя: «Повсюду висели персидские миниатюры, включая множество эротических, что в те дни весьма шокировало»[3971]. В кабинете у Молотова невысокий Сталин, одетый в полувоенный китель и мешковатые штаны цвета хаки, составлял разительный контраст с рослым Риббентропом в костюме европейского покроя[3972]. Также присутствовали несколько помощников и переводчиков (ни Сталин, ни Молотов не знали немецкого)[3973]. Единственным военным, которого Сталин задействовал и в отвлекающей операции (в финальных переговорах с Драксом), и на главном поле боя (в переговорах с Риббентропом), был пожилой Шапошников, начальник советского Генерального штаба. (Шапошников трясся в присутствии Сталина — не потому, что не мог держать себя в руках, а потому, что страдал болезнью Паркинсона[3974].) Риббентроп привез с собой подписанный Гитлером документ, наделявший его «всеми полномочиями» для подписания государственного договора[3975]. Самую большую тревогу у нацистского министра внутренних дел — помимо боязни получить расстройство желудка из-за советской антисанитарии — вызывала перспектива столкнуться с fait accompli в виде англо-франко-советского военного соглашения. Помимо этого, Риббентроп опасался, что хитрые большевики затянут переговоры с ним.

В Бергхофе, отпустив Хендерсона, Гитлер нервно мерял шагами террасу и искал глазами знамения над величественными зальцбургскими горами: говорили, что бирюзовое небо стало сперва фиолетовым, а затем багрово-красным[3976]. Сталин из донесений своих шпионов, от своего поверенного в делах в Берлине Астахова и даже от самого Шуленбурга уже несколько недель знал о грядущем немецком нападении на Польшу. Безрассудство Гитлера наделяло Сталина огромным преимуществом, и он воспользовался им. Накануне прибытия франко-британской военной миссии в Москву Риббентроп прислал формальное предложение о разграничении сфер влияния, но Сталин выставил в ответ собственное предложение, и Гитлер его принял[3977]. Обе стороны договорились — в случае неназванного конфликта в Польше — разделить страну, проведя демаркационную линию прямо через Варшаву. Германия заявляла о своей «незаинтересованности» в Бессарабии, которой владела Румыния. В сталинскую сферу влияния также входили Финляндия, Эстония и Латвия севернее Даугавы; южная часть Латвии и Литва доставались Гитлеру. Однако сейчас Сталин захотел также получить незамерзающие латвийские порты Лиепаю (Либаву) и Вентспилс (Виндаву). Переговоры были прерваны, и Риббентроп поспешил в посольство, откуда в 8.05 вечера по московскому времени он отправил через германское Министерство иностранных дел телеграмму Гитлеру, в которой называл советское требование о Либаве и Виндаве «имеющим решающее значение для достижения конечного результата». Ответное послание с согласием Гитлера пришло так быстро, что персонал посольства был потрясен[3978]. Нацистскому министру иностранных дел в случае необходимости даже разрешалось пообещать СССР черноморские проливы, но Сталину не пришло в голову потребовать их у Германии[3979].

К 10 вечера, получив от Гитлера согласие на уступку в отношении Литвы, Риббентроп вернулся в Кремль. Фюреру удалось внести одну поправку в проект, предложенный Сталиным: пакт вступал в силу сразу же после подписания, а не после ратификации. Сферы влияния были прописаны в секретном протоколе: немцы получали только те территории, за которые они собирались воевать.

Обе стороны обсудили Антикоминтерновский пакт; Риббентроп уверял, что он не был направлен против СССР. Он вызвался обеспечить со стороны Берлина содействие улучшению советско-японских отношений. Сталин ответил, что советское терпение перед лицом японских провокаций небезгранично, что Советский Союз готов к войне и не надо допускать, чтобы германское содействие воспринималось в Токио как предпринятое по советской инициативе. В отношении Италии Сталин поинтересовался, не претендует ли она на что-либо еще помимо маленькой, малозаселенной Албании, например на греческие земли. Риббентроп ответил, что Албания — страна не ничтожная, что Муссолини — сильный человек, которого нельзя запугать, и что он приветствует улучшение германо-советских отношений[3980]. Во время перерыва, когда готовился окончательный текст пакта на немецком и русском языках, Сталин, Молотов и Риббентроп подтвердили свою солидарность, всячески ругая англичан[3981].

Сталин упомянул, что сотрудник британского Министерства иностранных дел Джон Саймон в ходе конфиденциальных переговоров с Германией поднял вопрос о разделе Европы на сферы влияния и поместил советскую территорию в нацистскую сферу. Риббентроп был ошеломлен: об этих переговорах было известно только очень узкому кругу людей в Берлине. Стало очевидно, что у Сталина имеются шпионы среди руководства германского Министерства иностранных дел и этой проблемой нужно было заняться по возвращении домой[3982]. Сейчас же совместная англофобия, опиравшаяся на совместный антилиберализм, как и на совместный Griff nach der Weltmacht[3983] (за счет Англии), пьянила не хуже алкоголя. На глазах у мужа наследницы Хенкеля, фабриканта шампанских вин Сталин поднял бокал советского шампанского, сказав: «Я знаю, как сильно германская нация любит своего вождя, и поэтому мне хочется выпить за его здоровье»[3984]. И все же, когда подвыпивший Риббентроп попытался вставить в текст пакта напыщенные слова о германо-советской дружбе, Сталин ответил отказом. «Вам не кажется, что мы должны проявлять большее внимание к общественному мнению в обеих наших странах? — спросил он Риббентропа. — Ведь мы уже сколько лет поливали друг друга грязью».

Подписи под текстом пакта были поставлены примерно в 2 часа ночи 24 августа, всего через 13 часов после прилета Риббентропа[3985]. С известием об этом он позвонил Гитлеру из кабинета Молотова. «Передайте поздравления господину Сталину, вождю советского народа!» — ответил Гитлер[3986]. Сталин не просил передать ему трубку, да и сам Гитлер не выразил желания лично поговорить с ним. Сталин поднял тост за Гитлера («За здоровье фюрера»)[3987]. Молотов выпил за Сталина. «Атмосфера, доселе приятная, стала теплой и оживленной, — отмечал один из присутствовавших немцев. — Правитель России лично наполнял бокалы гостей, угощал их сигаретами и даже предлагал огня»[3988].

Чтобы зафиксировать исторический момент, пригласили фотографов. Гитлер прислал в Москву своего личного фотографа, благодаря чему получил возможность изучить окружение Сталина и его лицо, поскольку Гитлеру хотелось знать, были ли у Сталина мочки ушей «по-еврейски сросшиеся или по-арийски свободные»[3989].

Ленин осуждал договоры с секретными протоколами и сферами влияния как «соглашения между грабителями за спиной у людей». В стенограммах Политбюро не зафиксировано ни одного упоминания о переговорах, связанных с пактом, хотя бы косвенного[3990]. Текст самого пакта был опубликован в «Правде» (24.08.1939) в сопровождении невероятных снимков со Сталиным и Молотовым в компании нацистского министра иностранных дел, но, разумеется, без секретного протокола[3991]. В пакте между Гитлером и Сталиным отсутствовала статья о прекращении его действия в том случае, если одна из участвующих в нем сторон нападет на третью сторону. Прежде Литвинов превозносил включение подобных статей в двусторонние пакты о ненападении с участием СССР как доказательство советского нравственного превосходства, утверждая, что их отсутствие в капиталистических пактах о ненападении «означает, что государство, защищенное таким пактом о ненападении с флангов или с тыла, получает возможность безнаказанно нападать на третьи страны»[3992]. С германской стороны 14 сотрудников посольства в Москве дали письменную клятву никогда не раскрывать содержания секретного протокола. Ганс (Джонни) Герварт, второй секретарь германского посольства, 24 августа 1939 года сообщил сотруднику американского посольства Чарльзу Болену полное содержание секретного дополнительного протокола, подписанного утром того дня[3993]. С советской стороны его знали только Сталин, Молотов, Шапошников и 24-летний переводчик Павлов. Молотов в ответ на публично заданный вопрос уклончиво заявил, что империалисты постоянно прибегают к секретным протоколам, не погрешив против истины, но поместив Советский Союз в компанию, сомнительную с его собственной точки зрения[3994].

Гитлер обезопасил свой восточный фланг перед нападением на Польшу, предотвратил возможное создание широкой антигерманской коалиции и получил страховку от вероятной блокады со стороны стран Запада. Кроме того, само по себе заключение пакта было шоком. «Это будет бомба», — заявил Гитлер тем, кто находился в Бергхофе, в кои-то веки не преувеличивая, а преуменьшая[3995].

Сразу же после подписания пакта Молотов вместе со Сталиным вернулись в «Уголок», где пробыли с 2.15 до 3.35 ночи[3996]. Оттуда в предрассветные часы 24 августа они отправились на Ближнюю дачу. Ворошилов и другие приближенные вернулись туда со своими трофеями из эксклюзивного военного охотничьего заказника Завидово, расположенного в 70 милях от Москвы. Сталин вкратце сообщил, что он подписал с нацистами пакт, который позволит Советскому государству определять судьбу Прибалтийских государств, Бессарабии и Финляндии, а также получить кусок Польши: все это входило в стратегически важную советскую сферу влияния и позволяло создать буфер для защиты социалистического отечества. Более того, в отличие от того, что предлагали западные державы, пакт с нацистами не накладывал на Советский Союз никаких военных обязательств: это не был военный союз. Кроме того, он вбивал клин между Германий и Японией: Гитлер не только не сумел завершить проходившие в Токио переговоры о превращении Антикоминтерновского пакта в антисоветский военный альянс, но и нарушил положение Антикоминтерновского пакта о том, что его участники обязуются не заключать никаких политических соглашений с Советским Союзом без предварительных взаимных консультаций. У Сталина (как впоследствии вспоминал Жуков) «была уверенность, что именно он обведет Гитлера вокруг пальца»[3997].

Сокрушительный разгром

На монгольско-маньчжурской границе приближалась развязка. Григорий Штерн составил в Чите в штабе военного округа план наступления, включавшего двойной охват и окружение японцев при одновременном нанесении лобового сковывающего удара. Жуков, которому предстояло исполнять этот план в пустынных степях Монголии, в выступе шириной 45 миль и глубиной 20 миль, вел тщательную подготовку. Обширные, малозаселенные азиатские территории СССР, переходящие в Монголию — удаленные от советских промышленных центров, отличающиеся сложным рельефом и суровым климатом, — были кошмаром с точки зрения логистики, однако четыре тысячи грузовиков позволили одолеть 400-мильный разрыв между войсками и ближайшей железнодорожной станцией и доставить все необходимое для первого массового применения советских танков и самолетов на поле боя. Полномасштабное вторжение Японии изменило стратегический расклад в пользу Советского Союза, но Квантунская армия, не воевавшая в Китае, проигнорировала этот факт. Китай отвлекал на себя намного больше японских сил — 28 из 38 японских дивизий на азиатском материке, чем Испания — сил нацистской Германии (которая поддерживала одну из сторон в гражданской войне, а не вела завоевательную войну)[3998]. Это была одна из причин, по которой верховное командование в Токио заблокировало намерения Квантунской армии начать массированное наступление, одобрив только операцию по изгнанию советских сил с берегов Халхин-Гола, о чем стало известно советской военной разведке: Хоцуми Одзаки, левый функционер из японского кабинета министров, работавший на Зорге, узнал, что японское руководство, уделявшее все внимание Китаю, было твердо намерено не допустить эскалации конфликта с СССР. Невозможно установить, не придавало ли это Сталину еще больше храбрости, однако он, как и Красная армия, уже играл по-крупному.

Плотная облачность мешала вести воздушную разведку, препятствуя попыткам японцев определить численность советских сил. Квантунская армия использовала аэростаты наблюдения, первый из которых был расстрелян советским истребителем из пулемета, пробыв в воздухе всего несколько часов. Впрочем, Жуков в любом случае тщательно маскировал свои огромные ударные силы. Он и его команда использовали машины для создания шума, заставляя японцев палить в пустоту и тем самым притупляя их реакцию на громкие звуки и позволяя под покровом шумовой завесы перемещать советскую военную технику. Кроме того, Жуков выдвигал технику и войска на исходные рубежи только по ночам. Зная, что японцы прослушивают телефонные линии и перехватывают радиосигналы, Жуков распространял ложные сообщения, закодированные примитивным шифром, о том, что Красная армия придерживается чисто оборонительной тактики и ведет подготовку к возможным военным действиям в осенние месяцы[3999]. Советское командование располагало подробными сведениями о местоположении и перемещениях всех японских войск в Маньчжоу-Го[4000]. Правда, Жуков, выказывая подозрительность сродни сталинской, считал большую часть поступавших к нему разведданных сомнительными. Поэтому он организовал собственную наземную разведку, которая дополнялась аэрофотосъемкой. Наконец, узнав, что японских офицеров по воскресеньям отпускают в увольнение, Жуков бросил всю свою 1-ю армейскую группировку в наступление через Халхин-Гол в воскресенье 20 августа, в 5.45 утра[4001]. Красная армия обеспечила себе решающую оперативную внезапность[4002].

Японская разведка хронически и вопиющим образом недооценивала советские возможности, чему виной были не только дезинформационные мероприятия Жукова, но и ее собственные предубеждения, а также доклады сбежавшего год назад Люшкова, чьи откровения лишь укрепляли японцев в их расистской снисходительности. Самые крупные просчеты были связаны именно с тем, что занижал Люшков: с численностью и огневой мощью механизированных корпусов и дальнобойной артиллерии. Собственно говоря, хотя японские войска на границе превосходили советские численностью — до 75 тысяч человек против 57 тысяч у Жукова, — Красная армия имела колоссальное превосходство в технике: почти 600 танков, более 500 орудий, 515 истребителей[4003]. На советских заводах в большом количестве собирались тяжелые танки, имевшие полное преимущество над легкими японскими танками. При этом красноармейцы хитроумно использовали рояльную проволоку, чтобы лишить японские танки хода и спокойно расправиться с ними: к подобной изобретательности прибегают, когда не недооценивают своего противника. Более того, открытые монгольские степи и невысокие песчаные сопки оказались очень подходящими для механизированной войны (сражения на улицах испанских городах преподали советским военачальникам совсем другой урок), и Жуков добился превосходной координации между действиями танков, мотопехоты, артиллерии и авиации. Эти высоты стратегии, тактики и управления войсками поразили и японцев. Не меньшим достижением была и доставка тысяч тонн боеприпасов, продовольствия и топлива по скверным монгольским дорогам — из Забайкальского военного округа ежедневно прибывало более 1300 груженых машин[4004]. Японские солдаты, не снабжавшиеся даже водой, приучились вымачивать полотенца в ночной росе и потом жевать их[4005].

Насаждавшийся у японцев культ боевого духа, постепенное введение частей в бой, ничтожная наземная поддержка, слабая артиллерия и скверное снабжение в сочетании с доктриной, запрещавшей капитуляцию, даже перед лицом превосходящей огневой мощи, не могли не привести к катастрофе[4006]. Сталину всегда везло с врагами: Троцким — Зиновьевым — Каменевым — Бухариным, а теперь и с Квантунской армией. Также ему повезло с Жуковым, с которым Сталин, насколько известно, даже никогда не встречался, но тот проявил себя как уверенный командир корпуса, чье оперативное мастерство выявило слабые навыки Японии в ведении мобильной войны. Вообще говоря, неудача на Халхин-Голе могла бы обернуться для Жукова гибелью в застенках НКВД[4007]. Но в то же время это можно было сказать о любом советском командире. Жуков проявил готовность брать на себя большую ответственность и идти на риск. Он был решительным, несентиментальным, даже безжалостным человеком — совсем как Сталин. На третий день массированного танкового наступления, когда японцам удалось закрепиться на стратегически важной высоте и советские войска начали нести огромные потери, Сталин предложил Жукову на несколько дней остановить наступление и произвести перегруппировку сил. Жуков ответил резким отказом[4008].

Уже на следующий день, 24 августа 1939 года, когда Риббентроп покидал Москву, японцы предприняли отчаянную лобовую атаку — при ярком свете дня, без разведки, без предварительного артиллерийского и воздушного удара по советским позициям. Это был в буквальном смысле самоубийственный натиск. Японские командиры приказывали своим солдатам погибать, но не сдаваться. Не прошло и недели, как Жуков 28 августа уже телеграфировал Ворошилову: «Японо-маньчжурские войска, нарушившие границу МНР… полностью окружены и уничтожены»[4009].

Японские потери составляли 18 тысяч человек (8 тысяч убитых, 8800 раненых, 1200 заболевших), однако победоносная Красная армия понесла еще большие потери — 9703 убитых и 15 952 раненых, что составляло почти 40 % от задействованных сил[4010]. Тем не менее берега Халхин-Гола были очищены от японцев грубым натиском индустриализованной силы, невзирая на потери. 39-летний Штерн в качестве наиболее высокопоставленного командира и члена ЦК стоял первым в списке награжденных за эти события званием Героя Советского Союза. 43-летний Жуков в уведомлении о присвоении этого звания аттестовался как «прекрасный организатор, человек несгибаемой воли и безмерной отваги»[4011]. К этому можно было добавить неуемное желание очистить свое имя от гнусной клеветы времен террора и завоевать расположение Сталина[4012].

Потрясение

Разгром, устроенный Жуковым Квантунской армии с ее бездарным командованием, принес обширные трофеи в виде японских оперативных документов и шифров и пошатнул ее репутацию[4013]. «Мы были просто потрясены итогами», — признавала влиятельная газета «Асахи Симбун»[4014]. Японцы, как узнал Сталин от своего посла, а также от Зорге, агента военной разведки, были до глубины души потрясены и пактом, заключенным Гитлером с их врагом[4015]. Опозоренное правительство в Токио подало в отставку. Лишившийся своей должности премьер-министр, обманувший императора, назвал германо-советскую сделку «запутанной и непонятной»[4016].

Однако пакт вызвал потрясение и в СССР. Некоторые пролетарии рыдали при известии о договоре с нацистами[4017]. В значительной степени благодаря гражданской войне в Испании не только антикапитализм, но и антифашизм (в глобальном понимании) стал одним из столпов коммунистической идеи, советской идентичности и лояльности как во внутреннем, так и в глобальном плане. Ветераны испанской гражданской войны не понимали, зачем они сражались и потеряли столько товарищей, если СССР в итоге заключил пакт с нацистами. Эренбург, по-прежнему живший в Париже как корреспондент «Известий», утверждал, что он на восемь месяцев лишился аппетита[4018]. Тухачевский и другие высшие советские военачальники и агенты разведки были расстреляны за мнимые связи с германскими военными, в то время как Борис Ефимов на своих хлестких карикатурах, врезавшихся в память, рисовал Троцкого, танцующего рука об руку с Гитлером. В борьбе с мнимыми агентами Гитлера «разрушив партию и обезглавив армию, — писал Троцкий, — Сталин открыто ставит ныне свою кандидатуру на роль… главного агента Гитлера»[4019].

Сталин не стал устраивать пленум ЦК для утверждения пакта, а в прессе не раздавалось обычных воплей о массовых митингах одобрения на заводах и в колхозах. Коминтерн получил еще один моральный и психологический удар. «Публикация снимков, на которых большевики улыбались нацистам, и объявление о подписании пакта между Германией и СССР потрясли нас», — писал Хесус Эрнандес, вступивший в Коммунистическую партию Испании еще в 1922 году, в 15-летнем возрасте, и более пяти лет просидевший за это в тюрьме[4020]. Ошеломленный Георгий Димитров послал Сталину, Жданову и Молотову резюме реакций со стороны западных коммунистов, тщательно отбирая все высказывания в поддержку позиции Москвы, но просил, чтобы Сталин принял его и помог ему с решением «исключительных проблем», возникших в связи с выдачей распоряжений коммунистическим партиям по всему миру[4021]. Сталин принял его в «Уголке» 7 сентября вместе с Молотовым и Ждановым. «Идет война между двумя группами капиталистических стран (бедных и богатых с точки зрения колоний, сырья и т. д.) — за передел мира, за мировое господство! — злорадствовал Сталин. — Мы не видим ничего плохого в том, чтобы они хорошенько повоевали и ослабили друг друга. Будет прекрасно, если усилиями Германии будут поколеблены позиции богатейших капиталистических стран (особенно Англии)»[4022].

Кроме того, Сталин у себя в «Уголке» заявил, что «деление капиталистических стран на фашистские и демократические более не имеет смысла». В его глазах такое деление никогда не имело большого смысла, даже в 1935 году, когда он позволил Коминтерну провозгласить народный фронт против фашизма, который в лице нацистской Германии превратился в объективно прогрессивную силу: «Гитлер, не понимая и не желая этого, сотрясает и подрывает капиталистическую систему»[4023].

Советская пропаганда совершила поворот кругом. Почти половина всех откровенно антифашистских советских фильмов (всего их с 1928 года было снято только тринадцать) вышла в конце 1938 — начале 1939 года, и в каждом из них Германия изображалась агрессивной страной, причем в первую очередь это относится к «Александру Невскому», первому законченному фильму Эйзенштейна более чем за десять лет[4024]. Этот патриотический эпос с музыкой Прокофьева и народным артистом СССР Николаем Черкасовым в главной роли изображал вторжение тевтонских рыцарей на земли Великого Новгорода в XIII веке, захват ими Пскова (благодаря предательству) и их последующее поражение от рук князя Александра Невского, поднявшего простых людей на борьбу и возглавлявшего их в ходе решающего Ледового побоища, происходящего в фильме под волнующую музыку. Премьера «Александра Невского» состоялась 1 декабря 1938 года, а в апреле 1939 года начальник Комитета по делам кинематографии докладывал, что его посмотрело 23 миллиона человек[4025]. «Кажется, вышло не плохо», — написал Сталин на сценарии, но после подписания пакта фильм был снят с проката[4026].

Многие коммунисты и иностранные попутчики, прежде оправдывавшие чудовищный террор, в том числе борьбой с фашизмом, теперь порвали с Москвой. «Все прочие, кто был в мире — социал-демократы, либералы, консерваторы, — имели свою точку зрения, но у нас, марксистов-ленинцев, было научное мировоззрение, — вспоминал Вольфганг Леонгард, немецкий коммунист, учившийся в Москве во второй половине 1930-х годов. — У нас имелся принципиальный ответ на загадки прошлого, настоящего и будущего для всех стран и всех народов»[4027]. Однако сделка с нацистами привела к кристаллизации накапливавшихся у Леонгарда сомнений: «Могучее пролетарское движение Центральной Европы лежало в руинах; танки Гитлера попирали Европу; все соратники Ленина времен русской революции были расстреляны как шпионы; европейские демократии бросили Испанскую республику, а ее революционное движение получило удар ножом в спину от советских агентов; и наконец, Сталин заключил пакт с Гитлером»[4028]. Сохранять лояльность с трудом удавалось даже многим из тех, кто хотел этого. «Это был настоящий позор, и нам долго не удавалось отделаться от этого чувства стыда, — говорила немецкая коммунистка Рут фон Майенбург, не раз с риском пробиравшаяся из Москвы в нацистскую Германию для выполнения смертельно опасных заданий. — Приходилось призывать на подмогу марксистские идеи об империализме, о международной борьбе, обо всем прочем, чтобы обмануть и успокоить свою совесть»[4029].

Мы снова сталкиваемся здесь с тем, что наделяло коммунизм чрезвычайной силой: с его укорененностью в личных взглядах и биографиях, что вместе с тем делало его крайне уязвимым. Вообще говоря, в сознании тех лояльных коммунистов, которых меньше волновала коммунистическая догматика, пакт пробудил замысловатые великодержавные фантазии. «Может быть, мы сохраняем за собой последнее слово, — записывал в дневнике, прочитав в газете сообщение о пакте, драматург Вишневский, возглавлявший военную комиссию Союза писателей. — В случае войны выступим последними. И — вполне возможно — ударим по той же Германии». Три дня спустя он писал: «Мы: 1) выиграем время; посмотрим военную мощь стран в деле; 2) проверим, приобретем опыт — гораздо более полезный, чем в Испании и Китае». Далее он рассматривал возможность того, чтобы благодаря пакту нанести смертельный удар по Японии и получить выгодные предложения от Франции и Англии, и делал вывод: «Германии нельзя доверять: она нарушила много соглашений». Он прогнозировал расширение советской сферы влияния на Карпатах, Балканах и на Черном море, в Польше, Чехословакии и Румынии. «Гадать, как сложится игра, трудно, — писал он в дневнике. — Но ясно одно: мир будет вновь перекроен… Это новая глава в истории партии и страны. СССР начал активную мировую внешнюю политику»[4030].

Свое слово сказал и Берия, запретив обзывать узников ГУЛАГа «фашистами»[4031]. 31 августа Молотов на сессии Верховного Совета СССР осудил «близоруких людей» из числа своих соотечественников, которые увлеклись «упрощенной антифашистской агитацией». Тем не менее, пусть и косвенно, он все же публично признал замешательство и изумление. «Например, с наивным видом спрашивают: как Советский Союз мог пойти на улучшение политических отношений с государством фашистского типа?» Тем не менее он не мог не позлорадствовать. «Если у этих господ имеется уж такое неудержимое желание воевать, — сказал Молотов об англичанах и французах, — пусть повоюют сами, без Советского Союза. (Смех. Аплодисменты.)» Он добавил: «…у нас не было ни одного столь же выгодного экономического соглашения с Англией, Францией или какой-либо другой страной»[4032]. Верховный Совет единогласно ратифицировал пакт. Впрочем, германский посол Шуленбург был прав, когда сообщал в Берлин (6 сентября): «Недоверие, проявляемое в отношении Германии в течение нескольких лет, несмотря на эффективную контрпропаганду, которая [в последнее время] проводится на партийных и производственных собраниях, не может быть уничтожено так быстро»[4033].

Среди убежденных нацистов потрясение и раздражение были не менее сильными, чем в Коминтерне. «Моральную утрату уважения в свете нашей уже двадцатилетней борьбы» оплакивал Альфред Розенберг, один из главных наставников Гитлера в антибольшевизме и антисемитизме, возлагавший вину за это предательство на Риббентропа. Гитлер уверял своего фотографа Гофмана, сообщавшего о смятении среди верных нацистов, что «члены моей партии знают меня и доверяют мне», однако газон перед Коричневым домом, общенациональной штаб-квартирой нацистской партии в Мюнхене, был усеян партийными значками и знаками различия, которые срывали с себя и выбрасывали разочарованные[4034]. В то же время Эрнст Кестринг, немецкий военный атташе в Москве, посетил отдел внешних связей Генерального штаба, чтобы поздравить Красную армию с заключением пакта. Он не участвовал в кремлевских переговорах, но сейчас утверждал, что предлагал советско-германский пакт еще пять лет назад и что Риббентроп, присвоивший себе всю славу этого свершения, сомневался в возможности успеха вплоть до того момента, как «встретился лично с великим человеком т. Сталиным»[4035].

Стратегический выбор

На Западе пакт произвел эффект разорвавшейся бомбы. «Все „измы“, — вскоре пошутил представитель британского Министерства иностранных дел, — стали „бывизмами“ (wasms)». Чемберлен с негодованием писал сестре Хильде (27 августа) о «русском предательстве»[4036]. Адмирал Дракс тоже объяснял провал своих переговоров советским вероломством, обвиняя Москву в том, что она стремилась к переговорам с Англией и Францией только для того, чтобы припугнуть Гитлера и добиться от него более выгодных условий, хотя со стороны англичан обвинять кого-либо в подобном поведении было не очень скромно. И все же Дракс отчасти был прав: Сталин фактически устроил торг за сферу влияния в Восточной Европе, а англичане в итоге ничего ему не предложили. Какими бы ни были предпочтения Сталина, сделка с Гитлером была не только самой выгодной, но и единственной из возможных. Даладье, известный как «бык из Воклюза», наказывал генералу Думенку «заключить соглашение — любой ценой», но могла ли такая смелая французская инициатива, как разрыв с демократической Англией, произвести на свет обязывающий двусторонний военный альянс с недемократическим Советским Союзом, остается только гадать[4037]. В любом случае французы по-прежнему держались за англичан, а те были непоколебимы[4038].

Чемберлен хотел предотвратить новую нацистскую агрессию, однако он, несмотря ни на что, цеплялся за свою политику умиротворения Гитлера. Не так уж трудно осудить тщеславного, чрезмерно самоуверенного, упрямого британского премьер-министра[4039]. Однако цели, поставленные Чемберленом — избежать войны и сохранить империю, — разделяли очень многие[4040]. И хотя Сталин предлагал сделку, он не то что бы внушал к себе доверие. Более того, в отличие от многих из своих критиков (и тогда, и в дальнейшем) Чемберлен понимал, что Советский Союз несет в себе ужасную угрозу, и писал сестре, игравшей роль резонатора его мыслей: «Я не доверяю мотивам [Советского Союза], которые в моих глазах слабо связаны с нашими идеями свободы»[4041]. Самые худшие кошмары премьер-министра были вполне обоснованными: англичане призовут русских помочь им справиться с Гитлером, Сталин воспользуется этим и в итоге в сердце Европы утвердится коммунизм[4042].

Разумеется, если бы Чемберлен выступил против Гитлера до того, как последний захватил Австрию и Чехословакию, когда вермахт был еще слаб, у премьер-министра было бы гораздо меньше потребности опираться на Красную армию (в противоположность тому, чтобы просто угрожать Германии единым советско-британским фронтом), но до того, как состоялись эти акты агрессии, мало кто понимал, что в реальности представляет собой Гитлер. При том что Чемберлен тоже внес свой вклад, не он был создателем реальной дилеммы: либо работать с Гитлером, заявлявшим, что он не стремится к господству в Европе, либо разжигать у Сталина приписываемое ему желание в случае возможности покуситься на Центральную Европу.

Будучи традиционным консерватором, Чемберлен испытывал отвращение к нацизму и в частных разговорах называл Гитлера «самым черным дьяволом, с каким он когда-либо встречался»[4043]. Но поскольку премьер-министр не желал идти на союз со Сталиным, итогом стало не только мюнхенское поражение, резко сузившее его возможности, но и двусторонние гарантии Польше и иллюзии, будто бы Гитлер может успокоиться после того, как соберет всех немцев под одной крышей или будет изгнан немцами, обеспокоенными социально-экономическими издержками его авантюризма, тем более что Германия вообще представлялась ему возможным оплотом против опасных коммунистов[4044]. Подобные взгляды выглядят заблуждениями, но, конечно же, их придерживался не один Чемберлен. Джордж Кеннан, американский дипломат, работавший в Москве, выдвигал в отношении Гитлера те же самые аргументы — мол, он всего лишь хочет объединить всех немцев — и точно так же противопоставлял его якобы более серьезной угрозе коммунизма[4045]. Впрочем, Кеннан тоже ошибался. Гитлер был как минимум не меньшей угрозой, чем Сталин. Вплоть до 1939 года Сталин сгубил намного больше жизней, а коммунисты питали четко заявленные глобальные амбиции, имея соратников по партии и сочувствующих во всех главных странах мира, но Сталина было проще сдерживать, чем Гитлера.

Несмотря на ужас, устроенный Сталиным у себя в стране, так же как и на беспринципные, хотя и нередко жалкие заграничные махинации Коминтерна, главной вооруженной, экспансионистской державой, стремившейся к господству над Европой, была нацистская Германия (а в Азии Япония). Ревизионизм Гитлера в отношении Версаля не имел границ; что же касается Сталина, он был ограничен в своих действиях возможностями, которые ему могли предоставить другие. Последней ошибкой Чемберлена, связанной с предыдущими, и тоже своекорыстной, было его убеждение в том, что обезглавленная Красная армия в любом случае лишилась боеспособности[4046]. Красная армия, конечно же, вовсе не утратила боеспособности, демонстрируя отвагу в боях с японцами на протяжении всех советских переговоров 1939 года с Францией и Англией.

Найти возможность одновременно и использовать Сталина, и сдерживать его было непростым делом, но речь шла о стратегическом выборе между двумя неприятными вариантами, хотя бы потому, что бешеный ревизионизм Гитлера получил бы мощную подпитку в случае, если бы нацистский лидер сумел договориться с отвергнутым Сталиным. В этом отношении Чемберлен и большая часть британского истеблишмента тоже проявили излишнюю самоуверенность[4047]. Перебежчик Кривицкий, главный агент советской разведки в Европе, в 1938 году предупреждал МИ-5 о непрестанном стремлении Сталина к советско-германскому сближению. Помимо этого, генерал Карл Боденшатц, какое-то время служивший военным адъютантом у Геринга и игравший роль связного между ним и Гитлером, сообщал о секретных нацистско-советских переговорах в Лондон. Министр иностранных дел Галифакс, не питавший никаких нежных чувств к коммунизму, еще 3 мая 1939 года предупреждал Чемберлена и кабинет, что Сталин и Гитлер могут договориться. Однако на заседании кабинета 19 июля, согласно стенограмме, «премьер-министр сказал, что не в силах поверить в возможность реального альянса между Россией и Германией»[4048]. Даже тогда у британского правительства еще оставалось время. Гитлер сделал первые определенные шаги навстречу Сталину лишь в конце июля — начале августа, когда до войны за уничтожение Польши — традиционной оси, вокруг которой вращались германо-российские отношения, — оставались считанные недели[4049].

Новые сюрпризы

Процесс принятия решений Гитлером выглядит линейным только в ретроспективе. Гитлер был игроком, но игроком, подверженным колебаниям. По-видимому, он полагал, что пакт со Сталиным вынудит англичан и французов отступиться от Польши, этому убеждению вторил и Риббентроп, и почти все льстивые немецкие донесения из Лондона и Парижа. Когда Дирксен, немецкий посол в Лондоне, запел по-иному, Гитлеру перестали доставлять его депеши[4050]. Неизвестно, получал ли Гитлер от кого-нибудь сообщения, противоречившие тому, что он желал услышать[4051]. «Люди на улицах, — 24 августа 1939 года записывал в дневнике Уильям Ширер, находившийся в Берлине, — по-прежнему уверены, что Гитлер снова сумеет обойтись без войны»[4052]. Но после публичного оповещения о пакте британское и французское правительства публично подтвердили свои обязательства перед Польшей, в свою очередь, питая надежду на то, что тем самым заставят Гитлера отступить и предотвратят войну[4053]. На самом же деле Гитлер не колебался.

Гитлер, все еще надеявшийся путем угроз или соблазнов склонить Англию к отказу от своих обязательств перед Польшей и тем самым обойтись без общеевропейской войны, прислушался к совету Риббентропа и еще раз вызвал в рейхсканцелярию британского посла Хендерсона. Во время встречи, начавшейся в 1 час дня 25 августа и продолжавшейся около часа, Гитлер осудил сделанное в парламенте очередное заявление Чемберлена о гарантиях Польше, но также сообщил, что по-прежнему готов сделать «крупное всеобъемлющее предложение» о предоставлении гарантий, что германские войска не будут угрожать дальнейшему существованию Британской империи, но уже после того, как «решит» насущный польский вопрос. Гитлер сказал, что это «его последнее предложение». Он предложил Хендерсону немедленно вылететь в Лондон и предоставил в его распоряжение самолет. Фюрер всегда завистливо засматривался на могучую Англию с ее империей и сохранял готовность к заключению сделки того или иного рода, но лишь если англичане полностью смирятся с его господством на континенте[4054]. Хендерсон стоял на том, что для любой двусторонней сделки необходимо, чтобы германские разногласия с Польшей были улажены путем переговоров, но Гитлер не желал уступать. «Канцлер, — докладывал Хендерсон, — говорил спокойно и явно искренне»[4055].

В итоге Хендерсон вылетел в Лондон на самолете, полученном от Гитлера, и привез его «последнее предложение», но лишь на следующий день (26 августа)[4056]. Уже в 3.02 пополудни 25 августа, через считанные минуты после того, как посол покинул рейхсканцелярию, Гитлер отдал окончательный приказ открыть военные действия против Польши на следующее утро перед рассветом[4057]. Однако уже через полтора часа Гитлер отложил вторжение. К начальнику Генштаба Гальдеру, уже прибывшему на свой командный пункт в бункере к югу от Берлина, полетели срочные депеши об отмене приказа[4058]. Немецкие солдаты на передовых позициях, получив команду «отбой», говорили, что «Гитлер перетрусил»[4059].

Виной всему был дуче — единственный вождь, когда-то поддержавший Гитлера.

Муссолини, фактически не проконсультировавшись ни с одним из своих министров, подписал с Германией Стальной пакт, тем самым привязав Италию к военным планам Гитлера. Сейчас он объявил, что поддержит Германию в войне с Польшей, но писал, что Италия не располагает ресурсами для войны с Францией и Англией. Кроме того, он отмечал, что его держали в неведении в отношении сделки со Сталиным. Гитлер был уверен в положительном ответе из Рима. Когда в рейхсканцелярию прибыл итальянский посол с письмом от Муссолини, прошел всего час с небольшим после того, как фюрер приказал начинать войну[4060]. Уклончивость Италии не имела особого значения для германских военных планов, но она лишала Гитлера дубинки, которая могла бы заставить Францию и Англию отступить и, что не менее важно, нанести ущерб его престижу. «Фюрер думает и размышляет, — записывал в своем дневнике Геббельс. — Это серьезный удар для него»[4061]. Письмо от Муссолини было не единственным неприятным известием. Французский посол Кулондр, тоже вызванный в рейхсканцелярию, заявил Гитлеру, что германские сообщения о зверствах поляков по отношению к этническим немцам преувеличены и что Франция выполнит свои обязательства перед Польшей. Кроме того, до Риббентропа дошли вести из Лондона о том, что между Англией и Польшей только что заключен новый договор о взаимопомощи[4062].

Когда Геринг, явившийся в тот день в рейхсканцелярию, спросил, отменяется ли война или только откладывается, Гитлер поклялся продолжать вбивать клин между западными державами и Польшей, чтобы Германии пришлось вести только локальную войну[4063]. Генерал Вальтер фон Браухич, главнокомандующий вермахта, решил, что Гитлер на самом деле не знает, как быть[4064]. Мог ли фюрер на самом деле дать задний ход на глазах у приближенных к нему военачальников, немецкого народа и всего мира? Пошел бы он на риск мировой войны из-за польских территорий, которые, вероятно, мог бы получить путем переговоров? Чемберлен по-прежнему предлагал, чтобы поляки отдали часть своих земель Германии, хотя те недвусмысленно отвергали эти предложения. Риббентроп справедливо полагал, что британский премьер-министр изыскивает способ отказаться от своих обязательств[4065]. Даже если Гитлер желал воевать, не было ли в стратегическом плане наиболее разумным принять английские предложения относительно Данцига и Польского коридора, после чего польское правительство отвергло бы их и тем самым дало бы Англии, а также, вероятно, и Франции твердый предлог для того, чтобы отказаться от своих гарантий польской независимости и остаться в стороне?

В итоге почти в полной изоляции оказалась Германия, а не Польша. 26 августа 1939 года Муссолини отправил в Берлин еще одно послание: он «немедленно» выступит, если Германия поставит Италии 7 миллионов тонн бензина, 6 миллионов тонн угля и 2 миллиона тонн стали наряду с удовлетворением прочих чрезмерных и невыполнимых требований[4066]. Гитлер не мог ничего ожидать от своей второй союзницы по Антикоминтерновскому пакту — Японии, увязшей в войне с Китаем, а сейчас еще и впутавшейся в проигранный пограничный конфликт с СССР. И в этих обстоятельствах, когда ни Италия, ни Япония не были готовы и не желали оказывать физическую и моральную поддержку фюреру, на его стороне неожиданно оказался только Сталин с его «жидобольшевиками». Таковы причуды большой стратегии.

При подписании пакта Сталин предложил издевательский тост «за нового антикоминтерновца Сталина» (после чего, по словам Молотова, подмигнул ему). Однако при расставании Сталин сказал Риббентропу со всей откровенностью: «Советское правительство относится к новому пакту очень серьезно. Он [так в тексте] может дать свое честное слово, что Советский Союз никогда не предаст своего партнера»[4067]. Это и был истинный «стальной пакт».

Гитлер подтвердил свои боевые приказы. Каким был ход его мыслей, остается только гадать. «В своей жизни, — сказал Гитлер Герингу 29 августа, — я всегда шел ва-банк»[4068]. В тот же день решительно настроенная Польша пожелала выдвинуть свои войска на передовые позиции и объявить всеобщую мобилизацию. Бельгия и Нидерланды, лежавшие на пути нацистов во Францию, объявили всеобщую мобилизацию уже 23 и 28 августа соответственно, и никто не требовал от них, чтобы они отменили ее, однако англичане и французы призывали Варшаву задержать приказ, чтобы дать нацистам возможность в последний момент отступить, после чего предполагались переговоры, если бы их удалось провести в отсутствие угроз. Однако Геббельс записывал в дневнике: «Фюрер считает, что Англия по-прежнему не желает идти на компромисс. Колебания недопустимы»[4069]. 31 августа Гитлер приказал удвоить выпуск нового дальнего «чудесного бомбардировщика» (Ю-88), предназначенного для использования против Англии и Британской империи.

В ту же ночь благодаря заранее спланированной нацистской провокации появился и casus belli: войска СС, одетые в польскую форму, напали на германскую пограничную заставу и радиостанцию, убив семерых человек (шестерых заключенных из концлагеря Заксенхаузен и одного пропольски настроенного немца, переданного гестапо) и передав в эфир сообщение на польском языке[4070]. 1 сентября после предрассветной воздушной бомбардировки на польскую территорию вторглись 62 дивизии вермахта — почти 1,5 миллиона человек. Гитлер, согласно выражению Бисмарка, начал свою игру в «железные кости».

Недоверие

1 сентября в 10 часов утра фюрер прибыл в Кролль-оперу, чтобы выступить перед Рейхстагом (который был созван только в 3 часа ночи). Его встретили стоя овацией. Британская и французская дипломатические ноты, доставленные в тот день в Берлин, грозили войной, если германское правительство «не согласится» вывести свои войска из Польши и не «выразит готовности» к переговорам. На вопрос о том, являются ли их ноты от 1 сентября ультиматумом, англичане и французы ответили однозначным «нет»[4071]. Муссолини, отчасти с целью сохранить лицо, снова вмешался, поддержав идею международной конференции, которую Чемберлен уже предложил Гитлеру (Лондон поддерживал связь с Римом)[4072]. Пока французы тянули время, чтобы эвакуировать Париж и приграничные территории и прикинуть свои предполагаемые шаги, обе западные державы также пытались скоординировать мобилизацию своих армий, и в британском парламенте царил некоторый хаос. Наконец, 3 сентября, после того как Гитлер так и не дал внятного ответа на пробные мирные предложения, одновременно развивая военное вторжение, а в Палате общин возник бунт против Чемберлена и Галифакса, сначала Англия, а затем и Франция (Даладье) объявили войну Германии. Гитлер якобы был «ошеломлен»[4073]. На самом деле он понимал, что англичане и французы будут вынуждены объявить войну. Но в тот момент он уже не мог отступить[4074]. В любом случае он рассудил, что с точки зрения судьбы Германии и немецкой расы война за уничтожение западных держав в какой-то момент станет неизбежной[4075].

В это трудно поверить, но польский режим так и не составил полноценный военный план на случай германского нападения, даже после того, как захват Чехословакии сильно облегчил нацистам путь в Варшаву. Авторы польских чрезвычайных планов имели в виду только войну с Советским Союзом. Большинство польских военных баз снабжения находилось на западе страны, считавшемся тылом[4076]. И сейчас, вместо того чтобы создать глубокий оборонительный рубеж на Висле, который можно было бы удержать, польское командование выдвинуло большую часть своих сил вперед, в Познанский выступ, где эти войска были окружены и уничтожены. На севере части вермахта уже 3 сентября пересекли Польский коридор и установили связь с германской Восточной Пруссией. В тот же день Риббентроп дал Шуленбургу в Москву телеграмму, в которой просил его, чтобы тот ненавязчиво поторапливал советские власти «в соответствующий момент» оккупировать сферу своих интересов в Польше, определенную в соответствии с пактом, и добавлял, что это было бы «облегчением для нас»[4077]. Разумеется, цель заключалась не в том, чтобы заручиться подмогой для вермахта, ведущего военные действия, а в том, чтобы окончательно испортить отношения между СССР и западными державами. (Гейдрих распинался перед своими подчиненными: «Тогда Англия будет вынуждена объявить войну и России».) Молотов держался уклончиво. Польская армия насчитывала примерно 39 дивизий и 16 кавалерийских бригад, а также резервы, в то время как Гитлер мобилизовал 54 дивизии (из 80 существовавших на тот момент). Сталин хотел посмотреть, как пойдет немецкое наступление. В конечном счете люфтваффе потеряли почти столько же самолетов, сколько имелось у малочисленных польских ВВС; кроме того, немцы истратили почти весь свой запас бомб, а четверть немецкого танкового парка была выведена из строя или уничтожена[4078].

Кроме того, Сталин не менее нетерпеливо, чем польское правительство, дожидался конкретных военных действий со стороны Англии и Франции. В итоге эти действия оказались незначительными (что было, пожалуй, еще одним указанием на то, что получил бы СССР от западных держав в случае союза с ними против Германии). Англичане установили блокаду Германии, но избегали даже бомбардировки немецких аэродромов, несмотря на то что имели на этот счет конкретные обязательства перед Польшей. Их планы воздушного нападения были втихомолку убраны под сукно из опасения спровоцировать ответный удар люфтваффе по Англии, однако поляки об этом не узнали. Также и французское правительство, согласно протоколу, подписанному вместе с Польшей еще 19 мая 1939 года, обязывалось начать военные действия против Германии в течение 15 дней после начала войны, но затем с согласия Англии Франция решила этого не делать, тоже не уведомив Польшу. 110 французских дивизий так и не вторглись в Германию, которую защищало менее 30 дивизий, из них готовыми к бою были не более 12. Все военные действия со стороны Франции свелись к незначительному наступлению на Саар, хотя Гальдер, начальник Генштаба вермахта, в частном порядке признавал, что не смог бы помешать французам оккупировать Рур, индустриальное ядро Германии, если бы они проявили расторопность[4079]. Но вместо этого французы затаились в ожидании германского нападения, и полякам пришлось сражаться в одиночку[4080]. Польское правительство к большому ущербу для боевого духа сбежало из Варшавы уже 5 сентября, в ходе хаотической эвакуации постепенно двигаясь на юго-восток, к румынской границе, планируя в случае необходимости перебраться на Запад и вернуться в Польшу вместе с победоносными западными армиями.

Сталин не мог знать наверняка, что французы и англичане фактически списали Польшу с военных счетов еще до того, как начались военные действия. В то же время он проявлял сверхосторожность и не спешил попадаться в ловушку нацистам. 3 сентября, в тот же день, когда Риббентроп поручил Шуленбургу выяснить в Москве советские планы относительно Польши, в рейхсканцелярии с соответствующими церемониями принимали нового посла Сталина в Берлине Алексея Шкварцева, бывшего доцента Московского текстильного института. Когда посол в присутствии Геринга и Риббентропа вручал верительные грамоты Гитлеру, фюрер сказал: «Немецкий народ счастлив, что заключен советско-германский договор о ненападении. Этот договор послужит делу содружества обоих народов как в политической, так и в экономической областях». Гитлер поклялся выполнять все взятые им на себя обязательства, но отказался сообщать что-либо о ходе своей кампании в Польше[4081]. Но действительно ли вермахт собирался останавливаться на линии, обозначенной в только что подписанном пакте? И готов ли он был остановиться хотя бы на польской границе?[4082]

Факт оставался фактом: и японская, и германская армии, крупнейшие армии в мире, одновременно находились в движении, и обе действовали на рубежах Советского Союза.

Обращенные к СССР призывы Риббентропа напасть на Польшу стали «настойчивыми», но Сталину требовалась уверенность в отношении военной ситуации и германских намерений, не говоря уже о необходимости публично оправдать участие СССР в новом разделе Польши[4083]. 5 сентября СССР отверг просьбу Польши о военных поставках и транзитных перевозках военных материалов по территории СССР, ссылаясь на желание не быть втянутым в войну. Два дня спустя были изданы директивы о начале мобилизации Красной армии в Белорусском и Украинском военных округах, примыкавших к Польше[4084]. Во второй половине дня 9 сентября Сталин дал Молотову указание в туманных выражениях сообщить Шуленбургу, что Красная армия войдет в Польшу через несколько дней. На следующий день в СССР началась массовая мобилизация. Она привела к паническому штурму магазинов, который был не вполне непреднамеренным: он дал немцам понять, что Советский Союз переходит на военное положение. В тот же день, 10 сентября, Молотов сказал Шуленбургу, что стремительность германского наступления изумила советские власти, но в рядах Красной армии уже насчитывается более 3 миллионов солдат, готовых к бою. В составленном Молотовым первом проекте советской декларации о вступлении Красной армии на территорию Польши, которым он поделился с Шуленбургом, шла речь о якобы произошедшем распаде польского государства и соответствующей срочной потребности прийти на помощь украинским и белорусским братьям, которым «угрожает» германское наступление. Возможно, это была непреднамеренная оговорка. Шуленбург спокойно докладывал об этом (из итогового совместного коммюнике оскорбительные намеки были устранены), но уведомил Берлин, что неминуемая германская победа привела советские власти в замешательство[4085].

11 сентября Ворошилов и Шапошников написали приказ, согласно которому вторжение начиналось 14 сентября. Но эта директива не вступила в силу[4086].

Идея о том, что Сталин в чем-то доверял Гитлеру, была смехотворной, как отмечал сам Гитлер[4087]. Сталин не доверял никому (возможно, за исключением Абрама Исаевича Легнера, обшивавшего его портного-еврея и одного из очень немногих людей, к которым он уважительно обращался по имени-отчеству)[4088]. Сталин поручил одному из своих референтов, Борису Двинскому, подобрать ему литературу по Германии. Сталин не разъезжал среди восторженных масс в открытом автомобиле, как Гитлер, и не принимал импульсивных решений. В те часы, когда у него не было посетителей в «Уголке», он сидел там в одиночестве и читал. Подобно Гитлеру, он комментировал прочитанное или во время чтения чертил на страницах каракули. Одним из слов, которые он чаще всего писал на полях книг, было слово «учитель»[4089]. Впрочем, в том, что касается Гитлера, он был низведен до роли ученика, и ему следовало выучить свой урок. Изучая тем летом 1939 года собранное Двинским досье на нацизм, Сталин ознакомился с русским переводом книги англичанки Дороти Вудмен «Гитлер перевооружается: правда о германских военных планах» (Dorothy Woodman, Hitler Rearms: An Exposure of Germany’s War Plans (London, 1934)), в которой имелась гневная глава о том, с каким размахом нацисты ведут «идеологическую подготовку к войне». Вудмен писала, что Гитлер погрузил всю страну в общенациональную истерику и психологическую экзальтацию, формируя коллективную волю, подавляя личность. Сила воздействия этих приемов не могла не быть хорошо известна Сталину.

Также Сталин сверялся со сделанным для служебного пользования русским переводом Mein Kampf[4090]. Жителям СССР книга Гитлера, к тому моменту проданная во всем мире в количестве более 10 млн экземпляров, была недоступна. (Японская общественность могла читать ее, однако переводчик вычеркнул многие места, и потому японские читатели не знали, что согласно гитлеровской расовой иерархии жители Восточной Азии тоже были недочеловеками[4091].) Сталин приказал прочесть книгу Гитлера и своим приближенным[4092]. Одолели ли они ее, не известно, но некоторые по крайней мере осознали экзистенциальную угрозу, которую нес с собой нацизм вдобавок к традиционному германскому империализму. «Не помню, сколько страниц прочел, но осилить целиком не смог морально», — впоследствии вспоминал Хрущев. «Я не мог тогда ее читать, потому что меня буквально выворачивало; не мог спокойно смотреть на такие бредни, мне стало противно, не хватило терпения, и я ее бросил, не дочитавши»[4093]. Судя по всему, члены Генерального штаба и сотрудники наркомата иностранных дел тоже не могли ее дочитать, а некоторые из них не принимали бредни Гитлера всерьез[4094].

Сталин взял один из своих толстых цветных карандашей и подчеркнул ряд беспардонных мест в трактате Гитлера о нацистском Drang nach Osten («Натиске на Восток»). Например: «И когда мы сегодня говорим о новой земле в Европе, то мы можем думать только о России и подвластных ей окраинах… Будущей целью нашей внешней политики должна быть… восточная политика в смысле приобретения необходимой для нашего германского народа территории». Также Сталин подчеркнул некоторые места в русском переводе (1935) работы Конрада Гейдена «История национал-социализма» (Цюрих, 1934), такие как: «Не умеющий владеть собой Гитлер просто не знает, что он обещает, его обещания не могут считаться обещаниями солидного партнера. Он нарушает их, как только это в его интересах, и при этом продолжает еще считать себя честным человеком»[4095]. Гейден подчеркивал, что противники Гитлера, так же как и его (временные) союзники, опасно недооценивают его. Также Двинский ознакомил Сталина с оценками мощи нацистской Германии, сделанными советской военной разведкой: сухопутная армия в 3,7 миллиона человек, почти наполовину механизированная, военно-воздушные силы численностью 400 тысяч человек, 60 тысяч моряков, более 3 тысяч танков, 26 тысяч пушек и минометов, 4 тысячи самолетов, 107 боевых кораблей[4096].

Вермахт, воспользовавшись малой мобильностью польской армии и ее слабыми коммуникациями и управлением, вышел на окраины Варшавы уже на вторую неделю боев. «Операция проводилась как театральный спектакль, — вспоминал Хрущев. — Немцы заранее расставили кинокамеры. Сражения снимались и на суше, и на море, и потом они старались как можно шире распространить этот фильм во всех странах мира». Гитлер «предложил, чтобы Сталин взял этот фильм и показал его через нашу сеть кинотеатров, чтобы наши зрители увидели, как немцы разделались с Данцигом, с Польшей, со всей Европой». Сталин обещал это сделать при условии, что Гитлер даст согласие показать аналогичный советский фильм массовой аудитории в Германии, но Гитлер отказался. «Тем не менее, — отмечал Хрущев, — немцы прислали нам этот фильм и мы посмотрели его вместе со Сталиным. Он вправду оставлял тягостное впечатление»[4097]. Хотя «Правда» (11.09.1939) противопоставляла организационные и технические достижения Германии «смехотворной мышиной возне» Англии и Франции, сцены германских военных побед в Польше не попадали в советскую кинохронику. У Сталина имелись собственные предпочтения. 15 сентября неопознанный самолет вторгся в советское воздушное пространство над Олевском на Украине. Он был обстрелян советскими войсками и совершил вынужденную посадку; оказалось, как сообщали «Известия», что это был немецкий бомбардировщик[4098].

Кому нужна война?

В тот же день 15 сентября после напряженных перепалок в Токио и разных проволочек японцы согласились на прекращение огня в пограничной войне. Соглашение, подписанное японским послом и Молотовым, вступало в силу в 2 часа ночи 16 сентября и предусматривало последующую работу комиссии по демаркации границы[4099]. Поражение, которое потерпела Япония у деревни Номонган, усугубило ее серьезную потерю лица из-за заключения ее союзницей, Германией, пакта о ненападении с СССР[4100]. В 2 часа ночи 17 сентября, ровно через сутки после начала перемирия, Сталин уведомил германское посольство, что через четыре часа начнется вторжение Красной армии в Польшу. «С целью избежать инцидентов Сталин настойчиво просит проследить за тем, чтобы германские самолеты сегодня не залетали восточнее линии Белосток — Брест — Литовск — Лемберг [Львов], — докладывал Шуленбург в Берлин. — Советская авиация сегодня начнет бомбардировку района к востоку от Лемберга. Я обещал приложить все усилия к тому, чтобы уведомить германские ВВС, но ввиду того, что времени осталось мало, просил, чтобы сегодня советские самолеты не подлетали слишком близко к вышеуказанной линии». Сталин ответил отказом на эту просьбу, но позволил Шуленбургу отредактировать текст советского заявления о Польше, чтобы оно не оскорбляло чувства немцев[4101].

С советской стороны объявления войны не было. Потемкин в 3.15 утра вызвал польского посла Гжибовского и зачитал ему ноту от имени Молотова об одностороннем аннулировании советско-польского договора о ненападении; посол отказался брать документ[4102]. Польское верховное командование еще в июне предсказывало, что Красная армия нападет на Польшу «только под конец войны, если неблагоприятное развитие событий обратится против нас и русское правительство сочтет, что Польша проиграла кампанию»[4103]. Молотов выступил с заявлением по радио, оправдывая советские военные действия распадом польского государства и грядущим хаосом в стране. «Советское правительство считает своей священной обязанностью подать руку помощи своим братьям-украинцам и братьям-белорусам, населяющим Польшу», — заявил он[4104]. В реальности польское правительство продолжало функционировать, перебравшись в Куты — местечко на юго-востоке страны, с польской стороны границы с Румынией. Хотя верховное главнокомандование Польши фактически утратило контакт со своими армиями, те сохранили около 50 % живой силы и до сих пор оказывали сопротивление вермахту в центре и на юго-востоке Польши[4105].

Власть в СССР принадлежала настолько узкому кругу людей, что Николай Кузнецов, нарком Военно-морского флота, не был заранее проинформирован о советском вторжении в Польшу. Он отправился к Молотову жаловаться, указывая, что если ему не доверяют, то он не может находиться на такой высокой должности. «Он [Молотов] в ответ предложил мне читать сообщения ТАСС, которые приказал посылать мне с этого дня, — вспоминал Кузнецов. — Но разве это дело — наркому Военно-Морского Флота узнавать о крупных военных и политических (особенно военных) событиях, которые его касаются, из иностранных источников?!»[4106]

Между тем немецкие генералы пересекли советско-германскую демаркационную линию, указанную в секретном протоколе (она проходила по рекам Писса, Нарев, Висла и Сан). Шуленбург еще 4 сентября предупредил Молотова, что вермахт, преследуя польские силы, может временно зайти в советскую часть Польши. На следующий день Молотов ответил ему в примирительном тоне: «Мы понимаем, что по мере развития операций одна из сторон или обе стороны могут быть вынуждены временно пересечь демаркационную линию между сферами интересов обеих сторон; однако такие случаи не должны воспрепятствовать строгому выполнению принятого плана»[4107]. Впрочем, не известно, знали ли немецкие генералы о секретном протоколе к пакту и о точном прохождении границы между сферами влияния. Сталин не имел никаких гарантий, что нарушение демаркационной линии будет временным и что пакт сам по себе не был обманом. Когда эти нацисты держали слово — может, в связи с Мюнхенским пактом? Генерал Кестринг, принятый в «Уголке» вместе с Шуленбургом ранним утром 17 сентября, попросил задержать наступление Красной армии, чтобы немцы успели убраться с дороги. Сталин ответил отказом. Около 600 тысяч бойцов Красной армии, хлынувших в Восточную Польшу, почти не встречали польских войск, но кое-какие немецкие части действительно попали под советский огонь. В Польше находился сам Гитлер. Он отбыл туда 3 сентября на своем бронированном поезде «Америка», который сопровождали вооруженные дрезины, и пересек зону военных действий в Померании и Верхней Силезии, направляясь в Данциг, куда он прибыл 19 сентября[4108]. Вместе с Гиммлером, Риббентропом и огромной свитой он разместился в отеле «Казино» в Сопоте (по-немецки — Цоппот), курорте на Балтийском море по соседству с Данцигом.

18 сентября Шуленбург докладывал, что, по словам Сталина, «с советской стороны имеются определенные сомнения в отношении того, что германское верховное главнокомандование будет соблюдать московское соглашение и своевременно отойдет за обговоренную линию». По его словам, Сталин в ответ на его заверения сказал, «что нисколько не сомневается в доброй воле германского правительства. Его озабоченность основывается на известном факте, что все военные очень не любят отдавать занятые ими территории»[4109]. За несколько часов до этого в Берлине в отсутствие генерала Вильгельма Кейтеля и его начальника оперативного отдела генерал-майора Альфреда Йодля, участвовавших в восточной кампании, Вальтер Варлимонт, старший офицер оперативного отдела, показал заместителю советского военного атташе карту, на которой указывалось, что район Львова и важные нефтяные месторождения Дрогобыча, а также прямая железнодорожная линия на юг из польской Коломыи в Румынию находятся в сфере германских интересов. Однако на карте, подписанной Риббентропом и Молотовым в присутствии Сталина, эти территории отходили к СССР. Варлимонт либо не знал о секретном протоколе, либо преднамеренно делал вид, что не знает о нем, либо просто указывал местонахождение германских сил на тот момент. Молотов вечером 19 сентября вызвал Шуленбурга и заявил, что «советское правительство и лично Сталин удивлены этим очевидным нарушением московских соглашений». Шуленбург назвал происходящее недоразумением[4110].

Тем не менее 19–20 сентября 1939 года наступающие части Красной армии, приближаясь к Львову (Лембергу) — городу неподалеку от Брест-Литовска, где немцы в 1918 году навязали свою волю Советской России, — были встречены огнем немецкой артиллерии. И Красная армия, и вермахт понесли потери[4111]. В самом ли деле немцы по ошибке приняли наступающие советские войска за поляков, как утверждают некоторые? Или они отлично знали, по кому стреляют? Мы никогда этого не узнаем. Однако темпы и глубина наступления советских войск в Восточной Польше привели в изумление снисходительно настроенный немецкий генералитет[4112].

19 сентября в «освобожденном» Данциге Гитлер упивался оказываемыми ему почестями. «Это государство опиралось на силу и управлялось дубинками полиции и армии», — сказал фюрер о Польше без всякого намека на иронию[4113]. Улицы этого города, населенного преимущественно немцами, как и улицы Вены годом ранее, были украшены свастиками и цветами и полны восхищенных жителей. В какой именно момент и при каких обстоятельствах фюрер узнал о вооруженных столкновениях подо Львовом, не известно[4114]. Риббентроп по телефону наказал Кестрингу попытаться изменить прохождение обговоренной демаркационной линии, чтобы этот регион (Борислав — Дрогобыч) с его нефтяными месторождениями отошел Германии. 20 сентября Кестринг несколько раз звонил в советский наркомат обороны. «К востоку от Львова произошли столкновения советских танков с немецкой пехотой, — сообщил он по телефону. — Существуют разногласия в отношении того, кому брать Львов. Наши части не могут отойти, пока мы не уничтожим польские силы». Кестринг по приказу из Берлина предложил, чтобы немецкие и советские войска вместе штурмовали Львов, после чего немцы смогут отдать город русским[4115]. Советское руководство ответило отказом. Также Шуленбург передал Молотову просьбу Риббентропа о том, чтобы месторождения нефти, захваченные немцами, остались за ними, но Молотов отверг ее, так же как и запасное предложение Шуленбурга о временной немецкой военной оккупации в ожидании окончательного политического урегулирования[4116].

Кому-то нужно было уступить. 20 сентября Кестринг получил приказ от самого Гитлера содействовать переговорам о немедленном выводе немецких войск из Львова, уступленного советским властям. Ворошилов принял Кестринга и спросил его, что было причиной вооруженных столкновений. Немецкий атташе ответил, что это был всего лишь мелкий локальный инцидент. Он пошутил, что Варлимонт, показывавший карту советским представителям в Берлине, был нефтяником и, вероятно, соблазнился нефтяными месторождениями. Кестринг показал свою карту, на которой черным цветом был показан фронт немецких войск, а синим — обговоренная демаркационная линия, и снова дал обещание, что немецкая армия отступит[4117]. Но даже оставляя передовые позиции в Восточной Польше, вермахт продолжал обстреливать Красную армию.

22 сентября Гитлер прилетел из Сопота на окраины Варшавы, чтобы увидеть учиненные им разрушения[4118]. В тот же день Львов после капитуляции его защитников был занят советскими войсками, а к следующему дню Красная армия установила полный оперативный контроль над польской территорией вплоть до рек Нарев, Висла и Сан; этой победе, достигнутой за пять дней, отчасти способствовал тот факт, что польское командование отдало приказ без необходимости не вступать в бой с советскими силами, а приготовиться к эвакуации в Венгрию или Румынию[4119]. Во второй половине дня 23 сентября в Брест-Литовске был проведен совместный торжественный военный парад в честь состоявшейся утром того же дня передачи города немцами советским войскам. Парад принимали, стоя на импровизированной трибуне, командиры танковых войск Гейнц Гудериан, родившийся всего в 300 милях оттуда, в Хелмно (Кульме), и Семен Кривошеин. Они обменялись рукопожатием. Однако самолеты люфтваффе совершали агрессивные пролеты над самой землей, и к тому же обе стороны сцепились из-за взятых в городе трофеев[4120]. Гудериан в частном порядке отмечал, что отказываться от Бреста было для немцев «невыгодным»[4121]. Немецкие командиры потеряли многих своих людей, захватывая эти галицийские территории с нужной им нефтью, и они были крайне недовольны необходимостью отдавать их русским. (Сталин также сумел оставить за собой хлебные нивы Волыни.) Гальдер, планировавший эту кампанию, записывал в дневнике: «День позора для германского политического руководства!»[4122]

Гитлер, может быть, впервые не обманул своих партнеров по международному соглашению. Однако у Сталина сложилось впечатление, к сожалению, имевшее самые фатальные последствия, что на войне с СССР настаивают немецкие «милитаристы» и что именно Гитлер оказывает на них сдерживающее воздействие.

Сталинские Судеты

Сталину удалось перечеркнуть советское поражение в польско-советской войне 1920 года и вернуть земли Российской империи ценой более 700 жизней. (Хотя его не то что бы сильно волновали советские потери.) Немцы в Польше потеряли убитыми от 11 до 13 тысяч человек. Не менее 70 тысяч поляков погибло, и почти 700 тысяч было взято в плен обоими агрессорами[4123]. Гитлер в порядке импровизации подумывал о том, чтобы сохранить какой-нибудь огрызок независимой Польши, однако польское государство фактически снова перестало существовать: его разделили между собой Германия и Советский Союз, а также Литва и Словакия. Члены польского правительства бежали в Румынию, надеясь перебраться оттуда во Францию и создать правительство в изгнании для продолжения борьбы, но их поместили под домашний арест[4124]. Попытки польского верховного главнокомандующего эвакуировать уцелевшие войска через Румынию или Венгрию и создать новую польскую армию во Франции были пресечены чекистами, перекрывшими границу по реке Збруч. Многие из оставшихся 190 тысяч польских бойцов, взятых в плен советскими войсками, были отправлены в лагеря ГУЛАГа с намерением эксплуатировать их там как рабов. Тысячи польских офицеров были помещены в специальные лагеря[4125].

Огромной общине польских евреев численностью почти 3,5 миллиона человек трудно жилось при польской власти. В 1935–1937 годах было убито 79 польских евреев и в 97 городах были зафиксированы серьезные случаи антиеврейского насилия; вследствие введенных в 1937 году квот число студентов-евреев в польских университетах сократилось вдвое. Более того, польские законы ставили евреев в неравноправное положение, например им запрещалось членство в профессиональных ассоциациях. Только в 1937 году состоялось 7 тысяч судов над евреями, обвиненными в «оскорблении польского народа». Когда правительство приостановило действие паспортов своих граждан, живущих за границей пять или более лет без перерыва, в попытке предотвратить наплыв еврейских иммигрантов из аннексированной нацистами Австрии (которая перестала быть убежищем), это привело к изгнанию 17 тысяч польских евреев из нацистской Германии в октябре 1938 года. Польские власти отказывались впускать их обратно в Польшу, и многие застряли на нейтральной территории без крова и пищи. Несколько тысяч человек, которым удалось перейти границу в Збоншине, были помещены в поспешно устроенный лагерь, после чего некоторые стали просить отпустить их назад в нацистскую Германию. Глава польской католической церкви кардинал Август Хлонд обвинял евреев в «распространении атеизма и революционного большевизма… [и] вкладе в упадок польской нравственности»[4126]. 21 декабря 1938 года лидер политически влиятельного Лагеря национального объединения повторил разделявшееся многими мнение о том, что евреи — помеха развитию польской нации, и призвал правительство принять энергичные меры по сокращению их численности. Некоторые польские военные руководители называли депортацию евреев вопросом национальной безопасности[4127]. Но все это было только прелюдией: когда Польша была оккупирована нацистами, айнзацгруппы (группы специального назначения) СС, а также милитаризованные отряды полиции — и те и другие подчинялись Генриху Гиммлеру — приступили к зачистке страны, убивая польских евреев и сжигая или взрывая синагоги[4128].

Жертвами СС становились и этнические поляки. Нацистский террор против «расовых врагов» в этих покоренных землях далеко превосходил все то, что пережила сама Германия после 1933 года, и привел к дальнейшему институциональному усилению СС. Зверства продолжались спустя долгое время после того, как основные боевые действия завершились[4129]. Более миллиона поляков было принуждено к рабскому труду в Германии. Нацистская пропаганда утверждала, что война была навязана Германии, что она требовалась для выживания немецкой расы, и это издевательство над истиной, судя по всему, не вызывавшее протеста у большинства немецкого населения, по сути было замешано на жутких историях о польских зверствах и немецких жертвах[4130].

На советской стороне применялись иные методы террора, способствовавшие самоуничтожению существующих социальных уз путем поощрения анонимных доносов от обиженных людей на своих соседей, о чем будет подробнее рассказано ниже. Пока же оккупанты купались в изобилии. «На вокзал начали прибывать длинные поезда с советскими функционерами и их семьями, главным образом из Киева и Харькова, — отмечал один наблюдатель, живший на бывшей польской территории. — Улицы заполонили толпы бедно одетых и грязных людей, жадно пожиравших глазами уже оскудевшие витрины магазинов. Они скупали почти все, что было им доступно, особенно часы — наиболее желанный товар». Некоторые советские функционеры возвращались в Киев, привозя с собой автомобили иностранного производства, и это порождало наплыв добровольцев, готовых отправляться на службу в бывшую Польшу. Однако красноармейцы, пришедшие в эти края, были одеты в рваную форму, выпрашивали еду, явно страдая от голода, и скручивали папиросы из клочков бумаги, подобранных на мостовой. Когда поляки высмеивали их за страсть к потребительским товарам, хотя, согласно советской пропаганде, в СССР царит изобилие, красноармейцы отвечали, что у поляков есть шелковые чулки и духи, а у советских людей — танки, пушки и истребители. «Честно говоря, — отмечал один поляк, — это были справедливые слова, на которых дискуссия зачастую и прекращалась»[4131].

Борис Ефимов, советский карикатурист, изобразил карту Европы с красными стрелками, показывающими приращение советской территории на западе, которое вызывает испуг и гнев у Невилла Чемберлена, готового в бессильной злобе топнуть ногой в полосатой штанине. Однако советский режим уже давно попрал собственную политику «мира», которая была его идеологическим столпом, и 18 сентября 1939 года, на следующий день после того, как советские войска вторглись в Польшу, «Известия» повторили, что Советский Союз будет придерживаться «политики нейтралитета» в европейской войне. Спустя два дня англичане и французы, вместо того чтобы объявить войну СССР за вторжение в Польшу, как они поступили с Германией, потребовали «объяснения» советских действий. Советские власти, оправдывая захват польской территории, как публично, так и в частном порядке утверждали, что польское государство «перестало существовать» и что возникший по этой причине вакуум представлял собой угрозу для СССР. В то же время советское руководство объявляло свои действия классовой и национальной спасательной операцией. Польское государство на самом деле скверно обращалось не только с евреями, но и с крупными украинским и белорусским меньшинствами. Молотов признавал в частных беседах с немцами, что ранее советский режим не слишком интересовался судьбой украинцев и белорусов, живших в Польше[4132]. Но сейчас советская пропаганда по сути подавала вторжение и захват территорий как «освобождение» украинцев и белорусов.

Цензура препятствовала публичному упоминанию того факта, что до 40 % населения на территориях, захваченных СССР, составляли этнические поляки и что сотни тысяч этнических поляков были согнаны со своих мест, высланы или приговорены к принудительному труду, что не менее 30 тысяч этнических украинцев пытались найти убежище в зоне германской оккупации, что некоторые советские бойцы дезертировали и пытались пробраться в германскую зону и что даже некоторые евреи, большинство из которых устремились в советскую зону, предпочли возвращение домой и жизнь под нацистской оккупацией жизни при советской власти[4133]. Как бы советское население отнеслось к подобным сообщениям, мы никогда не узнаем. Однако известно, что многие простые советские граждане видели справедливость в борьбе против польского «классового и национального угнетения», а также в пересмотре границы, навязанной «империалистическим» Рижским договором с Пилсудским (1920 год), и в воссоединении «братьев по крови» — украинцев и белорусов[4134]. Белорусская Советская Социалистическая Республика во второй раз удвоилась в размерах (в первый раз это произошло в 1924–1926 годах, когда ей отдали земли, отрезанные от РСФСР). Исполнились мечты украинских ирредентистов. «Захват (Западной) Украины и Белоруссии всеми одобряется», — записывал в дневнике осенью 1939 года критик режима геохимик Вернадский. — «…политика Сталина — Молотова реальная, и мне кажется, правильная, государственная — русская»[4135].

Троцкий расценивал сталинское вторжение как прогрессивное событие, несмотря на контрреволюционные наклонности, которые он приписывал советскому вождю. «…в областях, которые должны войти в состав СССР, московское правительство проведет меры экспроприации крупных собственников и огосударствления средств производства, — объяснял он. — Такой путь более вероятен не потому, что бюрократия верна социалистической программе, а потому, что она не хочет и не может делить власть и связанные с нею привилегии со старыми господствующими классами оккупированных областей». Троцкий ссылался на пример Наполеона: «Первый Бонапарт приостановил революцию при помощи военной диктатуры. Однако, когда французские войска вторглись в Польшу, Наполеон подписал декрет: „Крепостное право отменяется“. Эта мера диктовалась не симпатиями Наполеона к крестьянству и не демократическими принципами, а тем фактом, что бонапартистская диктатура опиралась не на феодальную, а на буржуазную собственность. Так как бонапартистская диктатура Сталина опирается не на частную собственность а на государственную, то вторжение Красной Армии в Польшу естественно должно повести за собой ликвидацию частной капиталистической собственности, чтоб таким путем привести режим оккупированных территорий в соответствие с режимом СССР»[4136].

Советское лицемерие и злоба приобретали эпические масштабы. Как раз тогда, когда Красная армия 17 сентября перешла границу и вторглась в Польшу, велись натурные съемки для фильма «Первая конная» по пьесе Вишневского о советско-польской войне 1920 года. В этом фильме организаторами еврейских погромов времен Гражданской войны изображались поляки, а не украинцы. 21 сентября с большим успехом прошла премьера фильма «Огненные годы» режиссера Владимира Корш-Саблина, тоже посвященного советско-польской войне 1920 года. (Один критик сквозь зубы называл картину успешной «не столько в силу своих художественных достоинств, сколько в силу ее политического значения»[4137].) Снятый в Белоруссии фильм Юрия Тарича «Одиннадцатое июля», премьера которого состоялась 20 октября, тоже был посвящен событиям войны 1919–1920 годов: в нем изображалось, как пьяные польские солдаты пристают к белорусским девушкам и заставляют их танцевать с собой на пепелище, оставшемся от их оккупированного села, и как затем советские партизаны наносят ответный удар и, объединившись с Красной армией, 11 июля 1920 года освобождают Минск[4138]. «Одиннадцатое июля» в порядке изощренного издевательства показывали польским пленным в советских лагерях[4139].

Восточная Польша в каком-то отношении стала для Сталина его Судетской областью, причем эта аналогия находила отзвук и в некоторых кругах Лондона и Парижа: в конце концов, новые границы соответствовали линии, когда-то предложенной британцем — лордом Керзоном. С точки зрения Сталина, Польша годами отвергала все предложения о налаживании двустороннего сотрудничества в сфере безопасности. А после того, как вермахт пришел в движение, аннексия этих восточных польских регионов стала просто необходимой, чтобы вся Польша не досталась Гитлеру. Затем он мог бы создать в Восточной Польше марионеточное украинское государство, которое, в свою очередь, можно было бы использовать для нажима на Москву с целью отторжения Советской Украины в порядке «объединения» всех украинских земель. Собственно говоря, точно такой же была аргументация Польши, когда она приняла участие в гитлеровском расчленении Чехословакии (и не позволила Германии захватить всю ее территорию)[4140]. Сейчас же, вместо того чтобы допустить появление немецких войск вблизи Минска, откуда было уже не очень далеко и до Москвы, Сталин, как он отмечал в частном порядке, сумел «распространить социалистическую систему на новые территории с их населением»[4141]. Аннексия также позволила захватить богатые архивы польской разведки — к большому удовольствию Сталина, который мог ознакомиться с тем, как поляки выставляли его и его режим[4142]. Как отчитывался НКВД, в конфискованных польских архивах были обнаружены имена 186 тайных агентов — настоящих агентов, — действовавших на территории СССР, и это дало возможность приступить к их нейтрализации[4143].

Политическая экономия

На протяжении всех этих внешнеполитических игр Сталин в частном порядке вел непрерывную беседу с Лениным, перечитывая работы своего учителя, отмечая заинтересовавшие его места бумажными закладками, записывая на полях комментарии. Например, в своем экземпляре переизданной в 1939 году книги «Материализм и эмпириокритицизм» (1909), философской работы с нападками на большевика-неленинца Александра Малиновского, более известного как Богданов (1873–1928), Сталин приписал: «1) слабость, 2) лень, 3) глупость — единственное, что может быть названо пороками. Все остальное при отсутствии вышеназванного составляет, несомненно, добродетель»[4144]. Однако Сталин столкнулся с огромными трудностями при работе над учебником марксистско-ленинской политической экономии, где затрагивались такие темы, как трудовая теория стоимости, роль и значение денег, различия в заработной плате, торговля, цены. В 1939 году он получил второй вариант учебника (всего их в 1938–1941 годах было написано шесть) и испещрил его замечаниями[4145]. По его оценке, этот текст был не лучше впервые вышедшего в 1910 году и в последний раз переизданного в 1925 году старого «Начального курса политической экономии» авторства Богданова, с которым он продолжал сверяться. Ощущавшаяся Сталиным необходимость в новом курсе марксистской политической экономии, основанном на 22-летнем советском опыте, еще раз демонстрировала принципиальную приверженность Сталина идеологии и рассмотрение им исторических явлений сквозь призму теории.

Политическая экономия реального мира тоже давала о себе знать в «Уголке». Экономическая подготовка к войне требовала стопроцентного использования рабочей силы, какой бы низкой ни была ее относительная производительность. Еще 10 июня 1939 года Сталин почти полностью покончил с практикой досрочного освобождения из ГУЛАГа. Заключенные по-прежнему могли быть досрочно освобождены, но лишь после рассмотрения их дел в особых комиссиях. Автоматическое сокращение срока за выполнение трудовых норм было отменено. В ГУЛАГе содержалось около 3 миллионов заключенных, однако, для того чтобы заменить одного свободного трудящегося, вероятно, требовалось более двух заключенных, а это означало, что на долю принудительного труда приходилось всего 2 % работ, выполненных в советской экономике[4146]. Однако в июле 1939 года около 160 тысяч узбекских и таджикских колхозников-«добровольцев» под охраной войск НКВД были отправлены строить почти 350-километровый Большой Ферганский канал, требовавшийся, чтобы подавать воду из Сырдарьи на орошение хлопковых полей. Канал был объявлен построенным всего за 45 дней работ, проводившихся без какой-либо техники, что служило еще одним пропагандистским достижением[4147]. Впоследствии Большой Ферганский канал привел к гибели Аральского моря.

За труд заключенных отвечал Берия. С момента его перевода в Москву он встречался со Сталиным у него в «Уголке» не менее двух раз в неделю, а порой и ежедневно. К весне 1939 года аудиенции, которые получал Берия, растягивались на два часа, а то и больше. Он отлично понимал место Молотова в иерархии вождей, однако 10 августа 1939 года Сталин разрешил огласить обвинение в присутствии «вражеских шпионских элементов» в окружении жены Молотова Жемчужиной — одной из немногих женщин, стоявших во главе госучреждений. В те дни, когда Красная армия шла маршем по Польше и вступала в стычки с вермахтом, «дело» Жемчужиной было рассмотрено на Политбюро. Сталин объявил обвинения в ее адрес клеветническими, но снял ее с должности наркома рыбной промышленности за «неразборчивость в отношении своих связей». После месяца пребывания в подвешенном состоянии она была назначена начальником главка текстильно-галантерейной промышленности в наркомате легкой промышленности РСФСР. Какие бы интриги ни стояли за этим звоночком, он послужил сигналом для Молотова и всего ближнего окружения[4148].

Дружба и граница

Сталину пришли в голову новые соображения насчет Польши. 25 сентября 1939 года, еще до того, как пала Варшава, он вызвал Шуленбурга в Кремль и вручил ему послание о том, что советские власти хотели бы обменять свою часть Польши, населенную этническими поляками, на Литву, которая, за исключением двух незамерзающих портов, согласно пакту доставалась Германии. Чем именно при этом мотивировался Сталин, в документах не зафиксировано. По его указанию Молотов уведомил немцев, что наркомат не может ответить на визит Риббентропа в Москву визитом в Берлин, потому что с советской стороны переговоры требуют участия «высокопоставленного лица», которое «никогда не ездит за границу»[4149]. Риббентропу и его свите пришлось во второй раз лететь в Москву. Он прибыл 27 сентября примерно в 6 часов вечера[4150]. На этот раз его встречали знамена со свастикой и с серпом и молотом, строй красноармейцев и почетный караул.

Тем же вечером в кремлевском кабинете Молотова с 10 вечера до 1 часа ночи Риббентроп пытался убедить Сталина, что Советский Союз огромен по сравнению с маленькой Германией и что именно Германия уничтожила Польшу, а потому Советский Союз должен уступить не только те территории с этническим польским населением, о которых говорил Сталин, но и нефтеносные районы на реке Сан. Сталин разразился монологом о том, что «основным элементом советской внешней политики всегда было убеждение в возможности сотрудничества между Германией и Советским Союзом. Еще в начальный период, когда большевики пришли к власти, мир упрекал большевиков в том, что они являются платными агентами Германии… Советское правительство и сейчас с чистой совестью приступило к возобновлению сотрудничества с Германией». Он отметил: «Советское правительство никогда не имело симпатий к Англии. Необходимо лишь заглянуть в труды Ленина и его учеников, чтобы понять, что большевики всегда больше всего ругали и ненавидели Англию». Сталин хотел уступить территории, «этнографически принадлежащие Польше», но нефтеносный регион был заселен этническими украинцами и эта территория уже была «обещана украинцам». Наконец, Сталин пожелал получить и Литву. Он заявил, что предлагает в целом обменять четыре миллиона человек на два миллиона, а «люди — это самое важное, что можно было бы получить»[4151].

Сталин и Молотов, согласно немецкой записи, «настаивали на своей точке зрения»[4152]. Риббентроп сказал, что даст Гитлеру телеграмму о советских предложениях. Он знал, что фюрер хочет получить Литву, на территории которой много веков назад селились тевтонские рыцари, и у него вызывали беспокойство сообщения о том, что Сталин давит на эстонцев, которые считались близкими немцам в расовом отношении, требуя от них территории под военные базы. Советское правительство выдвинуло ультимативное предложение «заключить пакты взаимопомощи» всем трем Прибалтийским государствам, начиная с Эстонии, на границу с которой были выдвинуты 150-тысячные силы Красной армии. На следующий день в 3 часа пополудни германская делегация вернулась в Сенатский дворец в Кремле, но она так и не получила ответа от фюрера, который уехал инспектировать подводный флот. Риббентроп тем не менее заявил, что совещался с Гитлером, который в целом со всем согласился, но внес несколько небольших изменений. Советский начальник Генерального штаба Шапошников развернул на зеленом сукне стола для совещаний громадную карту. Обе стороны обсудили свои разногласия, но не выходя за рамки предложений Сталина; тот согласился на несколько мелких уступок (здесь оставить себе станцию, там уступить лес), и советские картографы вместе с их немецкими коллегами принялись прорабатывать детали. Риббентроп подчеркнул большое значение ожидаемой советской помощи в экономической области, а затем задал вопрос о Прибалтийских государствах. Сталин, обгоняя события, сообщил, что Эстония приняла предложение о пакте и военной базе[4153]. В том, что касается Бессарабии, он заявил, что «в настоящее время Советское правительство не располагает намерениями трогать Румынию»[4154].

За несколько минут до 6 вечера Сталин объявил перерыв и банкет в честь Риббентропа. Банкет состоялся не там, где обычно принимали иностранных сановников (на Спиридоновке), а в позолоченном Екатерининском зале Большого Кремлевского дворца[4155]. Поднявшись по грандиозной лестнице, насчитывавшей 66 ступеней, Риббентроп был поражен, увидев в стране большевизма огромный портрет Александра III, выполненный маслом. Были поданы 24 блюда. Напитки текли рекой. Сталин, как обычно, попивал вино, но бывший виноторговец Риббентроп выбрал перцовку («такая крепкая, что дыхание перехватывает», — заметил он). Здесь, где в полной мере ощущалось величие древней Российской державы, Сталин дал полную волю не только своему гостеприимству, но и чувству юмора. Он представил Риббентропу Берию, сказав: «Смотрите, это наш Гиммлер». (Шеф СС Гиммлер, когда-то разводивший кур, тоже носил пенсне.) Но это было еще не все. Когда Молотов, официальный хозяин, поднял тост «за Германию, ее фюрера и ее министра», а затем стал пить за всех членов многочисленной делегации Риббентропа, Сталин начал обход зала, чокаясь с ними по очереди. Неожиданно он произнес тост: «Выпьем за нашего наркома путей сообщения Лазаря Кагановича!», подошел к еврею Кагановичу и чокнулся с ним бокалами. Нацист Риббентроп был вынужден последовать его примеру[4156].

Риббентроп и его свита получили приглашение в императорскую ложу Большого театра на один из актов «Лебединого озера» с величайшей балериной всех времен и народов в главной роли Одетты/Одиллии, одной из самых известных ролей в балете, — Галиной Улановой (г. р. 1910), специально вызванной ради этого случая из Ленинграда[4157]. Это развлечение дало Сталину и Молотову время, чтобы окончательно уломать делегацию из Эстонии. Пусть мир был разделен между капитализмом и социализмом, но он делился также на большие и маленькие страны. «Польша была великой страной, — сказал Сталин эстонцам. — И где теперь Польша?»[4158] Когда немцы примерно в 1 час ночи вернулись в Кремль для завершения переговоров, запуганным эстонцам показали нацистов в кабинете у Молотова.

Сталин выкручивал руки Риббентропу почти так же, как прибалтам, только дружелюбно, и к тому же речь шла не о родине Риббентропа, а о территории третьей страны. Наконец, объявился и Гитлер, и Риббентроп поговорил с ним по телефону из кабинета Молотова. Фюрер согласился на то, чтобы уступить Сталину Литву, а также на сталинскую формулировку совместного коммюнике[4159]. Риббентроп задал Сталину вопрос об англичанах. Сталин сказал, что с ними будут вестись переговоры о возможном экономическом сотрудничестве, однако «Советское правительство не собирается вступать в какие-нибудь связи с такими зажравшимися государствами, как Англия, Америка и Франция. Чемберлен — болван, а Даладье — еще больший болван». Затем Сталин рассказал, как Даладье звонил советскому послу Сурицу, чтобы узнать, что происходит между Германией и Советским Союзом. «…французскому правительству, — отметил Сталин, — [дали] понять, что Советское правительство не потерпит, чтобы его представителя подвергали допросу»[4160]. (Если только этот допрос не ведется в НКВД.) Выражая неприязнь, недоверие и пренебрежение к Англии, Сталин в то же время проявил уважение к США и их экономической мощи и радость по поводу того, что в ходе приграничного конфликта было убито множество японцев. «Это единственный язык, который понимают эти азиаты, — заявил он немецким дипломатам. — В конце концов я тоже азиат, и мне виднее»[4161].

Примерно в 5 часов утра 29 сентября состоялось подписание государственных документов (датированных, однако, предыдущим днем). Они включали полноцветную карту размером примерно метр на полтора (в масштабе 1:1 000 000), на которой в отличие от пакта оставил автограф сам Сталин — 25-сантиметровую подпись синим карандашом. Уточненная граница отступала на 70–100 миль на восток от Варшавы, от Вислы к Бугу, вследствие чего под властью немцев оказывалось на 5 миллионов человек (поляков и евреев) больше; это стало одной из причин, побудивших немцев основать на тех землях Польши, которые не вошли непосредственно в состав рейха, так называемое генерал-губернаторство. Советский Союз в целом приобрел почти 13 миллионов новых граждан: 7 миллионов украиноязычных, 3 миллиона белорусов, а также 1 миллион поляков и 1 миллион евреев[4162]. Риббентроп, устроивший так, что жена Молотова получила в подарок «мерседес», побуждал Шуленбурга предложить советским властям сдать ему в «аренду» охотничьи угодья в Западной Украине, где водилось много оленей, но Молотов ответил на это отказом. Все же нацисты сохранили за собой небольшой район на польско-литовской границе, Сувалкский выступ, где якобы находились первоклассные охотничьи угодья. Также Сталин велел Берии экстрадировать 4 тысячи немецких политических беженцев, выдачи которых требовали нацисты. Многие из них были евреями, и не менее тысячи — коммунистами. Они и члены их семей были с полагающимися церемониями переданы немцам на пограничном мосту в Брест-Литовске. Сталин предпочел, чтобы пули тратил Гитлер.

Когда Риббентроп поднимался на борт своего «Кондора», чтобы лететь в Берлин, советский почетный караул вскинул правые руки в нацистском приветствии. «Сопровождавший меня гауляйтер Данцига, — впоследствии вспоминал Риббентроп, — сказал мне на обратном пути, что порой он едва ли не чувствовал себя находящимся среди товарищей по партии»[4163]. Заключенный 28 сентября Договор о дружбе и границе, прославлявшийся в «Правде», которая называла его «еще одним блестящим подтверждением политики мира», заставил поднять брови даже тех коммунистов, которые проглотили пакт о ненападении с фашистами[4164]. «Какая дружба?! — восклицал, сминая газету, арестованный советский авиаконструктор А. Н. Туполев (работавший в так называемом тюремном институте). — Что они там, с ума сошли?!!»[4165]

Месяцем ранее Сталин отмахнулся от желания Риббентропа включить в пакт преамбулу о «дружественном» характере советско-германских отношений. В связи с заключением экономического соглашения в Германию была направлена советская комиссия числом почти 50 человек, ездившая по немецким заводам, постоянно наращивавшая свои аппетиты, желавшая получить — и во многих случаях получавшая — лучшее из того, что могла предложить Германия, от крейсеров до самолетов-истребителей[4166]. Микоян, выполняя наказ Сталина, отчаянно торговался, добиваясь продажи конкретного оборудования, кораблей и химических технологий по запредельно низким ценам[4167]. Многие нацисты подозревали, что советская сторона не выполнит свое обещание о поставках критически важного сырья, но это подозрение оказалось неверным, в то время как немецкие промышленники стонали, что они вынуждены выдавать свои секреты, и это было правдой. Что не менее важно, поскольку Сталин при помощи вооруженной силы твердо удерживал галицийский нефтеносный бассейн в Дрогобыче, он по сути продавал Гитлеру ту нефть, которую фактически захватил вермахт.

Родственные интересы

30 сентября 1939 года, вскоре после отбытия Риббентропа и нацистской делегации, Сталин у себя в «Уголке» заслушал доклад об удлинении рабочего дня на военных заводах. Чтобы компенсировать дополнительное время работы, предлагалось повысить заработную плату. Сталин несколько раз спрашивал присутствующих, насколько она будет поднята; не удовлетворенный их ответами, он сказал, что не проголосует за их предложение, пока оно не будет прояснено. Согласно дневниковой записи очевидца, «обращаясь к сидевшему здесь тов. Швернику» — главе профсоюзов, — «тов. Сталин шутя сказал: „Что ж это Вы, представитель рабочих, не защищаете интересы рабочих? Вот я, „бюрократ“, защищаю, а Вы молчите!?“ и засмеялся»[4168]. При этом большой друг рабочих только что заключил вторую, еще более обширную сделку с нацистами. Разведчик-перебежчик Кривицкий, предсказывавший пакт между Сталиным и Гитлером наряду с Троцким, шел дальше него и предполагал, что в основе соглашения лежало сходство обоих режимов[4169].

Оба они были диктатурами с управляемыми массовыми организациями, институционализированной идеологией, массовым государственным насилием против предполагаемых врагов и культом вождя. Однако между ними существовали и серьезные различия, причем это касается не только непримиримых мировоззрений. В нацистской партии к 1939 году состояло 5,3 миллиона человек при численности немецкого населения около 80 миллионов человек, то есть членами партии были примерно 6,5 % населения[4170]. В то же время советская Коммунистическая партия в 1939 году несколько выросла в численности — до 2,3 миллиона человек (1,51 миллиона полноправных членов и 793 тысячи кандидатов) по сравнению с 1,9 миллиона человек в предыдущем году, но с учетом того, что население страны составляло около 170 миллионов человек, в партии состояло всего 1,3 % советских граждан[4171]. Впрочем, вместе с тем ячейки Коммунистический партии были намного более вездесущими. Ячеек нацистской партии не имелось ни в одной организации. Гитлер отказался от сращивания партии с государством, опасаясь, что чрезмерно усилившееся нацистское движение может взбунтоваться и избрать себе нового вождя. Немецким военным офицерам было запрещено вступать в партию. Вообще говоря, в символическом плане нацистская партия решительно господствовала в германской публичной сфере[4172]. Однако нацистская партия не приносила себя и государство в жертву охоте на врагов.

Второе принципиальное различие состояло в контроле над личной жизнью и карьерами. Нацистская экономика не являлась собственностью государства и даже не управлялась им. Многие банки, национализированные в годы депрессии, снова были приватизированы в 1936–1937 годах и, за исключением Reichswerke Hermann Göring (добыча низкокачественной железной руды), нацистский режим почти не создавал государственных предприятий. Сильное Министерство финансов выступало против государственных компаний как неэффективных и дорогостоящих. Частные компании, не подчинявшиеся директивам министерства, не несли никаких наказаний. Вообще говоря, было создано множество стимулов, заставлявших частный бизнес добиваться расположения со стороны режима, а на частные инвестиции влияли и внешнеполитические соображения (четверть рабочей силы была занята в промышленности, непосредственно связанной с производством вооружений). Тем не менее сохранялась свобода контрактов и предприятия по-прежнему сами выбирали заказчиков. Частные корпоративные прибыли выросли на 400 % по сравнению с уровнем десятилетней давности. Гитлер и его режим рассматривали частную собственность, предпринимательство и рыночные стимулы как ценные инструменты развития немецкой расы[4173]. Сам Сталин объяснял в присутствии наркома Малышева, что буржуазные государства «не вобрали в себя хозяйственные организации, а наше государство не только политическая организация, но и хозяйственная»[4174]. Он имел в виду, что отсутствие частных компаний (и легальных рынков) ставило перед руководством сложные и тяжелые задачи, но это же означало, что Советское государство было единственным нанимателем, единственным источником жилья, единственным, кто мог дать образование советским детям, единственным поставщиком самых различных предметов первой необходимости и услуг, который мог и не поставлять их. Возможность самозанятости, частный рынок жилья, частные церковные школы и частные курорты существенно снижали возможности для контроля за жизнью граждан при нацизме, если речь не шла о евреях.

В то же время оба режима имели общую ключевую черту — самовластие. Пакт стал возможен не благодаря сходству между режимами, а благодаря бесспорной власти обоих вождей. Ни Гитлеру, ни Сталину не приходилось беспокоиться о парламентском большинстве, ратификации договоров законодателями, свободной прессе и даже наличии независимых голосов в своем ближайшем окружении, что обеспечивало обоим абсолютную свободу действий[4175]. Они пошли на соглашение вследствие временного совпадения интересов, направленных против Англии и детища Версальской системы — Польши, и наличия параллельных, хотя и различных в своих проявлениях, ревизионистских устремлений. Сталин, впоследствии давая самый откровенный комментарий к пакту (в разговоре с британским послом), объяснял, что «СССР хотел изменить старое равновесие… Англия и Франция хотели сохранить его. Германия тоже хотела изменить равновесие, и это общее желание покончить с прежним равновесием создало основу для сближения с Германией»[4176].

Месяц с конца августа по конец сентября 1939 года для Сталина выдался таким, какой бывает лишь раз в жизни: он одержал убедительную победу в крупном пограничном конфликте с Японией и заключил блестящую сделку с Гитлером. Мехлис, уста Сталина, на XVIII съезде партии в марте 1939 года похвалялся, что в случае начала «второй империалистической войны» Красная армия «перенесет боевые действия на территорию врага и выполнит свой интернациональный долг по увеличению числа советских республик»[4177]. В реальности у Сталина не имелось уверенности в себе и благоприятных внешних условий для такого экспансионизма собственными силами. Двигателем мировой политики был Гитлер. Сталин предъявил ему проект пакта, очень выгодный для советской стороны, и Гитлер купил его[4178]. Сталин был оппортунистом, а Гитлер открыл ему дверь[4179]. Чемберлен, справедливо опасавшийся советской экспансии в Европе, тем не менее помог протолкнуть Сталина через эту дверь к экспансионизму, не только отвергнув предложение Сталина о реальном военном союзе, но и затеяв с ним игру в фарс. Возможно, Сталин и пошел бы на сделку с западными державами, если бы столкнулся с перспективой некоего неминуемого британо-германского соглашения за его счет, но Чемберлен вместо этого предпочел сделку с немцами. В свою очередь, Гитлер сделал нечто примечательное: он с презрением отверг заигрывания Чемберлена, который в июле 1939 года был готов надуть Польшу, пойдя на повторение Мюнхена[4180].

Если бы фюрер отозвался на уговоры британского премьер-министра еще раз «поторговаться» из-за чужих территорий, скорее всего, это бы однозначно сорвало переговоры между нацистскими и советскими посредниками. Впрочем, презрительное отношение Гитлера к Чемберлену не означало, что фюрер обязательно бы сговорился со Сталиным. На выбор Гитлера повлияло то, что Япония не стремилась заключать военный союз с Германией на ее условиях. Но суть заключалась в том, что даже если Гитлер мог бы даром получить большой кусок польской территории, ему все равно не терпелось повоевать, а Сталин на протяжении многих лет старался поставить Советский Союз в такое положение, чтобы он мог пожинать плоды подобных действий[4181]. Пакт Сталина с Гитлером не был неизбежным, особенно в части его конкретного содержания. В сложившейся на тот момент ситуации этот пакт представлял собой серьезное достижение с точки зрения интересов Советского государства. В то время как в 1938 году Мюнхенский пакт — итог сговора нацистов с западными державами — выталкивал СССР из европейских дел, сейчас Советский Союз снова заявил о себе как об арбитре европейской силовой политики. К тому же начали сбываться революционно-экспансионистские фантазии, озвученные Мехлисом[4182].

Сгорая от враждебности к Англии, Сталин, по-видимому, подозревал, что западные «империалисты» рано или поздно объявят ему войну из-за Польши[4183]. Между тем, редактируя черновик передовицы «Известий» «Мир или война?» (09.10.1939), он добавил примечательный абзац о недопустимости войны ради «уничтожения гитлеризма». «Каждый человек волен выражать свое отношение к той или иной идеологии, имеет право защищать или отвергать ее. Но бессмысленной и нелепой жестокостью является истребление людей из-за того, что кому-то не нравятся определенные взгляды и мировоззрение», — предупреждал Сталин противников нацистской Германии на Западе. И далее: «Можно уважать или ненавидеть гитлеризм, как и всякую другую систему политических взглядов. Это — дело вкуса». (Вот вам и «народный фронт» против фашизма.) Война, вызванная ненавистью к нацистской Германии, резюмировал Сталин, «возвращает нас к мрачным временам средневековья, когда велись опустошительные религиозные войны во имя уничтожения еретиков и инаковерующих»[4184].

«Первый удар», популярная повесть Николая Шпанова о легкой победе Красной армии над нацистской Германией, была поспешно изъята из обращения[4185]. Однако пакт о ненападении, основанный на совпадении государственных интересов, соблюдался бы только до тех пор, пока между этими интересами не возникло бы принципиального конфликта. Многосторонние махинации во многих отношениях только начинались. Еще в те дни, когда нацистская военная машина разводила пары, готовясь к нападению на Польшу, немецким дипломатам в варшавском посольстве было приказано выехать в Германию. В их число входили и те, кто являлся секретным советским агентом: Рудольф фон Шелиа (Ариец) и Герхард Кегель (Икс), а также влиятельные журналисты Ильза Штебе (Альта), Курт Велькиш (АБЦ) и Маргарита Велькиш (ЛЦЛ). Штебе уехала в Берлин, но ее муж и куратор Рудольф Гернштадт (Арбин) был евреем и его нельзя было оправлять в нацистскую столицу; он перебрался в Москву. (Муж и жена больше никогда друг друга не увидели; их преданность борьбе с фашизмом оказалась сильнее их взаимной преданности.) Вместо него главным куратором советских шпионов в Берлине стал работавший под прикрытием советской торговой миссии капитан Николай Зайцев (г. р. 1895, псевдоним Бине), относительно недавно пришедший на службу в обагренные кровью ряды военной разведки. Зайцев, выпускник артиллерийской академии, выучил немецкий, общаясь с немцами Поволжья, среди которых он жил в своем родном Саратове; впоследствии они были высланы вглубь страны. Первый начальник Зайцева во время его предыдущей командировки в Берлин советский торговый представитель Канделаки был казнен. Ознакомившись в Москве со сверхсекретными документами, оставшимися от Гернштадта, Зайцев поселился в Берлине как новый куратор Штебе. В свою очередь, та восстановила контакты с Кегелем, который получил работу в германском Министерстве иностранных дел, в департаменте экономических связей с Востоком, и с Шелиа, поступившим на службу в пресс-бюро германского Министерства иностранных дел — то самое место, куда стекалась вся секретная информация[4186].

Гитлер по-прежнему не унимался. В середине сентября 1939 года, когда еще горела Варшава, фюрер, вернувшийся из своей триумфальной прогулки в Данциг, собрал генералов и велел начинать подготовку к наступлению на западе в конце октября, то есть через несколько недель. Даже Геринг был ошарашен[4187]. Кучка немецких консерваторов традиционных взглядов начала шептаться о том, что нужно каким-то образом остановить Гитлера — казалось, сбываются те самые фантазии Чемберлена о дворцовом перевороте в Германии. Гальдер, начальник Генштаба вермахта, стал носить с собой заряженный револьвер, но так и не пустил его в ход, несмотря на частые встречи с фюрером[4188]. Однако в рядах немецкого рабочего класса нашелся более решительный заговорщик, действовавший в одиночку. 8 ноября 1939 года примерно в 8 часов вечера Гитлер прибыл в мюнхенский пивной зал, где в 1923 году он подал сигнал к провалившемуся Пивному путчу, чтобы выступить с традиционным ежегодным обращением к старым бойцам и баварскому руководству. Его сопровождали Геббельс, Гейдрих и Гесс. Это был один из крупнейших пивных залов в городе, вмещавший 3 тысячи человек и потому идеально подходивший для политических собраний. В большом количестве явились представители мюнхенской верхушки: партийцы, армейские офицеры, банкиры, предприниматели. Церемония обычно продолжалась примерно с 8.30 до 10 вечера. В 9.20 в зале с высокими потолками, освещенном люстрами, взорвалась бомба с часовым механизмом: восемь человек погибло, более 60 было ранено. Многие раненые, оставшиеся в живых, решили, что в здание попала бомба с британского самолета. На самом деле «адскую машину» в колонне сразу за трибуной заложил немец-краснодеревщик Георг Эльзер (г. р. 1903).

Эльзер считал Гитлера ответственным за обман рабочих и разжигание войны. Как он объяснял впоследствии, «я полагал, что положение в Германии можно изменить лишь путем устранения нынешнего руководства»[4189]. Примерно в течение года он планировал покушение и похищал у себя на предприятии взрывчатку и детонатор, одновременно став завсегдатаем пивного зала. Перед закрытием он прятался там в кладовой, потом выходил оттуда и при свете фонарика занимался тем, что до 7.30 утра, когда возвращался персонал и он мог улизнуть, устраивал замаскированную дверцу вместо одной из деревянных панелей, которыми была облицована колонна. Эльзер провел в пивном зале более тридцати ночей, вынося следы своей работы — цемент и разный мусор, вплоть до опилок, — в портфеле; по крайней мере однажды он попался в пивном зале после закрытия, но его не стали сдавать в полицию. Днем он работал над бомбой с часовым механизмом. Но вышло так, что ночью 8 ноября стояла нелетная погода из-за слишком густого тумана, а собственного поезда у Гитлера не было, и ему пришлось ехать на обычном. По этой причине он должен был начать речь раньше обычного, в 8 часов вечера, и закончить раньше обычного, а затем, вместо того чтобы задержаться ради обычных светских разговоров, поспешить на поезд обратно в Берлин, где у него было намечено утверждение окончательно составленных планов наступления на западе. К моменту взрыва в пивном зале остались только музыканты и уборщики. Трибуна была раздавлена рухнувшим потолком. Выступление фюрера завершилось в 9.07 вечера; он покинул пивной зал не более чем за десять минут до смертоносного взрыва.

Советский Союз имел более протяженную береговую линию, чем какая-либо другая страна — более 16 тысяч морских миль. Сталин, в распоряжении которого по-прежнему был лишь устаревший флот Российской империи, еще в конце 1935 года решил, что стране нужен не только современный флот, но и самый большой в мире. Он желал господствовать в Финском заливе, на Черном море и на Японском море и в конечном счете получить достаточные наступательные возможности, позволяющие бросить вызов другим океанским державам. Его программа строительства «большого флота» далеко превосходила своими амбициями замыслы Петра Великого и стала одним из аспектов глобальной военно-морской гонки вооружений[4192]. В годы террора деспот учредил отдельный наркомат военно-морского флота[4193]. Затем, с 1938 по 1940 год, он предал смерти командующего советскими военно-морскими силами, командующих Тихоокеанским, Северным, Черноморским и Балтийским флотами, восьмерых руководителей Центрального военно-морского управления, пятерых начальников флотских штабов, пятнадцать других флаг-офицеров и десятки прочих высокопоставленных флотских офицеров[4194]. В 1939 году флоту досталась почти пятая часть всех советских расходов на оборону. Должность наркома военно-морского флота на 35-м году жизни получил Николай Кузнецов, сын сербских иммигрантов, вступивший в партию в 19-летнем возрасте в 1924 году (в том же году, когда он присутствовал на похоронах Ленина на Красной площади). Он вспоминал, что в конце 1939 года, застав Сталина в хорошем настроении, он осторожно спросил, каким образом деспот собирается использовать все большие, дорогостоящие корабли, строившиеся на верфях, — к тому моменту план требовал строительства уже 699 кораблей — в свете мелководности Балтийского моря (которое можно было легко заминировать) и пакта с Гитлером (из-за которого Германия утратила статус главного противника). Сталин ответил: «По копеечке соберем и построим»[4195].

На Николаевском заводе для Черноморского флота был заложен супердредноут «Советская Украина». На новой верфи, сооруженной на реке Амур, в далеком Комсомольске, находившемся вне досягаемости японской авиации, были заложены кили двух тяжелых крейсеров для Тихоокеанского флота. Около 120 тысяч заключенных были согнаны на строительство еще одной верфи для молодого Северного флота — в городе Молотовске в дельте Северной Двины, поблизости от Полярного круга. На Балтийском заводе в Ленинграде был заложен еще один супердредноут «Советский Союз» для имевшего высокий приоритет, но слабого Балтийского флота[4196]. В 1940 году был принят еще более грандиозный план строительства океанского флота, однако число надводных кораблей было сокращено в пользу подводных лодок. (Сталин в характерной для него манере приказал, чтобы подробности пересмотренной военно-морской программы держались в тайне от его собственных командующих флотами[4197].) Чертежи и современные технологии нужно было покупать за границей. Франция ответила отказом, к Англии по этому вопросу даже не обращались, но фашистская Италия с готовностью пошла навстречу[4198]. Тем не менее главным источником военно-морских технологий была нацистская Германия, и после заключения пакта с Гитлером ключевое место в списках того, что хотел приобрести Советский Союз, занимала военно-морская техника — крейсеры, береговые и морские орудия, чертежи линкоров и по крайней мере три образца башен для орудий большого калибра, установленных на линкорах «Бисмарк» и «Тирпиц»[4199].

Всевозможные каналы, построенные Сталиным с использованием принудительного труда, не увеличили возможностей для маневра флотами. Черное море было относительно узким и со всех сторон окруженным сушей, Северный Ледовитый океан большую часть года был покрыт льдом, а тихоокеанское побережье было отделено огромным расстоянием от советских промышленных центров и населенных территорий. Однако самые большие сложности были связаны с Балтийским морем: отставание советской кораблестроительной программы не позволяло Балтийскому флоту сравняться с немецким и британским флотами, но еще более скверным было то, что один только его выход со своих баз и возвращение на них зависели от доброй воли Финляндии и Эстонии. С другой стороны, оборонительные сооружения на Балтике не могли воспрепятствовать вражеским флотам приближаться к советским берегам, как выяснилось во время Гражданской войны в России. Более того, согласно советско-финскому договору 1920 года о признании независимости бывшей царской Финляндии, сухопутная граница проходила по Карельскому перешейку, менее чем в двадцати милях от Ленинграда, что в 1930-е годы было меньше дальнобойности артиллерийских орудий. Иными словами, Ленинград, единственный советский порт на Балтике и место, где была сосредоточена треть советской военной промышленности, можно было обстреливать, даже не вторгаясь на советскую территорию. Сталина тревожило то, что какая-нибудь враждебная держава могла использовать финскую территорию как плацдарм, чтобы захватить вторую столицу СССР и провозгласить в ней «белогвардейскую» власть с намерением спровоцировать новую гражданскую войну и уничтожить советский режим[4200].

Торговля Финляндии с Германией, как отмечалось в подробном докладе ленинградского управления НКВД, с момента прихода нацистов к власти вдвое выросла в объемах и, как и торговля финнов с Англией, в сорок раз превосходила торговлю с СССР[4201]. Между финскими и немецкими военными как будто бы снова завязались очень тесные контакты. Почти все финские штабные офицеры во время Первой мировой войны обучались в германском Локштедте и по-прежнему были благодарны за эту возможность, как и за то, что высадка немецкого десанта — толчком к которой послужили выходки Троцкого в Брест-Литовске — спасла независимую Финляндию от Красной гвардии. В апреле 1938 года, на двадцатую годовщину антибольшевистской германской интервенции — и через несколько недель после гитлеровского аншлюса, — в Хельсинки под звуки Alte Kameraden тепло принимали очередную делегацию высокопоставленных германских военных[4202]. Летом 1939 года финские офицеры нанесли визит в Локштедт в память о своем «братстве по оружию». В середине июня Берия сообщил Сталину, что финны разместили военные заводы на заводах «Шкода» сразу же после того, как они достались нацистам[4203]. В конце июня генерал-лейтенант Франц Гальдер посетил финские военные объекты: это был его первый зарубежный визит в качестве начальника штаба вермахта. «Я приветствую вас от всего сердца, господин генерал, как представителя славной армии Германии», — распинался финский министр иностранных дел Эльяс Эркко, согласно агентурному донесению НКВД. Гальдер, облетевший всю финско-советскую границу, писал в Берлин по итогам своей поездки, что финские военные являлись «несомненно, сторонниками Германии»[4204].

Правительство Финляндии — правового государства, парламентской демократии — придерживалось нордической ориентации и соблюдало строгий нейтралитет в отношении великих держав. Однако страх перед тем, что малые страны, не входящие в состав Российской империи, попадут под контроль враждебной великой державы и будут использованы против России, возник намного раньше советского режима. После того как пограничные земли, или лимитрофы — Польша, Литва, Латвия и Эстония, а также Финляндия, — стали независимыми государствами, эти страхи только усилились[4205]. Советская разведка докладывала, что немецкие специалисты помогают финнам строить аэродромы, избыточные для финских ВВС[4206]. Даже если Сталин собирался верить «белофиннам» на слово — а он этого делать не собирался, — намерения значили для него меньше, чем возможности. Деспот не собирался дожидаться, пока очередная держава — будь то Германия или Великобритания, — вынудит маленькую Финляндию стать трамплином для нападения на него. Согласно карте, существовавшей в мозгу у Сталина, англичане находились не на дальнем конце Европы, а у самых ворот Ленинграда[4207].

Тревожная стратегическая ситуация на северо-западной границе заставила бы задуматься и царских стратегов, однако в результате сталинских массовых чисток советское флотское командование по большей части не обладало необходимым опытом, в то время как узкие места деспотического режима проявлялись все более отчетливо. Хотя поток донесений только нарастал, круг людей, участвующих в принятии решений, продолжал сужаться, причем речь шла не только о доступе в «Уголок», но и самом «Уголке», где Сталин проводил все меньше встреч, несмотря на то что взваливал на себя все больше обязанностей. Он изнемогал физически. Деспотизм в какой-то мере подрывал сам себя, производя гигантское количество информации, которую ни Сталин, ни кто-либо еще не был способен полностью обработать. И он, и его подручные зачастую не могли принять эффективных мер даже на основе имевшейся у них информации из-за сверхподозрительности и ограниченности мышления. К тому же, невзирая на видимость прежнего товарищества в святая святых, Сталина окружали либо сломленные им люди, либо новички, с его подачи поднявшиеся наверх по костям других, — и все они напрягали последние силы, чтобы разгадать его мысли и скормить их ему же. Одним из воплощений этой системы был глава НКВД Берия, начинавший многие из своих докладных записок со слов: «В связи с вашими указаниями…»[4208].

Сталин в большей степени проявлял черты игрока, чем осознавало в то время (и впоследствии) большинство людей. Он начал одну из самых крупных игр за всю тысячу лет российской истории, взяв курс на насильственную коллективизацию-раскулачивание, хотя сам он полагал, что этот курс продиктован железной логикой. Он затеял игру аналогичного размаха, развязав массовый террор, несмотря на риск потенциально фатальной дестабилизации советского государства, ввязавшегося в войны в Испании и в Китае перед лицом немецких захватов в Центральной Европе. Игрой было и заключение пакта с Гитлером. Правда, крючком, на который попался деспот, были всего лишь взаимовыгодные экономические обязательства. Однако, поставив на разрыв с западными державами и дележ добычи с Гитлером, он связал себя с ним пактом, замешанным на крови. Вообще говоря, в противоположность импульсивной игре Гитлера с высокими ставками, Сталин обычно подготавливал почву, прежде чем делать свой ход. Впрочем, в том, что касается Финляндии, он в итоге ввязался в игру без всякой подготовки, причем сам не осознавал этого. Наполеону приписывают слова о том, что на войне, как и в проституции, любители нередко берут верх над профессионалами. Он ошибался. Если пакт с Гитлером стал для Сталина первым испытанием в дипломатическом искусстве с высокими ставками на кону, то Финляндия неожиданно устроила ему первое испытание огнем в современном военном искусстве, и итоги поначалу оказались катастрофическими. Помощником Сталина в его игре в «железные кости» зимой 1939/1940 года был его дружок по Гражданской войне, незадачливый Ворошилов, внесший щедрый вклад в военный дилетантизм самого Сталина.

Как бы дипломатия

Сперва Сталин попытался воздействовать на Финляндию своего рода дипломатическими методами. Глава резидентуры НКВД в Хельсинки, Борис Рыбкин (г. р. 1899, оперативный псевдоним Ярцев), щедро раздавал взятки просоветски настроенным финским политикам и бизнесменам; один из них обратился за разрешением покупать советский лес «по выгодной цене» и получил его[4209]. Весной 1938 года Ярцев — к тому времени живший в стране уже третий год — был вызван в Москву. Уничтожение дипломатов и разведчиков шло полным ходом; однако Ярцев, так и не дождавшись ареста, 7 апреля узнал, что его впервые примет сам Сталин. Деспот поручил ему задачу провести конспиративные переговоры с финнами и докладывать об их ходе ему лично, в обход даже главы советской разведки (эта операция получила кодовое название «Дело 7 апреля»). Ярцев обратил внимание, что Сталин вертел в руках свою трубку словно четки[4210].

14 апреля, через два дня после отбытия немецкого генерал-майора из Финляндии, Ярцев, по документам — скромный второй секретарь советского посольства, — связался с финским министром иностранных дел, сказал, что привез срочное послание от советского правительства, и попросил принять его. Финны обошлись без протокола, зная, кто такой этот младший сотрудник посольства. Ярцев уведомил финского министра иностранных дел, что СССР требует «сотрудничества» в сфере безопасности, и объяснил, что недавно был в Москве и получил полномочия на ведение «переговоров». Он пообещал финнам оружие по сниженным ценам в обмен на «гарантии» неоказания помощи немцам в войне против СССР, и дал заверения, что цель Советского Союза — не оккупация Финляндии, а укрепление своей морской обороны. Также Ярцев, насколько известно, подчеркивал, что, если Германия нападет на советскую территорию через Финляндию, Красная армия не собирается останавливаться на советской границе, а перейдет в наступление навстречу врагу[4211]. Затем он вылетел в Москву, чтобы доложить Сталину о результатах[4212]. «Это обращение к финскому правительству было сделано в столь странной форме, — вспоминал высокопоставленный финский чиновник, — что члены правительства, знавшие о нем <…> поначалу не уделили ему того внимания, которого оно заслуживало»[4213].

Финский премьер-министр Аймо Каяндер, который как лидер Национальной прогрессивной партии возглавлял коалиционное правительство с участием социал-демократов и аграриев, сообщил о советском предложении министру финансов, но оставил в неведении министра обороны и командующего силами самообороны. Шведский министр иностранных дел был уведомлен, а посол Финляндии в Швеции — нет; британский посол был поставлен в известность, а посол хельсинкского правительства в Лондоне — нет. Финны, до 1917–1918 годов находившиеся в составе России, в большинстве своем считали, что русские с вожделением смотрят на их страну. Однако Каяндер, профессор лесоводства, не мог понять, являются ли подлинными предложения Ярцева. Опыт жизни при царизме говорил, что не всегда можно определить, действительно ли посредники выступают от имени режима или же они ведут свою собственную интригу. В свою очередь, Сталин ранее использовал Радека и Канделаки, к тому времени мертвых, как специальных посланников в попытке договориться с Польшей и нацистской Германией соответственно. Он почти год окольными путями обращался к финнам с предупреждениями и соблазнительными предложениями, судя по всему, проверяя их на устойчивость[4214]. После этого, непреднамеренно углубив и без того глубокое недоверие финнов к его намерениям, он перешел к традиционной дипломатии.

В Москву была приглашена финская делегация, 5 марта 1939 года получившая формальное предложение об аренде сроком на 30 лет мыса Ханко, который использовался еще царским флотом и представлял собой узкое место, где можно было преградить вход в Финский залив судам, идущим с Балтийского моря. Советская сторона подчеркивала, что мыс Ханко нужен ей не как полноценная военная база, а всего лишь как наблюдательный пункт[4215]. Уже через три дня финны ответили отказом. Помимо взрыва общественного негодования, свалившего бы любое финское правительство, которое дало бы согласие, в конституции Финляндии ее территория объявлялась «неделимой» и потому Министерство иностранных дел было не вправе вести из-за нее торг. Аналогичный отрицательный ответ, к явному разочарованию Москвы, был дан и на советское контрпредложение обменять четыре финских островка в Финском заливе на советские земли к северу от Ладожского озера[4216]. Чем больше советские представители упорно утверждали, что такие небольшие государства, как Финляндия, просто не способны не допустить, чтобы третья сторона использовала их территорию для агрессии против другого государства, тем сильнее финны подозревали, что этой третьей стороной собирается стать Советский Союз[4217].

Дипломатические ходы делались и в Хельсинки, но не через советского посла Владимира Деревянского; вместо этого Сталин прислал туда бывшего посла в Финляндии Бориса Штейна, к тому моменту назначенного в Италию. Штейн прибыл в Хельсинки в марте 1939 года, якобы для того, чтобы провести отпуск на холодном севере. Он привез предложение обменять советскую Карелию, населенный преимущественно финнами анклав, граничивший с Финляндией, на финские острова, нужные советским властям, и оплатить переселение финских граждан с любых территорий, переданных СССР. Но и Штейн не смог убедить министра иностранных дел Эркко в том, что политика нейтралитета не годится для малых государств, хотя и приводил в пример недавно съеденную Чехословакию (которая, как известно, заключила пакты о взаимопомощи с Францией и с Советским Союзом). Штейн отбыл в Москву с пустыми руками, хотя и не прежде, чем он предупредил Эркко, что «советское правительство не принимает ответа Финляндии. Мы не откажемся от нашего требования об островах в Финском заливе»[4218].

В отсутствие пространства для маневра

В первой половине марта 1939 года Ворошилов втайне приказал Кириллу Мерецкову, недавно назначенному на должность командующего Ленинградским военным округом, быть готовым к возможной военной агрессии третьей стороны с территории Финляндии[4219]. По словам Молотова, Сталин называл Мерецкова «ярославцем», потому что «В Ярославле <…> такой оборотистый живет народ, что евреев там почти нет, там сами русские выполняют эти функции»[4220]. (На самом деле Мерецков был родом из рязанской деревни.) Услужливый Мерецков пришел к выводу, что финские войска, размещенные вблизи границы, сами имеют агрессивные намерения, собираясь захватить Ленинград[4221]. Советские власти развернули в этом районе крупномасштабное военное строительство, что не могло не привлечь внимания финнов. Как впоследствии утверждал Мерецков, в июне 1939 года Сталин вызвал его, чтобы обсудить финскую угрозу и антисоветские настроения в финском правительстве. Планы Ленинградского военного округа на случай войны с Финляндией носили оборонительный характер. Сталин приказал составить оперативные планы «контрудара»[4222].

Советский интерес к Финляндии вскоре был упомянут в секретном протоколе к пакту, однако подозрительный деспот внимательно читал сообщения разведки, опасаясь, что Гитлер не сдержит своего слова. Бросая Финляндию на произвол судьбы, Гитлер разом перечеркивал доброжелательное отношение к Германии, копившееся десятилетиями в этой стратегически важной стране. Кроме того, как советский посол в Берлине предупреждал наркомат иностранных дел, Германии приходилось быть осторожной, чтобы не допустить прекращения поставок из Финляндии стратегически важных леса, продовольствия, меди и молибдена, требовавшегося для стальных сплавов[4223]. В июле 1939 года, во время триумфальной поездки генерала Гальдера по Финляндии, Сталин — отчасти из перехваченных телеграмм японской военной разведки, посылавшихся из Хельсинки в Токио, — узнал подробности о германо-финских военных связях[4224]. На самом деле финны по дипломатическим каналам пытались заручиться британским покровительством. 4 июля 1939 года представитель британского военного министерства в Хельсинки докладывал в Лондон, что финны «не желают иметь никаких дел с немцами, однако они скорее присоединятся к Оси, чем согласятся на русские гарантии»[4225].

Пакт между Сталиным и Гитлером, заключенный 23 августа, устранил эту возможность. После насильственного размещения советских военных баз на эстонской земле согласно Договору о дружбе от 28 сентября финны стали опасаться аналогичного покушения на их нейтралитет, а может быть, и на их с трудом завоеванную независимость. И верно, 5 октября, когда советское правительство навязало аналогичный договор и базы еще и Латвии, Молотов «пригласил» финского министра иностранных дел в Москву, чтобы обсудить с ним «конкретные политические вопросы»[4226]. Финны, желая выказать решительность, а может быть, и опасаясь неожиданного нападения, вскоре начали призывать на службу резервистов и эвакуировать гражданское население из приграничной зоны[4227]. Однако Берия докладывал Сталину о полученной из источника советской разведки в Лондоне пессимистической оценке ситуации, исходящей от 72-летнего финского фельдмаршала Густава Маннергейма (г. р. 1867). Этот бывший генерал-лейтенант царской армии какое-то время провел в Лхасе, где учил далай-ламу стрелять из пистолета, и хорошо освоил финский язык только на шестом десятке лет, хотя в свое время и защищал финскую независимость. Согласно докладу Берии, Маннергейм просил британского посла в Хельсинки уведомить Уайтхолл, что Финляндия ожидает предъявления требований, аналогичных тем, которые получила Эстония, и что «Финляндия будет вынуждена удовлетворить эти требования Советского Союза»[4228].

Финляндия получила косвенную поддержку из неожиданного места. «Никто в Советском Союзе не чувствует себя в безопасности», — писал дипломат-перебежчик Федор Раскольников в открытом письме Сталину, опубликованном после смерти автора в эмигрантской печати в Париже (1.10.1939). Раскольников осуждал сфабрикованные суды над жертвами, обреченными кружиться в сталинской «кровавой карусели», и спрашивал: где крупные советские военные теоретики? Сам же он и отвечал на этот вопрос: их убил Сталин. Раскольников обвинял деспота в том, что тот бросил на произвол судьбы Испанскую республику и предсказывал, что «Рано или поздно советский народ посадит вас на скамью подсудимых как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного врага народа, организатора голода». Спустя восемь дней после написания этого письма Раскольников пытался выброситься из окна отеля, но его жена и служащие отеля удержали его. Он был помещен в больницу для душевнобольных в Ницце, где все равно расстался с жизнью в 47-летнем возрасте[4229]. В дневнике, который не был опубликован, он нарисовал точный психологический портрет Сталина, заявляя, что «Основное психологическое свойство» деспота — «сверхчеловеческая сила воли», которая «подавляет, уничтожает индивидуальность подпавших под его влияние людей». Сталин сломал даже «волевого» Кагановича, — отмечал Раскольников, добавляя, что «он требует от ближайших помощников полного подчинения, повиновения, покорности»[4230].

Финское правительство вело отдельные консультации с Лондоном и с Берлином. Немцы прямо советовали соглашаться на любые русские предложения. Англичане на переговорах с финнами по большей части отмахивались от возможности советской агрессии. Немало сотрудников британского министерства внутренних дел сообщали из Хельсинки, что решение финнов оказать вооруженное сопротивление СССР выгодно для Англии, поскольку война будет поглощать советскую нефть, хлеб и военные материалы, которые в противном случае могут быть поставлены Германии — а может быть, и повлечет за собой самое желательное из последствий: советско-германский конфликт[4231]. Этому цинизму сопутствовали одни лишь обещания морально поддержать финнов. Уинстон Черчилль, только что назначенный первым лордом Адмиралтейства, 6 октября 1939 года прямо заявил Майскому, советскому послу в Лондоне, что прекрасно понимает, что «СССР должен быть хозяином на восточном берегу Балтийского моря», и добавил: «Сталин играет сейчас большую игру и играет ее счастливо». И это был тот же самый Черчилль, который в 1919–1920 годах, пусть и безуспешно, вместе с Маннергеймом строил планы наступления на Россию силами финской армии с целью свержения большевистского режима. Сейчас же, отчаянно стараясь не допустить, чтобы вся Скандинавия оказалась под пятой у нацистской Германии, Черчилль сказал Майскому, что, если Эстонии и Латвии суждено лишиться своей независимости, он будет «очень рад», если они достанутся Советскому Союзу, а не Германии[4232].

Советская военная разведка докладывала 9 октября 1939 года о мобилизационных мероприятиях в Финляндии[4233]. На следующий день договор с Советским Союзом была вынуждена подписать Литва, предоставлявшая ему территорию для военных баз и другие привилегии. В рамках этой насильственной сделки Литва также получила подарок за счет бывшей Польши: преимущественно польско-еврейский город Вильно, ставший литовской столицей Вильнюсом[4234]. 11 октября первые корабли советского ВМФ встали на якорь в своей новой временной базе в эстонском Таллине, напротив Финляндии[4235]. В тот же день советский посол Деревянский доносил в Москву, что финский Генштаб, не зная о секретном протоколе к пакту, отправил срочное послание Гитлеру, призывая его не уступать Советскому Союзу финские территории[4236]. В тот же день в Москву прибыла финская делегация.

«Минимальные» требования

Несмотря на конкретное требование Молотова, финны не прислали ни министра иностранных дел Эркко, ни хотя бы представителя, имеющего полномочия на подписание межгосударственных соглашений. Во главе финской делегации стоял Юхо Кусти Паасикиви (г. р. 1870), консервативный банкир и финский посол в Швеции, трудами которого в 1920 году был заключен Тартуский договор с советским правительством, чьи условия, касающиеся границы, Москва сейчас хотела пересмотреть. Также в состав делегации входили полковник Аладар Паасонен (г. р. 1898), обучавшийся в элитной французской Особой военной школе Сен-Сир и являвшийся главным экспертом по СССР в финской военной разведке, сотрудник министерства внутренних дел, занимавшийся советскими делами, и финский посол в Москве. 12 октября, не зная заранее точной повестки дня, они были вызваны в Кремль и отведены в кабинет Молотова. Кроме него, там присутствовали Потемкин и Деревянский, а также сам Сталин — что недвусмысленно указывало на серьезность дела[4237]. Молотов предложил заключить пакт о взаимопомощи. Паасикиви отверг это предложение как немыслимое. Тогда Молотов снял его — к явному изумлению Паасикиви — и перечислил пожелания СССР в части обеспечения своей безопасности, включавшие приобретение военной базы на финском берегу, а именно на мысе Ханко. Также Молотов выразил желание «перенести» как северную границу в Заполярье, около финского Петсамо, так и южную границу на Карельском перешейке, около Ленинграда в обмен на часть советской (восточной) Карелии. Паасикиви ответил на это заявлением о нерушимости территориальной целостности Финляндии[4238]. На этом переговоры были прерваны. Паасикиви телеграфом сообщил в Хельсинки подробности советских требований и запросил дополнительных инструкций.

Сталин получил записи подслушанных разговоров между людьми, которые могли быть в курсе намерений финского правительства. Берия докладывал, что говорливый шведский военный атташе в Москве, майор Биргер Вранг, сожалел о том, что норвежский и датский послы в Москве не пришли встретить Паасикиви на вокзале в порядке демонстрации скандинавской солидарности[4239]. Финский военный атташе, майор Каарло Сомерто, говорил Врангу, что финский генштаб не доверяет данным британской разведки о присутствии 33 советских дивизий на финской границе, включая семь между Ладожским озером и Северным Ледовитым океаном, где, по сути, не имелось никаких дорог. (Это похоже на советскую дезинформацию; в реальности дивизий было почти вдвое больше.) Вранг сомневался в том, что советские власти решатся на вторжение, которое бы дискредитировало их знаменитую политику «мира». Сомерто сообщал об этой уверенности в Хельсинки, но добавлял, имея в виду шведов: «о помощи [они] ничего не говорят». 13 октября Берия докладывал, что шведское правительство обещало финскому министру иностранных дел «моральную поддержку» и что начальник финской военной разведки возвратился «очень разочарованным» из своей недавней поездки Берлин, в ходе которой он пытался выяснить тамошние настроения. 14 октября Сталин мог прочесть, что Вранг говорил Паасонену, военному эксперту в составе финской делегации, что «русские — азиаты, что они сначала требуют очень много, а потом идут на уступки, чтобы получить то, что им нужно»[4240].

В тот же день в Кремле, на очередной сессии советско-финских переговоров, снова в присутствии Сталина, Паасикиви зачитал соображения Паасонена, опровергающие советские заявления об угрозе Финскому заливу, но сказал, что финны готовы к дискуссии о нескольких островах, ближайших к советскому побережью[4241]. На самом деле красному флоту даже не хватало кораблей для того, чтобы вести патрулирование со всех своих новых военно-морских баз в прибалтийских государствах, а советское военно-морское командование больше всего волновала возможность воздушного нападения с баз, расположенных в финской части Карельского перешейка[4242]. Неизвестно, впрочем, был ли согласен Сталин с оценками своего флотского командования об уровне угрозы Ленинграду, но как минимум советская военно-морская база на финской территории могла бы помешать англичанам и немцам самим получить подобные базы. Более того, Сталин рассматривал ситуацию сквозь призму территориальных владений Российской империи. Молотов формально потребовал от финнов сдать в аренду военно-морскую базу на мысе Ханко, а также передать СССР Суурсаари (Гогланд) и другие острова в Финском заливе. Также он пожелал получить финскую часть полуострова Рыбачий на Северном Ледовитом океане, прикрывавшего подход к Петсамо, единственной незамерзающей финской гавани. Наконец, он хотел, чтобы граница на Карельском перешейке была отодвинута почти на сорок миль к западу и пролегала в пределах двадцати миль от Виипури (прежнего Выборга), бывшей средневековой крепости и второго по величине города Финляндии.

Сталин предложил финнам компенсацию за счет советской Карелии. «Ни вы, ни мы не можем ничего поделать с географией, — сказал он Паасикиви, который, как и все присутствовавшие финны, немного понимал по-русски. — Поскольку нельзя передвинуть Ленинград, нужно отодвинуть от него границу. Мы просим тысячу квадратных миль, а взамен предлагаем более 2120. Пойдет ли на это любая другая великая держава? Нет, только мы такие дураки»[4243].

Финны по-прежнему настаивали, что они не намереваются позволять Гитлеру использовать свою территорию; Сталин по-прежнему настаивал, что кто-нибудь может захватить их страну в качестве плацдарма для нападения на СССР[4244]. Он напомнил финнам об известных из истории территориальных уступках: Россия продала Аляску Соединенным Штатам, Испания уступила Гибралтар Англии. Кроме того, он указал, что в Польше он аннексировал только территории с белорусским и украиноязычным большинством. «В Польше мы не брали себе иностранных территорий, — заявил он финнам. — А тут речь идет об обмене»[4245]. Пытаясь донести до финнов необходимость в безотлагательных мерах, он также отметил, что Финляндия провела мобилизацию своей армии и эвакуировала приграничные города, тем самым повысив риск войны и потребность в соглашении. Паасикиви попросил сделать перерыв в переговорах, чтобы лично снестись с Хельсинки[4246].

Деспот неоднократно подчеркивал, что его требования являются «минимальными» — несомненно, по сравнению с требованиями Гитлера к Чехословакии и к Польше. Однако в глазах руководителей финской парламентской демократии Сталин был гангстером. Паасикиви склонялся к той или иной сделке, но ему были даны строгие инструкции: никаких советских военных баз, нарушающих финский нейтралитет, никаких значительных территориальных уступок. Вернувшись 16 октября в Финляндию, Паасикиви заявил журналистам, что господин Сталин — приятный человек, обладающий чувством юмора[4247]. Берия докладывал, что 17 октября на встрече с парламентской фракцией социал-демократов в Хельсинки Вяйне Таннер, министр финансов в коалиционном правительстве, обращал внимание на неожиданные масштабы советских требований, не уточняя подробностей, но также отмечая, что «Паасикиви был удивлен, что его так хорошо приняли и постарались создать дружескую обстановку. Сталин все время шутил, и когда Паасикиви извинился за свой плохой русский язык, то Сталин ответил, что он тоже не может говорить по-фински»[4248].

Сталин располагал инсайдерской информацией о позиции финнов. У него не было шпиона в финском руководстве, однако Хелла Вуолийоки, финская писательница и бизнесмен, а также бывшая любовница сотрудника советской разведки Мейера Трилиссера (в НКВД она проходила под псевдонимом Поэт), держала в столице политический салон. Она узнала подробности заседания финского военного кабинета 16 октября (возможно, благодаря утечке, преднамеренной устроенной Таннером) и сделала вывод, что по отношению к советским требованиям финский министр обороны настроен враждебно, министр иностранных дел — пассивно, а премьер-министр колеблется. На следующий день, на основе информации, полученной от Вуолийоки, заместитель начальника советской разведки в Хельсинки Зоя Рыбкина (жена Бориса Рыбкина/Ярцева), выдававшая себя за представителя советского туристического агентства, докладывала в Москву, что Хельсинки, возможно, уступит ряд островов в Финском заливе, но двусторонний военный союз или аренда военных баз на финской территории исключаются. Тогда же, 17 октября, советская разведка в Хельсинки сообщала, что ей стало известно о секретном визите в Берлин бывшего начальника финской полиции безопасности, которому, согласно донесениям, Гиммлер сказал: «Деритесь, если хотите, но мы вам помогать не будем»[4249]. Четыре дня спустя Сталин получил донесение советской военной разведки о том, что японский военный атташе в Москве, полковник Дои, жаловался своему шведскому коллеге Врангу, что не может понять, с какой стати немцы позволили себе предоставить советским властям свободу действий в Финляндии[4250].

Из обширных докладов НКВД, поступавших от Берии, становилось ясно, что у Финляндии почти нет выбора, однако финны не могли понять, чего на самом деле добивается Сталин[4251]. Примерно в то же время финская полиция схватила 272 известных членов запрещенной Финской коммунистической партии, ожидая раскрыть заговор по проведению внутренних подрывных акций по приказам из Москвы. Однако выяснилось, что никакой организованной изменнической деятельности не ведется, и большинство арестованных финских коммунистов через три дня были отпущены. Некоторые из тех, кто прошел военную подготовку в Советском Союзе, даже поклялись сражаться за Финляндию. Результаты допросов удивили финское правительство[4252].

Тупик

Паасикиви, чей путь затянулся из-за передвижений финских войск (проводились учения резервистов), 23 октября вернулся в Москву на второй раунд переговоров. Вместе с ним приехал социал-демократ Таннер, который, как считалось, мог дать отпор коммунистам[4253]. На самом же деле этот представитель «финского рабочего класса» вызывал в Москве недоверие из-за своей принадлежности к презренным соперникам коммунистов на левом фланге, в то время как представителя крупной буржуазии, Паасикиви, считали надежным партнером и сторонником хороших отношений. Итогом интенсивных консультаций в Хельсинки стал вывод о том, что Сталин заломил абсурдно высокую цену, которую он готов снижать, чтобы в итоге заключить сделку. Финское правительство с большой неохотой смирилось с возможностью передвинуть границу на Карельском перешейке к западу, но не более чем на восемь миль. При этом Хельсинки упорно цеплялся за свой принцип не передавать никаких территорий в аренду СССР с военными целями[4254].

На следующей сессии переговоров, начавшейся вечером того же 23 октября, снова присутствовал Сталин. Финны зачитали заявление от имени своего правительства и выразили готовность отдать несколько островов в Финском заливе, на которые не претендовала советская сторона, а также обсудить вопрос о Суурсаари (Гогланде). Сталин указал вернувшейся финской делегации, что ни в коем случае не согласится на что-либо меньшее, чем его изначальное предложение — мыс Ханко, западная часть полуострова Рыбачий около Петсамо на Северном Ледовитом океане и Карельский перешеек. Тем не менее деспот, проявивший исключительно хорошую осведомленность в географии, уменьшил свои территориальные требования, взяв карандаш и проведя на генеральной штабной карте новую линию через Карельский перешеек. Она проходила чуть южнее от границы, указанной им первоначально. Это, — сказал Сталин, — самое большее, на что он может пойти. После двухчасовой почти бесплодной дискуссии финская делегация решила откланяться. «Вы намерены спровоцировать конфликт?» — спросил удивленный Молотов. Сталин же лишь таинственно улыбался[4255].

Финны уже собирались бронировать места на ближайший поезд в Хельсинки, когда зазвонил телефон, вызывая их обратно в Кремль — что было сигналом либо к предъявлению ультиматума, либо, как надеялись финны, к снижению цены Сталиным. В 11 часов вечера Молотов открыл новое заседание, зачитав формальный меморандум, содержавший точное описание новой границы, нарисованной Сталиным. Впрочем, советская сторона пошла и на другие уступки: численность советского гарнизона в Ханко сокращалась с 5 тысяч до 4 тысяч человек, а сама территория базы арендовалась уже не на тридцать лет, а до момента окончания идущей в Европе войны[4256]. Как было известно Сталину, англичане собирались удерживать Гибралтар, расположенный на испанском побережье у входа в Средиземное море, неопределенно долго. Финны, впрочем, снова заявили, что они должны провести консультации в Хельсинки. Они отбыли на поезде 24 октября[4257]. К тому моменту мобилизация в Финляндии была завершена: все мужчины в возрасте от 22 до 40 лет были призваны в армию, в возрасте до 50 лет — во вспомогательный Охранный корпус: всего более четверти миллиона человек. Как докладывал Сталину Берия, Таннер 26 октября заявил социал-демократической фракции в Хельсинки, что «положение весьма критическое» и что потребуется дальнейшая мобилизация[4258].

Советским силам, размещенным на новых базах в Литве, Латвии и Эстонии, был отдан строгий приказ не вмешиваться во внутренние дела[4259]. «В годы первой империалистической войны большевики переоценивали ситуацию, — объяснял Сталин Жданову и Димитрову (25 октября), неявно критикуя Ленина. — Массы следует подводить к революции постепенно! Нужно выдвигать такие лозунги, которые помогут массам порвать с социал-д[емократическими] вождями!». Он резюмировал: «Мы полагаем, что в наших пактах взаимопомощи (Эстония, Латвия, Литва) мы нашли нужную форму, позволяющую нам втянуть ряд стран в сферу влияния Советского Союза. Но для этого мы должны ждать и строго оберегать их внутренний режим и независимость. Мы не станем подталкивать их к советизации. Настанет время, когда они сами это сделают!»[4260].

Сталин не требовал никаких территориальных уступок от прибалтийских стран, возможно, имея в виду их дальнейшую советизацию. Каким бы странным это ни казалось, но его территориальные требования, обращенные к Финляндии, свидетельствуют об отсутствии у него планов полной советизации этой страны — в противном случае зачем бы ему нужно было отрывать от нее отдельные кусочки? Впрочем, он с огромным трудом пытался дать это понять. Финская делегация после второго — и, с точки зрения Сталина, чрезмерно долгого — перерыва 31 октября села на поезд, чтобы вернуться в Советский Союз. Почти одновременно Молотов выступил на чрезвычайной сессии Верховного Совета с речью, в которой высмеивал западные демократии и в то же время публично огласил доселе державшиеся в секрете советские требования, предъявленные Финляндии. Отрывки из его речи передавались по московскому радио[4261]. Судя по всему, это публичное заявление было сделано с целью обратить мировое общественное мнение против Финляндии. Также этот шаг, похоже, свидетельствует о том, что Сталин не блефовал, называя свои требования «минимальными», так как после их публичного оглашения от них уже нельзя было отказаться, не утратив престижа.

Маневр Молотова дезориентировал хельсинкское правительство. Сразу после полуночи в ночь с 31 октября на 1 ноября финский премьер-министр решил приказать Паасикиви и Таннеру вернуться в столицу. Однако на заседании кабинета в 3 часа ночи министры разошлись во мнениях: некоторые полагали, что отзыв делегации будет воспринят как односторонний шаг к прекращению переговоров. Кабинет принял решение обсудить ситуацию по телефону с Паасикиви и всей делегацией, фактически переложив бремя решения на них. Члены делегации, добравшиеся в то утро до Виипури, сами понятия не имели, как им реагировать на речь Молотова, но не желая нести ответственности за судьбоносное решение вернуться и тем самым создать впечатление, что они прерывают переговоры, они позвонили в Хельсинки перед прибытием в Терийоки — приграничную станцию на финской стороне — и сообщили, что твердо решили продолжать путь, даже не имея приказа удовлетворить советские требования.

В частном порядке Молотов сказал Коллонтай, вызванной из Стокгольма для получения инструкций, что «Наши войска через три дня будут в Хельсинки, и там упрямые финны вынуждены будут подписать договор, который они отвергли будучи в Москве»[4262]. Паасикиви и компания прибыли в Москву 2 ноября и получили приглашение на последний день работы трехдневной чрезвычайной сессии Верховного Совета, на которой присутствовало 2 тысячи человек, включая 800 приглашенных зрителей на балконе и в ложах. Днем ранее часть бывшей восточной Польши была формально присоединена к Украинской ССР. 2 ноября настала очередь бывших белорусских земель восточной Польши — они были формально приняты в состав Белорусской ССР[4263]. Вечером 3 ноября финскую делегацию снова приняли в кремлевском кабинете Молотова; впрочем, на этом, уже третьем раунде переговоров Сталина не было. Вместо него присутствовал заместитель наркома иностранных дел Потемкин. Заседание было прервано через час, так как обе стороны упрямо стояли на своем. Когда финны собирались уходить, Молотов сказал с угрозой: «Мы, гражданские люди, не видим возможности дальше продвигать дело: теперь очередь военных сказать свое слово»[4264].

Упорство

4 ноября финны посетили Третьяковскую галерею и наносили визиты скандинавским представителям. В норвежском посольстве их застал звонок из финского посольства: делегацию вызывали в Кремль на очередную сессию торгов. На этот раз пришел и Сталин. Он подчеркнул, что ни одно правительство царской России не могло потерпеть независимости Финляндии — а Советский Союз признает ее. Затем он напомнил о непреходящем значении Финского залива для безопасности СССР. Он напомнил финнам, что они могут уступить мыс Ханко в любой предпочтительной для них форме: аренда, продажа, обмен. Финская делегация снова заявила, что вопрос о Ханко не подлежит обсуждению. «Вам нужны эти острова?» — внезапно спросил Сталин, указывая пальцем на настенную карту, на которой были обведены красными кружками три маленьких острова (Хермансе, Кое, Хесте-Бусе) к востоку от Ханко. По его словам, Советский Союз готов удовольствоваться арендой базы на этих островках, о которых большинство финнов даже никогда не слышало[4265].

У финской делегации опять же не было полномочий, чтобы соглашаться на это, и она попросила сделать перерыв, чтобы связаться с Хельсинки. 5 ноября приходилось на воскресенье, и собрать в этот день всех членов финского правительства было невозможно. 6 ноября советские власти устраивали традиционные предпраздничные торжества в Большом театре[4266]. В своем выступлении, опубликованном на следующий день в «Правде», Молотов хвастался, что после «освободительного похода» в Восточной Польше границы социалистического мира раздвинулись, а капиталистическому миру пришлось «немного потесниться и отступить». Ворошилов в своем приказе войскам 7 ноября отметил советскую победу над Японией на Халхин-Голе и завоевание Западной Украины и Западной Белоруссии, заявил, что Англия и Франция «выступают как <…> зачинщики и усердные продолжатели» войны и являются «агрессорами», и воспел «взаимные интересы» «двух крупнейших государств Европы», подписавших пакт Гитлер-Сталин[4267].

Финляндия с ее 4 миллионами жителей противостояла великой державе со 170-миллионным населением. Тем не менее Сталин не оставлял попыток заключить сделку[4268]. 7 ноября в 10 часов вечера Молотов по случаю Дня Октябрьской революции как нарком иностранных дел принимал на Спиридоновке иностранных послов. Обед сопровождался музыкальной программой с участием ведущих артистов страны. Таннер сидел за столом Молотова. (Паасикиви, сославшись на легкую простуду, не пришел.) Молотов после более десятка тостов, во время которых он каждый раз осушал свой бокал до дна, поднял тост за Финляндию, пожелав успеха на переговорах. Таннер поднялся с ответным тостом. На том же столе имелась карточка с именем Берии, но его место занимал его заместитель Меркулов, сидевший рядом с Таннером и по большей части молчавший. Микоян, тоже сидевший за главным столом, завел частный разговор с Таннером и явно был изумлен, когда тот назвал советские требования чрезмерными; Микоян в ответ сказал, что они «минимальные». По словам Таннера, нарком внешней торговли подчеркнул, что «Сталин — грузин, я — армянин, а многие другие [члены правительства] тоже принадлежат к национальным меньшинствам. Мы хорошо понимаем позицию маленькой страны»[4269].

За тем же главным столом нашлось место и для Шуленбурга, который, представляясь Таннеру, сказал, что специально прилетел из Берлина, чтобы в этот день быть в Москве, и что германское Министерство иностранных дел ожидает заключения финско-советского договора. (Гитлер, ознакомившись с подробностями, расценил требования Сталина как умеренные[4270].) Помимо того что Германия отказалась предоставлять военную помощь, если дело дойдет до войны, и Англия, и Франция, и США, и даже Швеция советовали Финляндии не рассчитывать на военную поддержку[4271]. По СССР в то время ходил анекдот о том, что финны попросили шведов прислать танки, а те ответили: «Сколько? Один или все три?». Впрочем, Сталин не собирался рисковать: допустив, чтобы советские требования стали известны чужим разведкам, он постарался подчеркнуть, что Москва не собирается каким бы то ни было образом покушаться на Аланды — группу островов, населенных шведами и подчинявшихся Финляндии. Любое советское присутствие на этих островах стало бы угрозой для Стокгольма. Эти утечки были призваны успокоить и Гитлера: прямо через этот стратегически важный архипелаг пролегал маршрут доставки шведской железной руды в нацистскую Германию[4272].

Кризис доверия

Фельдмаршал Маннергейм призывал свое правительство к компромиссу. Ясно осознавая империалистический характер России, он тем не менее видел наличие основы для сделки и частным образом объяснял штатским лицам, что Красная армия намного крупнее и лучше вооружена, чем во время вооруженной борьбы с финнами около двадцати лет назад, — притом, что финны теперь находились в одиночестве[4273]. Однако министр иностранных дел Эркко и премьер-министр Каяндер продолжали отмахиваться от обеспокоенности Сталина вопросом безопасности Ленинграда как от уловки. Другие члены правительства опасались, что Сталин не остановится на приобретении военных баз, подозревая, что, если финны пойдут на территориальные уступки, они столкнутся с эскалацией советских требований — сразу же или в будущем, — и что Сталин будет использовать территориальные посягательства как рычаг для ограничения или даже ликвидации суверенных прав Финляндии на независимые поступки. Еще 22 сентября 1939 года Молотов говорил эстонцам в Кремле — и его слова могли быть услышаны в Хельсинки, — что «Советский Союз превратился в могучее государство с высокоразвитой промышленностью, располагающее крупными вооруженными силами», и потому «статус-кво, сложившийся двадцать лет назад, когда Советский Союз был ослаблен Гражданской войной, не может считаться соответствующим текущей ситуации»[4274]. Но ни Сталин, ни даже Молотов не говорили ничего подобного финской делегации. Наоборот, и они, и другие представители советского режима неоднократно подчеркивали, что относятся к Финляндии с уважением и пониманием.

Гитлер с самого начала хотел всю Чехословакию — и не только ее, — но современники не желали этого понимать. Также они не желали понимать, что революционный империализм Сталина имеет пределы. Он подавил не только подлинную, низовую коллективизацию, проводившуюся анархистами в Испании, но и коммунистический путч в этой стране и решительно боролся с революционными побуждениями китайских коммунистов. В отношении Финляндии он тоже по-своему демонстрировал понимание каких-то пределов. Паасикиви во время последней паузы в переговорах отправил в Хельсинки телеграмму с вопросом о том, может ли он предложить остров Юссаре на западе и форт Ино (на мысе Инониеми) на востоке (напротив Кронштадта), предполагая, что в обмен на эти уступки можно будет добиться смягчения советских требований в отношении Карельского перешейка и окрестностей Петсамо на Крайнем Севере. Однако на этом решающем этапе финское правительство восприняло эти сделанные Сталиным в последнюю минуту уступки, имевшие целью заключение сделки, как подтверждение того, что он готов еще сильнее смягчить свои требования, а может быть, и вовсе блефует. Утром 8 ноября из Хельсинки пришла телеграмма с инструкциями — такими же жесткими, как и прежде. Паасикиви, пытаясь получить хоть какие-то полномочия на заключение соглашения, ответил: «Инструкции получены. Если на этой основе не будет соглашения, можем ли мы прервать переговоры?». Но Эркко не клюнул на эту наживку[4275].

В тот день, по словам Таннера, советское руководство еще отдыхало после праздника. 9 ноября по указанию Молотова советский поверенный в делах в Хельсинки, работающий под прикрытием агент НКВД Елисей Синицын, начавший работу в разведке всего несколькими месяцами ранее в захваченном советскими войсками Львове, встретился с Эркко. Синицын подчеркивал различия между отношением к Финляндии со стороны царского и советского правительств, но Эркко не шел на уступки[4276]. Тем же вечером финны опять вернулись в кабинет к Молотову, где опять присутствовал Сталин. Паасикиви зачитал ответ финского правительства на предложение Сталина уступить всего три островка к востоку от мыса Ханко: отрицательный. «Глаза у наших оппонентов широко раскрылись, — впоследствии писал Таннер. — Они явно ожидали, что мы с готовностью согласимся на это предложение». Паасикиви достал карту и предложил южную часть острова Суурсаари (Гогланд). Он пытался уговорить Сталина отказаться от притязаний на какие-либо территории на западе Финляндии (у входа в Финский залив) и говорить только о Восточной Финляндии (рядом с Ленинградом). Сталин сказал: «Вы не предлагаете даже Ино?»[4277].

После этого финны отбыли. Сталин вместе с Молотовым удалился к себе в «Уголок», где они пробыли до 11.05 вечера[4278]. Договоренности о новых сессиях не было. Впрочем, такое уже случалось дважды, и каждый раз ведомство Молотова возобновляло контакты. И верно, сразу после полуночи к финским делегатам явился курьер. Но, к смущению финнов, доставленное им послание от Молотова не содержало ни новых предложений, ни приглашения, а только казуистические рассуждения о концепции «территории». Тем не менее советская сторона поддерживала связь с делегацией. Тем же утром (10 ноября), после недолгого сна, финны ответили своим письмом. Но на протяжении субботы и воскресенья (11–12 ноября) они тщетно ожидали новых приглашений.

В частном порядке Мехлис, начальник политуправления Красной армии, заявил на заседании Оборонной комиссии Союза писателей по вопросу о Финляндии (10 ноября): «Армия наша на границе, в готовности». Он добавил, что «Германия делает в общем полезное дело, расшатывая Британскую империю. Разрушение ее поведет к общему краху империализма — это ясно». Согласно запискам драматурга Вишневского, Мехлис подчеркивал, что главный враг СССР — «конечно — Англия»[4279]. Черчилль продолжал оказывать противодействие созданию полноценного нацистско-советского союза. «Ваши претензии к Финляндии нахожу вполне естественными и нормальными», — сказал он Майскому за завтраком (13 ноября), подтвердив свою точку зрения, что в Балтийском море лучше господствовать Советскому Союзу, а не Германии. «Я хотел бы надеяться, однако, что СССР не прибегнет к силе для разрешения своего спора с Финляндией. Если бы СССР пошел по такому пути, то — вы сами понимаете — это произвело бы самое тягостное впечатление в Англии и надолго сделало бы невозможным улучшение англо-советских отношений»[4280].

Тогда же, 13 ноября, финская делегация была отозвана из Москвы на родину[4281]. Ее не провожал никто из видных сотрудников советского наркомата иностранных дел[4282]. «Правда» (13.11) проводила их обвинением в том, что хельсинкское правительство позволяет превратить Финляндию в «вооруженный лагерь», нацеленный на СССР.

Семья отошла для Сталина на второй план, но его дети могли неожиданно напомнить о своем существовании: в тот же день Василий написал письмо отцу. «Светлушка перепутала и сказала тебе, что я хочу к праздникам приехать в Москву, а ты разрешил приехать, — писал он. — Папа! Я не приеду больше до тех пор пока не кончу школу, хотя очень соскучился по тебе. Осталось недолго и я решил выдержать, потому что я думаю тебе будет приятней встретиться со мной уже окончившим школу, да и мне это будет во много раз приятней. Я думаю, что поймешь меня и согласишься со мной»[4283].

Сталин очень старался, чтобы в мире его не воспринимали как агрессора. 13 ноября В. И. Чуйков, командующий армейской группой, прямо заявил с трибуны Верховного Совета Белоруссии: «Если партия скажет, мы последуем словам песни: сперва Варшава, затем Берлин». На зашифрованном донесении белорусского партийного босса Пантелеймона Пономаренко Сталин написал для Ворошилова: «Кажется, Чуйков дурак, если не враждебный элемент. Полагаю, надо устроить ему взбучку. Это минимум»[4284].

14 ноября Шуленбург связался с Молотовым, чтобы узнать, как идут советско-финские переговоры, и обнаружил, что нарком иностранных дел «очень злится на финнов» и откровенно озадачен. Молотов высказал подозрение, что финское упрямство «подогревает Англия»[4285].

23 ноября Гитлер вызвал к себе 200 офицеров вермахта и призвал их ускорить подготовку к наступлению на Западном фронте. «Цель этого совещания — дать вам представление о мире моих мыслей, которые диктуют мои поступки перед лицом будущих событий, и сообщить вам мои решения», — начал он, после чего дал обзор германской истории и событий своего правления, включая победу над Польшей в навязанной им войне. Германия и он сам вынуждены сражаться, — утверждал Гитлер. «В борьбе я вижу участь всех существ, — отмечал он, выражая в этом заявлении свое мировоззрение. — Никто не может избежать борьбы, если он не хочет погибнуть». Гитлер называл эту борьбу «расовой» и борьбой за материалы (нефть, каучук, продовольствие), указывая, что «момент сейчас благоприятен, но через полгода все может измениться». Несколькими неделями ранее Гитлер чудом избежал покушения на его жизнь, устроенного Эльзером. «В качестве финального фактора я обязан, при всей скромности, указать свою собственную персону — незаменимую, — резюмировал Гитлер. — Мое место не сможет занять никто — ни военный, ни штатская личность. Покушения могут повториться <…> Участь рейха зависит от меня одного»[4286].

Сталин, при всем своем искреннем стремлении договориться, похоже, не понимал, что для уступки финнами каких-то территорий своей страны с чисто процедурной точки зрения требовалось пять шестых голосов в финском парламенте, а это, как объясняли финны, отнюдь не обеспечивалось автоматически. Сталин, привыкший к своему Верховному Совету, смеялся над этим, предлагая финнам, чтобы они заодно учли его голос и голос Молотова[4287]. Тем не менее несомненно, что деспот не занимался грубым выкручиванием рук финским делегатам, как он поступил с прибалтами[4288]. Почему он применял к финнам иной подход, остается неясно. Не то чтобы он боялся или хотя бы уважал финскую армию. Возможно, дело было в толике сентиментальности: именно в Финляндии он в декабре 1905 года впервые встретился с Лениным и именно там он скрывался от царской полиции[4289]. Возможно, такое отношение отражало реалистичное представление о степени финской автономии в период нахождения в Российской империи. Чем бы ни мотивировался Сталин, он отнюдь не выказывал себя националистом и неоднократно уменьшал свои требования. И все же он не мог заставить финское правительство поверить ему на слово[4290]. Послужной список Сталина и его методы — начиная с первого шага, сделанного начальником резидентуры НКВД в Хельсинки — не внушали доверия. И все же Сталин по-своему подтвердил серьезность своих намерений: он присутствовал на шести из семи формальных сессий переговоров, 12, 14, 23 (дважды) октября и 4 и 9 ноября. Никогда доселе Сталин не давал согласия на столько раундов торга с кем бы то ни было и тем более не присутствовал на них.

В плену иллюзий

После отъезда финнов из Москвы советские власти втихомолку ускорили сосредоточение войск. Неопытный агент разведки НКВД Синицын 12 ноября отправил в Москву льстивый доклад о якобы плачевном состоянии финской армии и недовольстве солдат, а также об экономических проблемах Финляндии[4291]. 15 ноября, в ходе семичасового марафона в «Уголке», Сталин приказал Мерецкову и Жданову, который в качестве ленинградского партийного босса был членом военного совета Ленинградского военного округа, объехать фронт с инспекцией[4292]. Финское правительство объявило, что гражданам, эвакуированным из приграничной полосы, будет обеспечен бесплатный проезд по железной дороге к постоянному месту жительства. Также по домам отправляли призванных в армию резервистов. Вновь открылись школы. Люди срывали с окон защитные полоски бумаги. Все эти военные предосторожности считались необходимыми еще до начала переговоров; отчего же они перестали быть необходимыми после провала переговоров?[4293]

Судя по всему, финская разведка воспринимала ускоренное наращивание советских войск как средство нажима, призванное заставить финнов продолжить невыгодные для них переговоры. Советские газеты не писали о завершении переговоров. Более того, финская разведка полагала, что советские войска едва ли совершат нападение в условиях суровой зимы и что сперва советская сторона выдвинет ультиматум, который даст время на подготовку[4294]. Более того, Финляндия заключила с СССР обязывающий пакт о ненападении. Однако Сталин цинично обошел это препятствие, позаимствовав страницу из гитлеровского сценария для Польши: вечером 26 ноября прилетевшими откуда-то пятью снарядами и двумя гранатами на советской стороне границы было убито четверо и ранено девять военнослужащих; так был создан casus belli[4295]. Уже утром того дня «Правда» писала, что финский премьер-министр «ужом вьется», что он «кувыркался» «как шут», и называла его «марионеткой» империалистических держав. Тем же вечером Молотов вызвал финского посла, осудил финскую «провокацию» на границе и потребовал отвести все финские войска на 15–20 миль от границы.

Финны, проведя расследование, пришли к выводу, что стреляли с советской стороны. Они были правы. В рамках операции, проведенной под руководством начальника ленинградского управления НКВД Гоглидзе, советские войска преднамеренно обстреляли свои собственные позиции[4296]. (При этом погибли советские солдаты; во время инсценировки, устроенной Гитлером, были убиты польские заключенные.) В сообщении ТАСС от имени Ленинградского военного округа, напечатанном 27 ноября в «Известиях» и «Правде», сообщалось о жертвах и выдвигались обвинения в адрес Финляндии. Тем же вечером Сталин принял Синицына, отозванного из Хельсинки, у себя в «Уголке». (По воле судьбы тем же вечером агент советской военной разведки капитан Зайцев (Бине) встретился в Берлине с Ильзой Штебе (Альта): невероятная советская шпионская сеть, действовавшая в Варшаве, была воссоздана в Берлине[4297].)

Примерно в полночь 27–28 ноября, после продолжительных внутренних дебатов в Хельсинки, финское посольство предъявило ответ своего правительства на обвинительную ноту Молотова о пограничном инциденте. Финны утверждали, что советские войска находились вне пределов дальнобойности финских батарей и не могли пострадать от финского огня, и предлагали совместный отвод войск от границы. 28 ноября Молотов заявил, что вследствие финской «агрессии» советская сторона освобождается от своих обязательств по двустороннему пакту о ненападении, несмотря на то что в данном договоре содержался юридический запрет на его одностороннюю денонсацию[4298]. Финский посол был вызван в советское министерство иностранных дел, где Потемкин сообщил ему о разрыве дипломатических отношений. С целью обеспечения оперативной внезапности советская «подсадная утка» сообщила финскому и шведскому военным атташе в Москве, что советская сторона придерживается позиции «ни мира ни войны», по аналогии с линией, которую проводил еще Троцкий в Брест-Литовске. К вечеру 29 ноября отчаявшееся финское правительство наказало своему послу передать Молотову, что если СССР возобновит переговоры, то советские требования могут стать предметом обсуждения[4299].

Еще до рассвета 30 ноября — без формального объявления войны — советская сторона открыла артиллерийский огонь, а советские самолеты, взлетевшие со своей новой базы в Эстонии, сбросили бомбы на территорию Финляндии, после чего 120-тысячные силы Красной армии перешли границу. «Мы идем в Финляндию не как завоеватели, а как друзья и освободители финского народа от гнета помещиков и капиталистов, — писали Мерецков и Жданов в обращении к войскам. — За безопасность северо-западных границ СССР и славного города Ленина! За нашу любимую Родину! За великого Сталина! Вперед, сыны советского народа, воины Красной Армии, на полное уничтожение врага!»[4300]

Из советских бомбардировщиков на Хельсинки сыпались бомбы и листовки, а финский кабинет никак не мог осознать, что началась полномасштабная война[4301]. Почему-то он счел мобилизацию, открыто проводившуюся Сталиным, такой же фикцией, как и его дипломатические уступки[4302]. Банкир-дипломат Паасикиви в день начала войны в отчаянии писал в дневнике: «Мы позволили нашей стране докатиться до войны с громадным Советским Союзом, хотя… 1) Никто не обещал нам никакой помощи. 2) У Советского Союза развязаны руки»[4303]. 1 декабря 1939 года Берия приказал лагерям ГУЛАГа быть готовыми принять 26 500 военнопленных[4304].

Народная Финляндия

Получив отпор со стороны Хельсинки, Сталин вознамерился посадить там дружественное правительство. Еще 10 ноября 1939 года он вызвал к себе в «Уголок» Отто Куусинена, сына портного и одного из руководителей Коминтерна[4305]. Куусинен (г. р. 1881) был участником «Германского октября» — неудачного коммунистического путча в 1923 году. В дальнейшем он предал Зиновьева, номинального председателя Коминтерна, бегая у него за спиной к Сталину. В итоге Куусинен оказался единственным уцелевшим членом ЦК Финской компартии, проживавшим в СССР; все остальные были расстреляны или отправлены в ГУЛАГ. 13 ноября — в день, когда финские делегаты отбыли из Москвы — Куусинен послал загадочный вызов Арво (Пойке — Мальчику) Туоминену (г. р. 1894), генеральному секретарю Финской коммунистической партии и последнему оставшемуся в живых члену президиума ленинского Коминтерна, спокойно жившему в шведской эмиграции. Туоминен большую часть десятилетия провел в финских тюрьмах, мечтая о дне, когда к власти в Финляндии придут «рабочие». В 1933 году ему было позволено уехать в Москву. В 1937 году ему как-то удалось вместе с женой выбраться из СССР, получив назначение в Швецию. «Сталин мог быть очень компанейским человеком в кругу близких друзей», — вспоминал он о нескольких своих встречах с диктатором, добавляя, что советский вождь «был, бесспорно, высоко одаренным и, в первую очередь, чрезвычайно энергичным человеком»[4306]. Сейчас же Туоминен отклонил множество отправленных ему с курьером вызовов назад в Москву, ссылаясь на слабое здоровье[4307].

Сталин поставил одного лишь Куусинена без Туоминена во главе марионеточного режима, называвшегося Финской демократической республикой или «Народным правительством», о существовании которого якобы стало известно из перехваченной в СССР радиопередачи в день начала войны, как будто бы новое «правительство» возникло само по себе[4308]. «Необходимо, — гласило „перехваченное“ воззвание, напечатанное в „Правде“ 1 декабря 1939 года — создать широкий трудовой народный фронт: весь рабочий класс, крестьянство, ремесленники, мелкие торговцы и трудовая интеллигенция, то есть огромное большинство нашего народа нужно объединить в единый народный фронт для защиты своих интересов, а к власти необходимо выдвинуть опирающееся на этот фронт правительство трудового народа, то есть Народное правительство»[4309]. Москва незамедлительно признала Народное правительство и передало в состав его «Народной армии» корпус численностью до 13 500 человек из числа этнических финнов, проживавших в советской Карелии, который, как надеялись, привлечет к себе финских рядовых солдат и тем самым обеспечит раскол вражеских сил[4310].

Молотов заранее предупредил немецкого посла Шуленбурга: «Не исключено, что в Финляндии будет создано другое правительство — дружественное Советскому Союзу, а также Германии, — и добавил: Это правительство будет не советским, а типа демократической республики. Советы там никто не будет создавать»[4311]. Эта позиция прозвучала и в конфиденциальном разъяснении, адресованном коммунистическим партиям всего мира, а также в публичном воззвании Куусинена, объявившего, что его правительство является «временным» и будет существовать до тех пор, пока не будет избран и начнет работу новый финский сейм[4312]. В целом все это должно было казаться блестящей стратегией: не позволить Германии или Англии использовать Финляндию для агрессии против СССР, изменить международные границы и тем самым повысить безопасность СССР, насадить в стране просоветский режим, что позволит в будущем провести полноценную советизацию. Идеолог Жданов, ссылаясь на советскую разведку, утверждал, что финские рабочие и крестьяне, составлявшие основную часть национальной армии, готовы приветствовать советские силы. Даже Ворошилов предсказывал, что «трудящиеся массы Финляндии <…> угрожают расправой тем, кто ведет политику, враждебную Советскому Союзу». В конце концов, разве ранней осенью 1939 года украинцы и белорусы из восточной Польши не приветствовали на радостных митингах Красную армию как «освободительницу»?[4313]

Первоначально Народное правительство было создано в Терийоки, маленьком сельском курорте, состоявшем из летних домиков, на финской стороне границы, где когда-то нашли убежище восставшие кронштадтские матросы[4314]. Когда начались военные действия, финны покинули поселок. Неизвестно, выезжал ли когда-нибудь сам Куусинен туда, где находилось его правительство. 2 декабря он был принят в «Уголке». В тот же день «Правда» напечатала на первой полосе снимок, изображавший, как Молотов и Куусинен в присутствии Сталина, Ворошилова и Жданова подписывают «договор» между СССР и финским Народным правительством, давшим согласие на все советские территориальные требования: отодвинуть границу на запад по Карельскому перешейку и соответственно передать Советскому Союзу 1500 квадратных миль финской территории, продать пять островов в Финском заливе, а также западную часть полуострова Рыбачий на Крайнем Севере, рядом с Петсамо[4315]. Согласно «конфиденциальному протоколу» СССР получал право устроить военную базу на мысе Ханко. В обмен марионеточному правительству отдавали советскую Карелию — не 2120 квадратных миль из ее состава, а все 27 тысяч. Карта этой новой «Народной Финляндии» была опубликована в «Правде» (3.12.1939).

Это и была одна из причин, почему Сталин отказался от формального объявления войны: Советский Союз вовсе не воевал с Финляндией, а поддерживал «демократические силы» этой страны в борьбе с «фашистской милитаристской кликой» «белого» финского правительства в Хельсинки[4316]. По приказу Сталина Берия освободил из ГУЛАГа уцелевших финнов, включая одного из сыновей Куусинена (от его первой жены), Эсу (г. р. 1906), который был арестован в Карелии, в сибирских лагерях заболел туберкулезом, а сейчас был назначен должностным лицом в новом правительстве[4317]. Куусинен «в глубине души был человеком гигантской и довольно циничной самоуверенности, — вспоминала разошедшаяся с ним его вторая жена, Айно. — Он не имел никаких практических знаний и никогда не смог бы сойтись с простыми финскими трудящимися и их семьями <…> До самого конца жизни провал социал-демократического восстания в Финляндии в 1918 году терзал его подобно открытой ране <…> Куусинен однажды сам сказал мне, что мечтает властвовать в Финляндии, а затем и стать „проконсулом“ всей Скандинавии; когда же и во всей остальной Европе установится коммунизм, он вернется в Москву и станет серым кардиналом Советской империи»[4318].

Военный дилетант

Гитлер за годы Первой мировой войны вырос в чинах только до капрала, однако Сталин и вовсе никогда не служил в армии. Он не вникал в подробности операций в ходе пограничной войны на Халхин-Голе летом 1939 года (этим занимались Штерн и Жуков). Не вмешивался он и в ход вторжения в Восточную Польшу осенью 1939 года (проходившего под командованием Семена Тимошенко из Киевского военного округа и Михаила Ковалева из Белорусского военного округа). Зимняя война, как стали называть советское вторжение в Финляндию, оказалась первой настоящей проверкой Сталина как военачальника со времен русской Гражданской войны. «Мелкие эпизоды в Манчжурии, у оз. Хасан, или в Монголии, — впоследствии говорил он, — это чепуха, это не война, это отдельные эпизоды на пятачке, строго ограниченном»[4319]. На самом деле победа над японцами в пограничной войне 1939 года, как и «прогулка» по Польше при содействии со стороны немцев внушили в Москве самодовольство. У финнов, в отличие от поляков, не имелось даже ни зениток, ни танков, помимо некоторого числа устаревших машин конструкции 1918 года. У них не было и радиостанций, из-за чего они были вынуждены пользоваться полевыми телефонами, а когда телефонные линии неизбежно рвались — гонцами. Однако полностью не подготовленной к войне, развязанной Сталиным, оказалась именно советская армия.

Если на переговорах с финнами звездой был Молотов, то на Зимней войне блистать должен был Ворошилов, однако военное планирование и управление самой войной велись из кабинета Сталина по ВЧ[4320]. Многие высокопоставленные функционеры пребывали в неведении, а если им хватало наивности жаловаться, Сталин напоминал им: «Когда будет нужно, вас тоже уведомят»[4321]. На заседании Главного военного совета Шапошников представил план кампании продолжительностью в несколько месяцев, предусматривающий атаку крупными силами на узких участках фронта с целью прорыва грозных финских укреплений. Сталин уважал Бориса Михайловича, как деспот почтительно обращался к своему начальнику штаба, бывшему царскому штабному офицеру, стоявшему во главе генштаба в 1928–1931 годах и с 1937 года. Однако Сталин отклонил этот план как недостойный великой державы. Он поручил военное планирование Ленинградскому военному округу, как будто речь шла о локальном столкновении на северо-западе страны. Логистику приходилось налаживать в спешке. Хуже того, Мерецков, командующий военным округом, поддакивал деспоту и ленинградскому партийному боссу Жданову, когда те утверждали, что сопротивление финнов будет подавлено за каких-то 12–15 дней[4322].

В своем пересмотренном военном плане, представленном 29 октября 1939 года, Мерецков послушно сократил число требуемых советских сил, в то же время предлагая наступать сразу во многих местах всей 800-мильной границы — широким фронтом, как двадцатью годами ранее, во время Гражданской войны. Всего 12 дивизий должны были нанести удар в 12 отдельных местах. Сталин решил не обсуждать новый план на Главном военном совете. Вместо этого он отправил Шапошникова отдыхать в Сочи[4323].

Благодаря тому, что Сталин перевел экономику на военные рельсы, и его личному вниманию к военным заводам Советский Союз был вооружен до зубов. В 1939 году наркомат вооружения был разделен на четыре отдельных наркомата: вооружения, боеприпасов, авиационной промышленности и судостроительной промышленности. Однако финны построили целый ряд оборонительных рубежей, известных как линия Маннергейма (который был их главнокомандующим) и включавших двухэтажные огневые точки из усиленного бетона и с броневыми колпаками. Хотя многие доты и бункеры были слишком старыми, чтобы противостоять огню современной артиллерии, некоторые были построены крепко и к тому же дополнялись танковыми ловушками, завалами из бревен, траншеями и минными полями. За этой линией были сооружены примитивные ловушки (валуны, заграждения из колючей проволоки). В советских военных отчетах утверждалось, что финны обклеивали свои укрепления портретами Сталина, чтобы красноармейцы опасались открывать по ним огонь, но это было попыткой оправдаться. Самым главным было то, что линию Маннергейма дополняли болотистые леса, бесчисленные озера и прочие естественные препятствия, которые и стали главной причиной того, почему война была начата в разгар зимы: предполагалось, что замерзшие водные пространства облегчат передвижение танкам и артиллерии на колесах. Но при этом советские механизированные части пытались вести на такой неподходящей местности маневренную войну в немецком стиле.

Не имея достаточно места, чтобы маневрировать своими тяжелыми силами и обрушивать на врага превосходящую огневую мощь, Красная армия сталкивалась с тем, что целые дивизии рассекались на куски (или замерзали насмерть). Более того, Красная армия поспешно бросала танки в примитивные лобовые атаки при отсутствии пехотного прикрытия, и финны уничтожали их такими импровизированными средствами, как бутылки с горючей жидкостью, воспламеняемой поджигавшимися вручную фитилями — они использовались еще на гражданской войне в Испании, а сейчас стали известны как «коктейль Молотова». («Я никогда не думал, что танк может гореть так долго», — говорил один финн.) Более того, северная зима с ее длинными ночами сводила на нет советское господство в воздухе. Еще 19 ноября, за 11 дней до начала военных действий, когда Мерецков объезжал свои войска и улаживал проблемы с их развертыванием, его штабной автомобиль увяз в глубоком снегу, и он заключил, что «воевать в этих краях будет очень трудно»[4324]. Зима 1939/1940 года оказалась особенно холодной: в одном месте на Карельском перешейке была зафиксирована рекордно низкая температура в –43 °C[4325]. Красная армия страдала от массовых обморожений. Ни климат, ни местность не должны были стать для советского руководства сюрпризом.

Финляндия продемонстрировала тактическое превосходство. Темные силуэты красноармейцев выделялись на белом снегу, даже если они не разжигали костры, чтобы согреться; сами же финны приспособились к войне в субарктической глуши, одеваясь в белый камуфляж, используя мобильные отряды лыжников и с помощью автоматного огня нанося удары во фланги и в тыл советским частям, что являлось их асимметричным ответом. Среди финнов такая тактика была известна как «мотти», что означало «заготовка дров» или «рубка врага на части». Особенно метких финских снайперов называли «белой смертью»[4326]. «Это финны избрали такую тактику борьбы в лесах, забирались на сосны, прикрывались ветками, надевали белые балахоны и становились совершенно незаметными, — частным образом поражался Сталин. — Наши подходят, а их расстреливают в упор с деревьев»[4327]. Даже сдавая те или иные территории, финны вывозили все полезные припасы и скот. Кроме того, они оставляли на видных местах заминированные привлекательные предметы — велосипеды, граммофоны, радиоприемники[4328]. Некоторых советских командиров ловили на том, что они давали приказ атаковать и сбегали с поля боя. Раздавались жалобы на то, что красноармейцы получают ничтожные 8 рублей в месяц, в то время как чиновникам в тылу за безопасную кабинетную работу платят 800 рублей. В Ленинграде докладывали, что вернувшиеся с фронта бойцы поспешно распродают армейское имущество[4329].

В подцензурную советскую публичную сферу просачивалась лишь скудная и искаженная информация о ходе военных действий. «Правда» находила нужным печатать опровержения слухов о том, что Красная армия находится на грани поражения. По сведениям НКВД, в ленинградских военных госпиталях раненых красноармейцев окружали толпы людей в надежде узнать, что на самом деле творится на фронте[4330].

Выявленные просчеты

20 января 1940 года из Парижа в качестве корреспондента прибыл эмигрант Владимир Зензинов, которому в итоге удалось попасть на фронт, где он собирал письма из дома, найденные на телах убитых красноармейцев. «Трупы встречались всюду — по одному, по два, целыми группами, — писал Зензинов, — были места, где они лежали кучами, один на другом — в самых страшных и непонятных позах». Он находил письма из самых разных концов страны, от Ленинграда до Владивостока. Это были по большей части личные письма от родителей, сестер и братьев, любимых, жен, детей, в них встречались игривые звукоподражания и они были полны беспокойства за своих родных и близких, которым грозили ранения и гибель на фронте. Они часто завершались упованиями на Бога. Их авторы упоминали, что слушают радио в надежде получить хоть крупицы информации. В них было полно жалоб на волокиту при выплате пособий семьям, чьи сыновья призваны в армию, на ничтожные заработки в колхозах, на непомерные налоги, на нехватку одежды и обуви. Однако финны в них обычно назывались «фашистами», «белогвардейцами» или «агентами английской буржуазии», а их адресатов призывали «сплотиться вокруг нашего любимого отца и друга товарища Сталина», «защищать наши священные рубежи» и «освободить финский народ». Как резюмировал Зензинов, «все советское население было искренне убеждено, что нападающей стороной явилась Финляндия, натравленная на Советский Союз империалистическими правительствами Англии и Франции, и что Советский Союз только оборонялся»[4331].

Возможно, Зензинов недооценивал стремление людей принять меры к тому, чтобы их письма были получены. (Они не знали, что если перлюстрации и цензуре подвергалось едва ли не каждое письмо с фронта, то не всякое письмо из тыла проходило эту процедуру.) Как бы то ни было, сотни этих рукописных писем пронизаны ощущением внушенного лексикона («большевистский язык») и советского патриотизма.

Подобной сплоченностью вокруг своего флага отнюдь не могло похвастаться Народное правительство, не имевшее никаких финских подданных, так как находилось там, откуда гражданское население было по большей части эвакуировано. Многочисленные наступления Мерецкова не приносили успеха, и на подвластной этому правительству территории новых поселений не прибавлялось. Его «штат» ютился в лачугах приграничного поселка. «…в Терийоках нет никакого финского правительства и ни один из министров Куусинена не находится и не находился в Терийоках, — сообщал по телефону в московскую редакцию железнодорожной газеты „Гудок“ ее молодой сотрудник, — …правительство Куусинена существует на бумаге и <…> наши войска несут огромные потери». Эта корреспонденция не попала в газету: о ней стало известно в НКВД[4332]. Собственно говоря, едва ли не единственным учреждением, работавшим в Терийоки, было ленинградское Управление НКВД, чьи сотрудники обосновались там и посылали донесения об опустевших окружающих селах и нападениях «бандитских формирований»[4333]. Хотя созданное Сталиным Народное правительство не сумело сплотить финнов на основе гипотетических классовых конфликтов, оно все же укрепило решимость народа сражаться — уже не за какие-то острова в Финском заливе, а за существование независимой Финляндии[4334].

Ни одна страна не признала сталинский марионеточный режим, и его существование нисколько не развеяло сложившееся в мире мнение, что агрессором является Москва. Аргументы, приводившиеся советскими властями в отношении Восточной Польши — что на самом деле это Западная Украина и Западная Белоруссия, а аннексия имела своей целью «защиту» национальных меньшинств, — применительно к Финляндии не работали. Слабая Лига Наций при решительной поддержке Англии и особенно Франции объявила советское нападение на Финляндию «незаконным» и 14 декабря 1939 года исключила СССР из своих рядов. За это проголосовали только семь из пятнадцати членов Совета Лиги в нарушение устава Лиги, требующего большинства голосов, причем трое из этих членов (Южная Африка, Боливия и Египет) были введены в состав Совета за день до голосования. Но исключение все же состоялось и не было отменено. Советский Союз был единственным членом Лиги, когда-либо подвергшимся такому унижению.

Сталин не учел всей глубины враждебности со стороны западных держав и Лиги, не посоветовавшись даже с последними экспертами, пережившими его чистки[4335]. Он в полной мере не учел и негативных последствий своих отношений с Германией. Советское вторжение в Финляндию поставило Гитлера в неудобное положение. Граждане Германии не знали о секретном протоколе к пакту 1939 года, по которому Финляндия была включена в советскую сферу влияния; они знали лишь то, что дружественный им «нордический народ» подвергся нападению и что Гитлер потворствует и способствует этой агрессии. Немецкие должностные лица, начиная с посла в Хельсинки, пытались изменить германскую политику и их жалобы частично достигали фюрера, который вообще-то лично сочувствовал финнам. Однако германские дипломаты неоднократно получали указания избегать антисоветского тона даже в частных разговорах о Финляндии, в то время как власти немецких портов не пропускали грузы оружия для Финляндии из Италии и Венгрии. Вызвав еще большее возмущение, Германия поспешно эвакуировала из Финляндии Volksdeutsche (этнических немцев)[4336].

Приходилось приглядывать и за Дальним Востоком. Зорге доносил (25.11.1939) об идущих в японском генштабе дискуссиях о возможном разделе Китая на три сферы влияния: японскую (северо-восток, центр), советскую (северо-запад) и сферу правительства Чан Кайши в Чунцине (юго-восток). Однако в противоположность своему договору с Гитлером о Польше Сталин никогда не стремился поделить Китай с другой державой. Так или иначе, японцы, как сообщала в Москву китайская Коммунистическая партия, вскоре начали сосредоточение в Маньчжоу-Го дополнительных войск[4337].

Что самое скверное, наличие финского Народного правительства не позволяло Сталину откликаться на зондаж со стороны нового правительства в Хельсинки. Уже на второй день войны те непримиримые члены правительства, которые выступали против сделки, были отправлены в отставку, а на их место взяли финнов, готовых вести торг по многим из требований, выдвинутых Сталиным[4338]. Выяснилось, что финским политикам потребовалась демонстрация силы, чтобы согласиться на предложенный Сталиным вариант обмена землями и аренды военных баз. Один из секретов победы в войне — быстрая реакция на неожиданные события, но прежде всего в придачу к военным действиям требуется политическое планирование. Как объяснял Клаузевиц, «В войне всегда следует видеть не какую-то вещь саму по себе, а орудие политики». Если бы советское нападение было мудро задумано как быстрый, массированный удар, за которым бы последовала пауза и требование немедленно вернуться за политический стол переговоров, то все могло бы кончиться уже через несколько дней[4339]. Однако такая хитрая стратагема требовала утонченности, которой не было у Сталина, не говоря уже об окружавших его сломленных людях. Вместо этого дело оборачивалось для СССР катастрофой[4340]. «Папа и мама, — писал советский боец в одном из сотен писем, отрывки из которых приводились в докладах бериевского НКВД, предназначенных для „Уголка“. — Наша армия встретила огромное сопротивление <…> Местность такая чертовская, что нельзя пройти танкам, застревают в болоте»[4341].

Юбилейный угар

В 1939 и 1940 годах Сталин принял у себя в кабинете 2 тысячи посетителей — это был максимум за три десятилетия его пребывания у власти. Помимо этого, он встречался с иностранными официальными лицами в кабинете у Молотова, а также участвовал в дополнительных заседаниях в кабинете у Микояна (на которых утрясались детали с немецкими торговыми представителями)[4342]. Заседания в «Уголке» нередко продолжались по семь часов или больше; многие заканчивались уже после полуночи, а то и к трем часам ночи. Сейчас же, когда доблестная маленькая Финляндия вызывала сочувствие всего мира, в «Уголке» царило еще большее напряжение, чем во время пограничной войны с Японией, азартного покера с Гитлером и расчленения Польши. Не исключено, что стресс и долгие часы работы взяли свое: у Сталина обострились его хроническая лихорадка, стрептококк и стафилококк, а также болело горло. В умах было еще свежо воспоминание о молниеносном захвате Польши Германией, составлявшем убийственный контраст с неуклюжим продвижением советских войск по Финляндии. И словно этого было мало, Шуленбург еще и передал предложение немцев оказать Советскому Союзу военную помощь. «Можете себе представить! — вспоминал Хрущев. — Гитлер демонстрировал нам наше же бессилие. Хотел, чтобы мы сами признали это, приняв его помощь. В советском руководстве нарастала тревога»[4343].

Серьезные трения начались и в советско-германских торговых и экономических отношениях. В октябре 1939 года в связи с новым торговым соглашением в Германию отправилась советская делегация; немцы пытались играть роль внимательных хозяев, поселив представителей пролетарского государства в лучшем берлинском отеле «Адлон»[4344]. Однако немцев привел в бешенство предъявленный в конце ноября список пожеланий на 48 страницах: русские хотели купить не только истребители, крейсеры и артиллерию, но и целые предприятия — всего на 1,5 млрд рейхсмарок. 11 декабря Риббентропу пришлось напомнить советскому послу Шкварцеву, что «Германия ведет войну» и не в состоянии «выйти за пределы того, что в силах человеческих»[4345].

В тот же день машина Мехлиса, двигавшаяся в составе конвоя под Суомуссалми в Центральной Финляндии, неподалеку от советской границы, была обстреляна и вышла из строя; несколько человек было ранено. Мехлис добрался до советской погранзаставы лишь спустя тринадцать часов — судя по всему, проведя ночь в лесу. Той же ночью 11–12 декабря, после того как Молотов и Ворошилов покинули «Уголок» почти в час ночи, в 2.30 деспот вызвал к себе Берию. Нарастающая катастрофа, наконец, нашла отражение и в суровых донесениях НКВД о Красной армии. 15 декабря Сталин приказал Берии развернуть в тылу советских войск семь новых полков НКВД, чтобы пресекать попытки отступления[4346]. Однако переломить ситуацию на полях сражений было не так-то просто. Деспот едва ли не каждую ночь принимал у себя в «Уголке» военных. 15 декабря они пробыли там с 11 вечера до 1.25 ночи; Ворошилов и Молотов задержались до 5 утра. И генералы, и подручные снова явились туда на следующий вечер. С вечера 18 декабря до раннего утра 20 декабря Молотов и Ворошилов в целом пробыли в «Уголке» девять часов (с перерывами), а затем вернулись туда вечером 20-го и пробыли у Сталина до 3.45 ночи. Когда они уходили, было уже 21 декабря — официальный день рождения Сталина, которому исполнилось 60 лет[4347].

Победу над Финляндией предполагалось отпраздновать в рамках юбилея, и Жданов заказал Шостаковичу музыку, чтобы исполнять ее на улицах Хельсинки. Эта «Сюита на финские темы» так и не была исполнена, но в Екатерининском зале Большого Кремлевского дворца все же состоялись юбилейные торжества. На прием были приглашены ровно 60 гостей по числу 60 лет, прожитых Сталиным (согласно некоторым источникам, гостей было 70 или 80); Сталин лично пожимал каждому руку. После неизбежных тостов за деспота он ответил на них тостами за советских летчиков, артиллеристов, танкистов, моряков, рабочих, крестьян. Все были в восторге. Молотов, заявив, что «более великого вождя, чем Ленин, я не знаю», в своем тосте отметил, что «тов. Сталин в некоторой части имеет преимущество перед Лениным. Ленин долгие годы был оторван от своего народа, от своей страны и жил в эмиграции, а тов. Сталин все время живет и жил в народе, в нашей стране». Затем деспот вместе со своей свитой направился в соседний Георгиевский зал, где было устроено представление. Молотов без устали танцевал, демонстрируя результаты уроков танго, которые он брал вместе с Ворошиловым, и пел — не фальшивя[4348].

29-летний Аркадий Райкин, родившийся в Латвии, еще входившей в состав царской России, и обучавшийся в еврейском хедере, был мастером пародий и подражаний, особенно бездушным советским бюрократам. В тот вечер он должен был впервые выступать в Кремле, но затем ему сказали, что его выступление отменено, и он весь вечер развлекал публику более низкого сорта в Доме актера. Вернувшись в свой номер в гостинице «Москва», он неожиданно узнал, что его разыскивали по всему городу — чтобы он выступил перед Сталиным, — но сейчас уже слишком поздно. Райкин лег спать. Около 5 утра его разбудил телефонный звонок: ему пришлось немедленно спускаться вниз, его забрала присланная за ним машина и отвезла в Кремль, от которого было рукой подать до гостиницы, и там Райкина отвели в Георгиевский зал. Представление, организованное Комитетом по делам искусств, давно закончилось, но Сталин и его свита не ушли, и для них был наспех устроен второй «концерт». (Выйдя из гостиницы, Райкин увидел, что в той же машине, которая дожидалась его, сидит Наталья Шпиллер, сопрано из Большого театра.) Столы в Большом Кремлевском дворце по-прежнему ломились от угощения и напитков; Сталин спросил Райкина, для чего тому нужна маленькая сумка-«авоська», которую тот принес с собой, и Райкин ответил, что взял ее на всякий случай, в надежде, что вдруг удастся достать каких-нибудь продуктов, точно так же, как на это надеялись советские граждане, все время носившие с собой такие же «авоськи».

Пиршество продолжалось до 8 утра этой «незабываемой ночи», как ее описывал глава Коминтерна Димитров[4349]. Лукавый Райкин вспоминал, что, когда праздник наконец завершился, Хрущев провожал Сталина к выходу, обнимая деспота за талию[4350]. Александр Пирогов (г. р. 1899), великий бас — и самый молодой из всех, кто когда-либо получил звание народного артиста СССР, — тоже был вызван выступать на праздничном вечере в Большом Кремлевском дворце, когда юбилейные торжества уже шли вовсю. Он только что пел со сцены Большого театра в «Иване Сусанине» Глинки, был утомлен и отклонил «приглашение». Его друзья и родственники, придя в ужас, ожидали его ареста. Пирогов же был невозмутим. «Репрессировать меня труднее, чем наркома, — якобы заявил он. — Нарком — фигура политическая, и в правительстве мало тех, кого нельзя было бы заменить. Со знаменитым артистом это сложнее»[4351].

Сергей Прокофьев сочинил в честь Сталина специальную кантату «Здравица», использовав в ней народные мотивы; ее исполнил Николай Голованов, дирижер Большого симфонического оркестра СССР, игравшего классическую музыку на советском радио[4352]. Серию специальных концертов дал хор Красной армии; усиленное внимание вновь уделялось теме «Сталин — руководитель и строитель Красной армии». Лицо Сталина вышивали на туркменских и узбекских коврах, вырезали на кости резчики из жителей Крайнего Севера, рисовали на палехских лакированных шкатулках. Государственная Третьяковская галерея устроила выставку «Сталин и люди советской страны в изобразительном искусстве», на которой было представлено множество картин маслом, бюстов, гравюр и книжных иллюстраций. «Воля миллионов уже давно поставила перед искусством тему „Сталин“, как центральную тему», — гласил каталог выставки[4353]. В число работ, получивших наибольшую известность, входила картина Александра Герасимова «Сталин и Ворошилов в Кремле», изображавшая обоих вождей, одетых в армейские шинели и фуражки, в полный рост на фоне облачного неба и кремлевских стен и башен[4354]. Большинству художников приходилось рисовать Сталина по ретушированным фотоснимкам, но Герасимову деспот позировал[4355]. Более живой по композиции была картина Василия Ефанова «Незабываемая встреча» (1937); на ней улыбающийся Сталин держал в обеих руках ладонь девушки на приеме для активисток тяжелой индустрии; здесь же, в заваленной цветами кремлевской комнате со стенными деревянными панелями, присутствовали аплодирующие Орджоникидзе, Молотов, Хрущев, Каганович, Ворошилов, Буденный, Калинин и недавно скончавшаяся Крупская[4356].

Тогда же Сталин получил свой первый орден Ленина — через десять лет после его учреждения. В то время как барды из всех союзных республик наперебой сочиняли панегирики вождю, были учреждены «Сталинские премии» для самых выдающихся ученых, конструкторов-оружейников и художников: премия первой степени составляла ошеломляющую сумму в 100 тысяч рублей — притом, что средняя величина годового оклада в стране едва ли достигала 10 тысяч рублей[4357]. Более 4 тысяч студентов были удостоены сталинских стипендий. Партия проводила групповые экскурсии по домам, в которых жил Сталин в Сольвычегодске, Тбилиси и Гори. В Баку открылся музей старого большевистского подполья[4358]. В советских киножурналах показывалось, как заводы и фабрики по всей стране выполняют к юбилею взятые на себя производственные обязательства и как лачугу в Гори, в которой родился Сталин, посещают толпы паломников, хотя Сталин не дал ТАСС разрешения отражать энтузиазм масс[4359]. «Кто победил в „криви“ [грузинский кулачный бой]? Сосо! — вспоминал Григорий Елисабедашвили, приятель юного Сталина и по церковно-приходской школе в Гори, и по Тифлисской семинарии. — Кто дальше всех бросил мяч? Сосо! В то же время кто больше всех прочел книг? Сосо!.. Кто лучше и приятнее всех поет? — Сосо!» Сталин запретил издавать эти воспоминания, написав: «Кроме всего прочего, автор безбожно наврал»[4360].

Впрочем, по указанию деспота в «Правде» (21.12) была опубликована его новая «краткая биография» на 12 полосах (вдвое больше объема стандартного номера), составленная Институтом Маркса — Энгельса — Ленина; кроме того, она была напечатана в виде книги объемом в 88 страниц первоначальным тиражом более 1 млн экземпляров. Получив свой экземпляр книги, Сталин заявил своим помощникам, что у него «не было времени ее смотреть». На самом же деле он изменил некоторые фразы, кое-что вставил, кое-что вычеркнул и заменил некоторые фотографии[4361]. Но краеугольным камнем оставалась связь с Лениным. «О Ленине он думает всегда, и даже тогда, когда мысли его погружены в проблемы, подлежащие разрешению, рука его машинально, автоматически чертит на листке бумаги: „Ленин… учитель… друг…“ — писали в „Правде“ Поскребышев и Двинский, два главных помощника Сталина. — Как часто после рабочего дня уносили мы с его стола исчерченные этими словами вдоль и поперек листочки»[4362].

Часть поздравлений, присылавшихся со всех заводов, из всех колхозов и со всех краев света, попала также в юбилейный номер «Правды». На следующий день (22 декабря) Академия наук избрала Сталина своим «почетным членом», несмотря на отсутствие у него какой-либо ученой степени. В «Правде» был напечатан снимок, на котором благодушный Сталин получал букеты цветов от женщин и детей различных национальностей СССР. В декабре 1939 года поздравление Сталину прислал и Адольф Гитлер — оно было опубликовано на первой полосе «Правды»: «Ко дню вашего шестидесятилетия прошу вас принять мои самые искренние поздравления. С этим я связываю свои наилучшие пожелания, желаю доброго здоровья вам лично, а также счастливого будущего народам дружественного Советского Союза».

Сталин любезно ответил фюреру: «Прошу вас принять мою признательность за поздравления и благодарность за ваши добрые пожелания в отношении народов Советского Союза»[4363]. От руководителей Англии и Франции поздравлений не поступило. Однако журнал Time назвал Сталина человеком года (1939), противопоставив его таким поджигателям войны, как Гитлер, Муссолини и Франко, а также Рузвельту. (Гитлер был назван в Time человеком года в 1938 году.) «Поступки Сталина в 1939 году — писал журнал, — были позитивными, неожиданными, потрясшими мир»[4364].

Коррекция курса

Тем временем в Финляндии, где финские резервисты — нередко еще совсем мальчишки, не начавшие бриться, — голодали и мерзли, но сражались с многократно превосходящими их силами Красной армии, громоздились друг на друга трупы советских солдат. «Русские, — писал фотограф американского журнала Life, — лежали покинутые и скрюченные в своих тяжелых шинелях и бесформенных валенках, с пожелтевшими лицами, с белой изморозью на ресницах. Поверх льда лес был усеян оружием, фотографиями и письмами <…> Здесь были мертвые танки с сорванными гусеницами, мертвые телеги, мертвые лошади и мертвые люди, преградившие дорогу и оскверняющие снег»[4365]. Ворошилов требовал сместить и предать трибуналу Мерецкова и подчинявшихся ему офицеров как «трусов и копуш (а есть среди них и свиньи)»[4366]. Берия, не желая плестись в хвосте, тоже рекомендовал прибегнуть к арестам[4367]. Сталин не потакал им. Но он все же отправил бешеного Мехлиса назад в Финляндию и 29 декабря вместе с Ворошиловым и Шапошниковым подписал приказ советским войскам перейти к обороне и не допускать своего окружения финнами. В этом приказе он предупреждал командиров — а на самом деле самого себя, — что «война в Финляндии — война серьезная, заметно отличающаяся от нашей осенней кампании в Польше»[4368].

От советской военной разведки поступали тревожные донесения (20, 24, 28, 29 декабря) о том, что Румыния интенсивно готовится к войне против СССР и устраивает концлагеря для людей, сочувствующих СССР. Советские официальные круги беспокоило и то, что в войну с СССР могли вовлечь и Турцию[4369]. На этом фоне поступило обнадеживающее донесение от советского агента Штебе, которая на основе сведений, полученных от Шелиа, сообщала, что Гитлер замышляет в 1940 году «большое наступление на Западе. На одном из заседаний намечен план: сначала захват Франции, Бельгии и Голландии, затем удар по Англии. Среди военных имеется оппозиция по этому вопросу». Когда Гитлеру задали вопрос о позиции СССР, он якобы ответил, что «СССР будет занят в Финляндии»[4370].

28 декабря Сталин наконец созвал Главный военный совет, который подверг неудачный военный план Мерецкова разгромной критике. Когда Сталин спросил, кто из собравшихся готов взять на себя командование, это вызвался сделать Тимошенко, амбициозный командующий Киевским военным округом, при условии, что ему будет разрешено вернуться к старому плану, предложенному Шапошниковым и Генштабом. 31 декабря 1939 года Сталин наградил Шапошникова орденом Ленина, а спустя семь дней вызвал Жданова и Мерецкова к себе в «Уголок». «На нас смотрит весь мир, — упрекнул деспот Мерецкова. — Авторитет Красной армии — гарант безопасности СССР. Если мы застрянем перед таким слабым противником, это возбудит антисоветские силы в империалистических кругах»[4371]. 7 января 1940 года деспот формально назначил Тимошенко в «помощники» к Мерецкову, покончив с идиотским подходом, при котором война считалась каким-то местным делом Ленинградского военного округа[4372].

Тимошенко, родившийся в 1895 году в крестьянской семье в Бессарабии, вблизи от Одессы, на Первой мировой войне служил пулеметчиком, в 1918 году пошел на службу в Красную армию, в 1919 году вступил в партию, во время Гражданской войны познакомился в Царицыне со Сталиным и под его покровительством рос в чинах, став самым высокопоставленным командиром на западе СССР. Однако вытащить страну из финского болота было непросто. В ночь с 7 на 8 января Сталин позвонил Штерну, незадолго до этого назначенному фронтовым командиром в Финляндии, чтобы обсудить с ним донесения о заторах на транспорте (на проводе был также Ворошилов). Сталин предупредил Штерна, чтобы тот не перевозил войска на грузовиках по городским улицам, как будто это было причиной задержек. Штерн указал, что конские упряжки загромождают дороги, и заговорил об отчаянной нужде в подкреплениях и припасах. «Необходимо мобилизовать для нас все концентрированное мясо и белок, консервированную рыбу, галеты и сухой спирт, сколько способна дать нам страна, поскольку нередко мы не в состоянии обеспечить войска всем положенным им питанием, — сказал он Сталину. — Также необходимо не присылать красноармейцев старше 30 лет на этот суровый театр — у меня все, прошу прощения, что задерживаю вас»[4373].

Покровитель

В том январе 1940 года всем евреям в возрасте от 10 лет, проживавшим в оккупированной нацистами Польше (в «Генерал-губернаторстве») было приказано носить на правой руке поверх одежды белую повязку с синей звездой Давида. В части Польши, аннексированной немцами, евреи были обязаны носить желтые нашивки со звездой Давида. Также звездой Давида следовало обозначать принадлежащие евреям магазины и другие предприятия, что нередко влекло за собой их экспроприацию. Многих евреев в Польше отправляли на принудительные работы.

В Москву приходили доносы на Чойбалсана, монгольского вождя-палача, отобранного Сталиным, о том, что тот запускает руку в государственную казну. Однако Сталин знал, что Чойбалсан лоялен ему. Получив аудиенцию в «Уголке» (3.01), Чойбалсан предъявил на ней список пожеланий: новая железная дорога, мясоперерабатывающий завод и цементная фабрика. Он был награжден орденом Ленина. Сталин приказал увеличить поголовье монгольского скота с 20 с чем-то миллионов до 200 миллионов. (К 2000 году оно достигло 30 млн.) Также советский деспот выбрал для Монголии новый государственный герб (всадник на коне) и навязал ей проект новой конституции и программу Монгольской народной партии, предусматривавшую ликвидацию остатков феодализма и «развитие по некапиталистическому пути с целью подготовки к вступлению в социализм», минуя капитализм. После возвращения марионетки Чойбалсана в Улан-Батор он провел X съезд Монгольской народной партии. Он остался и премьер-министром, и военным министром, однако съезд формально утвердил назначение на руководящие должности ряда молодых людей, включая Юмжагийна Цеденбала, в 1938 году окончившего Сибирский финансовый институт в Иркутске и по настоянию Москвы в 23-летнем возрасте ставшего генеральным секретарем монгольской партии[4374].

Головокружительные назначения новых людей на высокие должности продолжались и в СССР. 8 января 1940 года Александр Яковлев (г. р. 1906) сидел за своим столом в конструкторском бюро на Московском авиазаводе № 39, когда зазвонил телефон. «Вы очень заняты? — услышал он голос в трубке. — Вы не могли бы приехать сейчас?». Это был Сталин. Уже через пятнадцать минут Яковлев был у него в «Уголке». Сталин сказал присутствующим, что Михаил Каганович, брат Лазаря, снят с должности наркома авиационной промышленности. «Какой он нарком? Что он понимает в авиации? — сказал Сталин прямо в лицо Лазарю Кагановичу, добавив, намекая на еврейское происхождение его брата: Сколько лет живет в России, а по-русски как следует говорить не научился!» Новым наркомом был назначен Алексей Шахурин, партийный босс Горьковской области (а до того — Ярославской, где выпускались самолеты). «А вас, — продолжал Сталин, обращаясь к Яковлеву, — решили назначить заместителем к товарищу Шахурину». Яковлев сослался на отсутствие опыта, но присутствующие возразили, что у Шахурина тоже нет опыта. «Значит, заместителем наркома не хотите быть? — спросил Сталин. — Может быть, вы хотите быть наркомом?» — улыбнулся он и напомнил о партийной дисциплине: «А мы не боимся насилия, мы не остановимся, когда нужно, перед насилием. Иногда насилие бывает полезно, не было бы насилия, не было бы революции. Ведь насилие — повивальная бабка революции».

Яковлев вспоминал, как он задавался вопросом: «Как отнесутся к моему назначению конструкторы и другие деятели нашей авиации: ведь я среди них самый молодой?» Он получил новую квартиру в новом жилом комплексе наркомата, но без телефона. Ему позвонил Сталин. Не желая лишний раз беспокоить единственного соседа по дому, у которого был телефон и который принял звонок, Яковлев вышел на улицу, чтобы самому позвонить Сталину, и деспот спросил его, почему он так долго не отвечал. Яковлев сказал, что ему пришлось воспользоваться таксофоном. «Как, у вас нет телефона?!» — удивился Сталин. На следующий день, вернувшись домой с работы, Яковлев обнаружил, что у него в квартире установлен городской телефон. Однажды Сталин снова позвонил ему и начал задавать вопросы о конкретном самолете, но Яковлев ответил: «Такие вопросы по городскому телефону обсуждать запрещено». «Ах, верно, я и забыл! — сказал Сталин и спросил: А что, у вас на квартире нет прямого телефона?». «Конечно, нет», — ответил Яковлев. «По штату не положено?» — засмеялся Сталин. Когда Яковлев назавтра вернулся домой, у него в квартире стоял второй телефон — кремлевская «вертушка»[4375].

Вот так и жили бесчисленные молодые функционеры: Сталин вызывал их в свою святая святых, и многие лишь там узнавали, где находится его место работы и что сам он называет свое святилище «Уголком» — после чего сами могли шептать это слово другим посвященным. Сталин держался с ними доверительно, и всех их неизбежно поражала его осведомленность: он знал характеристики различных артиллерийских орудий, отличительные особенности разных сортов стали, даже число цехов у них на заводах. Он выполнил домашнее задание, он разбирался в технике, он знал, какие проблемы стоят перед ними. Он говорил сдержанно и терпеливо объяснял, почему нужно придерживаться именно этой линии, зачем им браться за те или иные поручения и выполнять его невыполнимые требования. Они начинали чувствовать, что он приглядывает за ними и наставляет их. Кого-то он вызывал часто, кого-то — всего лишь раз в жизни, но даже один визит к нему мог стоить всей этой жизни.

Другой молодой протеже Сталина, Василий Емельянов (г. р. 1901), заместитель наркома оборонной промышленности, был вызван в «Уголок» 13 января. Он стажировался на заводе Круппа в Германии и получил задание наладить производство советской брони. Емельянов прибыл в Кремль с группой, включавшей директора Ижорского завода и конструктора, которые должны были выпускать легкие броневые щиты для пехоты на лыжах. Поскребышев впустил их в кабинет. Там они увидели среди прочих Ворошилова и Молотова, а также наркома вооружения Бориса Ванникова, который принес показать новую модель автоматической винтовки. Сталин якобы взял прототип винтовки со щитком, лег на пол и стал кататься по нему, принимая различные позы и целясь из винтовки сквозь щель в щитке. Затем он встал на ноги и сделал ряд предложений — например, немного увеличить размер щитка и приладить к нему полку для запасных патронов. Конструктор записывал его замечания в блокнот[4376].

Несмотря на устроенную Сталиным импровизацию на полу, броневой щиток — который еще предстояло запустить в массовое производство, — не спас положения в Финляндии. Эту задачу предстояло решить Тимошенко, который прибыл в «Уголок» вместе с Александром Василевским из Генштаба сразу же после того, как ушли Емельянов и другие. Составлялись окончательные планы наступления.

Подозрения

Тогда же, 13 января 1940 года, Сталин получил от советской разведки русский перевод нелестного внутреннего донесения о советско-финской войне, посланного в Берлин немецким послом в Хельсинки[4377]. Из перехваченных докладов хотя бы вытекало, что Германия не собирается помогать Финляндии. Однако англичане в январе 1940 года начали обсуждать вопрос о возможном военном содействии финнам[4378]. Сэр Эдмунд Айронсайд, начальник британского Имперского генерального штаба, отправил посланника в полевую ставку к Маннергейму, и 8 января в ходе долгого разговора финский главнокомандующий сказал, что ожидает нового советского наступления, но заявил, что продержится до мая. Он просил прислать истребители, боеприпасы, артиллерию и, самое главное, 76,2-мм противотанковые пушки — и «тогда, может быть, случится чудо и мы одержим победу — мы должны ее одержать». Маннергейм упомянул об иностранном легионе численностью в 30 тысяч человек, но, похоже, он больше всего упирал на то, чтобы западные державы сами атаковали советские нефтепромыслы. «Как вы думаете, вы сумеете выступить на Кавказе? — спросил он. — Это должно быть несложно». Он утверждал, что «захват Баку станет смертельным ударом и для Германии, и для России», и настаивал, чтобы британские экспедиционные силы захватили в придачу Мурманск и Архангельск. Однако Айронсайд использовал утверждение Маннергейма о том, что финны смогут продержаться до мая, как предлог для того, чтобы не спешить выполнять его просьбу об оружии и вооруженном содействии со стороны западных держав[4379]. Тем не менее Берия прислал Сталину донесение (13.01) о том, что Англия поставит Финляндии 12 бомбардировщиков «Бристоль-Бленхейм» для разрушения железной дороги Ленинград — Мурманск и проведения демонстративных налетов на Ленинград и Москву. Майский сообщал, что англичане настроены решительно[4380].

Сталина начала посещать мысль, что его надули[4381]. Из британских источников через советскую резидентуру в Лондоне Москва до войны получала сообщения о пессимизме Маннергейма — а сейчас те же самые источники докладывали о его уверенности в своих силах. Не заманили ли британские секретные службы Сталина в ловушку своей дезинформацией? Данные разведки, на которых строился советский план войны, оказались ошибочными[4382]. Ранее Черчилль говорил Майскому, что он сочувствует советскому намерению захватить Финский залив — а теперь? «Финляндия — прекрасна, нет, велика: в когтях угрозы Финляндия показывает, на что способны свободные люди, — заявил он в выступлении по радио 20 января 1940 года — Услуга, оказанная Финляндией, великолепна. Финны показали всему миру военную несостоятельность Красной армии и красных ВВС. Многие иллюзии в отношении Советской России развеялись за эти недели свирепых боев за полярным кругом»[4383].

Кот в мешке? Сталин начал подозревать, что многие из его агентов в Англии — которых курировал Анатолий Горский, — слишком хороши, чтобы не быть липовыми, и это подозрение бросило тень на поразительную «Кембриджскую пятерку». Деспот обратился к своим шпионам в Париже, которые доносили, что французы замышляют воздушные налеты на Баку, откуда СССР получал 80 % своего авиационного топлива, 90 % керосина и более 90 % бензина[4384]. Также французы якобы планировали напасть на северные города Мурманск и Архангельск с целью дальнейшего захвата Ленинграда и установления власти белых. Это был самый кошмарный сценарий, стремлением избежать которого Сталин в первую очередь и мотивировался, решив надавить на Финляндию. Сталин следил за западными махинациями вокруг Турции — возможной участницы воздушных налетов западных держав на Баку. Германская разведка начала подыгрывать западным планам интервенции с намерением еще глубже вбить клин между Францией и Англией с одной стороны и Советским Союзом — с другой[4385]. Советское верховное командование отдало приказ открывать огонь, не спрашивая разрешения, по любым иностранным самолетам, пересекающим советскую границу[4386].

17 января 1940 года Сталин утвердил приговоры 457 известным людям; расстрелу подлежали 346 из их числа, включая Ежова, а также писателя Исаака Бабеля, журналиста и пропагандиста Кольцова и театрального режиссера Мейерхольда — трех давних светочей страны, каждого из которых Ежов обвинял в шпионаже[4387]. Четыре дня спустя, когда в Большом театре отмечалась очередная годовщина смерти Ленина, Сталин сказал, обращаясь к своему ближайшему окружению: «Маяковский был лучшим пролетарским поэтом. Десять томов стихов Демьяна Бедного не стоят одного этого стихотворения Маяковского. Д. Б. никогда бы не поднялся до таких высот».

Той же ночью Сталин в присутствии других заявил, что «Ворошилов — хороший парень, но он человек не военный». Деспот признал, что Финляндия подготовилась к большой войне, но при этом вышла за рамки собственных военных возможностей: «ангары на тысячи самолетов — а у Финляндии их [всего] несколько сотен». Он грозился, что теперь, когда Красная армия перешла в наступление, в Финляндии «не должно остаться ничего, кроме детей и пожилых людей», и добавил: «Финская территория нам не нужна. Но Финляндия должна быть государством, дружественным Советскому Союзу». После этого он предложил тост: «За бойцов Красной армии, которая была необученной, скверно одетой и скверно обутой, которую мы сейчас снабжаем одеждой и обувью и которая сражается за свою несколько запятнанную честь, сражается за свою славу!»

На торжества прибыл Григорий Кулик с дурными известиями с фронта. Кулик, родившийся в крестьянской семье под Полтавой, был штабным артиллерийским офицером царской армии и познакомился со Сталиным в годы Гражданской войны; в 1937 году деспот поставил Кулика, известного грубияна и тупицу, во главе главного артиллерийского управления Красной армии. «Вы впадаете в панику, — сейчас увещевал его Сталин. — Я пришлю вам книгу [Георгия] Челпанова об основах психологии». Сталин заметил, что когда православные священники «получали тревожные вести, они отправлялись в баню, купались, мылись и только после этого оценивали события и принимали решения»[4388].

После траурных торжеств, с 23 января по 3 февраля, Сталин всего один раз принимал людей у себя в «Уголке», сразу после полуночи 29 января, и то недолго: Молотова (65 минут), Микояна (30 минут), Кулика (25 минут) и Шапошникова (48 минут)[4389]. В тот же день Коллонтай в Стокгольме получила телеграмму от Молотова, который, к ее удивлению, дал ей указание уведомить шведское правительство, что СССР согласен вести переговоры с финским правительством в Хельсинки[4390]. Едва ли Сталин имел намерение действительно вступить в переговоры, поскольку полным ходом шло планирование грандиозного советского наступления. Вероятно, деспот скорее хотел положить конец имевшимся у западных держав побуждениям оказать военное содействие финнам. В феврале 1940 года Сталин приказал Берии отозвать Горского и закрыть всю советскую резидентуру в Лондоне, которая превратилась в канал «дезинформации»[4391].

Расправы

10 февраля 1940 года, отвечая на статью в «Правде» с изложением напечатанной в журнале истории о своих героических подвигах в дореволюционном бакинском подполье, Сталин отметил ряд неточностей (указывая, что он никогда не редактировал газету рабочих-нефтяников) и раскритиковал изображение Ворошилова («Тов. Ворошилов был в Баку всего несколько месяцев и потом уехал из Баку, не оставив после себя заметных следов»). В своем письме, помеченном «Не для печати», Сталин также подверг сомнению использовавшиеся в статье воспоминания, указывая, что они, вероятно, «продиктованы» журналистами[4392].

Примерно в то же время были приведены в исполнение основанные на сфабрикованных показаниях смертные приговоры ряду деятелей культуры, а также бывшему первому замнаркома НКВД Михаилу Фриновскому, бывшему замначальника внешней разведки Шпигельгласу, бывшему начальнику разведки и сотруднику Коминтерна Трилиссеру, Ефиму Евдокимову и поляку Реденсу, свояку Сталина (входившему в «польскую диверсионно-шпионскую группу»). Жена Фриновского была расстреляна за день до него; вскоре после этого был расстрелян и их сын-старшеклассник. На допросах Реденс под пытками сознался в причастности к уничтожению невиновных людей, когда он возглавлял управления НКВД Украины, Москвы и Казахстана. Его жену Анну — сестру Нади Аллилуевой — и двух их сыновей не тронули, и они по-прежнему жили в элитном Доме на набережной и имели возможность навещать Светлану в Зубалово (но не в Кремле)[4393].

Роль главного палача обычно исполнял Василий Блохин (г. р. 1895). Этот сын бедного крестьянина из Центральной России уже к середине 1920-х годов стал главным исполнителем приговоров в НКВД и был известен сослуживцам своими характерными коричневым кожаным картузом, коричневыми кожаными крагами выше локтей и коричневым кожаным фартуком. Он пережил смену Ягоды на Ежова и Ежова на Берию, хотя последний, насколько известно, пытался арестовать его как ежовца и собирал на него необходимый компромат[4394]. Блохину выпала честь расстрелять Ежова[4395]. В своем последнем слове на «суде», проходившем в кабинете коменданта тюрьмы, Ежов отвергал обвинения в шпионаже и терроризме и просил не трогать его пожилую мать и приемную дочь. «Я почистил 14 000 чекистов, — заявил он. — Но моя вина заключается в том, что я мало их чистил». Его труп был сожжен в крематории Донского монастыря и прах был захоронен в общей могиле вместе с прахом Тухачевского. Самые последние слова Ежова были обращены к деспоту: «Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах»[4396].

«Ежов мерзавец! — говорил Сталин Яковлеву, новому замнаркома авиационной промышленности. — Разложившийся человек. Звонишь к нему в наркомат — говорят: уехал в ЦК. Звонишь в ЦК — говорят: уехал на работу. Посылаешь к нему на дом — оказывается, лежит на кровати мертвецки пьяный. Многих невинных погубил. Мы его за это расстреляли»[4397].

Территория Финляндии начала подвергаться массированным артиллерийским обстрелам, а затем, 11 февраля, в морозы, достигавшие –35 °C, после все более мощных артиллерийских обстрелов, известных как «огневая стена», началось наступление Тимошенко по направлению на Виипури. Вместо того чтобы вести маневренную войну среди полузамерзших болот разрозненными частями, Тимошенко на классический наполеоновский манер собрал в один кулак 450-тысячные силы, которым противостояло до 150 тысяч финнов. Через неделю Красная армия наконец прорвала линию Маннергейма, вынудив финнов к отступлению. (Ворошилов поначалу отказывался верить телефонному донесению Мерецкова о прорыве.) Огонь советской артиллерии буквально вырывал громадные финские бетонные укрепления из земли, словно пытаясь отыграться за прежние унижения[4398]. 15 февраля Сталин, испытавший сильное облегчение, но снова страдающий от лихорадки и тошноты, вновь подвергся врачебному осмотру. «Перед Сталиным на столе была разложена карта Финляндии, — вспоминал его врач. — Сталин взял большой толстый карандаш, обозначил на карте обстановку на фронте, а затем, постукивая по карандашу, сказал: „Выборг будет взят со дня на день“»[4399].

В тот же день, когда в Финляндии началось наступление Тимошенко, Сталин упрочил свою сделку с Гитлером новым торговым соглашением, заключенным после трудных переговоров (11.02.1940). Советский Союз обязывался в течение следующих полутора лет поставить Германии сырья на сумму в 650 млн рейсхмарок, дав обещание поставить две трети этого количества в течение ближайшего года, Германия же взамен должна была поставить промышленные товары на такую же сумму, но в течение 27 месяцев — это была серьезная уступка с советской стороны[4400]. Новый рог изобилия должен был дать Германии советское фуражное зерно и бобовые (1 млн тонн), нефть (900 тысяч тонн), железный лом и чугун (800 тысяч тонн), фосфаты (500 тысяч тонн), железную руду (500 тысяч тонн), платину, хромовую руду, асбест, иридий и альбумин. Прежние невнятные обещания немцев о «промышленных поставках» сейчас по настоянию Сталина приобрели облик четырех списков на 42 страницах: полностью оснащенный танк типа Pz III, пять истребителей «Мессершмитт» Bf-109E и пять Bf-109C, два бомбардировщика «Юнкерс-88», два легких бомбардировщика «Дорнье-215», один вертолет Fa-226, а также двигатели, артиллерийские орудия, бронеавтомобили, артиллерийские прицелы, всевозможные запасные части (поршневые кольца, свечи зажигания, пропеллеры, перископы для подводных лодок) и большой военный корабль «Лютцов». Также эти списки включали турбины, локомотивы, экскаваторы, подъемные краны, кузнечные прессы, дизельные двигатели и стальные трубы. Имелся даже список того, что могло заинтересовать СССР в будущем[4401].

В Китае тем временем разваливался восстановленный «единый фронт». Под яростными ударами японских самолетов, танков и артиллерии Китай проигрывал все сражения на поле боя, но не войну. Гоминьдановское правительство сперва ушло из Северного Китая, обменивая территорию на время, затем, теряя все больше земель вдоль побережья, отступило на запад, вглубь страны, откуда проводило диверсии и фланговые операции с целью продержаться дольше японцев с их крайне растянутыми линиями снабжения[4402]. Наконец, Чан Кайши перешел в контрнаступление силами сразу нескольких фронтов. В своем личном дневнике он снова писал, что угроза стране со стороны китайских коммунистов, которые, по его мнению, сотрудничали с японцами, превышала угрозу со стороны последних[4403]. Чжоу Эньлай в обширном докладе заявлял, что численность партии составляет почти полмиллиона человек, а численность 8-й армии — более 250 тысяч человек (и еще 30 тысяч человек числилось в Новой 4-й армии). При этом в бюджете коммунистов наблюдался серьезный дефицит: около 358 тысяч долларов в месяц — немалая сумма, которую Чжоу Эньлай просил у Москвы. Его просьба покрывала более 40 % общих военных и гражданских расходов китайских коммунистов. 23 февраля Димитров отправил Сталину черновик ответа, а два дня спустя ему удалось поговорить со Сталиным по телефону. «Не может принять меня по поводу китайских дел, — в тот день отмечал Димитров в дневнике. — Очень занят. Еще не прочел присланный ему материал. „Много бумаг и нет времени их читать. Решайте сами“»[4404].

Димитров завершил эту дневниковую запись словами: «Мы им поможем»[4405]. Чжоу Эньлай, лечивший в Москве сломанную руку (он упал с лошади), увез в Яньань, столицу красного Китая, резолюцию Коминтерна, предоставлявшую китайским коммунистам большую свободу действий: они были вправе принимать решения, исходя из быстро меняющихся местных обстоятельств. Мао воспользовался этим, чтобы укрепить свою власть. Димитров телеграфировал Мао (17.03.1940) о том, что Чжоу Эньлай «лично проинформирует вас обо всем, что мы обсуждали и решили относительно китайских дел. Вам следует все серьезно обдумать и совершенно самостоятельно принять решительные меры. В случае несогласия с нами по тем или иным вопросам прошу вас быстро поставить нас в известность и привести свои доводы»[4406]. Такое почтительное отношение Москвы к иностранным коммунистам было делом неслыханным. Мао воспользовался бумагой из Коминтерна, чтобы назначить на ключевые должности лояльных ему людей и запланировать основание новых коммунистических баз в Китае[4407].

Также на фоне финских событий Берия в начале марта 1940 года докладывал Сталину, что «В лагерях для военнопленных НКВД СССР и в тюрьмах западных областей Украины и Белоруссии в настоящее время содержится большое количество бывших офицеров польской армии, бывших работников польской полиции и разведывательных органов, членов польских националистических контрреволюционных партий, участников вскрытых к[онтр]р[еволюционных] повстанческих организаций, перебежчиков и др».. Ссылаясь на осведомителей, он называл их всех «заклятыми врагами советской власти, преисполненными ненависти к советскому строю», и писал, что каждый из них «только и ждет освобождения, чтобы иметь возможность активно включиться в борьбу против советской власти». Некоторые даже имели неосторожность писать ходатайства с указанием на то, что согласно советской пропаганде, СССР не находился в состоянии войны с Польшей и поэтому их нельзя держать в заключении как военнопленных. С тем чтобы ускорить вынесение им приговоров, Берия рекомендовал сформировать тройку из него самого, Меркулова и начальника 1-го спецотдела НКВД. Сталин вычеркнул синим карандашом имя Берии, подчеркнул имя Меркулова и вписал «Кобулов»[4408]. 5 марта Сталин от имени Политбюро одобрил учреждение тройки и «специальную процедуру» по ликвидации 21 857 взятых в плен или арестованных польских офицеров, гражданских служащих и представителей интеллигенции. Ворошилов, которому пришлось уступить Берии свои полномочия распоряжаться военнопленными, захваченными в ходе польской кампании, тоже подписал расстрельный приказ вместе с грозным Молотовым и Микояном. Офицеров польской армии — среди которых встречались украинцы и евреи — убивали в нескольких местах, включая Катынский лес под Смоленском[4409].

Ликвидация польских офицеров, находившихся в советском плену, производилась примерно одновременно с аналогичными нацистскими мероприятиями по другую сторону границы под руководством Ганса Франка, который, объясняя свои действия, указывал: «Я совершенно открыто признаю, что это будет стоить жизни нескольким тысячам поляков, прежде всего из руководящего слоя польской интеллигенции»[4410]. Советские власти начали подготовку к расстрелам, возможно, еще в январе 1940 года. Через агентов в Англии до их ушей, вероятно, дошли ходившие по Франции слухи о том, что польские войска в изгнании («добровольцы») будут использованы для штурма советских позиций на севере Финляндии, около Петсамо; согласно этому сценарию, офицеры польской армии, находившиеся в СССР, возможно, в итоге сыграли бы ту же роль, которую сыграл в 1918 году Чехословацкий корпус — а именно раздули бы огонь гражданской войны[4411]. Однако вне зависимости от подобных опасений причина резни в конечном счете находилась в бездонном колодце советско-польской вражды[4412]. Семьям казненных, сосланным в Казахстан, ничего не сообщалось; впрочем, многие из них сами не пережили выпавших на их долю испытаний. Немногих высокопоставленных польских офицеров, включая генерала Владислава Андерса, оставили в живых — возможно, с целью как-то использовать их в будущем; некоторые другие уцелели, так как предложили свои услуги НКВД. Расстрелы в Катынском лесу оказались не только еще одним эпохальным преступлением советского государства, но и стратегической ошибкой.

Все это происходило в условиях строжайшей секретности. Советским людям продолжали рассказывать сказки. 8 марта 1940 года на экраны вышел фильм «Член правительства», в котором снова ненадолго появлялся Геловани в роли Сталина. Действие фильма начинается весной 1930 года, когда бедная крестьянка Александра Соколова (ее сыграла блистательная театральная актриса Вера Марецкая) вступает в колхоз и становится его председателем, отважно справляясь со всеми препятствиями на пути к коллективизации: недоверием со стороны односельчан, ложными наветами в ее адрес, бюрократизмом, вредительством. Героиня вживается в свою должность, порывает со своим мужем-ретроградом во имя новой жизни, авторитетно выступает от имени народа и в итоге оказывается выбрана депутатом в новый Верховный Совет СССР — Марецкая сыграла самого сильного на тот момент женского персонажа в советском кино[4413]. Советская пресса в течение нескольких дней только и писала, что о 50-летии главы правительства, Молотова (9 марта 1940 года), называя его «очень крупной фигурой»[4414]. 10 марта, не дотянув двух месяцев до своего 49-летия, от нефросклероза — наследственной болезни почек — умер Михаил Булгаков[4415]. «Мастер и Маргарита» и многие другие его произведения остались неопубликованными.

Откровение

12 марта финское правительство, содрогнувшееся от того, что яростная «огневая стена» Тимошенко превратила Виипури, переименованный в Выборг, в разбомбленные руины и открыла дорогу на Хельсинки, запросила мира. По донесениям НКВД, Финляндия находилась на грани полного военного коллапса. Сталин воздержался от полного покорения страны (которое с самого начала не входило в его намерения). Он не счел нужным присутствовать на многочисленных заседаниях, на которых обсуждались детали условий финской капитуляции. Молотов, сняв свое первоначальное предложение уступить финнам значительную часть советской Карелии, теперь требовал кусок финской Карелии, а также весь Карельский перешеек до самого Выборга — что было намного больше довоенных предложений и больше, чем финны потеряли в боях. Когда они начали возражать, Молотов отрезал: «Любая другая великая держава на нашем месте потребовала бы военных репараций или всю Финляндию». Когда же финны напомнили, что в 1721 году Петр Великий выплатил компенсацию за земли, захваченные Россией на Балтике, Молотов рявкнул: «Напишите письмо Петру Великому — если он прикажет, мы заплатим компенсацию»[4416].

Последствия довоенного отказа гражданских лидеров Финляндии заключить сделку стали для страны настоящим нокаутом[4417]. «Условия мира обременительны для нас, — указывал Таннер, участник неудачных переговоров, — однако правительство радо, что договор не ограничивает суверенитета и независимости Финляндии и что программа правительства Куусинена не будет выполняться»[4418]. В Хельсинки были приспущены флаги, газеты вышли с черными рамками, по радио играли похоронную музыку.

В финляндском вопросе Сталина поддержали двое из числа его наиболее свирепых критиков-эмигрантов. Павел Милюков, бывший лидер конституционных демократов (кадетов), живший во Франции, говорил о Зимней войне: «Мне жалко финнов, но я за Выборгскую губернию»[4419]. Троцкий тоже поддерживал СССР в конфликте с Финляндией, вслед за идеологом Ждановым воображая, что советское вторжение станет сигналом к началу классовой гражданской войны в Финляндии. Троцкий утверждал, что, как и в Испании, правы те, кто выступает на стороне левых, хотя финским рабочим и крестьянам оказалось сложно избавиться от помещиков и буржуазии. В реальности, разумеется, финские рабочие и крестьяне упорно поддерживали «буржуазный» режим. После войны Троцкий писал, что «Авторитету диктатора [Сталина] нанесен непоправимый удар»[4420].

Сталин не стал требовать от хельсинкского правительства подписания пакта о взаимопомощи вроде тех, что были навязаны прибалтам[4421]. По-видимому, он стремился избежать если не дальнейших осложнений в отношениях с западными державами, то по крайней мере захвата ими плацдарма в Скандинавии под предлогом «помощи» угнетаемой Финляндии. Также нужно напомнить, что в составе царской России Финляндия имела особый статус (а в течение какого-то времени и собственную конституцию). Также, возможно, Сталин был впечатлен сопротивлением, оказанным финнами. «Мы знаем, что Петр I воевал двадцать один год за то, чтобы отобрать всю Финляндию у Швеции», — говорил он в следующем месяце советским военным, видимо, в порядке объяснения, почему Финляндия не была аннексирована[4422].

В международной системе, не прощающей ошибок, малым странам приходится быть умными — и чем меньше страна, тем умнее она должна быть, особенно в тех случаях, если в силу своего географического положения она привлекает к себе пристальное внимание со стороны великих держав и учитывается в их расчетах[4423]. Финское правительство было право с моральной и не право с геополитической точки зрения. В 1938 году руководители Чехословакии — оказавшейся в дипломатической изоляции, но имевшей передовую армию, — выказали неготовность расплачиваться за независимость ценой войны с Гитлером. В 1939 году находившиеся в дипломатической изоляции и при этом слабо вооруженные финны предпочли сражаться, однако на кону стоял не их суверенитет, а их нейтралитет, что понимали финский делегат Паасикиви, у которого были связаны руки, и фельдмаршал Маннергейм, и с запозданием поняли Таннер и остальные. Выступление Гитлера в защиту этнических немцев за границей оказалось ложью, только предлогом для того, чтобы проглотить все чехословацкое государство, но проявлявшаяся Сталиным забота о безопасности Ленинграда, даже если она напоминала об истории русского экспансионизма, не была просто предлогом.

Финляндия дорого заплатила за войну, которой можно было избежать. Почти 400 тысяч финнов (по большей части мелких фермеров) — более 12 % населения страны — добровольно эвакуировались с аннексированных Советским Союзом территорий в оставшуюся часть Финляндии, бросив свои дома и различное имущество, но при этом они спаслись от арестов. Финляндия потеряла 11 % своей территории и до 30 % своих довоенных экономических активов. Помимо того, что ей пришлось расстаться со значительно большей территорией по сравнению с тем, что она потеряла бы, если бы до войны пошла на политические уступки, не менее 26 662 финнов было убито и пропало без вести, 43 357 было ранено и 847 попали в советский плен. Прежде финны упорно не желали отдавать линию Маннергейма с ее укреплениями, но сейчас они все равно ее потеряли. («Даже будучи взорванной и пробитой во многих местах, — вспоминал Александр Солодовников, который весной 1940 года отправился на автомобиле из Ленинграда в только что завоеванный Выборг, чтобы создать там русскоязычный театр, — эта „линия“ поражала чудовищным нагромождением хитроумных дотов, дзотов, бетонных глыб и замаскированных ловушек»[4424].) В итоге финны лишились и своего заветного нейтралитета (вступив в союз с нацистской Германией).

Великие державы обычно могут рассчитывать на наличие серьезного пространства для маневра, позволяющего исправить даже самые вопиющие ошибки, но в конце 1930-х и в 1940-е годы это пространство резко сузилось. Вследствие финского сопротивления 105-дневная Зимняя война обошлась Сталину еще дороже, чем финнам. Правда, деспот все-таки обезопасил Ленинград, отодвинув от него границу, как и океанский порт Мурманск, а Красная армия, включая ее командование, получила ценный, хотя и болезненный, боевой опыт[4425]. Однако Советский Союз потерял убитыми и пропавшими без вести ни много ни мало 131 476 человек; еще не менее 264 908 человек было ранено или заболело, включая обмороженных, лишившихся пальцев на руках и ногах или ушей. Общие советские потери приближались к 400 тысяч человек примерно из 1 млн мобилизованных — почти 4 тысяч потерь в день[4426]. (Впоследствии во время Сталинградской битвы ежедневные потери составляли около 3300 человек.) Еще 5486 красноармейцев попали в плен, и многие из них после возвращения домой были отправлены в ГУЛАГ за то, что позволили врагу захватить себя. Разумеется, гигантские масштабы потерь хранились в тайне, но тем не менее во время дискуссии об уроках войны один из советских генералов язвительно заметил: «Мы захватили достаточно земли, чтобы похоронить своих мертвых»[4427].

В тени шокирующих потерь, понесенных Красной армией в декабре 1939 года, остались не только впечатляющие успехи февраля 1940 года, но и тот факт, что СССР в итоге одержал решительную победу и перевыполнил поставленные перед собой цели[4428]. Иностранные разведки ломали голову, не зная, как оценить силу гигантской Красной армии, и сейчас они решили, что нашли ответ: она ничего не может. Они не принимали во внимание всех сложностей войны в болотистом бездорожье, к тому же в разгар зимы, как их первоначально не принимали во внимание Сталин и его командиры. Германский Генштаб в канун нового 1940 года указывал, что в количественном отношении Красная армия — «грандиозное орудие войны», однако «русские „массы“ — не соперник армии с современной техникой и умелым командованием»[4429]. Даже после того, как Красная армия переломила ход войны, немцы, наряду с англичанами и французами, сохранили необоснованную уверенность в том, что Советский Союз — колосс на глиняных ногах. 31 марта 1940 года Гитлер на закрытой встрече в рейхсканцелярии со своими командирами назвал СССР «упорным противником», но далее объявил русских «неполноценными» и заявил, что у советской армии «нет командования», павшего жертвой еврейско-большевистской лжи[4430].

Советская военная доктрина в ее самых продуманных вариантах уже давно делала упор на решительные контратаки, децентрализованное командование и организационную гибкость, но в рамках политического деспотизма с такой жесткой иерархией на практике был реализован только первый принцип. На финском фронте серьезную помеху военным действиям создавал невероятный хаос в тыловых службах, а вследствие сверхцентрализации и неопытности командиров они не могли приноровиться к местным условиям и захватить инициативу на поле боя. О масштабе проблем свидетельствовали и ужасающие потери, и громадный расход боеприпасов. Однако Тимошенко сумел повысить скоординированность и гибкость, организуя комбинированные атаки с участием танков и авиации, а также наладив устойчивую вертикальную и горизонтальную связь с начальством и с соседними штабами и службами. Вместе с тем Сталин при помощи Мехлиса пересмотрел организацию политического воспитания войск, поставив на первое место дисциплину и традиции российской императорской армии. С конца 1939 года и на протяжении 1940 года советская печать публиковала статьи о военном гении Александра Суворова, генералиссимуса XVIII в., а также на тему великорусского национализма, превращая войну с финнами в «отечественную войну»[4431].

В случае Финляндии значение этого важного сдвига оценить трудно. Солдаты-призывники — крестьяне из колхозов и рабочие из заводских общежитий, — впервые оказавшиеся за границей с задачей «освободить» эксплуатируемый финский народ из-под власти «белофиннов», увидели, что простые финны живут в ладных, хорошо оснащенных домах. Советские молодые парни, и особенно их командиры, как и в 1939 году в Польше, жадно набрасывались на трофеи — швейные машинки, граммофоны, велосипеды, кухонную утварь, шелковые чулки, женские платья, обувь. Но в то же время, несмотря на рекордные морозы, ужасающие проблемы со снабжением и некомпетентное командование, Красная армия сохраняла высокий боевой дух. Советские призывники и резервисты нередко продолжали сражаться даже в окружении, превращая свои танки в импровизированные доты[4432]. Правда, в тылу действовали заградотряды НКВД — хотя дезертирство все равно имело место. Однако неспособность нанести поражение финнам вызывало в Красной армии всеобщее желание защитить свою честь. Советские полковники и капитаны на фронте, сами призванные из запаса, знали, что Красная армия умеет сражаться.

Из числа посторонних одному только финскому фельдмаршалу Маннергейму — бывшему царскому офицеру — открылась истина об этом звере, полном противоречий. «Среди высшего командования наблюдались признаки некоей инертности», — отмечал он, указывая, что Красная армия воспроизводит недостатки, присущие царской армии. — «Русские основывали свое военное искусство на материальной мощи и действовали неуклюже, безжалостно и причудливо. Бросалось в глаза отсутствие творческого воображения в тех случаях, когда изменение ситуации требовало быстрых решений». С равной и, опять же, почти уникальной проницательностью он усматривал в колоссальной голой мощи Красной армии, этой расточительной, но решительной военной машины, один из стержней, вокруг которых вращался XX век[4433].

Отцы и дети

Насколько известно, Сталин признал в разговоре с Шапошниковым: «Относительно Финляндии вы оказались правы»[4434]. Такое признание своей ошибки, даже в частном разговоре, было для него исключительной редкостью. Вероятно, Сталин сделал его вследствие своего уважения к Шапошникову — чувства, которое пошло на пользу протеже Шапошникова, Александру Василевскому (г. р. 1895), в 1937 году окончившему Академию Генерального штаба и в следующем году вступившему в партию (когда возобновился прием в нее). Отец Василевского был священником, мать — дочерью священника. В 1939 году он стал заместителем начальника оперативного управления Генштаба и принимал участие в подготовке плана Зимней войны, отвергнутого Сталиным. Однажды в первой половине марта 1940 года, после долгого совещания в «Уголке», Василевский вернулся в Генштаб, чтобы отдать приказы на основе решений, принятых на совещании. Неожиданно ему позвонил Поскребышев и сказал, что его ждут на ужине в кремлевской квартире Сталина под «Уголком». Василевский поспешил назад в Кремль; его усадили за стол рядом с Шапошниковым.

Сталин, поднимавший тосты, предложил выпить в том числе и за здоровье Василевского, а затем неожиданно спросил, почему Василевский, окончив семинарию, не пошел в священники. Тот ответил, что у него не было такого намерения. «На это Сталин, улыбаясь в усы, заметил: — Так, так. Вы не имели такого желания. Понятно. А вот мы с Микояном хотели пойти в попы, но нас почему-то не взяли. Почему, не поймем до сих пор». После этого игривого жеста солидарности Сталин спросил Василевского, почему он не помогает своему отцу материально. «Насколько мне известно, один ваш брат — врач, другой — агроном, третий — командир, летчик и обеспеченный человек, — сказал он, подчеркивая свое знакомство с личными обстоятельствами Василевского. — Я думаю, что все вы могли бы помогать родителям, тогда бы старик не сейчас, а давным-давно бросил бы свою церковь. Она была нужна ему, чтобы как-то существовать». Василевский скрупулезно избегал контактов с отцом; незадолго до этого, получив письмо из дома, он немедленно отправился в партийную организацию Генштаба и признался в этом. Но сейчас, как вспоминал Василевский, «Сталин сказал, чтобы я немедленно установил с родителями связь, оказывал бы им систематическую материальную помощь и сообщил бы об этом разрешении в парторганизацию Генштаба»[4435].

Василий Сталин во второй половине марта 1940 года закончил двухгодичное обучение в военной авиационной школе под Севастополем с оценками «отлично», согласно заключению, полученному Сталиным. Он получил звание лейтенанта[4436]. В том же году он женился на Галине Бурдонской, студентке Московского полиграфического института — ей тоже было 19 лет и она жила в коммунальной квартире. Сталин узнал об этом уже после свадьбы. «Женился — живи, — написал он Василию красным карандашом. — Жалко ее, что вышла замуж за такого дурака»[4437].

Подведение итогов

Суровое подведение итогов Зимней войны — не бравшее в расчет ошибок Сталина и его прежних террористических кампаний — началось в СССР 26–28 марта 1940 года, на пленуме ЦК, через две недели после окончания военных действий. Молотов сделал доклад о заключении мира с Финляндией, дав Литвинову повод выступить с критикой внешнеполитического курса, проводившегося после его отставки; заодно он предсказал нападение Германии на Советский Союз. Молотов тщетно пытался заткнуть Литвинову рот; Сталин не вмешивался[4438]. Вступительный, необычайно самокритичный доклад сделал Ворошилов, выразивший готовность подать в отставку[4439]. В число тех, кто бил на жалость, входил Мехлис (по слухам, Мехлис жаловался, что «Ворошилов терпеть не может Мехлиса», что было правдой, причем это чувство, вероятно, разделяли все присутствующие офицеры)[4440]. Однако Сталин выбранил своего цепного пса за «истерические речи», назвал Мехлиса «хорошим человеком, трудолюбивым, но неподходящим для руководства армией», и похвалил Ворошилова за признание своих ошибок. «Здесь нечасто бывает, чтобы нарком так откровенно говорил о собственных недостатках»[4441].

Сталин в ходе дискуссии отмахнулся от того факта, что война началась зимой. «У нас северная страна», — сказал он, и «если бы наше военное руководство учило историю русской армии и следовало бы прекрасным традициям русской армии, то оно бы знало, что все наши самые впечатляющие победы были одержаны зимой». Он упомянул Александра Невского, разбившего шведов на льду, Петра I, разбившего шведов и Карла XII на Балтике, победу Александра I над шведами и покорение Финляндии, и победу Кутузова над Наполеоном[4442]. Сталин также раскритиковал армию за то, что в ее рацион включены галеты вместо сухарей, заявив, что во время финских морозов галеты замерзали и становились несъедобными. «Вот настоящий граф Кутузов ходил к солдатам и смотрел, что они едят, [а] вот „самодельный граф“ Кулик не делал этого (общий смех)». Невзирая на эту шпильку в адрес Кулика, Сталин хвалил артиллерию. «Мы теперь знаем секрет разгрома укрепленных полос. Мы единственная страна, которая знает этот секрет. Он заключается в том, что сперва нужно физически и морально подорвать противника тяжелой артиллерией, после этого пустить <…> пехоту». Также он сказал: «наш рядовой состав является прекрасным материалом, а вот командный состав оказался не совсем на высоте положения <…> Задача заключается в том, чтобы улучшить командный состав и тогда наша армия будет самой лучшей армией в мире»[4443].

Так вышло, что в последний день работы пленума Риббентроп дал указание находившемуся в Москве Шуленбургу снова пригласить Молотова нанести ответный визит в Берлин. «Само собой разумеется, что это приглашение распространяется не только на г-на Молотова, — телеграфировал нацистский министр иностранных дел. — И мы с нашими нуждами, и наши действительно все более тесные отношения с Россией только выиграют, если в Берлин приедет сам г-н Сталин. Фюрер не только будет особенно рад принять Сталина в Берлине, но и позаботится о том, чтобы ему был оказан прием, сопоставимый с его положением и значением, и окажет ему все почести, которых требует данное событие». Шуленбург в ответ выразил уверенность в том, что Молотов выполнит взятое им обязательство нанести ответный визит, хотя и не в нынешних обстоятельствах, поскольку такой визит разрушит видимость советского нейтралитета и повлечет за собой возможный риск объявления западными державами войны Советскому Союзу[4444]. Молотов, выступая в Верховном Совете 29 марта 1940 года, яростно нападал на Англию и Францию, в который раз заявил, что Советский Союз никогда не станет «орудием англо-французских империалистов в их борьбе за мировую гегемонию». Он сказал, что британское наращивание сил на Ближнем Востоке может производиться «во враждебных Советскому Союзу целях»[4445].

Между тем советские торговцы производили закупки в Берлине. В тот же день 29 марта Иван Тевосян, говоривший по-немецки армянин из Карабаха, встретился с Герингом. Грузный глава люфтваффе обещал поставить заказанные самолеты «Юнкерс-88» в апреле и мае, отмечая: «не было случая, когда бы я, Геринг, не сдержал слова», и добавив, что «интересы обеих стран требуют, чтобы Германия и Советский Союз были вместе. Таково мнение фюрера. Он решил это твердо и бесповоротно <…> Это желание Гитлера известно дуче; о нем знают и Англия с Францией». Также Геринг отметил, что «он лично неоднократно говорил финнам, что маленькому государству нет смысла воевать с такой большой страной, и рекомендовал принять советские условия». Тевосян — едва избежавший когтей Берии как мнимый «немецкий шпион» — подчеркнул дружественный характер двусторонних отношений, «подтвердил действие экономического соглашения от 11 февраля 1940 года», но указал, что хотя советская сторона отгрузила все, что было у нее заказано, «Германия до сих пор не поставила СССР ничего, ни единой заклепки». Геринг, прервав его, выразил сожаление этой медлительностью со стороны Германии. «Даю вам мое слово, я гарантирую»[4446].

31 марта путем слияния советской Карелии с территориями, отобранными у Финляндии (части Карельского перешейка и приладожской Карелии), была образована Карело-Финская Советская Социалистическая Республика. КФССР стала двенадцатой союзной республикой и единственной, в которой титульная национальность (финны) составляла меньшинство населения (около четверти). Вскоре после этого Сталин поставил во главе КФССР Куусинена[4447].

В Москве на очередном армейском совещании по итогам Зимней войны (14–17 апреля) Сталин сделал козлом отпущения своего главу военной разведки, Проскурова[4448]. В преддверии войны советская военная разведка составила альбом фотографий и зарисовок линии Маннергейма (возможно, на основе карт, предоставленных немцами после подписания пакта 1939 года). Этот альбом лежал на столе у Мерецкова[4449]. Правда, в дальнейшем оборонительный пояс был модернизирован. Однако Мерецков не осознал или проигнорировал значение укреплений для своего военного плана[4450]. В то же время похоже, что крайняя сверхсекретность не позволила поделиться некоторыми разведданными, имевшимися в распоряжении центрального командования, с Ленинградским военным округом, которому Сталин поручил ведение войны[4451]. В более широком плане один молодой офицер фронтовой разведки, впоследствии ставший перебежчиком, писал (вероятно, правдиво), что «на картах Финляндии, предоставленных нам военной разведкой, было очень мало подробностей, что свидетельствовало о небрежной работе <…> По иронии судьбы, вскоре мы обнаружили, что на картах той части Советского Союза было столь же мало подробностей»[4452]. Проскуров в ходе дискуссии на армейском совещании отбивался от критики со стороны Сталина, Мехлиса и Мерецкова, судьба которого тоже висела на волоске[4453]. Мерецков сетовал на то, что у армейского командования нет доступа к иностранным журналам — богатому источнику сведений о состоянии военных дел. «Нетерпимая ситуация», — вмешался Сталин. Проскуров объяснил, что сведения из зарубежных журналов переводятся на русский язык, но не распространяются. «Почему? — спросил Сталин. — Там есть клевета на Красную армию»[4454].

Проскуров, герой-летчик, ответил за все (а впоследствии получил пулю в затылок)[4455]. Впрочем, Сталин критиковал и себя — правда, косвенно. «У нас <…> хвастались <…> что мы всех можем шапками закидать», — говорил он (17.04.1940). — «Нам страшно повредила польская кампания»[4456]. Не «я», а царственное «мы». В первую очередь он упирал на то, что Гражданская война в России «не настоящая война, потому что это была война без артиллерии, без авиации, без танков, без минометов». Однако геройские атаки конницы не годятся против танков и артиллерии. «Так вот что помешало нашему командному составу с ходу вести войну в Финляндии по-новому, не по типу Гражданской войны, а по-новому? — задал риторический вопрос Сталин. — Помешали, по-моему, культ традиции и опыта Гражданской войны. Как у нас расценивают комсостав: а ты участвовал в Гражданской войне? Нет, не участвовал. Пошел вон. А тот участвовал? Участвовал. Давай его сюда». Сталин призывал всех — а на самом деле себя — «Расклевать культ преклонения перед опытом Гражданской войны, она закрепляет нашу отсталость»[4457].

Ближайший дружок Сталина по Гражданской войне, Ворошилов, ощущал вину, гнев и боль из-за уничтожения режимом множества невинных офицеров Красной армии и своей причастности к этому. Однажды ночью на Ближней даче, в разгар финских событий, деспот и его нарком обороны заговорили об этом. По-видимому, все были пьянее, чем обычно. Сталин «в пылу гнева остро критиковал Ворошилова», — вспоминал Хрущев. — «Он очень разнервничался, встал, набросился на Ворошилова. Тот тоже вскипел, покраснел, поднялся и в ответ на критику Сталина бросил ему обвинение: „Ты виноват в этом. Ты истребил военные кадры“». Верно, хотя Ворошилов сам подписал не менее 185 расстрельных списков — больше подписали только Сталин, Молотов и Каганович. После того как Сталин ответил ему соответственно, «Ворошилов схватил тарелку, на которой лежал отварной поросенок, и ударил ею об стол»[4458]. Этим поросенком в некотором роде была отважная маленькая Финляндия — «свинья, порывшаяся в советском саду», как ее пренебрежительно называли накануне войны, — а кроме того, военная карьера Ворошилова и связанный с ней военный дилетантизм Сталина.

Выученные уроки

Деспотизм с его мощными стимулами ко лжи и отсутствием институционализированных консультационных и корректирующих механизмов особенно подвержен стратегическим ошибкам, и все же деспотические системы — и деспоты — способны к обучению. Зимняя война стала началом запоздалого военного переобучения Сталина, нужда в котором назрела уже давно[4459]. Еще до финских событий гражданская война в Испании дала ценный непосредственный опыт диверсионных операций в тылу у врага, позволила проверить в бою советские системы оружия, а также ознакомиться с арсеналом нацистской Германии. Эта важная информация собиралась по инициативе советских военных, в большинстве своем уничтоженных Сталиным, однако собранные данные и их анализ остались в распоряжении их преемников. Появилась возможность разбирать в советских военных школах конкретные сражения испанской войны с тем, чтобы усваивать тактические и оперативные уроки действий артиллерии, танков, авиации, флота и комбинированных операций, причем многое из этого было опубликовано в армейской газете «Красная звезда», предназначаясь для самой широкой аудитории. Ворошилов и его помощники отбирали важнейшие материалы по Испании и знакомили с ними Сталина[4460].

Некоторые ключевые уроки, выведенные из испанского опыта, оказались совершенно ошибочными. Например, Кулик полагал, что не надо было использовать крупные механизированные танковые части, поскольку в Испании пехота не могла поспевать за танками[4461]. Он едва ли был одинок в этом заблуждении, но Тухачевский и другие лежали в могилах, заблуждение Кулика по большей части никто не оспаривал, и Сталин дал добро на расформирование отдельных механизированных танковых частей Красной армии. Уроки пограничной войны с Японией отфильтровал Жуков, который застрял в Улан-Баторе. В своем обширном отчете он называл некомпетентного командира, отрешенного им от должности, «преступником» и обращал внимание на проблемы, проистекавшие из плохой связи на поле боя и слабо поставленной разведки, но в целом называл эти бои «победой, которую, по моему мнению, должны тщательно изучать все командиры». Этот документ был дописан только в ноябре 1939 года, когда планы Зимней войны уже были составлены[4462]. Однако Жуков и Штерн в порядке импровизации возродили отдельные механизированные части и продемонстрировали на практике потрясающую эффективность массированного применения танков и авиации. И теперь, после Финляндии, такие части с запозданием формировались заново. Тем не менее в ходе обсуждения финской войны в апреле 1940 года Сталин в присутствии множества военачальников умалял блестящую победу в пограничной войне 1939 года с Японией[4463].

Развитие военной техники включает стратегические решения, связанные с наличием производственных мощностей и запасных частей, расходами, легкостью использования и ремонта силами бойцов, и, разумеется, боевой эффективностью — причем последствия всех этих решений проявляются не сразу. Между тем вражеская техника тоже может совершенствоваться[4464]. Последствия ошибок могут оказаться колоссальными. Вскоре Кулик помешал установке передовых пушек Ф-34 на танк Т-34, запущенный в массовое производство осенью 1940 года — главным образом потому, что не он был инициатором создания этого превосходного орудия[4465].

Один из суровых уроков испанской войны, выученных советскими военными, состоял в утрате изначального преимущества в авиации. СССР выигрывал количественную гонку вооружений с нацистской Германией, выпустив в 1936 году 4270 самолетов (против 5112 в Германии), в 1937 году — 6039 (в Германии — 5606), в 1938 году — 7727 (в Германии — 5235) и в 1939 году — 10 362 (в Германии — 8295)[4466]. Однако качество немецких самолетов повысилось более значительно. Немцы пошли в отрыв благодаря своему усовершенствованному бомбардировщику Хейнкеля (He-111), способному брать нагрузку в 3 тысяч фунтов бомб, и истребителю Мессершмитта (Bf-109) с дальностью в 400 миль, высокой скоростью набора высоты, пуленепробиваемым топливным баком и максимальной скоростью 350 миль в час, продемонстрировавшему свои смертоносные качества в Гернике[4467]. Запоздалым советским ответом стали самолеты Як-1, Як-7, МиГ-3, ЛаГГ-3, появившиеся в 1940 году, но лишь в качестве опытных образцов.

Деспот вызвал к себе в «Уголок» 36-летнего наркома авиационной промышленности Шахурина и его заместителя, 33-летнего Яковлева (конструктора «Яков»); они прибыли в самый разгар многолюдного совещания. Не предлагая им садиться, Сталин начал читать вслух письмо одного авиаконструктора, жаловавшегося, что у него есть блестящий проект нового истребителя, однако замнаркома, не желая иметь соперника, препятствует производству этой передовой машины, тем самым вынудив автора письма обратиться прямо в «ЦК». После напряженной паузы Яковлев сказал, что конструктор даже не обращался к нему. (Шахурин же не знал об этом проекте). «Конечно, он должен был прежде всего поговорить с вами, — согласился Сталин. — Не поговорив с вами, сразу писать на вас жалобу — не дело. Я не знаю, что это за проект, может быть, хороший будет самолет, а может, и плохой, но цифры заманчивые». Затем Сталин спросил, сколько может стоить этот самолет. Ему ответили: «миллионов девять-десять». Сталин приказал построить его, прибавив: «не преследуйте его [конструктора] за это письмо <…> Вам, наверно, неприятно, что такие письма пишут. А я доволен. Между прочим, это не первое письмо». Когда Яковлев уже выходил из кабинета, Сталин окликнул его: «А конструктора за жалобу не притесняйте, пусть построит, рискнем с миллионами, возьму грех на свою душу». Самолет был построен. Он разбился в первом же полете, погубив одного из лучших в стране летчиков-испытателей[4468].

Между тем поставки образцов вооружений, заказанных у немцев в соответствии с новым торговым соглашением, шли с серьезными перебоями. Сталин начал требовать заключения нового краткосрочного торгового договора с Германией, чтобы обеспечить своевременность поставок. Микоян в середине апреля 1940 года жаловался своим немецким партнерам, что он «больше не позволит делать из него дурака, вместо двустороннего обмена товарами на практике лишь в одностороннем порядке поставляющего товары в Германию». Сталин дал ответ на немецкую недобросовестность: вместо 1 миллиона тонн зерна, прописанного в договоре, в Германию было поставлено менее 150 тысяч тонн[4469]. Поставки советской нефти едва достигали 100 тысяч тонн — что составляло одну девятую от обязательств по контракту и менее 15 % от германских запасов[4470]. Однако Германия получала во много раз больше нефти от Румынии, а поставки советской железной руды меркли по сравнению с поставками из Швеции. Главным, что получала Германия от СССР, были фуражное зерно и бобовые. Первоначальная цифра в 1 миллион тонн зерна была поднята до 1,5 миллион тонн, а вскоре после этого немцы попросили еще 1 миллион тонн[4471]. Перед лицом почти ненасытного германского спроса Сталин поднял цены.

Возрождение Красной армии

17 апреля 1940 года, завершив с военными разбор итогов финской войны, Сталин формально утвердил назначение трех новых заместителей председателя Совнаркома: Михаила Первухина (г. р. 1904), главного инженера, а затем директора Мосэнерго, в 1938 году взлетевшего на должность первого замнаркома тяжелой промышленности; Алексея Косыгина, который еще в 1937 году был начальником цеха, а в 1939 году уже возглавлял наркомат текстильной промышленности; и Вячеслава Малышева, конструктора локомотивов, недавно назначенного наркомом тяжелого машиностроения. Они присоединились к шести другим заместителям Молотова: Микояну, Кагановичу, Николаю Булганину (г. р. 1895, председатель Госбанка), Николаю Вознесенскому (г. р. 1903, директор Госплана), Вышинскому и Розалии Землячке (г. р. 1876). Последняя была старой революционеркой-террористкой, но прочие по большей части занимали управленческие должности в экономике.

Невзирая на эти назначения, тень террора еще витала в воздухе. В мае 1940 года в Кремле не состоялось ежегодного приема для молодых выпускников военных академий, степень преподавания в которых снизилась из-за арестов и расстрелов времен террора. 4 и 5 мая Сталин, его ближайшее окружение и уцелевшая военная элита собрались в качестве комиссии Главного военного совета, чтобы обобщить уроки финской войны[4472]. Ни на заседаниях этой комиссии, ни на различных совещаниях с участием Сталина никто не возлагал вину за финские неудачи на террор, но мысль об этом засела в умах. На отдельном совещании в мае 1940 года, посвященном вопросам военной идеологии, Дмитрий Павлов, ветеран гражданской войны в Испании, который на финской войне был танковым командиром в высоких чинах, сказал: «У нас врагов народа оказалось столько, что я сомневаюсь в том, что вряд ли они были все врагами». И далее: «И тут надо сказать, что операция 1937–1938 годов до прихода т. Берия, так нас подсидела, и, по-моему, мы очень легко отделались с таким противником, как финны»[4473].

Кадровые перестановки в армии были наиболее значительными с 1925 года. 7 мая 1940 года Сталин назначил наркомом обороны Тимошенко, отправив Ворошилова на формальное повышение — он стал заместителем председателя Совнаркома, уже десятым из их числа[4474]. Также деспот присвоил Тимошенко звание маршала. Сталина всегда подкупали общительность Ворошилова и его собачья преданность, являвшаяся гарантией от бонапартистского заговора, однако цена, которую приходилось платить за его недостатки как военачальника, стала слишком высокой и деспот нашел ему замену. Крестьянский сын Тимошенко сумел сделать то, что так и не удалось сыну блестящего аристократа Михаилу Тухачевскому — завоевать доверие Сталина[4475]. Также Сталин сделал маршалами Шапошникова и тупицу Кулика, вновь доведя число маршалов до пяти[4476]. Двумя днями ранее Сталин сговорился с Берией похитить красивую вторую жену Кулика, еврейку Киру Симонич. После этого деспот делал вид, будто не имеет понятия, где она может быть, посоветовав Кулику найти себе новую жену и забыть эту «шпионку-нимфоманку». Она была дочерью бывшего начальника охранки в Хельсинки, расстрелянного чекистами в 1919 году; ее первый муж был нэпманом со связями за границей, два ее брата, один из которых прежде был белым офицером, были арестованы за шпионаж, а мать в 1934 году уехала в Италию. Тем не менее Кулик не обращал внимания на уговоры Ворошилова развестись с прелестной Кирой[4477]. Подобных компрометирующих связей было более чем достаточно, чтобы угробить любого офицера Красной армии, а Кулик вдобавок к этому до Октябрьской революции был эсером, а не большевиком. От Кулика регулярно приходили доносы на других военных.

Двое из пяти маршалов (Ворошилов и Буденный) были кавалеристами времен Гражданской войны, защищавшими конницу в эпоху, когда на поле боя давно царили танки и самолеты. Стратегически грамотный Шапошников — самый высокопоставленный из всех оставшихся бывших царских офицеров — был не в состоянии помешать ошибочному расформированию механизированных дивизий, однако Сталин внимательно прислушивался к его советам по военным операциям, направленным на восстановление старых царских границ[4478]. Тем не менее деспот вскоре назначил вместо него нового начальника штаба — и им стал не кто-нибудь, а Мерецков, оскандалившийся на финской войне[4479].

Героем дня был Тимошенко: отныне защита социалистической родины была возложена на его плечи. 7 мая 1940 года на торжествах по случаю столетия Чайковского Тимошенко появился в императорской ложе Большого театра вместе со Сталиным и Молотовым: это был кремленологический сигнал элите, которая, несомненно, разнесла бы весть о таком возвышении. После назначения нового наркома обороны получивший урок Сталин также позволил Тимошенко всерьез изучить состояние Красной армии[4480]. Он отправил Тимошенко лично проинспектировать важнейшие военные округа страны. Деспот и его новый нарком обороны затеяли масштабные реформы, включавшие укрепление дисциплины и реальную элементарную военную подготовку[4481]. Яростно наращивалось военное производство, и без того колоссальное, включая массовый выпуск пулеметов, от которых отмахивались дураки из окружения Сталина, пока финны не преподали пример их ужасающе эффективного применения. В связи с оборонными потребностями Микоян заключил новые торговые соглашения более чем с десятком стран, хотя это усугубило дефицит товаров, с которым сталкивалось советское население, поскольку еще больше ресурсов отправлялось на экспорт[4482]. Под руководством Тимошенко поспешно возрастали масштабы подготовки офицеров: в 1940 году в Советском Союзе насчитывалось 18 военных академий плюс восемь военных факультетов в некоторых гражданских университетах, а также 214 армейских и шесть флотских училищ. Офицерские курсы имели продолжительность от 45 до 90 дней. Также нарком обороны спешно строил новые железные дороги и аэродромы — по плану, к концу 1941 года в стране должно было насчитываться 950 аэродромов, включая более 300 новых[4483].

Кроме того, 7 мая 1940 года Сталин одобрил восстановление адмиральского и генеральского званий. В число тех, кто получил звание генерала армии, вошел Мерецков, а нарком ВМФ Кузнецов стал адмиралом. К тому моменту «Сталин уже не переносил возражений, — вспоминал Кузнецов. — Вокруг него образовалась своего рода плотная оболочка из подхалимов и угодников, которые мешали проникнуть к нему нужным людям. Нам, молодым, поднятым волнами „неспокойного“ периода 1937–1938 годов и пытавшимся по неопытности „свое суждение иметь“, приходилось быстро убеждаться, что наша участь — больше слушать и меньше говорить». Все же Кузнецов отмечал, что «я тогда преклонялся перед авторитетом Сталина, не подвергая сомнению что-либо исходящее от него»[4484].

Всего повышения в звании удостоились около 1000 старших офицеров. В их число попал и Жуков, остававшийся в Монголии и пропустивший финскую кампанию. Ворошилов вызвал его из Улан-Батора, а Сталин пригласил к себе в «Уголок». «С И. В. Сталиным мне раньше не приходилось встречаться, и на прием к нему шел сильно волнуясь, — вспоминал Жуков. — Поздоровавшись, И. В. Сталин, закуривая трубку, сразу же спросил: — Как вы оцениваете японскую армию?». Жуков дал ему подробный ответ, после чего Сталин стал расспрашивать его о действиях советских войск и о советских командирах Кулике, Дмитрии Павлове и Николае Воронове. По словам Жукова, он дал высокую оценку всем им, кроме Кулика. После дальнейшего разговора Сталин сказал: «Теперь у вас есть боевой опыт. Принимайте Киевский округ» — откуда уходил Тимошенко — «и свой опыт используйте в подготовке войск». Жуков вернулся в гостиницу «Москва», но никак не мог заснуть. «Внешность И. В. Сталина, его негромкий голос, конкретность и глубина суждений, осведомленность в военных вопросах, внимание, с которым он слушал доклад, произвели на меня большое впечатление»[4485].

Кроме того, Сталин приказал Берии освободить из лагерей более 10 тысяч офицеров Красной армии[4486]. 22 марта 1940 года после 30-месячного заключения без всяких объяснений был освобожден полковник Рокоссовский, арестованный как польский шпион. Он служил еще под началом Тимошенко в Приволжском военном округе. 44-летний Рокоссовский отказался подписываться под признанием в не совершенных им преступлениях, но ему молотком раздробили пальцы на ногах и выбили девять зубов[4487]. После освобождения он получил звание генерала. Режим боялся своих собственных вернувшихся домой солдат, повидавших капиталистический мир. По инициативе финского Генштаба для советских военнопленных время от времени выпускали газету. В первом ее номере под рубрикой «Правда дороже всего на свете» говорилось:

Мы считаем, что ваше главное несчастье и несчастье всех русских людей заключается в факте, что вы совсем не знаете правду об окружающей вас жизни. Ваши власти держат вас в изоляции от всего мира и говорят вам лишь то, что вы, по их мнению, должны знать. По воле судьбы вы попали в плен в свободной стране и получили шанс узнать, как живут другие народы <…> Вы узнаете правду и сможете сравнить свою жизнь с жизнью других стран[4488].

Война с Финляндией принесла Сталину сокрушительную победу и в то же время серьезно запятнала его военную репутацию, воодушевив его врагов, может быть, даже сильнее, чем развязанная им кампания расправ с его собственными военными. Кроме того, она еще сильнее подорвала международную репутацию СССР как гипотетического оплота мира. «Мой антикоммунизм, отчасти подавленный моими дружескими связями и необходимостью заручиться советской поддержкой в борьбе с Третьим рейхом, вырвался на волю, — писал французский интеллектуал Раймон Арон об осени 1939 года. — Те, кто не осуждал Сталина и советско-германский пакт, стали для меня невыносимы»[4489]. Профессор Колумбийского университета Карлтон Хейс 17 ноября 1939 года говорил в Филадельфии об объединении немецких, итальянских и советских «сил против чехов и албанцев, поляков и финнов»[4490]. Хейс выступал на первой научной конференции, посвященной концепции «тоталитаризма», взятой на вооружение принципиальными противниками советского режима из числа как правых, так и левых[4491]. 25 апреля 1940 года Рудольф Гильфердинг, светило австрийского марксизма и автор «Финансового капитала» (1910), выступил в выходившей в Париже газете эмигрантов-меньшевиков со статьей «Государственный капитализм или тоталитарное государственное хозяйство?». Он воспользовался своим авторитетом среди социалистов для выдвижения точки зрения, что в Советском Союзе, как и в Германии с Италией, политика диктует экономику и что большевики «создали первое тоталитарное государство еще до того, как было придумано это слово»[4492].

Красная армия в 1940 году получила впятеро больше оружия, чем имелось у нее еще в 1935 году[4493]. Кроме того, судьба, похоже, подарила Сталину мощнейшую передышку: 10 мая 1940 года Гитлер атаковал Нидерланды и Францию. Деспот едва ли мог надеяться на большее[4494]. Ранее, во время войны, которая задним числом была названа Первой мировой, российский Генштаб содрогался при мысли о том, что быстрый разгром Франции Германией приведет к сепаратному миру на Западном фронте, который, в свою очередь, обеспечит Германии полную свободу действий против России на Восточном фронте[4495]. Эти опасения оказались необоснованными: война зашла в тупик и затянулась на четыре года. И сейчас едва ли кто мог сомневаться в том, что Германию снова ожидает долгое противостояние с Францией и помогавшей ей Англией даже и в отсутствие содействия последним со стороны Советского Союза[4496]. Как и англичане, Сталин, похоже, был высокого мнения о возможностях французской армии[4497]. На западе ожидалась продолжительная война и он, казалось, получил достаточно времени, чтобы исправить свои ошибки и осуществить форсированную модернизацию громадной Красной армии.

Англия и Франция поставляли Финляндии оружие и замышляли удар по стратегически уязвимому месту — ненасытной потребности в нефти — и Советского Союза, и его торгового партнера — Германии, которая вела войну с западными державами. Идея так называемой операции «Пайк» («Щука») состояла в том, чтобы с аэродромов в Сирии, Турции и Иране нанести воздушные удары по советским нефтепромыслам, нефтеперегонным заводам и нефтехранилищам в Баку, Грозном и Батуме. Англичане распускали слухи о том, что планирование операции идет полным ходом — судя по всему, отчасти с целью отвлечь внимание Москвы от возможных западных операций по защите Скандинавии, однако Королевские ВВС начали разведывательные полеты над предполагаемыми целями на Кавказе лишь после капитуляции Финляндии. Разумеется, бомбардировка Баку силами западных держав могла выйти им боком, превратив давние англо-французские обвинения СССР и нацистской Германии в том, что они заключили союз друг с другом, в реальность. Как бы то ни было, операция «Пайк» так и не состоялась[4500]. Французская угроза оказать военную помощь Финляндии тоже не осуществилась: Даладье в очередной раз предоставил право решать Чемберлену, а когда из этой затеи ничего не вышло, французский руководитель подал в отставку. Итогом стал худший из всех возможных вариантов: Сталин избежал наказания, но его глубокое недоверие к англичанам и французам только усилилось[4501].

Гитлер в апреле 1940 года без особого труда оккупировал Норвегию и Данию, защитив пути поставок жизненно важного сырья из Швеции. 9 апреля майор Видкун Квислинг в ходе поддержанного нацистами переворота пришел к власти в Норвегии. Заявления нацистов, будто бы вермахт был вынужден захватить эти страны, чтобы предотвратить нарушение их нейтралитета англичанами и французами, были опубликованы в советской прессе. Молотов сообщил Шуленбургу, что советское правительство одобряет нацистскую оккупацию Дании и Норвегии, и пожелал Германии полной победы в этих «оборонительных мероприятиях». Англичане, по его словам, «зашли слишком далеко»[4502]. Также и Жданов 13 апреля подчеркивал, что «с точки зрения СССР» было бы гораздо «приятнее, полезнее и ценнее иметь под боком не антисоветских англо-французских союзников с намерением напасть либо на Германию, либо на Ленинград, а иметь под боком страну, которая с нами в дружественных отношениях»[4503]. Четыре дня спустя на совещании с верховным командованием Сталин, имея в виду Англию и Францию, сетовал: «Воевать-то они там воюют, но война какая-то слабая, то ли воюют, то ли в карты играют. Вдруг они возьмут и помирятся, что не исключено»[4504].

Относительно последнего Сталин и его подручные решительно ошибались. 10 мая 1940 года германские армии ворвались в Нидерланды, Бельгию и Люксембург, стремясь во Францию. Люксембург фактически не оказал сопротивления оккупантам, а Нидерланды капитулировали 15 мая; бельгийцы последовали их примеру немного позже (даже не проконсультировавшись со своими французскими союзниками). Вот чем обернулся «мир» между нацистами и западными державами — новыми захватами Гитлера[4505]. Опозоренный Чемберлен объявил о своей отставке. Его участь решил полный провал обороны Норвегии, по поводу которого 7–8 мая в Палате общин разгорелись яростные дебаты. (Один парламентарий из консерваторов увещевал Чемберлена: «Ради бога, уходите».) Никто не внес большего вклада в поражение британских сил в Норвегии, чем Уинстон Черчилль, который в качестве первого лорда Адмиралтейства отвечал за военно-морские операции. Однако при поддержке бунтарей из рядов консерваторов Черчилль переиграл своего главного соперника из числа тори, министра иностранных дел виконта Галифакса (заседавшего в Палате лордов, а не в Палате общин), и был назначен премьер-министром в новом коалиционном правительстве с участием лейбористов.

Черчилль, отпрыск британского аристократа и американской богатой наследницы, мог бы и не дожить до этого дня. Еще в декабре 1931 года его сшибло такси на Пятой авеню в Нью-Йорке, когда он переходил улицу, посмотрев не в ту сторону. «Человека убили!» — закричал, не разобравшись, один из очевидцев[4506]. Черчилль был убежденным империалистом, возможно, даже более убежденным, чем Чемберлен: в свое время он выступал за использование ядовитых газов против восставших курдских племен в подмандатном британском Ираке. Кроме того, Черчилль, как и Чемберлен, ради империи тоже был готов заключать сделки с мерзавцами, но в отличие от Чемберлена он считал немецкий национальный характер опасным, если во главе немцев встанут такие типы, как Гитлер. В связи с мюнхенскими событиями Черчилль пророчески заявил в Палате общин, что Англии «был предложен выбор между войной и позором. Она выбрала позор и получит войну». В 1940 году многие представители британской элиты все еще колебались, призывая к «примирению» с нацистами. Чемберлен остался в составе правительства как лорд-председатель Тайного совета (в значительной степени отвечавший за внутреннюю политику, которая не слишком интересовала Черчилля) и формальный лидер партии тори. Когда Чемберлен 13 мая 1940 года впервые после отставки с должности премьер-министра появился в Палате общин, «депутаты сошли с ума, они кричали, аплодировали, размахивали повестками дня, устроив ему настоящую овацию»[4507]. Однако Черчилль решительно отклонял все предложения попробовать договориться с Гитлером, которого он никогда не встречал, но вполне раскусил[4508].

Сталин, родившийся в том же десятилетии, что и Черчилль, не разглядел этих важных сигналов. Идеологически зашоренный, он, как правило, пренебрежительно относился ко всем английским «империалистам», сваливая их в одну кучу, и не собирался отменять директиву Коминтерна о том, что «не фашистская Германия, пошедшая на соглашение с СССР, является опорой капитализма, а реакционная антисоветская Англия с ее огромной колониальной империей»[4509].

Сталин все сильнее сближался с нацистской Германией. В 1940 году после подписания нового торгового соглашения советские требования стали совсем непомерными: Москва желала приобрести «лишние», почти достроенные крейсеры «Зейдлиц», «Принц Ойген» и «Лютцов», чертежи линкора «Бисмарк», 31 тысячу тонн броневых плит, торпеды, боеприпасы, артиллерию, дегидратационные установки (для производства синтетического топлива), технологию закалки стали и образцы всех выпускавшихся немецких самолетов («Мессершмиттов», «Дорнье», «Юнкерсов», «Хейнкелей»). Немцы не могли скрыть удивления. Сталин посредством Микояна применял тактику выкручивания рук, задерживая поставки зерна и нефти и вынудив немцев продать около 30 новейших боевых самолетов. Кроме того, после его вмешательства некоторые советские требования были уменьшены. Однако Молотов и Микоян требовали от немцев передать Советскому Союзу недостроенный тяжелый крейсер «Лютцов». 16 мая 1940 года немцы, получив 104 миллиона рейхсмарок, позволили отбуксировать крейсер, переименованный в «Петропавловск», в Ленинград, где он должен был достраиваться при их содействии[4510]. Немцы опасались, что советская разведка сумеет воспроизвести передовые германские методы строительства[4511]. Советская контрразведка установила в резиденции немецкой команды подслушивающие и фотографические устройства и поспешила подбросить приманку в виде юной красотки[4512].

Сталину по-прежнему не давал покоя Троцкий. 27 мая в «Уголке» стало известно о провале очередной попытки НКВД лишить изгнанника жизни, несмотря на то что в ходе нападения на виллу Троцкого силами примерно 20 человек по его спальне было сделано более 200 выстрелов. Берия потребовал отчета от главы оперативного отряда Судоплатова, а затем взял его с собой на Ближнюю дачу Сталина, находившуюся в получасе езды от Лубянки, чтобы Судоплатов мог лично доложить о неудаче и о новых планах выполнения задания. Сталин якобы задал всего один вопрос, а затем приказал задействовать для уничтожения Троцкого всю глобальную сеть по слежке за Троцким, потому что, как только Троцкий будет устранен, отпадет и необходимость следить за ним[4513].

Помимо алчности и других забот, за неспособностью Сталина осознать суть политических изменений в Лондоне стояла его неизменная неприязнь к западным державам[4514]. Но Черчилль тоже был не в состоянии осознать все имеющиеся у него варианты. Он радовался борьбе маленькой Финляндии с Советским Союзом, публично заявив, что эта борьба подтверждает, что «коммунизм разъедает душу народа»[4515]. Он прекратил обхаживать Майского. Однако война западных держав с Германией шла скверно. Даже после первой британской эвакуации из Дюнкерка новый премьер-министр отправил во Францию еще больше войск, чтобы не допустить падения этой страны. Еще чуть-чуть, и Черчилль мог бы остаться без сухопутной армии и проиграть войну. Командующий британскими подкреплениями во Франции вскоре обратился к премьер-министру с настойчивой просьбой эвакуировать и эти войска. Из Дюнкерка в Англию удалось эвакуировать около 338 тысяч британских, а также французских и бельгийских солдат, что стало возможным лишь благодаря ошибке Гитлера и его главнокомандующего, приостановивших сухопутное наступление, а также французам, жертвовавшим собой, прикрывая эвакуацию. «Мы будем защищать свой остров, чего бы это нам ни стоило, — заявил Черчилль 4 июня 1940 года, когда британская сухопутная армия спасалась бегством на лодках. — Мы будем сражаться на пляжах, мы будем сражаться на плацдармах, мы будем сражаться в полях и на улицах, мы будем сражаться в горах — мы никогда не сдадимся». Эти громкие слова не вызвали у англичан живого отклика, что еще раз подтверждало, в каком тяжелом положении находилась страна[4516]. Не нужно было быть гением, чтобы понять, что на материке кроме гитлеровской оставалась всего одна грозная сухопутная армия — армия Сталина.

Новая реальность

5 и 6 июня в «Правде» были напечатаны портреты советских полководцев — с явной целью успокоить население перед лицом последних триумфов вермахта. Немцы вошли в Париж уже 14 июня, после чуть более месяца боев[4517]. Отцы и деды этих солдат сражались более четырех лет, но так и не взяли этот трофей[4518]. 17 июня новое французское правительство запросило мира. «Честь, здравый смысл и интересы страны требуют, чтобы все свободные французы, где бы они ни находились, продолжали борьбу, насколько это в их силах», — по-донкихотски заявил 18 июня по лондонскому радио, вещавшему на Францию, генерал Шарль де Голль[4519]. Спустя три дня победа Германии была формально признана в том же самом французском лесу, в том же самом железнодорожном вагоне — старом ветхом спальном вагоне маршала Фоша, в котором была подписана капитуляция немцев в Первой мировой войне. На бывшем стуле Фоша сидел Гитлер[4520]. Нацистская Германия решила оккупировать больше половины Франции, включая все ее Атлантическое побережье и побережье Ла-Манша[4521]. На остальной территории было создано коллаборационистское французское государство со столицей в южном городке Виши.

Впоследствии крушение Франции стало восприниматься как неизбежность, тем более что страна не имела защиты в виде Ла-Манша, однако к 1940 году стараниями французской военной промышленности в стране был создан арсенал, примерно равный нацистскому[4522]. Правда, французские ВВС заметно отставали от люфтваффе, однако у Франции было больше солдат и танков, чем у немцев. При этом немецкие танки нередко уступали французским[4523]. Французская разведка располагала превосходной агентурной сетью, средствами радиоэлектронной разведки и фоторазведки, но после того, как знаменитое французское Второе бюро выпустило дюжину секретных предупреждений о грядущей немецкой атаке — первое из них было сделано еще в ноябре 1939 года, а в апреле 1940 года таких предупреждений было сделано четыре, — а предсказанное вторжение так и не состоялось, офицеры перестали верить разведке[4524]. В свою очередь, французское начальство не сумело толком воспользоваться имевшейся у него достаточной информацией о планах немцев[4525].

Еще более серьезная проблема была связана с тактикой: французы вели позиционную войну, а нацисты — мобильную[4526]. Французский военный план имел два аспекта: неподвижные оборонительные сооружения, известные как Линия Мажино, и моторизованная северная армия, которая должна была ворваться в Бельгию и Голландию и создать там линию фронта[4527]. Но между тем и другим лежало уязвимое место — Арденны, которые многие французские военные специалисты считали преодолимыми даже для механизированных сил, несмотря на лесистую, гористую местность и наличие крупной реки. Однако французы никак не подготовились к такой возможности, не устроив там никаких противотанковых препятствий и ограничившись только разрозненными бункерами. Но именно здесь немцы нанесли дерзкий удар[4528]. Разумеется, вермахт не мог скрыть накопление войск для удара через Арденны, однако немцы пошли на хитрость, вторгшись на территорию Бельгии у Жамблу, после чего французы выдвинули большую часть своих сил на север, чтобы не допустить предполагавшегося прорыва вермахта к Ла-Маншу. Однако германская армия, вместо этого нанеся свой главный удар в разрыв между основной массой французских и бельгийских сил, скопившихся в Бельгии, и лежавшей южнее Линией Мажино, вышла в пустоту и осуществила крупнейшее окружение в истории войн.

Этот блестящий план своим появлением был обязан случайности. Первые три варианта немецкого плана войны предусматривали удар на севере, прямо в лоб французским формированиям, однако из-за плохой погоды зимнее наступление, запланированное Гитлером, было отложено, а затем над Францией был сбит самолет с двумя беспечными немецкими штабными офицерами, при которых имелся портфель со штабными картами. После этого план операции пришлось менять. Между тем офицер германской разведки, игравший в штабной игре за англичан и французов, продемонстрировал германскому Генштабу, что враг разместит свои основные силы в Бельгии, оставив против Арденн только слабый заслон, и не сможет быстро парировать немецкое наступление в этом районе. Четвертый, последний план операции, срочно составленный штабным офицером Эрихом фон Манштейном (г. р. 1887), предусматривал отвлекающий удар (силами 29 дивизий через Северную Бельгию и Нидерланды) и массированный «глубокий прорыв» (силами 46 ударных дивизий через Арденны)[4529]. Это был исключительно дерзкий замысел, и охваченное нервозностью верховное командование, не оставив в резерве ни одной танковой дивизии, сразу же бросило в атаку все силы, наступавшие на очень узком фронте уязвимыми колоннами длиной по 250 миль, причем в первых рядах шли огнеопасные бензовозы. Однако налеты союзной авиации и контрудары по беззащитным немецким флангам — то, чего больше всего боялись немцы, — так и не состоялись, пока не стало уже слишком поздно.

Но и тогда решительная победа была одержана лишь после того, как немецкий кадровый танкист Гейнц Гудериан смело проигнорировал полученный приказ и, воспользовавшись прорывом через Арденны, внезапно устремился к Ла-Маншу[4530]. Он вырвался к морю 20 мая, всего через десять дней после начала военных действий (понятно, что за пределами Арденн ему очень помогли отличные французские дороги)[4531]. Но ни он, ни Гитлер не ожидали, что этот танковый блицкриг решит участь Франции (впоследствии Гудериан называл его чудом). В конце концов, ни один враг, даже застигнутый врасплох, не остается пассивным. Но даже увидев аэрофотоснимки немецких войск, скопившихся в заторах среди арденнских лесов, французские военачальники не сумели использовать свою грозную военную машину для перехвата инициативы, по сути потерпев психологическое поражение[4532]. Тактические военные провалы усугублялись административными и политическими. Прежнего французского главнокомандующего Мориса Гамелена сменил Максим Вейган, человек ультраправых взглядов, ставший подкапываться под гражданское руководство Третьей республики; лев Первой мировой войны 84-летний маршал Филипп Петен, введенный в состав правительства, тоже сразу же начал плести против него интриги. Французский политический класс развалился, дав возможность убежденным правым исполнить свой давний замысел и установить в неоккупированной части Франции авторитарный вишистский режим. Таким образом, несмотря на германское превосходство в воздухе, поражение французской Третьей республики было случайностью — следствием бездарного командования, политического предательства и немецкой дерзости[4533].

Так родился миф о запланированном блицкриге — уничтожении вражеских сил молниеносным ударом. Применение танков, несмотря на его импровизированный характер, увенчалось ярким успехом[4534]. Французы потеряли 124 тысячи человек убитыми и 200 тысяч ранеными, а 1,5 миллиона солдат союзников попало в плен; немецкие потери составляли менее 50 тысяч убитых и раненых. (Дождавшись падения Парижа, Муссолини напал на Южную Францию; непосредственно в ходе военных действий итальянцы потеряли около 4 тысяч человек, французы — 104 тысячи.) Вермахт был опьянен своей стремительной победой и еще сильнее сплотился вокруг Гитлера[4535]. Фюрер в отличие от Сталина взял на вооружение интегрированные, способные к независимым действиям бронетанковые дивизии, преодолев консерватизм большинства немецких генералов и поддержав Гудериана, который возглавлял меньшинство, выступавшее за этот новый тип войск[4536].

В общем, безрассудство Гитлера во внешней политике снова принесло ему потрясающий успех. Сталину потребовалось 105 дней, чтобы сломить сопротивление финнов; Гитлеру понадобилось в два с лишним раза меньше времени, чтобы сломить сопротивление страны, вдесятеро большей по размерам. «Сталин тогда очень горячился, очень нервничал, — вспоминал Хрущев. — Я его редко видел таким. Он вообще на заседаниях редко сидел на своем стуле, а всегда ходил. Тут он буквально бегал по комнате и ругался, как извозчик. Он ругал французов, ругал англичан, как они могли допустить, чтобы их Гитлер разгромил»[4537].

Сталину требовалось зеркало. Помимо него в Политбюро на правах его членов и кандидатов в члены за все время с момента его основания (в 1919 году) и до 1940 года входило 32 человека. Трое из них (Ленин, Дзержинский, Куйбышев) умерли своей смертью; двое (Киров и впоследствии еще один по приказу Сталина) были убиты, двое (Томский, Орджоникидзе) покончили с собой. Четырнадцать были расстреляны как враги народа: Зиновьев, Каменев, Рыков, Бухарин, Угланов, Крестинский, Косиор, Карл Бауман, Сырцов, Чубарь, Эйхе, Постышев, Рудзутак, Ежов. Один (Петровский) был исключен из Политбюро, но пощажен. Оставшиеся десять — Молотов, Ворошилов, Каганович, Микоян, Калинин, Жданов, Андреев, Шверник, Хрущев, Берия — были милостиво оставлены в живых. Подобный деспотизм не оставлял места для политических компромиссов. Сталин вызывал их к себе, когда считал нужным, и они сообщали ему то, что он хотел узнать. В СССР в отличие от других великих держав внешнеполитический курс значительно меньше зависел от обычных превратностей внутреннего торга между заинтересованными группами, находясь в полном подчинении у заблуждений Сталина[4538].

Сразу же после заключения сделки с нацистами Сталин в частном порядке отмечал, что «пакт о ненападении в некоторой степени помогает Германии. В следующий раз мы поставим на другую сторону»[4539]. Эти слова производят впечатление наглой лжи, имеющей целью смягчить политический ущерб, причиненный пактом. Молотов 17 июня 1940 года выразил немецкому послу Шуленбургу «сердечные поздравления… с блестящими успехами германского вермахта» (согласно немецкой записи), в то же время добавив (согласно советской записи), что «вряд ли Гитлер и Германское правительство ожидали таких быстрых успехов»[4540]. Понятно, что в первую очередь были обмануты ожидания Молотова и Сталина[4541].

Сталин положил в основу советской безопасности боеспособность Франции, а затем сам же внес мощнейший вклад в поражение Франции: советско-германское экономическое соглашение 1940 года было вчетверо масштабнее, чем соглашение 1939 года. В целом Германия в 1940 году получила от СССР 34 % нефти, 40 % никеля, 74 % фосфатов, 55 % марганцевой руды, 65 % хромовой руды, 67 % асбеста и более 1 миллиона тонн леса и зерна[4542]. Правда, новые крупные советские поставки, предусмотренные февральским соглашением 1940 года, не поспели к наступлению во Франции, однако, зная о том, что они ожидаются, составители германских военных планов уверенно опустошали запасы. «Гитлер ведет военные операции, Сталин выступает в качестве интенданта», — острил Троцкий[4543]. Настоящий генерал-интендант вермахта отмечал: «Заключение этого договора спасло нас»[4544]. Кроме того, пакт со Сталиным позволил Гитлеру без всякого риска оставить на востоке всего 10 дивизий. Решающее значение имел и советский вклад в германскую логистику. Когда-то Англия с ее мощным флотом устроила блокаду Наполеону, сколачивавшему континентальную империю, но сейчас благодаря Сталину нацистская Германия могла не бояться британской морской блокады, получая грузы с Ближнего и Дальнего Востока через советскую территорию. Это позволяло стране в центре Европы сразиться с глобальной империей[4545].

Вообще говоря, Сталин тоже вел себя как разбойник. Берлин тянул с поставками, но Сталин все же получил образцы орудий, танков (вместе с технологией изготовления брони), оборудование для химической войны, крейсер, чертежи линкора «Бисмарк», тяжелые морские орудия, локомотивы, турбины, генераторы, дизельные двигатели, станки. Судя по всему, Сталин не собирался рисковать этими германскими дарами — и навлекать на себя гнев Гитлера, — подыгрывая обеим сторонам конфликта. Однако эта мощнейшая поддержка, оказанная им германской военной машине, в то время как он делал ставку на французскую армию, — серьезный просчет и мелочность.

Вследствие поражения Франции стратегическая ситуация радикально изменилась[4546]. Ранним утром 23 июня 1940 года, в первый и последний раз в своей жизни торжествующий Гитлер в сопровождении двух своих фаворитов — архитектора Альберта Шпеера и скульптора Арно Брекера проехал по улицам Парижа. Сначала фюрера отвезли в необарочную Оперу, которую он осмотрел с точки зрения архитектурных планов, изучавшихся им в молодости. Затем он позировал фотографам на фоне Эйфелевой башни и посетил гробницу Наполеона. «Получить возможность увидеть Париж было мечтой моей жизни», — заявил Гитлер. Ожидалось, что он примет германский парад победы, и в преддверии этого события некоторые сотрудники британских спецслужб предлагали взорвать трибуну для гостей, но это предложение было отвергнуто. Так или иначе, Гитлер решил не проводить парад, судя по всему, опасаясь британских воздушных налетов, и уже в 9 часов утра того же 23 июня он прибыл на аэродром, чтобы вернуться в Берлин. Своим приближенным он сказал: «Я не испытываю желания устраивать победный парад — еще ничего не кончилось»[4547].

В тот же день 23 июня в московском Оперном театре им. К. С. Станиславского после множества отсрочек состоялась премьера оперы Сергея Прокофьева «Семен Котко». Она основывалась на повести Валентина Катаева «Я, сын трудового народа…» и представляла собой первое обращение Прокофьева к важной советской теме[4548]. В партитуре использовались мотивы народных песен. «В тот вечер, впервые услышав „Семен Котко“, я понял, что Прокофьев — великий композитор», — вспоминал пианист-виртуоз Святослав Рихтер[4549]. Когда Прокофьев сочинил эту оперу, его друг Мейерхольд, тоже чувствовавший необходимость продемонстрировать лояльность режиму, просил отдать ее ему для постановки. После того как Мейерхольд бесследно исчез, а Сергей Эйзенштейн заявил, что занят другими делами, ставить оперу пришлось одной актрисе. Согласно сюжету оперы, Котко (тенор) в 1918 году возвращается с румынского фронта Первой мировой войны в свое село на Украине, где мародерствующие иностранные интервенты пытаются восстановить власть помещиков; отец юной невесты Котко Софьи (сопрано), ожесточившийся кулак, запрещает ей выходить замуж за бедняка. Благодаря борьбе героических партизан и решительности этого «сына трудового народа» Семен и Софья воссоединяются после того, как врагов прогоняют или уничтожают. Пакт Сталина с Гитлером не позволил изображать немцев негодяями, какими они показаны в повести, и потому в сценической постановке немцы (как и австрийцы) по большей части превратились в украинских националистов[4550].

Обновленный союз

Молотов не только поздравил Шуленбурга, но и заявил — из-за чего поздравления приобрели сходство с ложкой сахара, помогающей проглотить горькое лекарство, — что начиная с 14 июня 1940 года Красная армия отправила серьезные дополнительные силы в Литву, Латвию и Эстонию, где происходит «смена власти»[4551]. Сразу после полуночи в ночь с 15 на 16 июня Молотов вызвал к себе послов Эстонии (в 1 час ночи) и Латвии (в 1.10), уведомил их, что Красная армия вскоре перейдет границы их государств, а также вызвал посла Литвы и потребовал не оказывать сопротивления, а дожидаться формирования нового правительства[4552]. Иными словами, Советский Союз нарушил свое недавнее обещание уважать суверенитет трех Прибалтийских государств. Из них самая большая коммунистическая партия на начало 1940 года имелась в Литве, хотя и в ней после сталинского массового террора осталось всего 1500 человек[4553]. «За пределами России нет коммунистов, — заявил Сталин несколькими месяцами ранее литовскому министру иностранных дел. — Те, которые в Литве — троцкисты: если они будут вам мешать, расстреляйте их»[4554]. К лету 1940 года в Эстонии с ее населением в 1,3 миллиона человек насчитывалось всего 150 коммунистов. Столько же их было в Латвии[4555]. Однако Сталин, стремительно проводя принудительную советизацию, не полагался на местные коммунистические движения. События в Прибалтике разворачивались по той же формуле, которая сложилась в ходе вторжения Красной армии в Восточную Польшу осенью 1939 года[4556].

В Восточной Польше органы НКВД депортировали в трудовые лагеря более 1 миллиона из 13,5-миллионного населения. (Следователи называли свои дубинки «польской конституцией».) Советские оперработники и местные коллаборационисты национализировали промышленность и частично перераспределили земельные угодья, хотя коллективизация, обещавшая быть нелегкой, временно была отложена. Чтобы выкурить местных жителей, не примирившихся с советской властью, органы НКВД использовали провокаторов. Польский офицер, возглавлявший молодое польское подполье, оказался советским осведомителем[4557]. Но даже располагая этим мощным аппаратом принуждения, тайная полиция не имела бюрократических ресурсов, чтобы собственноручно расправиться со всеми существующими институтами и союзами. Однако органы НКВД, очень хитро проводя революцию, дали полную свободу преступным бандам и воинствующим группировкам, чествуя их как народную милицию, и заводили ящики для приема анонимных доносов и приемные, эксплуатируя конфликты, накопившиеся в обществе. Уволен с работы и не можешь добиться возмездия? Проиграл дело в суде? Продал корову, а потом решил, что тебе заплатили слишком мало? Тебе наставляют рога? Получая эти доносы, а затем давая им ход без всякой проверки, НКВД фактически позволял «приватизировать» государственную власть тысячам людей, пытавшихся отомстить, выжить, замести следы или получить повышение в должности. В результате работу по устранению досоветских социальных уз выполняли сами поляки, расчищая место для коммунистической монополии на власть[4558]. В этом и заключалась сущность тоталитаризма: людям предоставляли свободу действий для того, чтобы лишить их этой свободы.

Невзирая на всевозможные увертки и обман со стороны населения, органы НКВД, в которых работало множество полуобразованных людей, накопили ошеломляющее количество оперативной информации, захватывая местные архивы и личные дела и пользуясь данными переписей и налоговых служб, чтобы осуществить политический учет всего населения. НКВД запирал ворота предприятий с находившимися внутри рабочими, не выпуская их до окончания регистрации, и обязывал домовладельцев, в случае невыполнения отвечавших головой, приводить всех своих жильцов на «регистрацию». В сельской местности добровольным или принудительно привлеченным помощникам обещали вознаграждение за выполнение планов по доставке крестьян для их личной регистрации[4559].

После этого почти на 80 тысячах квадратных миль территории, усеянной непроходимыми болотами, где имелись лишь редкие железные или мощеные дороги, пригодные для автомобильного движения, в условиях массового наплыва беженцев и других людей, согнанных войной с насиженных мест, функционеры сумели добиться, чтобы все население бывшей Восточной Польши приняло участие в безальтернативных «выборах» в Народное собрание. Развешивались плакаты, проводились киносеансы, организовывались шествия. Выборы обеспечили юридический фасад для передачи суверенитета, но, что более существенно, они повлекли за собой политическое врастание в новый режим. Насильственное голосование проходило на глазах у других людей, среди которых имелись те, кто по своей воле или вынужденно стал подсадной уткой. Тем не менее многие вычеркивали имя единственного кандидата, а кое-кто тайком подкладывал навоз в конверты для голосования. Однако многие из тех, кто испортил бюллетени или не явился на выборы, были арестованы. Выборы состоялись, а выставки и лозунги никуда не делись, так же как продолжились и политические митинги с обязательной явкой. Создавались союзы, контролировавшиеся государством. На смену частным школам пришли государственные, а в публичной сфере и в сознании людей укоренился новый политический лексикон, отражающий коммунистическую идеологию[4560]. Менее чем за два года Западная Украина и Западная Белоруссия узнали почти все, через что прошел Советский Союз в течение двух десятилетий.

Летом 1940 года такая же «революция из-за границы» пришла и в Прибалтику. По приказу Сталина Жданов контролировал проведение насильственной советизации Эстонии, прокурор Вышинский, выступавший на показательных процессах, контролировал этот же процесс в Латвии, а в Литве он проходил под контролем Деканозова, протеже Берии и заместителя Молотова по наркомату иностранных дел. Но и здесь местных жителей подстрекали к участию в оргиях доносов, в ходе которых, расплачиваясь за обиды, утоляя голод и удовлетворяя свою алчность, они способствовали уравниванию своих обществ и расчищали путь для коммунистической монополии. Снова производился захват местных архивов в оперативных целях[4561]. Чуть погодя десятки тысяч местных жителей были сосланы в Сибирь, а те, которых не тронули, были вынуждены участвовать в безальтернативных «выборах» в народные собрания; выбранные депутаты, в свою очередь, «проголосовали» за создание советских социалистических республик и вхождение в состав СССР. Предприятия и земля конфисковывались («национализировались»), хотя коллективизация была отложена. Возникали подпольные отряды сопротивления, но в то же время значительная часть людей левых взглядов в Эстонии, Латвии и Литве, включая этнических русских и рабочих-евреев, поддерживала эту советизацию[4562].

В целом в марте — июне 1940 года было создано пять новых советских социалистических республик (включая Карелию, получившую статус союзной республики), благодаря чему их число выросло до 16, а численность советского населения — до 200 миллионов человек. 5 июня 1940 года в Москве открылась декада белорусской культуры с участием 1200 человек в честь расширения Белорусской ССР[4563]. Режим уже давно перешел от церемоний награждения доярок и сборщиц хлопка, когда Сталин и его приближенные появлялись на публике в костюмах народов СССР, к демонстрации достижений советских национальных культур. Первой была проведенная в 1936 году декада украинского искусства с участием около 500 человек; она сопровождалась раздачей многочисленных наград творческим организациям и выделением дополнительных средств на развитие искусства в этой республике[4564]. Затем были организованы не менее помпезные декады искусства Киргизии, Узбекистана, Азербайджана и Армении, чьи труппы и ансамбли выступали в лучших театрах и концертных залах столицы[4565]. Комитет по делам искусств при СНК СССР действовал наверняка, командируя в союзные республики композиторов и отпуская им щедрые суммы на сочинение национальных опер и балетов[4566]. Выступления, достойные Москвы, требовали участия певцов или музыкантов из столицы и больших коллективов, включавших представителей всех специальностей — от хореографов до парикмахеров[4567]. Даже национальные народные танцы и национальные оперы приобретали узнаваемо советский характер[4568].

Конфликт интересов

Гитлера разозлила сталинская аннексия Прибалтики. В секретном протоколе к пакту разграничивались «сферы влияния», но не уточнялось, что можно и чего нельзя было делать в пределах соответствующих сфер. В пакте не говорилось ни слова об оккупации каких-либо стран Советским Союзом, не говоря уже о насаждении в этих странах клонов советского режима. Сталин прекрасно понимал, что Гитлер не дал ему санкции на аннексию этих бывших владений царской России. Однако он уже давно лелеял идею о том, что братоубийственная война между империалистическими державами с ее хаосом и разрушениями может дать уникальную возможность для развития революции. Еще 21 января 1940 года (на 16-ю годовщину смерти Ленина) в Большом театре он говорил, имея в виду советизацию Восточной Польши, что «действия Красной армии являются также вопросом мировой революции»[4569]. И теперь перед лицом молниеносного разгрома Франции Германией он решил снова дать волю своему революционному оппортунизму. На едва ли не бесконечные споры о том, какую линию вел сталинский Кремль — оборонительную, направленную на обеспечение безопасности СССР, или линию на революционный экспансионизм, — следует отвечать так: он стремился и к тому, и к другому, если ему предоставлялась такая возможность.

26 июня Молотов, снова удивив Германию, в ультимативной форме потребовал от Румынии вернуть бывшую царскую Бессарабию. Немецкие должностные лица призывали румынское правительство не сопротивляться этому разбою, чтобы не давать Москве предлога к полному захвату страны с ее нефтепромыслами в 35 милях к северу от Бухареста — ресурсом, без которого вермахт никак не мог бы обойтись. Румыны поспешно — и в сильной злобе — отступали под натиском Красной армии, занимавшей Бессарабию. Гитлер воздержался от публичной критики в адрес СССР, но заявил своим адъютантам, что это было «первое нападение России на Западную Европу»[4570]. Еще больше фюрера разозлило, что Советский Союз захватил Северную Буковину, которая никогда не принадлежала царской России, не подпадала под действие пакта и имела многочисленное немецкое население. Молотов заявил Шуленбургу, что «Буковина представляет собой последнюю область, без которой Украина не будет единой»[4571]. Массовый журнал «Огонек» напечатал снимки с румынами, цветами и улыбками встречающими Красную армию («великую освободительницу»)[4572]. Ближайшее окружение Гитлера исходило яростью. В прошлый раз вермахт разбил поляков на поле боя, а СССР пришел на готовенькое и отхватил кусок польской территории, богатый нефтью. Теперь вермахт разгромил французскую сухопутную армию, а СССР присвоил себе большую часть Румынии, а также беззащитные Прибалтийские страны. «Мародер!» — называл Сталина Геббельс в своем дневнике[4573].

Берлин потребовал отпустить в Германию 125 тысяч фольксдойче из Бессарабии и Буковины, поставить 100 тысяч тонн зерна из Бессарабии, причитавшихся Германии по контракту с Румынией, и дать гарантии неприкосновенности всей немецкой собственности, а также железных дорог, по которым велась доставка румынской нефти в рейх[4574]. Сталин, обеспечивая связь между уже советским Львовом и уже советскими Черновцами, вошедшими в состав Украинской ССР, а также укрепляя безопасность Одессы, начал размещать на бывшей румынской земле войска, численность которых в дальнейшем выросла до 34 дивизий. Принципиальный конфликт интересов между Москвой и Берлином, а также вставшая перед СССР необходимость что-то противопоставить резкому усилению Германии на континенте, едва ли могли дать о себе знать с большей очевидностью. Так же, как Зимняя война однозначно толкнула Финляндию в германский лагерь, так и сейчас захват Бессарабии и Северной Буковины превратил Румынию в убежденного немецкого союзника[4575].

Также Сталину приходилось считаться с тем обстоятельством, что его собственное значение для Гитлера снизилось с относительной точки зрения. Аннексированные немцами Силезия и чешские земли Богемии и Моравии были крупными центрами промышленного производства. (В Австрии промышленность была слабо развита, но Германия получила от нее подарок в виде избыточной рабочей силы.) Крупная промышленность имелась также и во Франции, Бельгии, Люксембурге и Нидерландах — от сталеплавильной и автомобильной до авиационной и электронной, к тому же за счет этих стран Германия пополнила свой парк локомотивов и товарных вагонов. Кроме того, во Франции и Норвегии производились различные химикалии и алюминий. Общее население Большой Германии и оккупированных стран вместе с Италией составило 290 миллионов человек, а по площади эти земли почти достигали размеров США. Этот огромный потенциал еще нужно было консолидировать (Дания отказалась принимать меры к вступлению в валютно-таможенный союз), но общий курс не оставлял сомнений[4576]. Имелась еще и вишенка на торте. После саморазрушительной кровавой бани, устроенной Сталиным с целью ликвидации вымышленных врагов, он получил реальную «пятую колонну» на советской территории: решительных, антисоветски настроенных саботажников на аннексированных землях Западной Украины, Западной Белоруссии и Прибалтийских республик. В 1940 году на эти регионы, составлявшие всего 10 % населения СССР, пришлось около 60 % арестов, произведенных НКВД. В то же время благодаря многочисленным немецким экономическим и торговым делегациям, допущенным Сталиным в 1940 году в СССР и на советские заводы, непосредственная добыча немецкой разведки, ранее почти нулевая, стала значительной[4577].

Заигрывания с англичанами

Благодаря сэру Стаффорду Криппсу, влиятельному богатому вегетарианцу и приверженцу левых взглядов, из-за своей агитации за антифашистский единый фронт против Германии исключенному из Лейбористской партии, Сталин получил возможность сделать резкий стратегический поворот. За день до советского вторжения в Восточную Польшу Криппс призывал своего друга министра иностранных дел Галифакса отправить в Москву делегацию, чтобы заключить с СССР пакт о ненападении, аналогичный гитлеровско-сталинскому пакту. Из этой идеи ничего не вышло, но в феврале 1940 года по пути в Англию из раздираемого войной Китая Криппс был принят в Москве Молотовым, после чего проникся мыслью, что обе страны вполне могли бы заключить двустороннее торговое соглашение, а может быть, и не только его. Майский в Лондоне тоже предлагал возобновить дискуссии о торговом договоре, но британское Министерство иностранных дел с недоверием относилось к советским мотивам и беспокоилось о возможном реэкспорте британских товаров из СССР во враждебную Англии Германию. Однако в мае 1940 года, накануне падения Франции, Черчилль, ставший премьер-министром, согласился на предложение Галифакса, возможно, внушенное Майским, отправить в Москву в качестве специального посланника Криппса, чтобы сдвинуть с места торговые переговоры. Молотов отказался принимать Криппса в статусе специального посланника. 3 июня 1940 года советский шпион Герхард Кегель (Икс), к тому времени служивший в экономическом отделе германского посольства в Москве, сообщил советской военной разведке, что немцы обеспокоены грядущим визитом Криппса и возможным заключением англо-советского торгового соглашения[4578]. По настоянию советской стороны Лондон назначил Криппса обычным послом[4579]. Он прибыл в Москву 12 июня.

Впечатляющее здание британского посольства, бывший особняк сахарного магната, располагалось на набережной Москвы-реки прямо напротив Кремля, на который открывался превосходный вид. Внутри же здание пребывало в ужасающем состоянии: его интерьеры были не только безвкусными — они были отделаны шелковой парчой ужасающих тошнотворных расцветок (как отмечал Криппс), — но и сильно обветшавшими. Имевшаяся столовая посуда представляла собой разрозненный набор предметов — не было ни блюд, ни бокалов, ни столового серебра, к тому же при посольстве не состояло ни дворецкого, ни горничной, что еще сильнее осложняло проведение дипломатических приемов. Малочисленный штат был неспособен справиться даже с зашифровкой и расшифровкой обширной корреспонденции, не говоря уже о дипломатических визитах в большом и сложном городе. Большую часть штата британского посольства составляли русские и советские немцы, из-за чего в посольстве преобладал немецкий язык[4580]. В этом и заключалась большая британская стратегия: вы за нас воюете и вы же обеспечиваете штатом наше посольство — все по дешевке.

Через два дня после приезда в Москву, в тот самый день, когда Гитлер взял Париж, Криппс в течение часа беседовал с Молотовым в Кремле и выразил желание улучшить отношения. В тот же день Молотов и его заместители впервые отправили королю (Георгу VI) поздравления с днем рождения. Но Молотов не был откровенным с Криппсом: в тот же день 14 июня глава советского правительства подписал ультиматум Литве, ставший прелюдией к оккупации Прибалтийских стран, Бессарабии и Северной Буковины. Впрочем, эти агрессивные советские действия обернулись для Криппса косвенным благом: вскоре в московское посольство прибыло более сотни ящиков с разномастной мебелью и предметами обстановки из закрытых английских посольств в трех Прибалтийских государствах. Тем не менее эти действия привели к дальнейшему росту антисоветских настроений в Лондоне.

Не все представители британского истеблишмента выражали враждебность к России. 16 июня 1940 года старый Дэвид Ллойд Джордж, в прошлом — ревностный сторонник умиротворения, называвший Гитлера «немецким Джорджем Вашингтоном», заявил Майскому в ходе разговора о возможной эвакуации британского правительства в Канаду, что «мир между Англией и Германией невозможен». Когда Ллойд Джордж спросил, может ли советское правительство встать на сторону Гитлера, Майский уклонился от ответа. Ллойд Джордж поднял палец: «Смотрите, чтобы не оказалось поздно!»[4581]

В свою очередь, британское правительство преследовало как минималистские цели — побудить Советский Союз не наращивать свою щедрость по отношению к нацистской Германии, так и максималистские — серьезно увеличить объемы советского экспорта в Англию. По мнению Криппса, имелась возможность пойти еще дальше и добиться, чтобы Англия и Советский Союз объединились в борьбе с Германией, невзирая на пакт о ненападении и торговые соглашения между Гитлером и Сталиным, расчленение Польши, агрессию против Финляндии, а теперь еще и аннексию Прибалтийских стран Советским Союзом[4582]. Криппс, в котором от юриста было больше, чем от дипломата, был способен критиковать советские реалии, но он защищал сталинские аресты британских граждан по сфабрикованным обвинениям в шпионаже и захват Восточной Польши Советским Союзом в 1939 году. В отличие от Черчилля (и Чемберлена) Криппса не беспокоило советское проникновение в Европу, способное послужить катализатором для распространения социалистической революции; он полагал, что Сталин думает только о безопасности и обороне своей страны. Однако Криппс столкнулся с волной скептицизма со стороны британского Министерства иностранных дел, сотрудники которого указывали, что нельзя позволять Сталину использовать переговоры с Лондоном для получения новых уступок от Гитлера. Сюрпризом (по крайней мере для Криппса) стало отсутствие отзывчивости с советской стороны[4583]. Ему пришлось долго дожидаться, когда его примут во второй раз после первой ледяной аудиенции у Молотова.

Наконец 1 июля Криппса, доставившего письмо Черчилля (от 24.06) о перспективе «установления Германией гегемонии над континентом», принял не кто иной, как Сталин: их встреча состоялась у него в «Уголке» в присутствии Молотова и продолжалась с 6.30 до 9.15 вечера[4584]. В число трудных вопросов, поднимавшихся во время этой «до жесткости откровенной дискуссии», как описывал ее Криппс, входил вопрос ограничений, наложенных англичанами на ввоз в СССР цветных металлов. (Англичане подозревали, что они будут перепроданы Гитлеру; Германии же эти металлы на самом деле были нужны для производства товаров, заказанных Советским Союзом.) «Конечно, — язвительно сказал Сталин, — я мог бы обещать, что ни один фунт ввозимого металла не попадет в Германию, но это было бы нечестное обещание. К чему обещать то, чего не собираешься выполнять?» Кроме того, он назвал письмо Черчилля о немецком экспансионизме реакционным. «Если премьер-министр хочет восстановить прежнее равновесие, — сказал он Криппсу, — мы не можем с ним согласиться». Как отметил Сталин, наоборот, «мы должны изменить старый баланс сил в Европе, так как он не отвечал интересам СССР»[4585].

Сталина даже сейчас не оставляла мысль о британском «империализме». Он не мог не заметить, что Гитлер после покорения Франции стал очень спесивым, но его сознание жгла память о провале военных переговоров СССР с западными державами летом 1939 года и их враждебное отношение к советско-финляндской войне. Содержавшийся в частном послании Черчилля призыв к «гармоничным и взаимовыгодным» двусторонним отношениям имел конкретный аспект — поощрение решительных советских действий на Балканах, в том числе за пределами Бессарабии, с целью недопущения стратегической эксплуатации этих стран нацистской Германией, но Сталину все это казалось обычными махинациями, направленными на вовлечение СССР в войну ради спасения Англии. После беседы Криппс трезво отмечал: «Если мы хотим здесь чего-нибудь добиться, сначала придется преодолеть очень трудное прошлое, а это в лучшем случае будет очень медленным делом»[4586].

Вину за то, что Криппсу не удалось придать советско-британским отношениям импульс к сближению, можно возложить на упрямого Черчилля (как и на мошенников из Министерства иностранных дел)[4587]. Тем не менее Черчилль своей решительностью заложил основу для двустороннего сотрудничества. 3 июля 1940 года, чтобы французские военные корабли не попали в руки немцев, он потопил основную часть французского флота, базировавшуюся под Алжиром, убив 1297 моряков своей союзницы. Одному французскому линкору и пяти эсминцам удалось спастись, но безжалостность Черчилля произвела впечатление на Гитлера, так же как и на Рузвельта. В тот же день Черчилль принял Майского на Даунинг-стрит, 10, и заявил ему, что Англия никогда не помирится с Гитлером. На следующий день, когда Черчилль сообщил об уничтожении французского флота, британский парламент устроил ему стоячую овацию — Майский присутствовал при этом[4588]. Сталин по-прежнему настаивал, что Черчилль не желает признавать распада Версальской системы, но на самом деле британский премьер признавал, что ей настал конец[4589]. Чего «британский бульдог» на самом деле не желал признавать, так это того, что в новой международной системе придется отвести значительное место коммунистическому Советскому Союзу в его новых границах, включающих часть Польши и Прибалтийские государства — те самые крохотные бывшие царские владения, из-за которых у Сталина возникли проблемы с Гитлером. Архиимпериалиста Черчилля, владевшего четвертью мира, возмущала советская аннексия этих белых народов[4590]. Он хотел победить в войне, но при этом избежать усиления Советов в Европе. Этого не признавал ни он сам, ни последующие исследователи, но это был тот самый камень преткновения, который помешал Чемберлену заключить союз со Сталиным[4591].

Это была серьезная дилемма. «Мы не сможем добиться окончательного разгрома Германии, не имея союзников, — указывалось в передовице The Economist в конце июля 1940 года. — Мы должны двигаться к союзу с русскими — терпеливо, если будет нужно, но с большой настойчивостью»[4592]. Однако Черчилль пока имел в виду минимальную британскую цель — остановить увеличение советской материальной помощи Германии и уже зациклился на идее о том, что спасение придет от Рузвельта и США, которые имели 18-ю по размеру сухопутную армию в мире, уступавшую по численности армии Болгарии, и не имели сколько-нибудь серьезных военно-воздушных сил, зато обладали безмерным потенциалом[4593]. Подобные соображения представляли собой очень серьезное препятствие для Сталина. Возможно, они были непреодолимыми. Но он и не пытался их преодолеть.

В Берлине нарастали слухи об изменении внешнеполитической ориентации СССР[4594]. Еще накануне прибытия Криппса в Москву советская военная разведка предупреждала Сталина, что задержки немецких поставок военных товаров в СССР вызваны беспокойством Берлина, что Криппс везет с собой «кое-какие подарки»[4595]. 13 июля по указанию Сталина Молотов отправил советскую запись беседы с Криппсом советским послам в Лондоне, Берлине и Риме и немецкому послу в Москве. Сталин собирался не запугивать Гитлера, а продемонстрировать, что сохраняет ему лояльность. В ответ на слова посла о том, что Англия и СССР «должны договориться об общей политике самозащиты от Германии и восстановления баланса сил», Сталин, обращаясь словно бы не к Криппсу, а к самому Гитлеру, заявил, согласно записи, что «не видит угрозы гегемонии какой-либо страны в Европе и тем более угрозы того, что Европа может быть поглощена Германией». Он добавил, что «хорошо знает нескольких германских руководителей» и «не усмотрел с их стороны никакого желания к поглощению европейских стран. Сталин не считает, что военные успехи Германии создают угрозу для Советского Союза и его дружественных отношений с Германией»[4596].

Германская разведка пристально следила за действиями Криппса посредством перехвата телеграмм, которые отправлял в Белград югославский посол в Москве Милан Гаврилович, доверенное лицо Криппса. Гитлер знал, что переговоры были бесплодными. Однако главным в его глазах был сам факт британо-советских переговоров. В свою очередь, вермахт отслеживал накопление войск на советской стороне границы во всей Юго-Восточной Европе. Немецкие военные самолеты нарушали воздушное пространство СССР, но немцы утверждали, что это ошибки, которые допускают летчики во время обучения[4597]. 3 июля 1940 года начальник Генерального штаба германской армии Гальдер в разговоре с начальником своего оперативного отдела отмечал, что «военная интервенция… заставит Россию признать господствующее положение Германии в Европе»[4598].

Вне логики

Другие советские действия противоречили этой прогерманской шумихе. В том же июле 1940 года Шапошников незадолго до снятия с должности начальника Генерального штаба подписался под подробным сценарием возможного нападения Германии на СССР[4599]. Он никогда ничего не делал без одобрения Сталина[4600]. Размещение сил Красной армии тоже говорило о многом: из ее 188 дивизий на советском Дальнем Востоке находилось всего 18, а в Восточной Сибири — 10. В основном силы были сосредоточены на западной границе: в Киевском особом военном округе (27 дивизий), Западном особом военном округе (25), Одесском военном округе (11), Прибалтийском особом военном округе (18) и Ленинградском военном округе (15)[4601]. После августа 1940 года, когда на смену Шапошникову был назначен Мерецков, в советском плане стратегического развертывания Англия уже не упоминалась, а вероятным врагом открыто называлась Германия (предполагалось, что ей будут помогать Италия, Венгрия, Румыния и Финляндия). Более того, в приграничных советских военных округах разрабатывались конкретные планы на случай войны с Германией[4602].

В то же время Москва по-прежнему получала экономическую выгоду от отношений с Германией. Во втором квартале 1940 года заводы «Шкода» в аннексированной Германией Чехии отгрузили в СССР 393 заказанных станка для машиностроительной промышленности стоимостью в миллиарды рублей[4603]. Не менее важную роль играли и печатавшиеся в «Огоньке» снимки последствий европейской войны, включая разрушенные бомбами города: это служило ярким напоминанием о том, чего избежал СССР, оставаясь в стороне от конфликта[4604]. Майский, согласно британскому Министерству иностранных дел, говорил, что если потери королевских ВВС в воздушной войне между Англией и Германией принято записывать в одну колонку, а потери люфтваффе — в другую, то «он обычно складывает их в одной колонке»[4605]. Более того, Сталин был абсолютно убежден, что Черчилль хочет не сражаться вместе с ним против Гитлера, а завлечь вермахт на восток и заключить сепаратный мир с Германией[4606].

Однако представления Сталина об Англии и геополитике были несколько нелогичными. Будучи насквозь пропитан марксизмом-ленинизмом, Сталин был склонен презирать англичан — главных экспортеров оружия в мире как «нацию лавочников» (это было одно из самых страшных марксистских оскорблений), но в то же время он видел в Англии ультраимпериалиста, манипулирующего всеми мировыми делами[4607]. Германия, подчинившая себе почти весь континент, в его глазах почему-то все равно оставалась жертвой Версальской системы.

Советская пропаганда распиналась о том, что Британская империя является главным мировым кровопийцей и угрозой[4608]. Режим привел в действие весь свой невероятный идеологический арсенал: почти 9 тысяч газет с общим ежедневным тиражом 38,4 миллиона экземпляров и почти 6 миллионов радиоточек, подключенных к сети проводной связи (а также 1 миллион радиоприемников с антеннами), не говоря уже о бесчисленных кинотеатрах, в которых показывали кинохронику, театрах, плакатах и вывешенных в публичных местах лозунгах. Даже если советские массы скептически воспринимали то или иное заявление режима, население денно и нощно мариновалось в сталинском мировоззрении.

В сталинском «Уголке», в узком круге приближенных, обладавших регулярным доступом к Сталину, не было англофилов, подобных Герингу, уравновешивавшему в нацистском режиме Риббентропа, который мог бы противостоять германофилии Сталина или германофильскому влиянию Молотова, подпись которого стояла под пактом и который выполнял функции Геринга (ведавшего экономикой) и Риббентропа (отвечавшего за иностранные дела)[4609]. Что касается Ворошилова, то даже если бы он восхищался Англией — а он ею не восхищался, — у него отсутствовала молотовская сила воли, которая бы позволила придерживаться точки зрения, противоречившей сталинской. Микоян, опытный работник, был слишком умен, чтобы выступать за или против какой-то конкретной политики, зная характер Сталина не хуже всех прочих (и имея за плечами ряд стычек со Сталиным в 1920-е годы). Политические взгляды Берии удачнее всего описываются словами: «Так точно, товарищ Сталин. Будет сделано, товарищ Сталин». Так или иначе, неясно даже, посвящал ли Сталин своих подручных, кроме Молотова, в подробности контактов с новым британским послом.

Летом 1940 года вышла книга Юджина Лайонса «Сталин: царь всех русских», в основу которой было положено интервью, взятое им у Сталина десять лет назад, только на этот раз он поставил своей целью не добавить диктатору гуманности, а, наоборот, лишить его каких-либо гуманных черт. Лайонс, мешая правду с вымыслом, писал о «скромной трехкомнатной квартире» Сталина, которую сам он никогда не видел, но Лайонс заставлял поверить себе, эксплуатируя факт своей встречи со Сталиным, чем могли похвастаться немногие, и долгой работы в качестве московского корреспондента United Press. Простаки, у которых раскрылись глаза, изо всех сил стараются компенсировать свои прежние заблуждения. Лайонс, прежде называвший Сталина «чрезвычайно симпатичным человеком», теперь выставлял его двуличным тираном (при этом Лайонс беззастенчиво пользовался материалом из биографии Сталина авторства Суварина)[4610]. Согласно Лайонсу, Сталин — «гадкий утенок из Гори, угрюмый профессиональный революционер из Тифлиса и Баку, темная лошадка среди гигантов переворота 1917 года» — в течение всей жизни лелеял юношескую обиду на отсутствие в себе чего-либо выдающегося. Автор разбирал по косточкам зарубежные махинации Стталина — от испанской гражданской войны до нападения на Финляндию. «Вполне возможно, что Сталин в какой-то момент сумеет перехитрить Гитлера, особенно в том случае, если победа союзников будет казаться неизбежной, — рассуждал Лайонс. — Но еще больше вероятность того, что Гитлер сумеет перехитрить Сталина»[4611].

Пределы возможного

Численность Красной армии приближалась к 4 миллионам человек (по сравнению всего с 1 миллионом в 1934 году). Около 11 тысяч из 33 тысяч офицеров, уволенных в годы террора, вернулись на службу. Промышленное производство (в постоянных ценах) утроилось по сравнению с 1928 годом[4612]. В то же время советский ВВП на душу населения в 1940 году не сильно отличался от прогнозов, основанных на экономических достижениях царской России. Индустриализация, осуществленная режимом, стала возможной в значительной степени благодаря резкому сокращению потребления. Нехватка потребительских товаров после 1938 года обострилась[4613]. Вместе с тем производство алкоголя достигло 250 миллионов галлонов[4614] по сравнению с 96,5 миллиона галлонов в 1932 году. К 1940 году в Советском Союзе винных магазинов было больше, чем магазинов по продаже мяса, овощей и фруктов, вместе взятых[4615].

Ни одна из крайне амбициозных целей первых пятилеток (1928–1932, 1933–1937, 1938–1942) по развитию промышленности так и не была выполнена. На объемах производства по-прежнему сказывалась нехватка сырья и полуфабрикатов, которую управленцы пытались преодолеть с помощью таких неформальных механизмов, как накопление запасов (усугублявшее дефицит) и бартер. Некоторые предприимчивые управленцы открывали закрытые шахты и продавали уголь на сторону по ценам, вчетверо превышавшим государственные; другие вели обмен своей продукции на товары, пропавшие из производственной программы и пользовавшиеся высоким спросом по всему Союзу, и тем самым создавали их рынок. Но подобное предпринимательство, не предусмотренное планами, было незаконным[4616]. В 1940 году один ленинградский военно-промышленный исследовательский институт выполнил план всего на 14 %, однако его директор и главный инженер, обладая редкими ноу-хау, требовавшимися на заводах, сумели получить от государственных компаний не только граммофонные пластинки и фортепиано, но и необходимые им станки, пневматические устройства и пластмассу. Впрочем, на них все равно были заведены уголовные дела[4617].

Более трети всех промышленных рабочих числились стахановцами, однако намеренно неторопливая работа (известная также как итальянские забастовки) и постоянные очереди за продуктами и элементарными товарами по-прежнему негативно сказывались на производительности, так же как и уход с работы в поисках более низких норм и более высоких окладов[4618]. Еще 26 июня 1940 года Сталин ужесточил уголовные наказания за прогулы и самовольную смену работы; кроме того, отныне преступлением считалось даже двадцатиминутное опоздание на работу. Нарушения наказывались исправительными работами, обычно заключавшимися во временном снижении оклада, но порой нарушителям приходилось провести несколько месяцев в лагерях[4619]. К тому моменту на советских государственных предприятиях трудилось около 30 миллионов человек, а на протяжении следующего года более 3 миллионов из них оказались под судом за прогулы и смену работы. Почти половина из их числа была приговорена к четырехмесячному лишению свободы, а остальные — к шестимесячным принудительным работам, то есть к работе на прежнем месте, но со снижением оклада[4620]. И все же число подобных нарушений, вероятно, было еще выше[4621]. Были те, кто воровал на работе или каким-либо другим образом преднамеренно нарушал дисциплину, чтобы быть уволенным и тем самым получить возможность сменить работу[4622]. Однако директора зачастую закрывали глаза на опоздания или не посылали эти дела в прокуратуру, предпочитая накладывать штрафы, которые не взыскивались[4623]. Приказ Сталина о наказании даже за мелкие проступки входил в противоречие с его же указанием выполнять производственные планы любой ценой[4624].

Озадаченный, разгневанный, обеспокоенный

В июле 1940 года Гитлер поднялся к новым вершинам могущества. И все же, несмотря на все его завоевания и явную неспособность Англии справиться с ним на континенте, британское правительство поклялось продолжать войну. Гитлер удалился в свое альпийское убежище, чтобы обсудить с генералами возможность пересечения Ла-Манша и вторжения в Англию. Для этого Германии нужно было установить и воздушный, и морской контроль над Ла-Маншем, чего не намечалось даже в отдаленной перспективе[4625]. При Чемберлене англичане построили несколько кораблей и радиолокационных станций и резко нарастили мощности по выпуску боевых самолетов, не увеличивая их реального выпуска, что позволяло им сохранять в разумных пределах расходы мирного времени и не накапливать запасов устаревших видов вооружения. В 1940 году, когда начались военные действия, Англия быстро обогнала Германию по выпуску одномоторных истребителей, что внесло серьезный вклад в способность англичан отбивать атаки люфтваффе. Один только британский флот метрополии, представлявший собой лишь часть Королевского флота, располагал 5 линкорами, 11 крейсерами и 30 эсминцами[4626]. Норвежская кампания ослабила германский флот, который недосчитался одного тяжелого крейсера, двух легких крейсеров и четырех эсминцев. Гросс-адмирал Редер, верховный главнокомандующий германскими военно-морскими силами, и прочие командиры сильно сомневались в возможности десанта на Британских островах без предварительного резкого наращивания сил флота. Казалось, что все зависит от люфтваффе[4627].

Черчилль под немецкими бомбами думал о спасении. «Если Гитлер не сумеет разбить нас здесь, он, вероятно, обратит свои взоры на восток, — писал он премьер-министру Южно-Африканского Союза (27.06.1940). — Более того, он может пойти на это, даже не предприняв попытку вторжения [в Англию], чтобы чем-то занять свою армию и снять напряжение, которое принесет с собой зима»[4628].

Гитлер осознавал непреходящую ценность, которую Англия придавала своей глобальной империи, и был по-своему искренним в своих предложениях не трогать эту империю, по крайней мере в среднесрочном плане, в обмен на свободу действий на континенте, где его ожидали сырье и Lebensraum для немецкой расы. Однако Черчилль был реально озабочен равновесием сил на континенте, от которого в конечном счете зависело существование империи[4629]. Но Гитлер никак не мог понять причин тщетного сопротивления Англии его предложениям, полагая, что все дело в каком-то скрытом подстрекательстве — со стороны США, со стороны СССР[4630]. 16 июля он издал директиву № 16: «Поскольку Англия, несмотря на безнадежность ее военного положения, до сих пор не выказывает признаков готовности к примирению, я принял решение о подготовке, а при необходимости и проведении десантной операции против нее… Подготовка ко всей операции должна быть завершена к середине августа». Отсутствие у фюрера уверенности («при необходимости») бросалось в глаза. 19 июля Гитлер выступил с долгожданным обращением к Рейхстагу, дав обзор германских завоеваний, текущего состояния сил и дальнейшей стратегии и в то же время выдвинув невнятные «окончательные» условия мира с Англией[4631]. Британская печать и радио сразу же дали презрительный ответ. Черчилль поначалу встретил это «предложение» надменным молчанием[4632].

21 июля 1940 года на «совещании фюрера» с высшими военачальниками Гитлер заявил, что «хотя Москва и не испытывает восторга по поводу больших успехов Германии, по своей воле она тем не менее не предпримет ничего, чтобы вступить в войну с Германией». Слухи о том, что Германия собирается напасть на СССР, своевременно доводившиеся до сведения Сталина, ходили еще до падения Франции[4633]. Вермахт возвращал на восток части, направленные во Францию и Бельгию, и советская военная разведка докладывала о сосредоточении немецких войск на восточной границе (за железными дорогами велось скрытое наблюдение)[4634]. Сообщалось, что немецкие офицеры учат русский язык на курсах в оккупированной Праге. Создавались организации этнических русских и украинцев, проживавших в Польше. Повсюду говорили о военных учениях, планах по эвакуации дипломатов, грядущей войне. Что это было — правда? Дезинформация? На восточной границе Германии строилось множество новых укреплений, но опять же расширялось само германское государство, и этого следовало ожидать. Германский военный атташе в Москве Кестринг говорил своим советским собеседникам (9 июля), что на западе ведется «демобилизация» германских сил, которые размещаются в Восточной Пруссии и бывшей Польше, где создаются новые гарнизоны, «так как на западе им теперь держать много войск не нужно»[4635].

«Парковка» немецких войск на востоке ускорялась, однако налеты бомбардировщиков люфтваффе на Англию продолжались, о чем тоже докладывала советская разведка[4636]. Может, Гитлер в самом деле собирался начать войну на два фронта? На секретном совещании у фюрера 21 июля Гитлер заявил, что для нападения на Англию «нужно не просто форсировать водную преграду — нужно форсировать море, на котором господствует враг»[4637]. Тем не менее Редер должен был в течение десяти дней представить свои соображения по поводу вторжения в Англию. В то же время вермахту поручалось предварительное рассмотрение вопроса о вторжении в СССР уже осенью 1940 года[4638].

Германия подстрекала Японию к нападению на Сингапур, чтобы втянуть в войну на Дальнем Востоке Англию, а может быть, и США (и тем самым отвлечь их от европейских дел), но принятию решений в Токио по-прежнему мешала борьба соперничающих группировок[4639]. В то же время генерал-майор Альфред Йодль, начальник оперативного штаба, указывал на возможность поставить Англию на колени непрямыми методами, посредством ударов по ее уязвимым местам в Восточном Средиземноморье и на Ближнем Востоке: он полагал, что ухудшение глобальной позиции Англии заставит ее сдаться, чтобы избежать дальнейших потерь. Итальянцы, по его мнению, могли бы оккупировать Суэцкий канал. Испания или какая-либо другая страна могла бы захватить Гибралтар. Нефтяной терминал в Хайфе можно было просто взорвать[4640]. Так родилась идея широкого антибританского фронта с участием Италии, Испании, а может быть, и Советского Союза, хотя Гитлер думал о том, чтобы посредством его разгрома заставить Англию капитулировать. «Форсирование пролива кажется фюреру очень рискованным, — записывал в дневнике начальник Генерального штаба армии Гальдер (22.07). — По этой причине вторжение состоится лишь в том случае, если не останется других возможностей добиться мира с Англией»[4641]. В тот же день Галифакс заявил, что Англия однозначно отвергает немецкие условия мира. 23 июля Гитлер отправился в свое ежегодное паломничество на Вагнеровский фестиваль в Байройте, где он побывал на «Гибели богов»[4642].

Йодль и фельдмаршал Вильгельм Кейтель, де-факто исполняющий обязанности военного министра, сумели убедить Гитлера, что решение о вторжении в СССР осенью 1940 года будет «безнадежно непрактичным» (согласно меморандуму, составленному первым и подписанному последним)[4643]. 29 июля на очередном совещании у фюрера в Бергхофе Гитлер перенес дату вторжения в Советский Союз на май 1941 года — более раннее вторжение было бы невозможно, а назначать более позднюю дату было бы рискованно с точки зрения безопасного сосредоточения сил на востоке[4644]. Йодль уведомил об этом лишь нескольких человек из штаба во главе с Вальтером Варлимонтом, потребовав от них соблюдать строжайшую секретность, так как Гальдер и другие руководители вермахта не видели оснований для войны с СССР и имели массу возможностей для сближения со Сталиным[4645].

31 июля Гитлер провел в Бергхофе очередное совещание в узком кругу[4646]. Докладывали Редер и Гальдер. Участники совещания указывали, что вторжение в Англию через Ла-Манш будет невозможно до сентября 1940 года. Гитлер подписал директиву № 17 о наращивании воздушной войны (которая будет названа «Битвой за Англию») с целью «заложить основы для окончательного разгрома Англии»[4647]. Он отверг предложение Редера отложить форсирование Ла-Манша — операцию «Морской лев» — до весны 1941 года, но в итоге именно так и случилось, поскольку Гитлер заявил, что, если воздушные атаки на Англию не приведут к желанному результату, подготовка к операции «Морской лев» будет остановлена[4648]. Что касается вермахта, несмотря на планы по сокращению его размеров с целью снижения нагрузки на экономику, Гитлер приказал нарастить его силы со 120 до 180 дивизий (эта цифра впоследствии была увеличена) и начать выполнение крупномасштабной программы по организации снабжения на востоке[4649]. Геринг, узнав об этом, пришел в восторг[4650]. Все это означало политическую победу и периферийной стратегии войны с Англией, и крупномасштабного вторжения в СССР. «Наши действия должны быть направлены на ликвидацию всех факторов, которые позволяют Англии надеяться на изменение положения, — заявил Гитлер собравшимся. — Россия — фактор, на который Англия полагается сильнее всего… Разбив Россию, мы похороним последнюю британскую надежду»[4651].

Гитлер фактически признал, что не имеет ресурсов для победы над сильнейшими в мире военно-морскими и военно-воздушными силами, но он полагал, что ему хватит ресурсов для разгрома крупнейшей в мире сухопутной армии. В каком-то смысле это была логичная точка зрения, отражавшая структуру его собственных вооруженных сил. Однако некоторые высшие военачальники вермахта считали неразумным неспровоцированное вторжение на востоке еще до обеспечения победы на западе.

В любом случае события принимали странный оборот. Фюрер десятилетиями толковал о необходимости уничтожить большевизм и откликнуться на зов жизненного пространства на востоке, начав войну за выживание Германии, а теперь он утверждал, что на СССР следовало напасть, чтобы победить Англию[4652]. Сталин чувствовал себя уверенно, потому что Англия увязла в войне с нацистской Германией, но чем дольше Англия сопротивлялась Гитлеру, тем чаще Гитлер задумывался о нападении на Советский Союз. А чем больше советская разведка предупреждала Сталина об агрессивной позиции Гитлера по отношению к СССР, тем больше Сталин подозревал, что за этим стоят попытки Англии втянуть его в войну с Германией.

Неуместное веселье

10 августа 1940 года Сталин устроил банкет в Большом Кремлевском дворце в честь новых союзных республик: Литвы, Латвии, Эстонии и Молдавии (включавшей Бессарабию и Северную Буковину). Он посадил назначенных туда руководителей за свой стол, вместе с маршалами Тимошенко и Ворошиловым[4653]. Директивы Гитлера и сопутствующее им изучение возможности нападения на СССР оставались сверхсекретными. Советская военная разведка на основе агентурной информации докладывала, что на совещании в Зальцбурге 9 августа Гитлер предложил Румынии совместно урегулировать все спорные вопросы в ее отношениях с Венгрией и Болгарией, объявил временными все территориальные изменения в Восточной Европе, произошедшие до того момента, и «заявил, что настоящие действия являются первым этапом в подготовке войны против СССР, которая неминуемо будет после окончания войны с Англией»[4654]. Пять дней спустя Гитлер в рейхсканцелярии вручил своим фельдмаршалам маршальские жезлы с бриллиантами. «Россия уже выказывала склонность перешагнуть через заключенные с нами соглашения, — сказал он в частном порядке. — Впрочем, пока она сохраняет лояльность. Но если она обнаружит намерение покорить Финляндию или напасть на Румынию, мы будем вынуждены нанести удар. Нельзя позволить, чтобы Россия стала хозяином Восточной Балтики. К тому же нам нужна румынская нефть»[4655].

11 августа Микоян докладывал, что за первые шесть месяцев 1940 года Советский Союз получил товаров на 80 миллионов рейхсмарок, а сам поставил товаров на 190 миллионов рейхсмарок[4656]. (В четвертом квартале 1940 года Сталин снова прикрыл каналы экспорта.) Молотов 15 августа написал показательное письмо своей жене Полине, отдыхавшей в Крыму. Это было его второе письмо жене за три дня, в котором он, между прочим, сообщал о начале политических переговоров с Японией. («Надеюсь, что из этого выйдет что-нибудь серьезное».) Также он сетовал, что, «к сожалению, я не в состоянии уследить за экономическими делами, но я стараюсь не упускать из виду самые важные из них, и мне кажется, что здесь наблюдается поворот к улучшению». Он предлагал ей в следующем году вместе отдохнуть в Сочи. «С нетерпением жду тебя, чтобы крепко-крепко тебя обнять и покрыть тебя всю поцелуями, моя дорогая, милая любовь»[4657].

Сталин не писал подобных писем уже десяток лет. Но он мог по крайней мере радоваться тому, что агенты Берии в итоге превзошли агентов Ежова: 20 августа 1940 года Рамону Меркадеру удалось раскроить ледорубом голову Троцкого. Изгнанник после этого пробыл в коме еще 26 часов[4658]. Ему было 60 лет. «Убийство Льва Троцкого в Мехико, — указывалось в передовице лондонской The Times (23.08), — избавит Кремль от серьезного источника беспокойства и не вызовет особых слез у остальной части человечества». Впрочем, когда открытый гроб с телом знаменитости везли по улицам мексиканской столицы, посмотреть на него вышли почти четверть миллиона человек. Сталин внес правку в сообщение «Правды» о «бесславной смерти Троцкого» (24.08), многое дополнив, многое вычеркнув, и переписал концовку следующим образом: «Троцкий стал жертвой своих же собственных интриг, предательств, измен. Так бесславно кончил свою жизнь этот презренный человек, сойдя в могилу с печатью международного шпиона на челе»[4659].

На черновике стоит дата 16 августа, свидетельствуя о том, что Сталин заранее знал об операции. Всемогущий диктатор в специальном шкафу у себя в кабинете на Ближней даче хранил собрание всего написанного Троцким или о Троцком: «Сталинскую школу фальсификаций», «Открытое письмо членам ВКП(б)», «Преданную революцию», «Сталинский термидор». Эти работы, изданные в десятках стран, способствовали формированию образа Сталина в мировом общественном мнении[4660]. Троцкий часто предсказывал, что война Сталина с Гитлером сметет их обоих в ходе социальной революции и что им на смену придут он (Троцкий) и его Четвертый интернационал. «…пользуясь темнотой улиц нынешнего Берлина, революционные элементы расклеили в рабочем квартале такие плакаты: „Долой Гитлера и Сталина! Да здравствует Троцкий!“ — фантазировал он в 1940 году. — Хорошо, что Сталину не приходится держать Москву в темноте. В противном случае улицы советской столицы тоже покрылись бы не менее многозначительными плакатами»[4661]. Когда призрачный Четвертый интернационал, скромный архив которого был выкраден и доставлен Сталину, наконец провел свой учредительный съезд, на него явился всего 21 делегат, причем сам Троцкий, не имеющий гражданства, был лишен возможности присутствовать на его заседаниях, втайне проходивших в течение всего одного дня в деревне под Парижем[4662].

Перемещения гитлеровских войск и серьезные трения в нацистско-советских отношениях сказывались на Восточной Европе[4663]. Сталин начал подстрекать венгров к объединению со своими соплеменниками, проживавшими в подвластной Румынии Трансильвании; Гитлер в одностороннем порядке передал Северную Трансильванию Венгрии в конце августа 1940 года. Сталин вручил немецкому послу протест против этого поступка, расцененного им как нарушение одной из статей пакта без предварительных консультаций[4664]. Кроме того, Румыния была вынуждена уступить Болгарии Южную Добруджу, потеряв последнюю из территорий, которые она приобрела в результате Первой мировой войны, а бухарестское правительство и румынский король лишились популярности. «Я не враг Вашего Величества, — выражал протест в письме королю Каролю II генерал Йон Антонеску (г. р. 1882), бывший военный министр и вождь пронацистской „Железной гвардии“. — Я фанатичный слуга нашей страны. Я лишился своей должности вследствие интриг и клеветы со стороны тех, кто привел нашу страну туда, куда она пришла сейчас»[4665]. Кароль немедленно велел его арестовать. Однако благодаря массовым публичным демонстрациям и выступлению штурмовых отрядов «Железной гвардии», известных как «Легионеры», Антонеску был выпущен на свободу. В ходе стремительного переворота он заставил короля отречься от престола в пользу его 19-летнего сына Михая I (праправнука королевы Виктории). Однако большая часть диктаторских полномочий короля 5 сентября была передана Антонеску, который отныне назывался кондукэтором (фюрером)[4666]. Он наладил еще более тесные связи Румынии с нацистской Германией.

По-новому изображать врагов

Писатель Вишневский, которому досталась дача казненного Исаака Бабеля в Переделкино, в своем дневнике порицал нехватку материальных стимулов («Стимул заработка отсутствует, мы обеспечены, многие писатели, прочно, на годы»)[4667]. Он был прав только по отношению к писательской элите. В 1939 году, когда заместитель заведующего отделом агитации и пропаганды ЦК Георгий Александров заработал огромную сумму в 27 тысяч рублей, драматург Николай Погодин получил в виде авторских отчислений и гонораров 732 тысячи рублей[4668]. Кроме того, Вишневский сетовал на отсутствие внимания со стороны Сталина и других руководителей страны. «После смерти А. М. Горького у нас стало меньше возможности и места, где можно было бы поговорить с крупными людьми по крупным вопросам жизни и нашего труда, — записывал он после разговора с коллегой. — Последний большой разговор в ЦК был весной 1938 г. Он много дал, но вот уже больше двух лет писатели коллективом, активом не беседовали с вождями»[4669].

Вечером 9 сентября партийные вожди и функционеры от культуры провели обсуждение фильма «Закон жизни» Александра Столпера и Бориса Иванова, премьера которого состоялась в начале августа. Одним из его главных персонажей был студент и комсомольский активист, изображавшийся испорченным человеком, но фильм тем не менее сумел преодолеть все цензурные инстанции — от студии («Мосфильм») и Комитета по делам кинематографии (во главе с Иваном Большаковым) до отдела пропаганды ЦК. Автор напечатанной в «Правде» анонимной рецензии, прошедшей редактуру Жданова, осуждал фильм как неискренний, и через десять дней фильм, несмотря на большой успех у зрителей, был снят с проката[4670]. Сталин, выступивший с многочисленными замечаниями, напомнил собравшимся, что рабочим не следует доверять лишь потому, что они рабочие; Томский тоже был рабочим, но вступил в заговор с Троцким. И среди рабочих, добавил он, бывают сволочи. «Это закон жизни»[4671].

Когда Фадеев, глава Союза писателей, похвалил польскую писательницу Ванду Василевскую, назвав ее настоящим художником, Сталин ответил: «Я не знаю, настоящий ли художник или нет, но я знаю, что она правдиво, честно пишет. Я ее три произведения читал: „Облик дня“ — там жизнь рабочего изображена правдиво, честно, потом „Родина“, там изображена жизнь батрака, работающего в кабале у помещика, замечательно, хорошо, просто передана. „Земля в ярме“ — там изображена жизнь крестьянина — хозяина — бедняка, середняка и батрака. Замечательно хорошо передана. О ней почему-то молчат».

В этот момент Николай Асеев, поэт и киносценарист, впервые присутствовавший на подобном собрании, совершил примечательный поступок. «Я буду говорить откровенно, — заявил он. — Тов. Сталин сказал, что ему нравятся произведения Ванды Василевской. Я должен сказать, что очень хорошо, что Вам понравились произведения Ванды Василевской. Лично я читал и не очень сильно они меня затронули. Я почему говорю? Потому что завтра, послезавтра Ванда Василевская вдруг станет единственным стандартным писательским достижением». «Я ничего не боюсь, — сказал он далее, — я верю, что здесь все будет учтено и взвешено, но иногда получается так: „как же, Сталин сказал!“ Конечно, это нужно учесть, но другое дело, если Иосифу Виссарионовичу нравится то или иное произведение, та или иная картина, это не значит, что такие работы должны повторяться, триста тысяч раз повторять одно и то же произведение, одну и ту же картину». Сталин согласился: «Не значит».

Асеев был абсолютно прав: вкусы Сталина становились директивами. Итог разговора подвел сам Сталин. «Я бы предпочел, чтобы нам давали врагов не как извергов, а как людей, враждебных нашему обществу, но не лишенных некоторых человеческих черт, — посоветовал он. — У самого последнего подлеца есть человеческие черты, он кого-то любит, кого-то уважает, ради кого-то хочет жертвовать». И далее: «Почему Бухарина не изобразить, каким бы он ни был чудовищем, — а у него есть какие-то человеческие черты. Троцкий — враг, но он был способный человек, бесспорно, — изобразить его как врага, имеющего отрицательные черты, но и имеющего хорошие качества, потому что они у него были, бесспорно»[4672].

Кто, будучи в своем уме, мог откликнуться на предложение Сталина и изобразить Бухарина и Троцкого как людей, имеющих положительные черты?

В тот вечер Сталин заявил, что ему не понравилось, что в «Законе жизни» те персонажи, которые разоблачают врагов, таких как главный герой, студент и комсомолец, изображены как не вполне советские люди. «У нас, например, миллионов 25–30 людей голодало, хлеба не хватало, а вот теперь стали жить хорошо, — неожиданно признал Сталин. — Вот враги внутри партии прикидывали так — это немцам отдадим, это японцам, на наш век хватит земли. А у нас повернулось наоборот, никому ничего не даем, а наоборот, расширяем фронт социализма… это благоприятно для человечества, ведь счастливыми себя считают литовцы, западные белорусы, бессарабцы, которых мы избавили от гнета помещиков, капиталистов, полицейских и всякой другой сволочи… А с точки зрения борьбы сил в мировом масштабе между социализмом и капитализмом это большой плюс, потому что мы расширяем фронт социализма и сокращаем фронт капитализма»[4673]. После полуночи он удалился к себе в «Уголок» вместе со Ждановым, Молотовым и Берией[4674].

В обстановке неопределенности

Вследствие отданного в июле 1940 года секретного приказа Гитлера о наращивании и без того крупных немецких вооруженных сил поставки в Советский Союз сильно отставали от договорных обязательств. В порядке демонстрации силы Сталин в августе велел своим торговым представителям довести до сведения немцев, что советские власти будут сокращать все поставки, включая нефть[4675]. У Германии после оккупации Франции, Нидерландов, Бельгии, Дании и Норвегии было больше вариантов, чем когда-либо прежде, при наличии еще и крепких коммерческих связей с нейтральной Швецией и союзной Румынией. Более того, зависимость от Советского Союза вызывала все большее раздражение. Даже если бы Сталин был готов возобновить, а может быть, даже и увеличить поставки, было бы лучше, как выразился нацистский министр экономики, не быть «в зависимости от сил и держав, на которые не распространяется наше влияние»[4676]. К 1 сентября, согласно докладу нового начальника советской военной разведки генерал-лейтенанта Филиппа Голикова, адресованному Сталину, Молотову, Берии и армейскому верховному командованию, число немецких дивизий в Восточной Пруссии, бывшей Польше, Чехии, Моравии и Австрии по сравнению с 15 июня выросло с 27 до 94[4677].

31 августа 1940 года Молотов принял Шуленбурга и указал ему, что Германия нарушила пакт, не проведя консультаций с СССР до своих действий в Венгрии и Румынии. 2 сентября советский посол в Берлине Шкварцев получил аудиенцию у Риббентропа, который заявил по поводу пакта: «Разделяю полностью Ваше удовлетворение и думаю, что этот год принес большие выгоды как Германии, так и России. Германия одержала большие победы и будет одерживать их». В тот же день Шкварцев обратился к Молотову с просьбой, чтобы в Берлин не посылали жен и детей дипломатов «ввиду систематических почти ежедневных бомбардировок Берлина» англичанами[4678]. 3 сентября ТАСС объявило о подписании в Берлине договора с Германией о пограничных правовых отношениях, причем отмечалось, что «переговоры протекали в благожелательной атмосфере»[4679].

Отт, немецкий посол в Токио, получил указание уведомить союзницу Германии, как сообщал в Москву Зорге, «что немецкие войска, которые были посланы к восточной границе, не имеют какого-либо отношения к СССР. Они были посланы туда, потому что в них нет большой нужды во Франции, а время роспуска еще не настало»[4680]. 6 сентября Йодль отдал секретный приказ, в котором разъяснялось, что сосредоточение сил на востоке в грядущие недели еще больше ускорится[4681]. Одновременно с этим адмирал Редер 6 и 18 сентября представил подробные планы периферийной стратегии против Англии[4682]. В том же месяце была составлена директива Гитлера № 18 относительно войны в Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Может быть, она и была причиной крупномасштабного сосредоточения войск не только в оккупированной нацистами Польше, но и в Юго-Восточной Европе?

Сталин в это время изучал записку, составленную после падения Франции Евгением Варгой, директором московского Института мировой экономики и международных отношений и давним внешнеполитическим советником Сталина. Варга утверждал, что между Англией и США исчезли все противоречия, вследствие чего последние вступят в войну против стран оси. «Тов. Варга! — ответил Сталин 12 сентября. — Ваше толкование совершенно правильно… Дело… изменилось в корне после того, как Германия разбила Францию и получила в свои руки почти все ресурсы европейского континента, а Англия лишилась Франции. Теперь блок Германии, Италии и Японии угрожает не только Англии, но и США. Ввиду этого блок между Англией и США против германо-итало-японского блока представляет естественный результат такого оборота международных дел. С комприветом»[4683].

23 сентября 1940 года Сталин провел у себя в «Уголке» совещание, на которое вызвал среди прочих и историка Аркадия Иерусалимского, которому наркомат иностранных дел поручил подготовить новое трехтомное издание «Мыслей и воспоминаний» Отто фон Бисмарка на русском языке (М., 1940–1941). Сталин собственноручно внес поправки в написанное Иерусалимским предисловие, смягчив его тональность в тех местах, где указывалось на потенциальные последствия игнорирования Германией благожелательного отношения Бисмарка к России[4684]. Бисмарк был путеводной звездой для консервативных предшественников Сталина Сергея Витте и Петра Столыпина, служивших русским императорам. Что именно советский деспот мог почерпнуть из мыслей великого немца, не известно. Но он, похоже, предполагал, исходя из того, как обстояло дело в СССР, что немцы прочтут предисловие к этому историческому труду как советское внешнеполитическое заявление или сигнал.

Действия Сталина указывали на напряженное состояние советской экономики. После получаса, уделенного Бисмарку, он принял Микояна и Хрущева, а затем наркома авиационной промышленности (Шахурина) и его заместителя (Василия Баландина), наркома тяжелого машиностроения (Вячеслава Малышева) и первого заместителя председателя Совнаркома (Николая Вознесенского). «Вот наши наркомы, когда им дают новое задание, обязательным условием для выполнения задания ставят постройку новых заводов, — жаловался им Сталин. — А главное — нужно посмотреть, что можно еще сделать на старых заводах. Это самый надежный и близкий путь. Расширить производство на старых заводах можно быстрее, чем строить новые заводы»[4685].

Напряжение в «Уголке» выросло из-за прибытия немецких войск в Финляндию. Германия заранее не предупредила об этом вопреки положению о необходимости консультаций, предусмотренному в пакте, согласно которому Финляндия вообще-то находилась в советской сфере влияния[4686]. Война, развязанная Сталиным, повлекла за собой именно то, что он пытался предотвратить. Его шпионы сообщали подробности о секретной немецкой военной помощи Финляндии на сумму примерно в 1,5 миллиарда рейхсмарок: эти поставки изначально предназначались для Советского Союза. Сталин приостановил все долгосрочные экспортные поставки в Германию, еще больше ослабив германскую экономическую зависимость от СССР[4687]. Ничто не свидетельствовало об ухудшении положения СССР более четко, чем Финляндия, война с которой стоила Советскому Союзу столько крови, денег и репутационных издержек.

Трехсторонняя помощь

27 сентября 1940 года Япония, Германия и Италия подписали в рейхсканцелярии Трехсторонний пакт. Три державы оси разграничивали сферы влияния и дали обязательство в течение следующих десяти лет «оказывать друг другу содействие всеми политическими, экономическими и военными средствами в случае, если какая-либо из трех участниц соглашения подвергнется нападению». Для Японии это означало поворот кругом. Из-за пакта Гитлера со Сталиным представители прогерманских кругов в Токио систематически вытеснялись с влиятельных должностей, но после поражения Франции японцы решили воспользоваться немецкими победами на западе, чтобы проникнуть на юг, во Французский Индокитай, однако для этого требовалось нейтрализовать США[4688]. «Принципиальная цель этого пакта — избежать войны с США, — заявил премьер-министр Коноэ на заседании кабинета. — Однако я полагаю, что мы должны держаться твердо, потому что проявленная нами скромность лишь добавит наглости Соединенным Штатам»[4689]. Возможно, японцы также рассчитывали на кое-какие трофеи после капитуляции Англии перед немцами. Гитлер видел в японском энтузиазме попытку нажиться на победах Германии и предложить ей «помочь со сбором урожая»[4690]. Но после провала воздушной кампании против Англии фюрер решил использовать японскую дубинку, чтобы помешать Америке оказывать помощь англичанам[4691].

Все же это соглашение не означало обязывающего военного союза. Кроме того, в нем открыто указывалось, что оно не направлено против Советского Союза. «Его исключительная цель, — сообщал Молотову Риббентроп за два дня до запланированного подписания, — в том, чтобы привести в чувство элементы, подталкивающие Америку к вступлению в войну»[4692]. Вайцзеккер, 28 сентября уведомляя советского посла в Берлине о подписании соглашения, подчеркивал, что участвующие в нем страны стремятся к улучшению отношений с СССР[4693]. «Чрезвычайно важно, — отмечал 28 сентября в своем дневнике глава Коминтерна Димитров. — Очередной шаг к перерастанию войны в мировую»[4694]. В анонимной аналитической статье на первой полосе «Правды» (30.09) — она была написана Молотовым — утверждалось, что подписание нового трехстороннего пакта в Берлине означает формирование двух блоков: Германия, Италия и Япония против Англии и США с Советским Союзом в роли довольного наблюдателя; этой же фантазией Сталин ранее поделился с Варгой. Далее Молотов в качестве анонимного автора уверял читателей, что Трехсторонний пакт не стал для СССР сюрпризом, и снова подчеркивал, что Советский Союз сохраняет нейтралитет и двусторонние пакты о ненападении с Германией и Италией остаются в силе[4695].

Отныне японские правящие круги надеялись на улучшение отношений с СССР, чтобы обезопасить северный фланг страны и усилить нажим на Чан Кайши с целью добиться его капитуляции. 3 октября 1940 года японские и советские представители втайне приступили к выработке пакта о ненападении, предварительно договорившись, что «СССР прекратит оказывать помощь Чан Кайши и пресечет антияпонскую деятельность Коммунистической партии Китая; взамен Япония признает и соглашается с тем, что Коммунистическая партия Китая сохранит в качестве своей базы три северо-западные провинции (Шаньси, Ганьсу, Нинся)». Также представители договорились о том, что Советский Союз не будет возражать против действий Японии в Индокитае, а Япония не будет противодействовать каким-либо будущим советским шагам в Афганистане[4696].

Ложкой дегтя оставались немецкие войска на востоке. Голиков (2 октября) докладывал, что немцы переводят многие части из Восточной Пруссии и Генерал-губернаторства ближе к советской границе. Глава резидентуры НКВД в Болгарии прислал секретное донесение о перевозках германского тяжелого вооружения на баржах по Дунаю к Черному морю, прямо к советскому порогу. Однако советская разведка следовала линии, согласно которой резкое наращивание немецких сил было связано только с необходимостью вывести войска из покоренной Франции, где преобладали антигерманские настроения. Тем не менее аналитики также отмечали желание Германии усилить свое влияние в Восточной Европе, особенно на Балканах[4697].

Гитлер: раздражение латинянами, балканские амбиции

В конце сентября Шуленбург находился в Берлине, где он пытался вернуть отношения с Москвой в прежнюю колею, добиваясь, чтобы советским властям было отправлено приглашение совершить государственный визит[4698]. Риббентроп не оставлял попыток восстановить дружественные двусторонние отношения путем приглашения Молотова или даже Сталина в Берлин. Немцы, как и англичане, ошибочно полагали, что Молотов никогда не бывал за границей (в 1922 году он посетил фашистскую Италию), но они тем не менее были уверены, что он прибудет в Берлин в ответ на два визита германского министра иностранных дел в Москву[4699]. Риббентроп дал знать графу, что ведется подготовка нового приглашения Молотову. Предполагалось, что темой этой долгожданной встречи станет создание обширного антибританского европейско-азиатского блока — заветной мечты Риббентропа[4700].

Неспособность расправиться с Англией не давала Гитлеру покоя. Британские Королевские ВВС не только не позволили люфтваффе завоевать воздушное превосходство, необходимое для форсирования Ла-Манша, но и бомбили Берлин и другие немецкие города[4701]. С 10 июля по 31 октября 1940 года в ходе так называемой «Битвы за Англию» «Харрикейны» и «Спитфайры» сбили 1733 самолета люфтваффе. Англичане потеряли 915 самолетов. («Никогда еще столь многие не были так многим обязаны столь немногим», — сказал Черчилль по поводу войны в воздухе.) И операция «Морской лев», и невнятные предварительные планы вторжения в Россию были перенесены с осени 1940 года на весну 1941 года. Вермахт являлся крупнейшей безработной сухопутной армией в мире. Фюрер, утратив инициативу, с 5 по 8 октября находился в уединении в Бергхофе, где он обдумывал имеющиеся у него возможности.

Подчинявшаяся Берии разведка НКВД сообщала, что на востоке развернуто не менее 85 пехотных дивизий — две трети немецкой сухопутной армии — и что один за другим строятся аэродромы и другие военные сооружения[4702]. В октябре 1940 года Берия неожиданно стал очень внимательным к нескольким сотням польских офицеров, которых он не убил в Катыни и других местах еще весной 1940 года. По его приказанию в Москву из одного из лагерей ГУЛАГа в вагоне первого класса даже был доставлен интернированный польский подполковник Зыгмунт Берлинг. Когда Меркулов сообщил Берлингу о планах сформировать на советской территории польскую армию, последний предположил, что где-то в советских лагерях находится более 20 тысяч польских офицеров. «Таких людей сейчас нет в Советском Союзе», — лаконично сказал Берия. Меркулов добавил: «Мы совершили в отношении них большую ошибку»[4703].

Вскоре Берия уведомил Сталина о том, что НКВД на всякий случай собрал около двух дюжин польских офицеров в качестве ядра антинемецкой армии. На смену старой эпохе пришла новая. Ни в одном из снятых в 1940 году 35 советских фильмов главным врагом не был советский гражданин[4704]. За весь год на советский экран не был допущен ни один иностранный фильм. Вместе с тем состоялась премьера новой эпохальной музыкальной комедии: 8 октября 1940 года в Москве начался показ «Светлого пути» — очередного суперхита, снятого Григорием Александровым, с музыкой Исаака Дунаевского, включая его «Марш энтузиастов». «Светлый путь» удостоился почестей как главный фильм года. В нем рассказывалась история советской Золушки — неграмотной крестьянки-домработницы по имени Таня (ее играла белокурая, неизменно блистательная Любовь Орлова), которая стараниями встреченного ею парторга начинает учиться, становится стахановкой-работницей на ткацкой фабрике, получает орден Ленина, летит по небу мимо Большого Кремлевского дворца в открытом автомобиле и находит свою любовь. В начале фильма Таня с легкостью разоблачает врага, поджигателя-кулака. «Хорошая картина и… без портрета товарища Сталина», — сказал Сталин Александрову с улыбкой в глазах[4705].

В том же октябре маршал Кулик сочетался браком со своей третьей женой (Ольгой Михайловской), подругой его дочери, учившейся в выпускном классе, — он был на 32 года старше жены. Сталин, восьмой год живший вдовцом (уже во второй раз), не позволял себе подобных вольностей. Ему предстояло выбирать между двух вариантов сценария фильма о грузинском воителе XVII века Георгии Саакадзе, который поднял восстание против персидского шаха с целью освободить и объединить Грузию. «…князья и феодализм оказались более сильными, а [грузинский] царь и дворянство — более слабыми», — объяснял Сталин в письме киноначальнику Большакову от 11 октября, добавляя, что попытки Саакадзе компенсировать внутреннюю слабость страны союзами с внешними силами по объективным причинам закончились провалом[4706].

Гитлер вернулся из своего альпийского убежища, вновь набравшись решимости победить Англию методом косвенных действий. Однако сначала силы вермахта 12 октября оккупировали Румынию, чтобы обезопасить нефтепромыслы Плоешти. «Немцы подняли планку, — говорил итальянский посол в Москве Шуленбургу, с которым он состоял в доверительных отношениях. — Натиск [русских] на юг остановлен, нефть находится в руках немцев, через Констанцу немцы вышли к Черному морю, Дунай — немецкая река. Это первое дипломатическое поражение товарища Сталина»[4707]. На самом деле, хотя ТАСС выступило с опровержением, Берлин за двое суток предупредил Москву о том, что на Дунае будут размещены «учебные войска» с целью «обучения» румынской армии[4708].

15 октября 1940 года в США состоялась премьера фильма Чарли Чаплина «Великий диктатор», высмеивавшего Гитлера, который изображался как Аденоид Хинкель, паяц с манией величия, чей диктаторский режим угрожает жизни еврея-парикмахера; обе роли сыграл сам Чаплин, который не был ни немцем, ни евреем. Рецензент из New York Times с восторгом отзывался о «жалких, аффектированных взмахах руки, склонности к самым нелепым поступкам, фантастических приступах гнева и яростной мимике» персонажа, так отзываясь о пантомиме Чаплина: «Лучше всего ему удаются безумные взрывы утробного бессмысленного лепета — смесь немецкого, идиша и похмельного вздора, и он положительно достигает высот искусства, исполняя жалостливый танец с большим воздушным шариком в виде глобуса, подбрасывая его в воздух, проделывая под ним пируэты, а затем ударяясь в слезы, когда шарик наконец лопается»[4709]. В одной из сцен Хинкель, диктатор Томании, встречается и торгуется с Бензино Напалони, диктатором Бактерии[4710].

17 октября заместитель Молотова Вышинский принял Криппса, который намекнул на подвижки в позиции Англии, не признававшей поглощения Прибалтийских государств Советским Союзом, и заявил, что имеет конфиденциальное поручение от своего правительства лично к Молотову; когда же Вышинский пожелал узнать, о чем идет речь, Криппс, согласно советской записи, заявил: «…в связи с событиями, происшедшими за последние несколько недель на Балканах, на Ближнем Востоке и на Дальнем Востоке, взаимоотношения Англии с этими частями мира изменились, а следовательно, должны быть изменены и взаимоотношения между Англией и СССР». Криппс каким-то образом пришел к убеждению, что СССР не хочет победы Германии в войне, и он призывал к тому, чтобы Англия до завершения войны де-факто признала расширение границ СССР и тем самым склонила его к тому, чтобы он не выказывал предпочтения Германии перед Англией[4711]. В тот же день Молотов распрощался с японским послом, который отбывал на родину после двух лет, проведенных в Москве. Оба выразили надежду на дальнейшее улучшение двусторонних отношений, хотя им так и не удалось заключить пакт о нейтралитете. Когда японский посол задал вопрос о состоянии германо-советских отношений, Молотов сказал, что они «имеют под собой прочный фундамент», и предсказал, что они «будут развиваться и дальше»[4712].

Риббентроп отправил письмо Сталину на 19 страницах, в котором приглашал Молотова в Берлин, и Шуленбург в тот же день 17 октября сумел передать его Молотову[4713]. В письме давался обзор германо-советских двусторонних отношений, оправдывались германские военные мероприятия в Восточной Европе и предлагалось, чтобы четыре державы — Германия, Италия, Япония и в придачу к ним Советский Союз — поделили между собой мир за счет Англии. Риббентроп льстиво указывал, что и Советский Союз, и Германия «в равной мере воодушевлены одной и той же надеждой на новый мировой порядок, противостоящий окоченевшим плутократическим демократиям». При этом нацистский министр иностранных дел умолчал о том, что каждая из держав стремится к своему собственному «новому порядку», которые сталкивались друг с другом не только идеологически, но и физически, на одних и тех же восточноевропейских территориях. Сталин, разозленный односторонними германскими действиями в Румынии, все же согласился в ближайшем будущем отправить в Берлин своего главного заместителя и благодарил Риббентропа за «поучительный анализ»[4714].

Риббентроп проникся достаточной уверенностью, чтобы составить проект германо-итальянско-японо-советского пакта; вместе с Гитлером они предавались рассуждениям о том, чтобы противопоставить Англии самую обширную с точки зрения географии военную коалицию в истории[4715]. Вместе с тем Гитлер изучал и другие варианты ходов в игре против Англии. Генрих Гиммлер, глава СС, 20 октября 1940 года прибыл в Испанию с трехдневным визитом. Его провезли в парадном кортеже по улицам Мадрида, украшенным нацистскими свастиками, затем он встретился с Франко во дворце Прадо и побывал на устроенной специально для него корриде. Хулио Мартинес Санта-Олалья, испанский этноархеолог, учившийся в Германии, развлекал Гиммлера рассказами о расовой связи испанцев с немцами через вестготов[4716]. Однако Гиммлер был недоволен массовыми репрессиями, развязанными Франко после окончания гражданской войны. В глазах главы СС рабочих следовало сделать частью нового порядка, а не уничтожать. (После того как Франция была оккупирована немцами, многие политические изгнанники из Испании были выданы Франко.) Как бы то ни было, визит Гиммлера был только подготовкой к дальнейшему. Сам Гитлер в тот же день 20 октября отправился на своем специальном поезде «Америка» в путешествие длиной почти 4000 миль с целью убедить французов, испанцев и итальянцев отложить на время свои дрязги и сколотить континентальный антибританский блок[4717].

23 октября состоялось однодневное свидание Гитлера с Франко во французском Андае — железнодорожной станции на испанской границе. Каудильо опоздал на встречу, прибыв на нее вместе со своим министром иностранных дел и зятем Рамоном Серрано Суньером в древнем поезде, на котором ездил еще король Альфонсо XIII. Франко и Гитлер уединились в салоне-вагоне в поезде фюрера. Адмирал Канарис, глава абвера (военной разведки), предупреждал Гитлера, что Франко похож «не на героя, а на сардельку». В ходе переговоров и обеда, затянувшихся на девять часов, Франко в обмен на вступление в войну на стороне нацистов потребовал умопомрачительных территориальных уступок — главным образом за счет Франции. Как считал Гитлер, режим Франко не выжил был, если бы не немецкая военная помощь, оказанная еще в 1936 году, а теперь каудильо беззастенчиво указывал, что даже если Германия захватит Британские острова, британское правительство переберется со своим флотом в Канаду или США и продолжит войну оттуда. Эта наглость заставила Гитлера в раздражении вскочить на ноги. «Вместо того чтобы снова проходить через это, — говорил Гитлер Муссолини об этой встрече, — я предпочел бы, чтобы у меня выдрали три или четыре зуба»[4718].

На следующий день у Гитлера состоялась однодневная встреча с маршалом Петеном, главой вишистской Франции, в ходе которой Гитлер тоже изучал возможность завербовать на борьбу с англичанами нового союзника. Французский лидер в качестве цены за выступление против Англии, бывшей французской союзницы, тоже выдвинул список территориальных требований, относительно более скромный, однако в целом Петен не горел желанием воевать. Престарелый маршал делал вид, что не очень хорошо слышит Гитлера. Разговор был достаточно расплывчатым для того, чтобы Гитлер мог вообразить, что Франция собирается принять его предложение, но не дал никаких конкретных результатов. Лишь в Румынии фюрер нашел родственную душу — генерала Йона Антонеску. По его настойчивой просьбе Гитлер направил в Румынию немецкие войска — теоретически с целью помочь с «реорганизацией» румынской армии[4719]. Однако Муссолини, формальный союзник Гитлера, был очень недоволен германским fait accompli в Румынии и рассматривал включение испанцев и французов в антибританский блок как покушение на свои собственные фантастические планы территориальных захватов. Гитлер, сочтя необходимым попытаться умилостивить дуче, изменил маршрут своего поезда и 28 октября прибыл на встречу с Муссолини во Флоренцию[4720]. Утром этого дня Муссолини начал вторжение в Грецию. «Он узнает из газет, что я захватил Грецию, — в частном порядке хвастался дуче. — Тем самым все снова будет в порядке»[4721].

Франко, Петен, а теперь еще и Муссолини. В Греции уже правил пронацистский диктатор, учившийся в Германии, а неспровоцированное итальянское вторжение началось в сезон осенних дождей, накануне зимних снегов в Балканских горах[4722]. Более того, Гитлер рассматривал Балканы как трамплин для атаки британских позиций на Ближнем Востоке в рамках так называемой периферийной стратегии. Уже 4 ноября 1940 года вермахт получил приказ спланировать собственное вторжение в Грецию, либо через Венгрию и Румынию, либо через Югославию, а затем Болгарию[4723]. Гитлер не отказался от мысли о сотрудничестве с Францией и Испанией в борьбе против Англии[4724]. Однако в Берлин после ноябрьских праздников собирался приехать Молотов[4725]. Риббентроп напомнил Молотову о его обещании привезти портрет Сталина, и Молотов с готовностью согласился сделать это[4726]. Возможно, предложенный нацистским министром иностранных дел безумный план вовлечь Сталина в союз держав оси в рамках четырехстороннего пакта и тем самым одержать верх над Англией казался не хуже других вариантов, (не) имевшихся у Гитлера? Если дело обстояло таким образом, то было ясно, что Гитлер потребовал бы для Германии все Балканы[4727].

Сигнал из Берлина

Все эти события происходили где-то вдали от основной массы советских граждан, но то же самое можно было сказать почти обо всех партийных и государственных функционерах. Они тоже не знали ничего или почти ничего. Валентин Бережков, работавший в советском посольстве в Берлине, где он контролировал поставки, производившиеся согласно германо-советскому торговому соглашению, был вызван в Москву. Ранее он работал в турбюро в Киеве и был убежден, что все иностранцы, которых ему приходилось принимать, — богачи, в то время как «в Советском Союзе мы строим систему, при которой все будут равны». Однако прибыв в 1940 году в капиталистическую Ригу по пути в Берлин, он был поражен изобилием и доступностью продовольствия. Отец Бережкова был арестован в годы террора, но затем отпущен, и потому Бережков «пришел к убеждению, что, если человек действительно не виновен, с ним не сделают ничего плохого». Тем не менее, будучи вызванным в Москву, он опасался, что там его арестуют. Оказавшись на советской границе, он испытал прилив патриотических чувств, но затем подвергся унизительному обыску, словно был иностранным агентом. В Москве Бережков был повышен в должности, став одним из двух переводчиков Молотова со знанием немецкого языка, и получил приказание готовиться к государственному визиту в Берлин. Таким образом, всего два года назад закончив вуз и получив диплом инженера, Бережков должен был встретиться с Гитлером. «Молодые люди из моего поколения ничего не знали о сталинских зверствах, — вспоминал Бережков. — Мы считали его пусть и строгим, но мудрым, справедливым и заботливым отцом народов»[4728].

Молотов в ответ на длинные письменные поучения Риббентропа и приглашение забросал Шуленбурга обвинениями в том, что Германия нарушает условия пакта 1939 года, и советскими требованиями: немедленный вывод германских сил из Финляндии, создание постоянных советских военных баз в черноморских проливах (Босфоре и Дарданеллах, во время Первой мировой войны обещанных Англией и Францией царской России), договор о безопасности между СССР и Болгарией, также представлявшей собой ключ к контролю над проливами, отказ Японии от концессионных прав на Сахалине, а также признание советской сферы влияния к югу от Батума и Баку, в направлении Персидского залива[4729]. Иными словами, отношения с Гитлером серьезно ухудшились, а сталинские амбиции становились беспредельными.

Сталин следовал тому же сценарию, что и в августе 1939 года: он стремился заключить выгодную сделку. Но до момента прибытия Молотова в Берлин Гитлер не дал никакого ответа на непомерные требования. Разведка НКВД докладывала, что «в Германии полным ходом идет подготовка к улучшению отношений с Россией», призванная показать всему миру, особенно Англии, что ничто не может встать между Берлином и Москвой. Немцы утверждали, что Англия стоит на грани полного поражения. Также, по сведениям разведки НКВД, Германия была готова предложить СССР расчленение Турции на манер Польши и передать Сталину проливы, а также, может быть, часть Ближнего Востока, колониального владения Англии. Вместе с тем поступали предупреждения, что Советскому Союзу грозят серьезные последствия, если он не поддержит нацистский «новый порядок в Европе». Разговоры, которые велись между немцами, казалось, имели целью довести до сведения советских властей, что Берлин собирается переписать правила, причем сделать это с позиции силы[4730]. Получил ли Сталин это расхолаживающее сообщение, не известно[4731].

Поступало много тревожных сигналов: Сталин узнал от контрразведки НКВД, что Германия стремится не допустить, чтобы Дания и Швеция продавали Советскому Союзу машины и оборудование[4732]. Сталин даже возвратил Горского вместе с некоторыми молодыми неопытными оперативниками в Лондон — восстановить советскую агентуру. Горский прибыл в Англию в ноябре 1940 года, и его люди приступили к восстановлению связей с прозябавшей без дела обширной агентурной сетью, включавшей Кима Филби из МИ-6, Энтони Бланта, числившегося офицером британского Генштаба, но в реальности работавшего в британской контрразведке, и ряд сотрудников Министерства иностранных дел. Им было поручено добыть сведения о попытках англичан договориться с Германией.

Напряжение, в котором пребывал Сталин, не укрылось от его ближайшего окружения. В ходе импровизированного выступления под конец ежегодной праздничной вечеринки в кругу близких лиц, традиционно проводившейся 7 ноября в квартире Ворошилова в Большом Кремлевском дворце, Сталин сетовал на то, что во время крупного пограничного конфликта с Японией в 1939 году он узнал, что «наши самолеты могут находиться в воздухе всего 35 минут, а немецкие и английские могут продержаться в воздухе несколько часов!». Но когда он вызвал к себе авиаконструкторов и призвал их к ответу, ему сказали, что никто не давал им конкретного задания сконструировать такие самолеты, которые могли бы долго находиться в воздухе. «Я занят дни напролет, встречаясь с конструкторами и другими специалистами, — злился Сталин. — Но только я один разбираюсь со всеми этими проблемами. Их нельзя поручить никому из вас. Приходится все делать самому…»

Несмотря на праздничную обстановку, Сталин говорил раздраженно и агрессивно. В свете недавних публикаций, воспроизводивших мифы о его участии в обороне Царицына (Сталинграда) еще в 1918 году, он вспомнил о своем тогдашнем конфликте с Троцким из-за царских офицеров, которых он противопоставил «людям, верным революции, людям, связанным с массами, в основном — унтер-офицерам из низов». Также он утверждал, что Ленин вставал на его сторону в этих стычках с недавно убитым Троцким. Впрочем, дело не ограничивалось самооправданиями. «Вы не желаете учиться, вам вполне нравится оставаться такими как вы есть, самодовольными, — нападал Сталин на своих подручных. — Вы разбазариваете ленинское наследие». Когда Калинин попытался ему возразить, сталинский тон стал особенно угрожающим: «Люди глупы и не желают учиться и переучиваться. Они выслушают меня и продолжат делать по-прежнему. Но я покажу вам, если когда-нибудь потеряю терпение. Вы все отлично знаете, что я это могу». Наступило молчание. На глазах у Ворошилова выступили слезы, Димитров отмечал: «Никогда прежде не видел и не слышал И. В. [Сталина] таким, как в этот вечер — который запомнится надолго»[4733].

Следующим вечером на большом приеме в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца Сталин, что было нехарактерно для него, отсутствовал, и это породило среди западных дипломатов слухи о возможной борьбе за власть[4734]. Разумеется, дело было совсем не в этом: он работал, скорее всего, на Ближней даче, составляя подробные инструкции Молотову, как ему вести себя на встрече с Гитлером. Пункт 1 начинался такими словами: «Разузнать действительные намерения Г[ермании] и всех участников Пакта 3-х (Г[ермании], Я[понии]) в осуществлении плана создания „Новой Европы“, а также „Велик[ого] Вост[очно]-Аз[иатского] Пр[остранства]“».[4735]

Зондирование почвы

Литвинов жил как бы под домашним арестом на государственной даче под Москвой, откуда он время от времени выбирался в центр города, в Библиотеку им. Ленина, где работал над составлением словаря русских синонимов[4736]. Люди осведомленные рассуждали о том, что Сталин держит его как «страховку» от Гитлера на случай возможной переориентации на Запад[4737]. Однако проницательный, всегда ко всему готовый Берия велел своим самым доверенным подручным, включая киллера Судоплатова, принять меры к тому, чтобы Литвинов в любой момент мог исчезнуть, если будет отдан такой приказ[4738]. В том, что касается Запада, Сталин, казалось, был неспособен забывать и прощать. Еще в ноябре 1939 года он говорил, что «в Германии мелкобуржуазные националисты способны на резкий поворот — они люди гибкие — и не привязаны к капиталистическим традициям, в отличие от буржуазных вождей вроде Чемберлена и иже с ним»[4739]. К 1940 году Гитлер поднялся к вершинам могущества, а Чемберлен и иже с ним сошли со сцены. (Накануне визита Молотова в Берлин Чемберлен умер от рака кишечника.) Новый, нетривиальный жест последовал со стороны Черчилля, который как будто бы лил воду на мельницу Сталина, однако Сталин использовал беседу со Стаффордом Криппсом, чтобы подольститься к Гитлеру. Но вскоре после того, как Гитлер начал размещать войска в Румынии и делать поползновения к размещению войск в Турции, создавая новую угрозу для британских позиций на Ближнем Востоке, Министерство иностранных дел разрешило Криппсу обратиться к Москве с новыми формальными предложениями о заключении советско-британского пакта[4740].

Черчилль не был слепым антикоммунистом. «Я не в силах предсказать вам ходы России, — заявил он, выступая по радио вскоре после заключения пакта между Гитлером и Сталиным и Договора о дружбе и границе. — Это ребус внутри загадки, окутанной тайной. Но, может быть, у нас есть ключ. Этот ключ — российские национальные интересы»[4741]. Он не стал уточнять, каким образом Англия наряду с Германией может сыграть на этих интересах. Криппс по-прежнему был абсолютно убежден, что нацистские и советские интересы принципиально враждебны друг другу в отличие от интересов советских и британских. 22 октября 1940 года, после того как Криппсу было отказано во встрече с Молотовым, он передал его заместителю Вышинскому пересмотренное предложение от британского правительства. Последнее обязывалось поддерживать отношения с СССР на том же уровне, что и с США, и консультироваться с Москвой по вопросам послевоенного порядка, а до тех пор не вступать в альянсы против Советского Союза при условии, что Москва тоже воздержится от враждебных действий (включая косвенные, посредством агитации). Более того, Криппс, превысив свои полномочия, передал, что вплоть до окончательного послевоенного урегулирования британское правительство сможет признать де-факто установленный советский суверенитет над Прибалтийскими государствами, Бессарабией, Северной Буковиной и «теми территориями бывшего Польского государства, которые в настоящее время находятся под советским контролем»[4742].

Криппс также передал, что Англия подпишет и торговый договор и будет поставлять СССР товары, необходимые ему для обороны. В ответ Москва должна обещать придерживаться того же благожелательного нейтралитета по отношению к Англии, который она соблюдает по отношению к Германии. Кроме того, Англия была готова при отсутствии осложнений со стороны держав оси в дальнейшем заключить пакт о ненападении, в то же время прося о том, чтобы в случае, если Иран и Турция будут втянуты в войну против Германии или ее союзников, СССР помогал им обороняться, так же как он помогал Китаю (в его борьбе против японской агрессии) в прошлом[4743]. Спустя несколько дней, 26 октября, Криппс снова встретился с Вышинским, который указал, что советское правительство считает эти предложения чрезвычайно важными[4744].

Затем наступила тишина. Сталин появился на приеме 30 октября 1940 года, которым завершилась декада культуры Бурят-Монгольской автономной республики, девятая в ряду этих безвкусных фестивалей. «Декады цементировали дружбу народов и наполняли ее глубинным и вместе с тем конкретным смыслом, — распинался Александр Солодовников (г. р. 1904), бывший рабочий кожевенной фабрики, глава Комитета по делам искусств при СНК СССР, присматривавший за всеми театрами страны. — Подготовка к декадам способствовала развитию множества талантов, скрытых дотоле в народе. Деятели русского театра активно помогали становлению театров братских республик… Но одновременно [они] воспринимали богатейшую по краскам и разнообразию палитру творческих форм, приемов, образов, культурных традиций, щедро раскрытую народами Средней Азии, Закавказья, Украины, Белоруссии». Солодовников возглавлял театральные бригады в Минске и Улан-Удэ, где он обнаружил, что местный деревянный театр не отапливается и что партийный босс Бурят-Монгольской автономной республики, уроженец Украины Семен Игнатьев, переживший террор, держит у себя в служебном кабинете коллекцию бронзовых Будд[4745].

Причина советского молчания, последовавшего за предложением Криппса, выяснилась не сразу: 10 ноября советские газеты неожиданно объявили, что Молотов принял предложение Риббентропа посетить Берлин. Криппс пожелал увидеть советского наркома иностранных дел, но его снова направили к Вышинскому, с которым у него произошла перепалка. Когда Криппс заявил, что Англия не может бесконечно дожидаться ответа, и осведомился, может ли советское правительство сообщить ему о своем решении, Вышинский сказал, что ответ еще не готов[4746].

Шпионы и дураки

Благодаря развязанному Сталиным террору и возвышению Берии немцы заполучили двойного агента, имевшего доступ к советскому посольству в Берлине. Если в 1935 году в берлинской резидентуре НКВД насчитывалось 16 оперативников помимо начальника, то к 1939 году их число сократилось до двух. В течение девяти месяцев после того, как глава резидентуры в декабре 1938 года умер на хирургическом столе во время операции по поводу язвы желудка, ему не могли найти замену, пока наконец в Берлин не прибыл подручный Берии Амаяк Кобулов (Захар), выдававший себя за советника посольства. Кобулов (г. р. 1906) был, как и его старший брат Богдан, армянином родом из Тифлиса. Он пять лет проучился в Тифлисской торговой школе, не знал немецкого языка, не имел опыта работы в разведке и никогда не бывал за границей. В годы террора, работая в Гагре, он укладывал людей, арестованных им, на пол и избивал их палкой. В дальнейшем он служил начальником региональных управлений НКВД Абхазии (1938) и Украины (1938–1939)[4747]. В Берлине Кобулов не мог никого обмануть, что подтверждал и советский агент, работавший в контрразведке гестапо, Вилли Леман (Брайтенбах), растерявший все контакты и в конце июня 1940 года рискнувший бросить в почтовый ящик советского посольства письмо, в котором указывал координаты места встречи и пароль, благодаря чему сумел восстановить контакты[4748]. Московский центр запретил Кобулову контактировать с воссозданной германской агентурной сетью советской гражданской разведки (см. главу 14). Ему была нужна своя собственная сеть.

Кобулов, нарушая элементарные правила конспирации, посещал своих агентов у них на квартирах и собирал их в одном месте. Его вызвали в Москву, потребовав отчитаться о своей работе; Берия в письме Фитину, подчиненному ему начальнику внешней разведки, жаловался на ходившие по коридорам слухи об опасном дилетантизме Кобулова[4749]. Берия приказал Кобулову ускорить вербовку агентов, и его подручный почти в открытую стал разыскивать потенциальных шпионов среди жителей Берлина, в прошлом связанных с Советским Союзом. Он встретил 27-летнего латыша Ореста Берлингса, бывшего берлинского корреспондента латвийской газеты Brīvā Zeme, заявлявшего о своих симпатиях к СССР, имевшего хорошие связи в департаменте прессы германского Министерства иностранных дел и безденежного. К 15 августа, через десять дней после их знакомства, Кобулов уже напрямую докладывал Сталину и Берии, что Берлингс, которого он называл «надежнейшим», завербован и c ним заключен контракт. Берлингс сообщил обо всем немцам, которые тут же завербовали его и как своего агента (псевдоним Петер)[4750]. Начальство Кобулова в НКВД, с запозданием встревожившееся, быстро выяснило, что Берлингс выступал против советской аннексии Латвии и занимался пронацистской пропагандой. Однако Кобулов в присутствии Берлингса похвалялся, что полученная от него информация в обход обычных каналов поступает прямо к Сталину[4751].

Молотов — Гитлер

Пока Сталин предавался фантазиям о новом пакте с Гитлером, на дальневосточном фланге СССР происходили тревожные события[4752]. В годы третьей пятилетки на Дальний Восток направлялось 10 % всех инвестиций, что позволило построить стратегические железные дороги, укреплявшие оборону границы, секретный туннель под Амуром в Хабаровске, подводный нефтепровод, по которому сахалинская нефть поступала на нефтеперегонный завод в Комсомольске, второй порт (в дополнение к Владивостоку) на побережье Татарского пролива и дороги. Несмотря на массовые депортации из этого региона, благодаря сочетанию стимулов и принуждения его население удалось поднять от 2,27 миллиона человек в 1937 году до 3,15 миллиона к 1940 году[4753]. Мечта Сталина сбылась: Япония завязла в войне за покорение Китая. Однако вопреки его дальнейшим пожеланиям там намечался внутренний конфликт, к которому стремились и националисты, и китайские коммунисты. Мао в шифрованной телеграмме (от 07.11.1940) предупреждал о грядущем нападении сил Гоминьдана на китайских коммунистов и просил у Москвы разрешения на «превентивный контрудар». Телеграмма Мао была получена в Москве 12 ноября. Димитров провел заседание исполкома Коминтерна, а затем попытался спустить дело на тормозах, наказывая Мао быть готовым, но ничего не делать. В тот же день около 11.00 Молотов прибыл в Берлин на Ангальтский вокзал, поблизости от площади Потсдамер-Плац[4754].

Когда Молотов вышел из поезда в Берлине, всюду стояли лужи. Встречать Молотова явились Риббентроп, Кейтель, Роберт Лей (Германский трудовой фронт) и Гиммлер, но с ними не было несгибаемых идеологов Геббельса и Розенберга. Молотов провел в нацистской столице двое суток в сопровождении свиты из 65 человек, включавшей Деканозова (наркомат иностранных дел), Тевосяна (черная металлургия), Яковлева (авиационная промышленность) и Алексея Крутикова (внешняя торговля), которые остались в стране в связи с промышленными и торговыми делами. Меркулов (НКВД) руководил охраной из 16 человек, которой было поручено присматривать за советской делегацией (и, как подозревало гестапо, вербовать агентов)[4755]. После смотра почетного караула советская делегация отбыла с вокзала, сопровождаемая конвоем из 60 автомобилей. «На улицах… почти никого не было», — писал американский корреспондент[4756]. Русских привезли в отремонтированный дворец Бельвю, бывший дворец Гогенцоллернов в стиле классицизма, насчитывавший более 130 помещений и выстроенный среди экзотических растений Тиргартена. Роскошные комнаты были уставлены душистыми розами и украшены флагами с серпом и молотом, которые, как и на вокзале, висели рядом со знаменами со свастикой[4757]. После завтрака, сигар и коньяка советских представителей отвезли в Министерство иностранных дел. Министр принял только Молотова и Деканозова, которых сопровождали переводчики и стенографисты. «Роскошный кабинет, возможно, чуть поменьше, чем у Гитлера» — таким советскому переводчику Бережкову запомнился кабинет Риббентропа, обстановку которого, возможно, отчасти составляли трофеи из стран Бенилюкса и Франции. «Старинная мебель с позолотой. Стены от пола до потолка завешены гобеленами, картины в тяжелых рамах, в углах — фарфоровые и бронзовые скульптуры на высоких постаментах»[4758].

Общительный Риббентроп долго разглагольствовал о разделе мира, но при этом избегал конкретных предложений. «Германия уже выиграла войну, — заявил он. — …Никакое государство в мире не в состоянии изменить положения, создавшегося в результате побед Германии»[4759]. Молотову, желавшему вести предметный разговор, едва удалось вставить несколько слов. После парадного обеда в Бельвю наркома иностранных дел привезли в новую грандиозную рейхсканцелярию Гитлера, устроив тщательно продуманную церемонию встречи, призванную внушить благоговение. Фюрер в своей «студии» размером с зал для заседаний встретил советского гостя нацистским приветствием — поднятой рукой с раскрытой ладонью. Молотова пригласили сесть на диван; он носил пенсне без оправы, отдавал предпочтение серым костюмам и тесным белым воротничкам и напоминал немцам профессора математики. Гитлер, «удивительно любезный и дружелюбный», как его описывал помощник, уселся в кресло и разразился длинным монологом. Он распинался о том, как Германия была вынуждена «вторгнуться в отдаленные от нее территории», чтобы обеспечить поставки жизненно важного сырья или не позволить Англии захватить там плацдарм, и признавал, что «г-н Молотов, возможно, полагает, что в том или ином случае наблюдался отход от концепции сфер влияния, о которых была достигнута договоренность». Он также заявил, что «как только улучшится погода, Германия будет готова нанести по Англии сильный и окончательный удар». Молотов остался спокоен. Как только монолог закончился, вспоминал немецкий переводчик, «на Гитлера посыпался град вопросов»[4760].

Молотов даже не делал попыток держаться любезно (что в любом случае не входило в его навыки). Его главный помощник говорил другому члену делегации, генералу Александру Василевскому, первому заместителю начальника оперативного управления Генерального штаба (отвечавшему за составление военных планов), что цель берлинского визита — «определить дальнейшие намерения Гитлера и содействовать тому, чтобы как можно дольше оттянуть германскую агрессию»[4761]. В то время как Гитлер говорил о советских интересах в странах, подчиненных Англии (и по-прежнему находившихся под ее контролем), Молотов говорил о советских интересах безопасности по всей Восточной Европе (на которую были обращены взоры Гитлера). Молотов сказал, что получил от Сталина точные инструкции, перечислил взаимные выгоды пакта и пожелал знать, «что понимается под Новым порядком в Европе и Азии и какая роль в нем отводится Советскому Союзу?»[4762] Он подчеркивал, что «при разграничении сфер влияния необходима точность» и что «требуется особая внимательность при разграничении сфер влияния между Германией и Россией»[4763].

Встреча продолжалась два с половиной часа, но наконец Гитлер прервал ее. Затем Риббентроп дал ужин с омарами в отеле «Кайзерхоф» поблизости от Министерства иностранных дел; фюрера на нем не было. Германский госсекретарь Вайцзеккер счел, что советские представители в своих стандартных темных костюмах и фетровых шляпах похожи на статистов в гангстерских фильмах. Но опять же Геринг блистал орденами, развешанными по всему его тучному телу от плеч до пояса, и многочисленными перстнями с драгоценными камнями на жирных пальцах. Гестапо, получив донесение от Берлингса, докладывало Гитлеру и Риббентропу, что «Молотов вчера вечером после приема в „Кайзерхофе“ вернулся в „Бельвю“ и собрал узкий круг своих сопровождающих и сотрудников посольства. По донесению агента, он был в блестящем настроении. На него большое впечатление произвела длительность бесед, которые он имел с фюрером и имперским министром иностранных дел. Затем он сказал, что у него прекрасное личное впечатление и все идет, как он себе представлял и как это было желательно»[4764].

Молотов (возможно, подозревавший наличие подслушивающих устройств) понимал, что его льстивые слова дойдут до ушей его нацистских хозяев[4765]. Около полуночи в «Бельвю» он составил шифрованную телеграмму Сталину, уже вторую за день. «Их ответы в разговоре не всегда ясны и требуют дальнейшего выяснения, — указывал Молотов. — Большой интерес Гитлера к тому, чтобы договориться и укрепить дружбу с СССР о сферах влияния, налицо». Эти слова Молотова, разумеется, свидетельствуют о том, что к этому проявлял большой интерес Сталин. Несмотря на то что у Молотова имелись подробные инструкции на девяти страницах (от 09.11.1940), выполнявшиеся им буквально, для него не было ничего само собой разумеющегося, и в заключение он писал: «Прошу указаний»[4766]. Молотов был единственным представителем режима, которому Сталин был готов доверить встречу тет-а-тет с Гитлером, и все же Сталин вмешивался в ход переговоров из Москвы.

На второй день визита (13 ноября) Молотов посетил Геринга в министерстве ВВС, обсудив с ним поставки немецких военных товаров, и заместителя фюрера Рудольфа Гесса в штаб-квартире нацистской партии, после чего Молотов телеграфировал Сталину: «Принимают меня хорошо, и видно, что хотят укрепить отношения с СССР»[4767]. После полудня Гитлер, на этот раз в присутствии Геббельса и Риббентропа, снова принял Молотова вместе с Деканозовым и Меркуловым, в 2 часа дня угостив их завтраком. Меню, спартанское с точки зрения советской стороны, состояло из бульона, фазана и фруктового салата. Формальная беседа продолжилась в огромном парадном кабинете Гитлера, достигавшем 30 метров в длину и 17 метров в ширину, с панелями из редких пород дерева, огромным портретом Бисмарка над камином из цветного мрамора и белой мраморной скульптурой Фридриха Великого верхом на коне, стоявшей на мраморном столике[4768]. Разговор продолжался три с половиной часа. Гитлер славился как талантливый оратор и актер, чувствующий настроения и ожидания своей аудитории и соответственно подстраивающийся под них. В Рейхстаге он представал мудрым политиком, на партийных съездах — фанатичным вождем, в кругу промышленников — рассудительным националистом, среди женщин — чадолюбивым отцом, в глазах иностранных собеседников — лицедеем, чередующим высокомерие с задушевностью[4769]. Однако на бесстрастного Молотова не действовали ни позы, ни мелодраматизм.

Соблюдая указания Сталина, полученные по телеграфу, Молотов подчеркивал, что пакт 1939 года остается в силе, и добавлял, что «Германия так быстро и с такой славой смогла завершить свои операции в Норвегии, Дании, Бельгии, Голландии и Франции в том числе и благодаря пакту с СССР»[4770]. Гитлер выразил обеспокоенность насчет Буковины. Молотов обвинил Гитлера в попытке изменить условия секретного протокола относительно Финляндии и Румынии, но Гитлер не соглашался с этим. Молотов указал, что Советский Союз просто хотел защитить себя от нападения со стороны Финского залива, турецких проливов и Черного моря. Как вспоминал переводчик Гитлера, разговор «не скатывался в перепалку», однако «дискуссия с обеих сторон велась с необычайным упорством»[4771]. По оценке Геббельса, Молотов «производил впечатление умного и проницательного, очень закрытого человека. Из него почти невозможно ничего вытянуть. Он внимательно слушает, но и только. Даже в присутствии фюрера»[4772].

Наконец Гитлер встал. Провожая Молотова и его свиту к дверям, он сказал, согласно записи беседы, что «сожалеет, что ему до сих пор не удалось встретиться с такой огромной исторической личностью, как Сталин, тем более он думает, что, может быть, и он сам попадет в историю». «Молотов присоединяется к словам Гитлера о желательности такой встречи и выражает надежду, что такая встреча состоится»[4773].

Обе стороны не смогли даже прийти к согласию относительно ответного визита Риббентропа в Москву. В обстановке безрезультатности десятки главных нацистов, за исключением фюрера, явились на прощальный банкет, устроенный советским послом (бывшим директором ткацкой фабрики) в советском посольстве на Унтер-ден-Линден, где поблекшая роскошь царских времен дополнялась бюстом Ленина. В водке и икре не было недостатка. «Ни один капиталистический или плутократический… стол не мог бы быть более богатым, — вспоминал немецкий переводчик. — Это был очень хороший прием»[4774].

Конец пиршеству положил Черчилль: около 8.30 вечера над центром Берлина появилась эскадра британских бомбардировщиков. Риббентроп отвел Молотова в свой бункер, находившийся неподалеку, под Министерством иностранных дел (в советском посольстве не было бомбоубежища). Это позволило провести еще один, незапланированный разговор, продолжавшийся с 9.45 вечера почти до полуночи. Нацистский министр иностранных дел достал из кармана и зачитал вслух проект документа длиной в три абзаца о превращении Тройственного пакта в пакт четырех держав, к которому позже предполагалось добавить секретные протоколы. Этот пакт четырех держав грозил Англии, а также Соединенным Штатам большими бедами: не только европейский континент, но и Средиземноморье, Ближний Восток и Дальний Восток могли попасть в когти авторитарных Германии, Италии, Японии и Советского Союза[4775]. В то же время было сомнительно, чтобы тройственный блок мог в отсутствие Советского Союза противостоять объединенной мощи англо-американского блока.

Молотов, согласно германской записи, снова стоял на том, что предпосылкой к дискуссиям о вступлении СССР в пакт четырех держав должно стать новое понимание советско-германских отношений; в советской записи указывается, что Молотов требовал объяснить смысл германо-японо-итальянского союза и говорил о большом значении для СССР Болгарии, Румынии, Венгрии, Югославии, Финляндии, шведского нейтралитета и многого другого[4776]. Риббентроп снова завел речь о скорой ликвидации Британской империи. «Если Англия разбита, то почему мы сидим в этом убежище? — спросил Молотов. — И чьи это бомбы падают так близко, что разрывы их слышатся даже здесь?» Сталин оценил этот ответ и любил его пересказывать[4777].

Прежним курсом

Британская печать заходилась в ярости, освещая визит Молотова в Берлин, и предупреждала, что Советский Союз готов присоединиться к державам оси. Еще до возвращения Молотова Сталин прислал ему проект совместного коммюнике, чтобы издать его в Берлине. «Обмен мнений протекал в атмосфере взаимного доверия, — писал Сталин, — и установил взаимное понимание по всем важнейшим вопросам, интересующим СССР и Германию». Он также наставлял Молотова, что «лучше было бы, чтобы сначала немцы предложили свой проект». Но немцы ничего не предложили, и совместное коммюнике не вышло. После полуночи в ночь с 13 на 14 ноября Молотов отправил телеграмму Сталину, в которой признавал, что встречи в Берлине «не дали желательных результатов». Немцы не признали интересов СССР в Восточной Европе. «Похвастаться нечем, но по крайней мере выявил теперешние настроения Гитлера, с которыми придется считаться»[4778]. Тем же утром Молотов отбыл из Берлина. «Правда» (15.11) опубликовала предложенный текст совместного коммюнике в одностороннем порядке[4779]. Однако советская печать была не в состоянии назвать хотя бы какой-нибудь конкретный результат визита Молотова[4780].

Согласно немецким сведениям, Амаяк Кобулов говорил о визите Молотова, что он был «сильной демонстрацией», но «не все то золото, что блестит»[4781]. Некоторые члены советской делегации еще во время пребывания в Берлине выражали подозрения, что Тройственный пакт на самом деле нужен Германии для того, чтобы «окружить» Советский Союз, а заодно и втянуть его в конфликт с Англией из-за ее колониальных владений. Советская военная разведка докладывала Москве, что, по сообщению Шелиа (Арийца), высшие должностные лица германского Министерства иностранных дел заключали, что во время визита Молотова в ноябре 1940 года «единомыслия не было достигнуто ни по одному важнейшему вопросу — ни в вопросе о Финляндии, ни в вопросе о Болгарии»[4782]. Что касается немцев, доктор Отто Мейснер, начальник (церемониальной) президентской канцелярии, считавшийся представителем старой школы и приверженцем бисмарковской политики связей с Россией, полагал — и он, как от него и ожидали, повторил это мнение, чтобы оно дошло до советских ушей, — что «Гитлер очень доволен визитом и личность Молотова произвела на Гитлера большое впечатление»[4783]. Это была дезинформация, которая, как верно рассчитывал нацистский режим, быстро получила широкое хождение. Большинство осведомленных немцев расценивали визит Молотова как провал. «В ходе дискуссий выяснились две вещи, — впоследствии отмечал один из переводчиков Гитлера, — намерение Гитлера подтолкнуть Советский Союз в сторону Персидского залива и его неготовность признавать какие-либо советские интересы в Европе»[4784].

Молотов вернулся в Москву 15 ноября. У нас нет надежного источника информации об отчете, с которым он выступил тем вечером перед Сталиным и всеми, кого Сталин вызвал на Ближнюю дачу[4785]. Получив соответствующий приказ, переводчик Молотова (Павлов) рассказал одному просоветски настроенному американцу, что Молотов оттаял в Берлине и что Гитлер произвел на него большое впечатление. В телеграмме Молотова Майскому в Лондон (17.11) трезво отмечалось, что немцы пытаются толкать Советский Союз в сторону Индии, а Турцию хотят оставить для себя[4786]. Однако на приеме, который итальянский посол Аугусто Россо дал для представителей «дружественных стран», Молотов, по словам болгарского посла, был «чванливым и надутым»[4787]. Молотов, как и наказывал ему Сталин, держался с Гитлером твердо.

Еще в 1939 году, когда Сталин справедливо осознал слабость переговорных позиций англичан и французов по отношению к Москве, он не колеблясь унизил их. Понятно, что в тот момент он прилежно взращивал альтернативу — нацистскую Германию. В 1940 году он не позаботился о поиске серьезной альтернативы Германии на тот случай, если ее переговорные позиции окажутся слабыми. Сталин не захотел по собственному почину идти к англичанам, чтобы иметь подкрепление своим требованиям, обращенным к торжествующей Германии; это англичане в лице сэра Стаффорда Криппса пришли к нему. Сталин лишь с запозданием ответил на искренние британские предложения заключить пакт о торговле и ненападении, причем даже не по дипломатическим каналам, по которым они были переданы. Криппс, выполняя требование Сталина, добился от британского правительства, чтобы переговоры с Москвой велись в полнейшем секрете, что было немалым достижением для открытого общества и такой подверженной утечкам информации политической системы, как британская. Но 16 ноября конфиденциальные британские предложения были опубликованы в англоязычной печати, что Криппс узнал из радиопередачи Би-би-си в Москве. Разгневанный Криппс заподозрил в утечке британское Министерство иностранных дел, однако источником было советское посольство в Лондоне[4788]. Так или иначе, первоначальная реакция Вышинского на предложения Криппса — он назвал их имеющими величайшее значение — была бесстыдно лицемерной. Сталин снова использовал Криппса, а затем отставил его за ненадобностью в неуклюжей попытке запугать и в то же время подлизаться, адресованной Гитлеру.

Против сближения непреднамеренно работали и другие британские шаги: незапланированная отсидка Молотова в берлинском бомбоубежище во время британского воздушного налета, судя по всему, укрепила его во мнении, что Германия глубоко увязла в войне на западе, причем он интерпретировал это обстоятельство в свете своего убеждения, что ни один немецкий руководитель не начнет по своей воле войну на два фронта, ударив на востоке. «Молотов и после своей поездки в Берлин в ноябре 1940 года продолжал утверждать, что Гитлер не нападет на нас», — вспоминал Жуков. И добавлял: «Надо учесть, что в глазах Сталина в этом случае Молотов имел дополнительный авторитет человека, самолично побывавшего в Берлине»[4789].

Болгарский гамбит

В свою очередь, японское правительство было разочаровано тем, что встреча Молотова с Гитлером не дала никаких результатов; ожидалось, что Тройственный пакт будет способствовать советско-японскому сближению за счет американских и британских позиций в Восточной Азии (особенно базы в Сингапуре), но эти надежды оказались тщетными. 18 ноября 1940 года Молотов принял японского посла Есицугу Татэкаву и, ссылаясь на свой разговор с Риббентропом, заявил, что приветствует желание Японии нормализовать отношения с СССР, но добавил, что советское общественное мнение не признает двустороннего договора о ненападении, если он не будет сопровождаться «восстановлением» советских территориальных потерь на Дальнем Востоке. Молотов назвал Южный Сахалин и Курилы, прибавив, что если Япония не готова обсуждать эти требования, то он бы рекомендовал заключить только менее обязывающий «пакт о нейтралитете», а также специальный протокол о ликвидации японских экономических концессий на принадлежавшем СССР Северном Сахалине[4790].

В тот же день Гитлер принял в Бергхофе болгарского царя Бориса III и его министра иностранных дел, намереваясь побить своими козырями какие-либо советские предложения, обращенные к ним. Царь, опасаясь советской реакции, «казался менее склонным, чем когда-либо» к вступлению в Тройственный пакт, хотя он и уверял Гитлера: «…здесь у вас есть верный маленький друг, которого не нужно сбрасывать со счетов»[4791]. 20 ноября к Тройственному пакту присоединилась Венгрия, а за ней последовали Румыния (23 ноября) и Словакия (24 ноября) — все они находились у СССР на заднем дворе, и все они по сути согласились на роль младших партнеров в Европе, подвластной Германии. Правда, в тот же день, 24 ноября, итальянские войска были разгромлены в Албании греками. А советская разведка узнала из своих источников, что болгарский царь не поддается немецкому нажиму. Однако Борис, вернувшись в Софию, все же отверг советские предложения.

Очередным творением Эйзенштейна, крещеного еврея, неожиданно стала грандиозная постановка оперы Вагнера, премьера которой прошла в Москве 21 ноября 1940 года. Шедевр Эйзенштейна фильм «Александр Невский» (ноябрь 1938 года), сюжетом которого служил разгром тевтонских рыцарей-захватчиков в Средние века, по-прежнему лежал на полке, однако весной 1940 года режиссеру предложили поставить «Валькирию» Вагнера. В последний раз ее ставили в Большом театре в 1925 году, и это была восстановленная дореволюционная (1902) постановка. Эйзенштейн не работал в театре со времен участия в смелом движении «Пролеткульт» (то есть с того же 1925 года). С головой погрузившись в работу, он перечитал труды о Вагнере и мифы и писал в «Огоньке», что Вагнер привлекает его использованием легенд и фольклора — необходимых ингредиентов искусства[4792]. Эйзенштейн нашел в Вагнере родственную душу[4793]. Имея щедрый бюджет и задействовав в постановке лучших певцов Советского Союза, Эйзенштейн добился большой оригинальности, стремясь осуществить вагнеровский синтез пространства, звука и изображения. «Люди, музыка, свет, пейзаж… цвет и движение, — объяснял он, — приведенные в единство единою пронизывающей эмоцией, единой темой и идеей, — вот то, к чему стремится наш кинематограф. И то же самое находит постановщик, знакомясь с произведениями Вагнера»[4794].

Сталин без приглашения отправил в Софию специального посланника Аркадия Соболева (г. р. 1903), генерального секретаря наркомата иностранных дел, который прибыл туда самолетом якобы по пути в Бухарест. Болгары были уведомлены лишь за несколько часов до его прибытия. «У меня такое впечатление, — предполагал введенный в заблуждение болгарский посол в Москве, — что они готовы на все, лишь бы подписать с нами договор». 25 ноября Соболева сначала принял болгарский премьер-министр Богдан Филов, профессор археологии и истории искусств и президент болгарской Академии наук, а затем царь Борис, которым Соболев в очень уклончивых выражениях сообщил, что хочет получить согласие на то, чтобы Болгария в случае необходимости пропустила по своей территории к Черноморским проливам части Красной армии, и в то же время заверил о нежелании вмешиваться во внутренние дела Болгарии. Соболев указывал, что такое двустороннее соглашение не помешает Болгарии присоединиться к державам оси, потому что болгаро-советский пакт «с большой вероятностью, почти наверняка» повлечет за собой присоединение к оси самого СССР. Филов был ошеломлен. Он что-то промямлил о «сложном положении Болгарии», но воздержался от упоминания Германии[4795].

В тот же день Димитров был принят Сталиным в «Уголке» вместе с Молотовым и первым замнаркома иностранных дел Деканозовым. Это была единственная аудиенция, которую глава Коминтерна получил в «Уголке» за весь 1940 год, и она продолжалась всего полчаса[4796]. Получив от Сталина добро на китайскую политику, Димитров отправил Мао приказ не нападать на гоминьдановцев[4797]. Но в основном разговор касался Болгарии, родины Димитрова. «Исторически угроза всегда исходила именно оттуда, — сказал ему Сталин. — Крымская война — захват Севастополя, врангелевская интервенция в 1919 г. и так далее». Сталин добавил, что Соболев уже был принят в Софии Филовым и что, «заключив пакт о взаимопомощи, мы не только не возражаем против присоединения Болгарии к Тройственному пакту, но и сами в этом случае вступим в него». Кроме того, Сталин отметил, что собирается обезопасить проливы напрямую, посредством нажима на Турцию. «Что такое Турция? — продолжал он. — Там два миллиона грузин, полтора миллиона армян, миллион курдов и так далее. Турки составляют всего шесть-семь миллионов». Впрочем, наряду с этим шапкозакидательством Сталин сообщил Димитрову: «Наши отношения с Германией внешне выглядят любезными, но между нами имеются серьезные трения»[4798].

Через 15 минут после Димитрова Молотов тоже покинул «Уголок», чтобы передать Шуленбургу формальное согласие Советского Союза на присоединение к пакту четырех держав, которых было уже больше четырех, но на следующих серьезных условиях: 1) вывод германских войск из Финляндии; 2) подписание пакта между СССР и Болгарией о безопасности СССР на Черном море; 3) получение Советским Союзом привилегированного положения в Черноморских проливах и перенос центра тяжести на юг от Батума и Баку в сторону Персидского залива; 4) отказ Японии от своих угольных и нефтяных концессий на Северном Сахалине в обмен на разумную экономическую компенсацию[4799]. Иными словами, перед угрозой присутствия все большего количества немецких войск на своих границах Сталин хотел всего: не только Персию, которую обещал ему Гитлер, но и Финляндию, Прибалтику, Балканы и проливы. («Провожая Шуленбурга, я был переполнен эмоциями, — вспоминал советский переводчик. — Советские базы в Босфоре и Дарданеллах!»[4800]) Молотов сказал Шуленбургу, что надеется на «скорый ответ» на советские условия[4801].

Сталин выразил готовность усилить причастность Советского Союза к германской агрессии, а также поддержать итальянскую и японскую агрессию, и этот ход имел бы фатальные последствия для Британской империи и США. Однако Сталин предлагал Берлину советские услуги так, будто бы Москва была или должна была стать равноправным партнером. Глубина его глобального просчета непреднамеренно открылась в маленькой Болгарии. Судя по всему, Димитров, получив соответствующее указание либо поняв так, что конфиденциальное устное предложение, сделанное Соболевым болгарскому премьер-министру и царю, нужно огласить, чтобы усилить нажим на них, на следующий день отправил Болгарской компартии письменное изложение этих предложений, уведомив Сталина об этом. Болгарские коммунисты распечатали послание Димитрова и стали распространять его в виде листовок. Эта неуклюжая тактика не произвела впечатления на болгарское правительство. Соболев, специальный посланник, обнаружил, что оно «уже целиком и полностью передано Германии»[4802]. В то же время копии советских требований были доставлены Гитлеру. «Наши люди в Софии распространяют листовки с советскими предложениями Болгарии, — орал Молотов на Димитрова по телефону 28 ноября 1940 года. — Идиоты!»[4803]

Намерения Гитлера: вопросы и догадки

Бисмарк часто говорил, что договоры должны соблюдаться до тех пор, пока не изменится ситуация (Pacta sunt servanda rebus sic stantibus), имея в виду, что их можно денонсировать. Его мировоззрение основывалось на чувстве пределов и международного равновесия сил. Он удержался даже от того, чтобы собрать в пределах одного государства всех людей, говорящих по-немецки, хотя имел такую возможность. Амбиции Гитлера включали полное покорение континента, однако в отличие от Бисмарка у него поначалу не было возможностей для этого. С течением времени благодаря амбициям появились и возможности: от ремилитаризации Рейнской области (1936) через аншлюс (1938), Мюнхенский пакт (1938) и особенно через безнаказанный захват всей Чехословакии (1939), являвшийся бесстыдным нарушением мюнхенских соглашений, Гитлер пришел к молниеносному завоеванию Польши (1939), за которым последовало покорение стран Бенилюкса и Франции (1940). Ни одно из этих событий не было неизбежным. Сила препятствует агрессии, как продемонстрировал в 1934 году Муссолини в случае Австрии, в то время как слабость способствует ей. Впрочем, в 1940 году было отнюдь не очевидно, что на Гитлера с его силой и успехами подействуют традиционные меры сдерживания. Англия не могла ничем угрожать господству Германии на континенте, однако разгром Франции не принудил Англию к капитуляции, и «непобедимый» фюрер не мог стерпеть такой обиды. Что не менее важно, он опасался, что из нацизма улетучится его задор[4804]. Иными словами, Гитлер все более нетерпеливо стремился к новым великим завоеваниям и в то же время имел для них все больше возможностей.

Расчеты Гитлера трудно постичь даже сейчас. «Фюрер надеется, что ему удастся привлечь Россию к антибританскому фронту», — записывал в дневнике после разговора с фюрером начальник Генерального штаба Гальдер (01.11.1940)[4805]. Накануне визита Молотова в Берлин Риббентроп объяснял Муссолини, что лакмусовой бумажкой станет позиция Сталина применительно к «опасному пересечению интересов» на Балканах: если Советский Союз отступит, немцы смогут добиться своего и без войны. Сам Гитлер говорил Муссолини, что не пойдет навстречу Сталину ни в чем, кроме Турции, и тем более в том, что касается Болгарии и Румынии, тем самым указывая, что в чем-то он готов был уступить[4806]. Разумеется, ни в коем случае не следует считать, что Гитлер был до конца искренним даже с собственной армией, Министерством иностранных дел и своим главным союзником. Заявлявшаяся фюрером в разговорах со своими людьми цель встречи с Молотовым — «привлечь Россию к участию в большой антибританской коалиции» — могла быть лицемерной. Шумиха, поднятая нацистской прессой по поводу визита Молотова, выглядит прозрачной попыткой еще глубже вбить клин между Англией и Советским Союзом. Гитлер уже осенью 1940 года приказал изучить вопрос о вторжении в СССР, и эта тайная идея оставалась актуальной и весной 1941 года. Но вместе с тем непосредственно перед визитом Молотова в Берлин армейский адъютант Гитлера майор Герхард Энгель отмечал сложившееся у него впечатление, что «явно подавленный» фюрер «в данный момент не знает, как ему поступать дальше»[4807].

В тот день, когда Молотов прибыл в Берлин, фюрер подписал секретную директиву № 18, которая выглядит как адресованное ему самому предупреждение не поддаваться искушению заключить новую сделку с Москвой. «С целью выяснить нынешние настроения России ведутся политические дискуссии, — разъяснялось в директиве от 12 ноября 1940 года. — Вне зависимости от результатов этих дискуссий все приготовления [к войне] на Востоке, относительно которых уже отданы устные приказы, будут продолжены»[4808]. Явное отсутствие почтительности, проявленное Молотовым в нацистской столице, принесло фюреру чувство свободы. «Он испытывает огромное облегчение; нет нужды даже в том, чтобы сохранять этот брак по расчету, — писал Энгель в день отъезда Молотова после ежедневного полуденного совещания фюрера с военными. — Если мы впустим русских в Европу, это будет конец Центральной Европы. Балканы и Финляндия — тоже опасные фланги»[4809].

Однако вопрос еще не был решен. Как ни странно, у Гитлера сохранялись сомнения, и он еще был готов отменить свои судьбоносные решения именно благодаря последующим директивам, изданным с целью подтвердить их. Кроме того, следует учесть, что после приглашения, отправленного Молотову, у Гитлера состоялись абсолютно бесплодные встречи с Франко и Петеном. Не мог ли Сталин заполнить брешь, оставшуюся после отказа Испании и вишистской Франции совместно с Гитлером заняться подрывом британских позиций в Средиземноморье? Тогда же, 12 ноября, Гитлер подписал приказ об использовании «периферийной стратегии» в борьбе с Англией, который и определил направления поиска союзников по антибританскому фронту. Более того, даже после неудачного визита Молотова Йодль, главный военный советник Гитлера, сохранил убеждение в том, что Советский Союз по-прежнему имеет большое значение для Германии — в первую очередь с точки зрения войны с Англией, которая еще не была побеждена[4810]. Аналогичные взгляды выражал адмирал Редер и даже Геринг[4811]. Гальдер, ожидавший, что Советский Союз присоединится к странам оси, писал в дневнике по поводу визита Молотова (16.11): «Итог: конструктивная нота; Россия не имеет намерения порывать с нами… Что касается Трехстороннего пакта, ясно, что Россия хочет быть его участником, а не мишенью. Пакт должен быть переосмыслен!» По оценке Гальдера, Гитлер был склонен избежать войны с Советским Союзом при условии, что Сталин не будет демонстрировать экспансионистских намерений по отношению к Европе[4812]. 18 ноября Гальдер писал в дневнике, что «русская операция» «откладывается»[4813].

В тот же день Гитлер сказал итальянскому министру иностранных дел Чиано: «…необходимо принять строгие меры, чтобы отвлечь внимание России от Балкан и подтолкнуть ее на юг». Спустя два дня фюрер выразился почти так же в письме к Муссолини[4814]. 19 ноября, когда командующий экспедиционными силами люфтваффе в Румынии прямо попросил об указаниях на случай германо-советской войны, Гитлер велел Йодлю не отвечать до тех пор, пока не будет получен формальный советский ответ на предложение вступить в Тройственный пакт[4815]. 26 ноября Гитлер говорил венгерскому премьер-министру графу Палу Телеки, что «Россия в зависимости от ситуации проводит либо большевистскую, либо русскую националистическую линию… Тем не менее можно попробовать вовлечь ее в большую всемирную коалицию, протянувшуюся от Иокогамы до Испании», однако при этом нужно «перенацелить их на юг азиатского континента»[4816]. Впрочем, в тот же день 26 ноября Гитлер получил советский ответ на приглашение вступить в пакт четырех держав, обставленный непомерными требованиями[4817].

Гений хитрости?

В 1940 году в СССР было втрое меньше тракторов, чем в США, но вдвое больше, чем во всей Европе. В США насчитывалось 28 непрерывных полосовых сталепрокатных станов, в СССР — пять, а в Европе — всего три[4818]. Сталин заморозил почти все гражданское строительство и ввел для колхозников более высокие задания по поставкам (прежде они рассчитывались исходя из реальной площади посевов, а теперь исходя из площади имевшихся у колхозов земель, пригодных для обработки), в то время как поставки сельскохозяйственной техники колхозам сократились. Производство зерна на душу населения так и не вышло на уровень до 1914 года[4819]. В то же время горожанам в массовом порядке выделялись садовые участки, чтобы они сами могли выращивать продукты питания. В этом жестком контексте Сталин тем не менее был готов подсластить требования, выдвинутые им в обмен на присоединение к странам оси, новыми поставками, включая поставку (к маю 1941 года) 2,5 миллиона тонн зерна — на 1 миллион тонн больше, чем предусматривалось уже имевшимися у СССР обязательствами[4820]. Сталин опасался пауз в поставках немецкой военной техники, хотя и подозревал, что немцы его обманывают, и трижды отправлял замнаркома авиационной промышленности Яковлева в Берлин — удостовериться, что СССР получает от Германии все самое лучшее, что у нее было. («Организуйте изучение нашими людьми немецких самолетов, — сказал ему Сталин. — Научитесь их бить»[4821].)

Главная цель Сталина по-прежнему заключалась в том, чтобы внимание Гитлера оставалось приковано к Западу и чтобы избежать участия в войне. Однако секретные инструкции относительно пакта четырех держав, полученные Молотовым, не сводились к одному лишь прощупыванию намерений Гитлера. Если бы Гитлер в 1940 году был готов выполнить главные условия, поставленные Сталиным, — отдать ему Финляндию, Юго-Восточную Европу (Балканы) и Черноморские проливы, что позволило бы Сталину защитить весь свой западный фланг, то Сталин, вероятно, присоединился бы к державам оси[4822]. В глазах Сталина территориальные аннексии и сферы интересов служили гарантией безопасности. Впрочем, фюрер в лучшем случае предлагал Сталину только младшее партнерство в этом новом мировом порядке под знаком завязанной на Германию оси[4823]. Риббентроп старался изо всех сил, чтобы сделать «континентальный блок» против Англии привлекательным для Советского Союза, однако усилия нацистского министра иностранных дел разбивались об упрямство Молотова, не отступавшего от обширных советских интересов в Восточной Европе. Риббентроп «мог лишь снова и снова повторять, что ключевой вопрос — готов и способен ли Советский Союз сотрудничать с нами в великом деле ликвидации Британской империи. По всем прочим вопросам мы без труда могли бы прийти к пониманию»[4824]. Впрочем, это заявление представляется ошибочным. Пакт 1939 года предполагал совместный раздел Восточной Европы, но в ходе ноябрьского саммита 1940 года стало очевидно, что Гитлер не собирается ею ни с кем делиться[4825].

Сталин был готов к новому постоянному разделу Европы без участия Англии и разгромленной Франции при условии равноправного положения Германии и Советского Союза. Он изложил свои условия Гитлеру, словно чувствовал за собой силу, но Германия уже была другой. Территориальные захваты, совершенные Сталиным в одностороннем порядке, и его новые требования отнюдь не играли на руку тем представителям вермахта, флота, Министерства иностранных дел и даже некоторым вождям нацистского режима, которые сомневались в разумности и необходимости войны против Советского Союза. Напротив, его алчность откровенно подыгрывала давним антибольшевистским, антиславянским взглядам Гитлера. Как указывал Гитлер, сталинские воздушные армады могли превратить румынские нефтепромыслы в Плоешти, откуда Германия получала большую часть своей нефти, в «дымящиеся руины» и тем самым задушить военную машину оси[4826]. Кроме того, Сталин задерживал выплату компенсации за собственность в странах Прибалтики и поставки нефти (по явно завышенной цене), каучука с Дальнего Востока по Транссибирской магистрали и афганского хлопка. И в придачу ко всему этому — еще и нежелание Молотова поддаваться в рейхсканцелярии гипнозу Гитлера и реагировать на его угрозы. В итоге требование Сталина придерживаться на переговорах напористой тактики не только выявило агрессивные намерения Гитлера, но и, похоже, способствовало тому, что они окрепли[4827]. Как впоследствии вспоминал Риббентроп, Молотов, по мнению Гитлера, давил на Германию, а Гитлер, «почуяв опасность, уже не желал быть застигнутым врасплох»[4828].

Гитлер не дал ответа на переданные через Молотова условия, на которых Сталин был готов присоединиться к пакту четырех держав. Советская сторона повторила свои предложения, но опять не получила из Берлина ответа[4829]. Должно быть, этого молчания Сталину было более чем достаточно. В то же время оглушительный свист британских бомб, падавших на Берлин во время визита Молотова, тоже служил очень громким сигналом: он давал понять, что у Кремля имеется возможный союзник против нацистской агрессии. Однако в этих бомбах, сыпавшихся на Берлин, главным как для Молотова, так и для Сталина было то, что войну с Германией ведет Англия, а не Советский Союз.

Пакт с Гитлером был для Сталина следствием не только удачи, но и расчета. И сейчас Сталин оставался твердым в своей решимости не допустить, чтобы коварный империалист Черчилль втянул его в войну с Гитлером. Любой резкий ход в игре с Англией мог спровоцировать нацистскую Германию к нападению на СССР, в то время как ни пакт о ненападении, ни торговый договор с Англией не слишком бы помогли Сталину в решении главной проблемы: наличия десятков германских дивизий на советской границе. Но все-таки, что если бы Гитлер проявил готовность напасть на СССР в ответ на саму идею советско-британского сближения, даже если бы этот вариант был отвергнут обеими сторонами? Это мог быть наихудший из всех исходов: договор с Англией о борьбе против Гитлера отсутствует, но Гитлер действует исходя из одного факта контактов между его врагами. Сталин, давая Лондону шанс, терял бы меньше, чем он думал. Сбалансированные отношения с Англией, возможно, заставили бы призадуматься германское верховное командование, нацистскую элиту в целом и даже самого Гитлера.

Сталин совершил ошибку, не попробовав выяснить реальные пределы возможного геополитического поворота к Англии. В то же время это был не единственный ход, который он мог бы сделать, но не сделал. Он мог бы наказать Молотову, отбывающему в Берлин, согласиться на новую сделку с Германией — на этот раз исключительно на условиях Гитлера — и уступить ему большую часть Восточной Европы в обмен на раздел трофеев, которые бы принесло расчленение Британской империи. Согласиться на статус германского вассала означало бы признаться в своей слабости. Но Гитлер согласился на условия Сталина в 1939 году, когда ему был нужен пакт. Что если бы Сталин подтвердил свою репутацию гения хитрости и согласился бы на роль младшего партнера при нацистской Германии (как на нее согласился Муссолини)? Разумеется, такое внезапное согласие не убрало бы немецкую армию из Финляндии, оккупированной Польши и Румынии. Но не могло ли выйти так, что этот шаг привел бы Гитлера, его генералов и нацистскую пропаганду в замешательство и, как и желал Сталин, заставил бы их вновь обратить свои взоры на Англию?

Мы никогда этого не узнаем. Сталин доверительно говорил Димитрову, что в конце концов Гитлер не мог не признать, что Советскому Союзу требуются сильные позиции на Черном море, чтобы предотвратить использование Черноморских проливов во вред Германии[4830]. Однако Гитлер не был Бисмарком: он не воспринимал интересы других государств в качестве фактора стабильности. Германская сила плюс личные свойства Гитлера — это было такое сочетание, с которым прежде не сталкивались ни Сталин, ни остальной мир. Впрочем, в первую очередь это была проблема советского деспота в силу соседства его страны с Германией. По мере того как внешний мир смыкался вокруг его «Уголка», у него оставалось все меньше пространства для маневра.

Советско-германское сближение с самого начала было непрочным, так как его обременяли трения и неопределенность. Весь путь от Мюнхенского пакта (1938) через пакт Гитлера со Сталиным (август 1939), совместный раздел Польши и стычки из-за нефтепромыслов на фоне объявления западными державами войны Германии (сентябрь 1939), советско-германский Договор о дружбе и границе (сентябрь 1939), советскую Зимнюю войну с Финляндией (ноябрь 1939 — февраль 1940), победу Германии над Францией (июнь 1940), советскую аннексию Прибалтийских государств и части Румынии (июнь 1940) до визита Молотова в Берлин (ноябрь 1940) представлял собой сплошные американские горки. Первая попытка участия Сталина в дипломатической игре с высокими ставками показала, что он человек хитрый, но в то же время жадный и упрямый оппортунист. Его сделки с Гитлером принесли один результат в 1939 году и совершенно другой в 1940 году. Но сталинская стратегия от этого не изменилась.

Представители режима продолжали выказывать уверенность, граничившую с высокомерием. «Политика социалистического правительства заключается в использовании противоречий между империалистами — в данном случае военных противоречий, — чтобы при всякой возможности укрепить позиции социализма, — распинался Жданов на закрытом партсобрании в Ленинграде 30 ноября 1940 года. — Мы придерживаемся необычного нейтралитета: приращиваем свою территорию, не воюя. (Смех в зале.)»[4831] Смелый захват и советизация румынских земель, включая Буковину, а также Прибалтийских государств, включая полоску на юго-западе Литвы, обещанную Гитлеру, давали гарантии, что данные территории не достанутся Гитлеру, однако эти шаги одновременно ликвидировали буфер между Советским Союзом и нацистской Германией и грозили обернуться конфликтом — как раз в тот момент, когда зависимость Берлина от хороших отношений с Москвой уменьшилась. Что самое главное, Сталин не последовал своему собственному совету: даже после того, как Франции настал конец, он не стал ничего делать, чтобы чем-то уравновесить возраставшую мощь Германии. Вместо этого он допустил, чтобы давнее недоверие в советско-британских отношениях затмило нарастающий дисбаланс и трения в советско-германских отношениях. Инициатива двусторонней сделки снова принадлежала Риббентропу, а Сталин в ответ снова выказал непомерные аппетиты, но на этот раз контекст был радикально иным.

Можно предположить, что чрезмерные требования Сталина, предъявленные Гитлеру в ноябре 1940 года, были дьявольски хитроумным ходом, так как они выявили несовместимость советско-германских интересов и де-факто положили конец взаимовыгодному пакту с Гитлером. Однако список обширных пожеланий Сталина, составленный в ноябре 1940 года, вовсе не был циничной уловкой, призванной вывести Гитлера на чистую воду. Сталин наказывал Молотову заключить новый пакт. Но при этом он самым прискорбным образом переоценил свою позицию. Выдвинутая им непомерная цена присоединения к державам оси оказалась одним из самых судьбоносных решений Сталина за всю его предыдущую жизнь. По оценкам советской военной разведки, на тот момент в бывшей Польше было сосредоточено 76–79 германских дивизий и еще 15–17 дивизий в Румынии. Считалось, что всего у Германии имеется 229–242 дивизии (в реальности их было около 185)[4832]. Даже журналисты сообщали, что Германия размещает свои наиболее механизированные дивизии на советской границе и лихорадочными темпами ведет на востоке строительство дорог и прочей инфраструктуры. В конце ноября — начале декабря в Германии прошли военные игры на тему возможной войны с СССР, основанные на недавних оперативных разработках генерала Фридриха Паулюса[4833].

Сталин понимал, что он скверно провел финскую кампанию, и часто встречался с новыми командующими, которых повысили после ее окончания, — Тимошенко и Жуковым[4834]. Советская армия, за три года утроившая свою численность, достигшую 4,2 миллиона человек, была на тот момент крупнейшей в мире. Велась обширная перестройка экономической базы страны. Выплавка стали в СССР в 1927–1928 годах составляла около 4 миллионов тонн, а план на 1932 год составлял 10,4 миллиона тонн; официальные цифры производства в 1932 году в реальности составили 5,9 миллиона тонн, но к 1940 году выплавка стали, по данным режима, достигла 18,3 миллиона тонн — гигантский скачок, даже со скидкой на преувеличения[4835]. В 1940 году советская промышленность выпустила 243 тяжелых, 833 средних и 1620 легких танков и более 10 тысяч самолетов, включая 4657 истребителей и 3674 бомбардировщика[4836]. Однако до полной реорганизации вооруженных сил было еще очень далеко[4837]. 7 декабря 1940 года Тимошенко закончил свою ревизию, которая стала суровым обвинением в адрес Ворошилова как руководителя и откровенно показала наличие множества слабых мест у гигантской военной машины, страдавшей от острой нехватки опытных командиров, низкого уровня подготовки новых призывников и избытка устаревшего вооружения. Предполагалось, что обучение войск ведется круглый год, однако много времени у бойцов уходило на работу в колхозах в пору сева и жатвы и на стройках[4838].

К тому же крестьянской стране было непросто содержать такую армию. Даже по официальным данным, темпы экономического роста в СССР резко снизились — с 10–12 % в год в 1928–1937 годах до каких-то 2–3 % в год в 1937–1940 годах, причем наблюдалась нехватка таких стратегически важных продуктов, как сталь, уголь, продукция химической промышленности, сырая нефть. Террор обострил текучку рабочей силы и дефицит управленческих кадров, нередко лишая уцелевших всякой инициативы[4839]. Массовые аресты «вредителей» ударили и по военным заводам первостепенного значения[4840]. Военный бюджет был раздут. В то время как в 1938 году на вооруженные силы было потрачено 23,2 миллиарда рублей, или 18,7 % из общей суммы государственных расходов в 124 миллиарда рублей, в 1940 году из общего бюджета в 174,4 миллиарда рублей вооруженным силам было выделено 56,8 миллиарда рублей, или 32,6 %. Советские военные расходы выросли в 1940 году примерно до 17 % ВВП (по сравнению с 2 % в 1928 году и 5 % в 1913 году)[4841]. Другое дело — был ли способен советский режим потратить столько денег эффективно или вообще их потратить[4842]. Более того, нацистская Германия уже в 1937 году истратила на вооруженные силы 15 % национального дохода, и эта цифра возрастала[4843]. Хрущев, который находился в Москве, когда Молотов вернулся из Берлина, впоследствии отмечал: «На лице Сталина и в его поведении чувствовалось волнение, я бы сказал, даже страх»[4844].

Молотов, вернувшись из Берлина, выгнал бывшего директора ткацкой фабрики, отправленного туда послом, и заменил его собственным заместителем, Владимиром Деканозовым, подручным Берии, недолгое время возглавлявшим разведку НКВД. Даже Молотов плохо знал его, думая, что он армянин, выдающий себя за грузина[4847]. Насколько известно, Деканозов имел отчасти русское (отец), отчасти немецко-еврейское (мать) происхождение и родился в Эстонии под именем Ивана Протопопова. 41-летний Деканозов, голубоглазый, низкорослый (чуть выше 150 см) блондин, властный и грубый с подчиненными, был самым молодым послом в нацистской столице[4848]. Он по-прежнему числился заместителем наркома иностранных дел, но никак не мог вручить Гитлеру свои верительные грамоты. 5 декабря 1940 года, все еще ожидая аудиенции, Деканозов получил анонимное письмо на немецком языке. «Гитлер намеревается будущей весной напасть на СССР, — сообщалось в нем. — Многочисленными мощными окружениями Красная армия должна быть уничтожена». Доказательства грядущего нападения произвели впечатление на 34-летнего главу агентуры советской военной разведки Николая Скорнякова, и Деканозов переслал письмо Молотову, который передал его дальше: «Тов. Сталину — для сведения»[4849].

О войне говорили все. «Слышали», что Гитлер готовит нападение. Оно произойдет так-то. Или так-то. Оно состоится тогда-то. Или тогда-то. Зашифрованные доклады поступали по проводам из Белграда, Софии, Праги, Бухареста, Будапешта и Варшавы; из Лондона, Парижа, Женевы, Стокгольма, Хельсинки и Рима; из Токио, Вашингтона и Берлина. Все это создавало оглушительный шум. Наблюдатели сообщали о строительстве железных дорог, аэродромов, оружейных складов, о накоплении войск на границе, об их обучении русскому языку. Гитлер захватит Украину[4850]. Или просто потребует от Сталина отдать ее. Фюрер готовит вторжение. А может, не готовит. Амаяк Кобулов, полагаясь на донесения своего личного агента, латыша Берлингса — проходившего в советской разведке под псевдонимом «Лицеист», но перевербованного нацистами, — сообщал по каналам НКВД (14.12), что Гитлер объявил Англию «единственным врагом» Германии и что Германия сделает все возможное, чтобы «избежать войны на два фронта»[4851].

Сам фюрер сделался почти недоступным. Во второй половине дня 19 декабря Деканозов наконец смог вручить ему свои верительные грамоты — в том же самом зале рейхсканцелярии, где принимали Молотова, — но Гитлер вежливо отклонил попытку посла обсудить советские условия присоединения к пакту четырех держав. После быстро пролетевшего получаса два громадных нацистских протокольных офицера проводили маленького Деканозова на выход[4852]. Советскому послу было неизвестно, что днем ранее Гитлер подписал совершенно секретную директиву № 21, которая гласила, что «Германские вооруженные силы должны быть готовы уничтожить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии (операция „Барбаросса“)». Нападение предварительно было назначено на 15 мая 1941 года[4853].

Нацистская Германия, господствуя на европейском континенте, увязла в войне с островной Англией и впала в экономическую зависимость от Советского Союза. Нацистские идеологи кричали о том, что «жидобольшевики» производят «наращивание сил» на новой восточной границе Германии. Впрочем, нацистская верхушка по большей части презрительно оценивала действия Красной армии во время войны с Финляндией и неполноценную славянскую расу вообще. Шеф СС Генрих Гиммлер осенью 1940 года говорил нацистским партийным функционерам, что СССР «не в состоянии чем-либо угрожать нам». Сам Гитлер утверждал, что Советский Союз «все же по своей воле не попытается вступить в войну против Германии», и расценивал обширные советские претензии на территории, простирающиеся от Балтики до Черного моря, как признак слабости[4854]. Однако после напряженного разговора с Молотовым в ноябре 1940 года фюрер взял за правило называть Советский Союз грядущей угрозой, которую следует предотвратить. Такой точкой зрения Германия мотивировалась в 1914 году, когда развязывала Первую мировую войну: на ее гигантскую восточную соседку следовало напасть, прежде чем она станет сильной[4855]. К этому Гитлер добавил предположение, что Англия не собирается капитулировать, потому что рассчитывает рано или поздно получить помощь от СССР. Таким образом, во второй раз в XX веке оказалось, что дорога к победе Германии над величайшей мировой державой, Англией, ведет на восток.

Гитлеровская операция «Барбаросса» («Рыжая борода») — таким было прозвище Фридриха I, императора Священной Римской империи, — излагалась на восьми страницах машинописного текста, подписанного 18 декабря 1940 года фельдмаршалом Вильгельмом Кейтелем (верховным главнокомандующим вермахта), генералом Альфредом Йодлем (начальником оперативного штаба верховного главнокомандования), генерал-майором Вальтером Варлимонтом (главным помощником Йодля, подготовившим первый проект документа) и еще кем-то (подпись неразборчива)[4856]. Гитлер велел снять с документа всего восемь копий, четыре из которых вместе с оригиналом отправились в сейф. По одной копии получили армейский главнокомандующий и командующий ВВС, две — Генеральный штаб. Спустя всего десять дней советская военная разведка уже докладывала из Берлина о существовании этой совершенно секретной директивы[4857].

Идеи фикс

23 декабря 1940 года Сталин собрал у себя одно из самых многолюдных совещаний, какие видел его кабинет, — в нем участвовало более тридцати функционеров военно-промышленного комплекса. «Нас всех пленило, как просто, дружески и с каким глубоким знанием дела Сталин вел совещание, — вспоминал Акакий Мгеладзе (г. р. 1910), в 28-летнем возрасте, после домашнего ареста, назначенный главой грузинского нефтяного треста. — Мы были окрылены и почувствовали такой прилив творческих сил и энергии, что готовы были сдвинуть горы»[4858]. Помимо повышения объемов добычи нефти, обсуждался также вопрос об авиамоторе М-105 мощностью в 1000 лошадиных сил. «Было бы у нас в достатке таких моторов, как М-105, — поучал Сталин собравшихся у него в „Уголке“, — мы бы с этой сволочью по-другому разговаривали»[4859].

В тот же день высшие чины Красной армии, ВВС и флота собрались на крупное совещание, которое продолжалось до 31 декабря. Для современной армии не меньшее значение, чем ее размер и техническое оснащение, имела доктрина. Понятие «глубокая оборона» подразумевало, что атакующий неизбежно прорвет линию фронта, и потому предполагалось жертвовать территорией и возводить оборонительные сооружения вдали от линии фронта, с тем чтобы заставить врага выдохнуться и тем самым отразить его удар. Еще один вариант, «подвижная оборона», предусматривал контратаки из глубины страны, имеющие целью отсечь передовые танковые дивизии противника от идущей вслед за ними пехоты, — они должны были производиться до тех пор, пока вражеское наступление не будет остановлено. Подобные операции требовали огромного мастерства и скорости, проведения фронтовой разведки в реальном времени и изощренного использования бронетанковых дивизий для прорыва сквозь построения противника[4860]. «Передовая оборона» сводилась к сосредоточению частей на границе в укрепленных районах, где они должны были выдержать и остановить первый удар, а затем перенести боевые действия на вражескую территорию.

Советская военная доктрина издавна опиралась на передовую оборону и предполагала наличие интервала примерно в две недели между началом военных действий, для которого будут характерны столкновения ограниченных масштабов, и вводом немцами в дело основных сил, собранных в ходе мобилизации. Во время этого промежутка Красная армия должна была выдержать первый удар, а затем в ходе стремительного наступления перехватить инициативу, нанести врагу несколько быстрых поражений и тем самым сорвать его мобилизацию[4861]. Однако советская граница, которую надо было защищать от Германии и ее партнеров по оси, протянулась примерно на 2500 миль от Белого моря до Черного. Красная армия выдвинула к границе ряд своих лучших частей — 20 из 29 механизированных корпусов, почти 80 % своих новейших танков и более половины своих самых современных самолетов. Это сделало бы их очень уязвимыми в том случае, если бы немцы, как и во Франции, прорвали фронт крупными силами и замкнули в тылу кольцо окружения[4862]. У СССР имелись в тылу крупные резервы, которые можно было быстро ввести в бой, но немцы заранее сосредоточили на границе поистине огромные силы.

Ряд выступлений с резкой критикой советской военной доктрины канул в Лету в годы террора[4863]. Сталин запретил думать о чем-либо, кроме наступления. Советские теоретики, указывавшие на преимущества глубокой обороны — такие, как Александр Верховский, бывший военный министр Временного правительства, перешедший на сторону красных, — обвинялись в измене за то, что предлагали жертвовать территориями (включая даже Минск и Киев)[4864]. Тухачевский возводил именно такие обвинения на своего интеллектуального врага, стратега Александра Свечина, в 1930–1931 годах, когда Свечин был в итоге арестован в рамках так называемой операции «Весна»[4865]. Уцелевший Шапошников тоже твердо, хотя и не так решительно, как Тухачевский, стоял за передовую оборону с ее ориентацией на наступление.

Декабрьское военное совещание 1940 года проходило в новом здании наркомата обороны, построенном двумя годами ранее и сочетавшем в себе модернистские, классические и китчевые мотивы, включая стилизованные барельефы в виде танков и центральную башню, увенчанную красной звездой. Сталин на совещании не присутствовал. Отсутствовал и Ворошилов. Тимошенко, впервые председательствуя на таком собрании в качестве наркома обороны, открыл его приветствием 270 участникам совещания. Затем выступил с докладом начальник штаба Мерецков, осторожно затронувший тему недостатков Красной армии, но распинавшийся о том, как империалисты воюют друг с другом и как Советскому Союзу удалось уклониться от участия в войне, хотя он и сумел совершить «поход на запад», на новые территории. Жуков, командующий Киевским военным округом, привлек к себе внимание докладом, в котором подчеркивал приверженность СССР наступательной доктрине. Он выступал за то, чтобы посредством удара механизированными силами при тесной поддержке с воздуха, используя тактическую внезапность и фланговые маневры, прорвать фронтовую оборону противника и разгромить его тылы — иными словами, обращался ко все той же старой концепции глубокой операции, вызывая из небытия дух Тухачевского[4866].

Жуков в своем гимне воодушевленному наступлению приукрашивал критический период сразу после вражеского нападения. Именно этот период непосредственно сразу после начала военных действий разбирался в проницательной книге советского теоретика Георгия Иссерсона о гражданской войне в Испании и польской кампании Германии «Новые формы борьбы» (1940), в которой утверждалось, что мобилизованные и втайне развернутые вражеские силы способны на проведение операций, далеко превосходящих своими масштабами пограничные стычки и упреждающие удары, и что эти силы не будут уязвимы для контрнаступления[4867]. Участвовавший в совещании генерал Петр Кленов, командующий Прибалтийским военным округом, упомянул, что читал книгу Иссерсона. «Там даются поспешные выводы, базируясь на войне немцев с Польшей, что начального периода войны не будет, что война на сегодня разрешается просто — вторжением готовых сил, как это было проделано немцами в Польше, развернувшими полтора миллиона людей», — заявил Кленов. Он указал, что Польша — совсем не то, что СССР, и назвал ее слабой страной, которая к тому же утратила бдительность, в силу чего у нее «не было никакой разведки того, что делалось у немцев в период многомесячного сосредоточения войск».

Кленов ничего не сказал о немецкой кампании во Франции. Жуков отдавал должное германскому блицкригу на западе, но он тоже называл Францию слабой страной, в силу чего ее опыт якобы был неприменим в СССР[4868]. За исключением Иссерсона, советские военные тратили меньше времени на изучение нового германского стиля войны, чем на ознакомление с англо-французскими теориями войны на истощение, в которой опасался завязнуть Советский Союз[4869].

Генерал-майор Тимофей Хрюкин, заместитель генерального инспектора Военно-воздушных сил, выступил с осторожными замечаниями, опиравшимися на его опыт окопной войны в ходе советско-польской кампании. Он указывал, что воздушная поддержка оказывалась слишком поздно, уже после того, как наземные силы выполнили свою задачу (или не смогли ее выполнить). «Мы имеем опыт немецкого командования по взаимодействию с танковыми частями, — указывал он. — Я его изучал, он заключается в следующем. После того как танковые части прорвались в тыл на 70–80 км, а может быть, и 100 км, задачу авиация получает не на аэродроме, а в воздухе, то есть тот командир, который руководит прорвавшейся танковой частью, и авиационный командир указывают цели авиации путем радиосвязи. Авиация все время находится над своими войсками и по радиосигналу уничтожает узлы сопротивления перед танками». Хрюкин добавлял, что радиосвязь — «это самое главное». Хрюкин, которому едва исполнилось 30 лет, даже не должен был присутствовать на совещании (его начальник, приглашенный на совещание, не смог или не захотел на нем быть), однако в своем проницательном выступлении — одном из самых кратких — он также сумел подчеркнуть, что с точки зрения эффективности (снабжение запасными частями, обучение) важно иметь как можно меньше типов боевых самолетов, чего удалось добиться немцам, в противоположность французам, а также необходимость в вооружении советских самолетов пушками более крупного калибра, способными поражать вражеские танки[4870].

С заключительной речью выступил Тимошенко. «В смысле стратегического творчества опыт войны в Европе, пожалуй, не дает ничего нового, — заявил он. — Но в области оперативного искусства, в области фронтовой и армейской операции происходят крупные изменения». Он подчеркнул значение танковых армий и моторизованных дивизий, координирующих свои действия с авиацией, и указал, что, если выступления Первой мировой войны выдыхались из-за большой глубины обороны и подхода резервов, «немецкие танковые дивизии в 1939–1940 годах упредили подтягивание этих резервов». Немцы просто «бросались вперед», так как «правильно учли, что сила и успех современного наступления — в высоком темпе и непрерывности наступления». Он противопоставил опыт немцев, просто обошедших Линию Мажино, событиям советской Зимней войны, на которой обход укреплений оказался невозможен, и подчеркнул, что на обеих войнах большое значение имели маневр и мощное сосредоточение войск, необходимые для стремительного прорыва. Также он отметил, что успехи немцев основывались на подготовке, строительстве железных дорог, прокладке обычных дорог, устройстве аэродромов и использовании агентов, сеявших панику в тылу противника. В заключение он сказал, что «решающий эффект авиации достигается не в рейдах в далеком тылу, а в соединенных действиях с войсками на поле боя, в районе дивизии, армии»[4871].

Впрочем, как хорошо знал Тимошенко, ни существующая организационная структура Красной армии, ни навыки офицерского корпуса, ни подготовка рядового состава не соответствовали этому проницательному сценарию. Много ли почерпнул отсутствовавший Сталин из этих поучительных дискуссий о новом немецком стиле войны и его значении для советской военной доктрины, неизвестно. Тимошенко представил черновик своего заключительного слова деспоту, который вставил в него несколько фраз: «К обороне приступают для того, чтобы подготовить наступление»; «Оборона особенно выгодна лишь в том случае, если она мыслится как средство для организации наступления, а не как самоцель»[4872].

В поисках ясности

Тогда же, 28 декабря, Зорге в Токио составил черновик первой из своих многочисленных радиодепеш с предупреждением о возможности войны. Он наладил тесные отношения с германским военным атташе полковником Альфредом Кречмером и имел возможность встречаться со многими высокопоставленными военными из Берлина, командированными в Японию. «Каждый новый человек, прибывающий из Германии в Японию, рассказывает, что немцы имеют около 80 дивизий на восточной границе, включая Румынию, с целью воздействия на политику СССР, — писал Зорге в своем сообщении. — В случае если СССР начнет развивать активность против интересов Германии, как это уже имело место в Прибалтике, немцы смогут оккупировать территорию по линии Харьков, Москва, Ленинград. Немцы не хотят этого, но прибегнут к этому средству, если будут принуждены на это поведением СССР». Однако Зорге добавлял: «Немцы хорошо знают, что СССР не может рисковать этим, так как лидерам СССР, особенно после финской кампании, хорошо известно, что Красная армия нуждается по меньшей мере иметь 20 лет для того, чтобы стать современной армией, подобной немецкой»[4873].

Депеша Зорге — типичный образец болтовни, такие донесения Сталин получал штабелями. Однако совсем другим делом было отправленное 29 декабря из Берлина сообщение разведки о существовании операции «Барбаросса». Оно было составлено Скорняковым (Метеором), работавшим под личиной помощника по авиации при советском военном атташе. В свою очередь, Метеор получал информацию от капитана Николая Зайцева (Бине), сотрудника разведки из советской торговой миссии. Бине в морозную погоду накручивал круги и до пяти часов катался на общественном транспорте (чтобы оторваться от возможной слежки немецкой контрразведки) перед встречами с немецкой журналисткой Ильзой Штебе (Альтой), курировавшей полевых агентов советской разведывательной сети в Берлине, включая источник данных сведений, Рудольфа фон Шелиа (Арийца). Последний, вернувшись из Варшавы, работал в германском Министерстве иностранных дел. Филипп Голиков, начальник советской военной разведки, передал это сообщение Сталину, а также Молотову, наркому обороны Тимошенко и начальнику штаба Мерецкову (так называемый Список № 1), приписав, что «из весьма осведомленных военных кругов поступили сведения, что Гитлер отдал приказ о подготовке войны против СССР и что война будет объявлена в марте следующего года».

С незапамятных времен месяц март в землях восточных славян приносил с собой весеннюю оттепель, глубокую грязь и распутицу, в силу чего это был самый неподходящий момент для военного вторжения. Тем не менее в центре к этому сообщению отнеслись серьезно. Генерал-майор Михаил Панфилов, заместитель главы военной разведки, написал на документе: «Необходимо уточнить, кто эти весьма осведомленные военные круги. Кому конкретно предназначалась директива». 4 января 1941 года Метеор докладывал из Берлина: «Ариец подтвердил, что эти сведения он получил от знакомого ему военного лица, причем это основано не на слухах, а на специальном приказе Гитлера, который является сугубо секретным и о котором известно очень немногим лицам». Также Ариец сообщал, что начальник Восточного отдела германского Министерства иностранных дел говорил ему, что визит Молотова в Берлин можно сравнить с визитом польского министра иностранных дел Бека — за которым последовало германское вторжение. Ариец добавлял, что «подготовка наступления против СССР началась много раньше, но одно время была несколько приостановлена, так как немцы просчитались с сопротивлением Англии. Немцы рассчитывают весной Англию поставить на колени и освободить себе руки на Востоке». Он завершал свое сообщение словами о том, что «Гитлер считает… состояние Красной армии именно сейчас настолько низкое, что весной он будет иметь несомненный успех»[4874].

Донесение Арийца было невероятным достижением — о «Барбароссе» не знал еще даже германский офицерский корпус[4875]. Вечером 7 января 1941 года Голиков вызвал генерал-майора Василия Тупикова на Знаменку, 19 — в трехэтажный «Коричневый дом», в котором размещалась военная разведка. Тупиков (г. р. 1901), выходец из российской глубинки (Курской губернии) и выпускник Военной академии им. Фрунзе, был начальником штаба в Харьковском военном округе, хотя одно время служил за границей военным атташе (в Эстонии, в 1935–1937 годах). Сейчас же он был назначен военным атташе в Берлин под псевдонимом Арнольд и получил задание установить точное местоположение германских сил на многочисленных театрах. Он быстро понял, что «имеющиеся в Германии источники в большинстве не располагают серьезными возможностями добывания документальных данных о вооруженных силах Германии»[4876]. Ни Ариец, ни другие советские шпионы так и не сумели добыть копию «Барбароссы». Не удалось это и разведкам других стран[4877].

Военные игры

После армейского совещания Красная армия провела в Генштабе две военные игры на картах. Пакт с Германией перечеркнул все советские военные планы. Германия по-прежнему располагала сильнейшим разрушительным потенциалом и оставалась в центре внимания, но вследствие исчезновения Польши все прежние планы генштаба в одночасье устарели[4878]. Аннексия Прибалтийских государств изменила все расчеты и на северо-западе. Румыния оставалась вероятным партнером Германии, а к ней добавились Финляндия, Венгрия и Словакия. Впрочем, предметом очень серьезной внутренней дискуссии служил вопрос о том, будет ли нанесен главный вражеский удар к северу от непроходимых Припятских болот — на Минск, Смоленск и Москву в центре и на Ленинград на северо-западе — или к югу от Припяти, в направлении Киева и Кавказа. На играх в январе 1941 года разбирались обе возможности[4879].

В обеих играх основное внимание уделялось начальному периоду войны. (Ни во время конфликта с японцами на Халхин-Голе, ни во время финской войны начальный период не имел решающего значения.) Игры в соответствии с советской военной доктриной предполагали, что противник («синие») первым начнет военные действия, но не сможет проникнуть в глубину больше, чем на несколько десятков километров, после чего советская сторона («красные») оттеснит его назад к предвоенной границе, что и служило предпосылкой к обеим играм, условно начинавшимся на 15-й день военных действий. В ходе игр на советской земле не происходило ни единого сражения. Почти все топонимы в документах, относившихся к играм, представляли собой названия польских и прусских населенных пунктов, рек, высот. В первой игре (2–6 января) «синими», атаковавшими к северу от Припяти, командовал Жуков. «Красные», за которых играл Павлов, наносили контрудар в Восточной Пруссии, выйдя к рекам Неман и Нарев, но «синие» переиграли Павлова, пытавшегося окружить их в Восточной Пруссии, и одержали победу. Во второй игре (8–11 января) боевые действия велись к югу от Припяти, в бывшей Южной Польше и Силезии, и на этот раз «красными» командовал Жуков, а «синими» — Павлов. Этот вариант строился на первоначальном проникновении «синих» в направлении Львова и Тернополя и ответном ударе «красных», после которого Жуков провел глубокую операцию, прорвав фронт противника и выйдя через Карпатские перевалы к Кракову и Будапешту. Павлов не сумел отразить удар Жукова, но игра была остановлена до окончательной победы «красных»[4880].

Сталин, высоко оценив Жукова, фактически выигравшего за обе стороны, немедленно назначил его начальником Генерального штаба — третьим за полгода[4881]. Как вспоминал Жуков, он протестовал: «Я никогда не работал в штабах. Всегда был в строю. Начальником Генерального штаба быть не могу»[4882].

Продолжая военные реформы, Сталин в то же время был твердо убежден, что экономические отношения с Германией служат средством сдерживания. Многие иностранные наблюдатели тоже полагали, что торговля даст Германии намного больше, чем дорогостоящая попытка завоевания[4883]. В декабре 1940 и январе 1941 года, после нажима со стороны деспота (приостановка советского экспорта в Германию в четвертом квартале), германские поставки в СССР неожиданно резко выросли[4884]. 10 января обе стороны подписали в Москве новое Германо-советское соглашение о границе и торговле, которое функционер Шнурре называл «величайшим договором, когда-либо заключенным Германией». Советский Союз обещал нарастить поставки и отправить в Германию к августу 1941 года 2,5 миллиона тонн зерна, отчасти из стратегического запаса, и 1 миллион тонн нефти в обмен на станки и оборудование для военных заводов, поставки которых только должны были начаться в августе[4885]. Тем не менее Гитлера не оставляли мысли об угрозе. «Сталин — человек сообразительный, умный и хитрый, — заявил он на двухдневном совещании со своими генералами, состоявшемся до подписания нового торгового соглашения. — Он требует все больше и больше. Он — хладнокровный шантажист. Германская победа стала невыносимой для России. Следовательно, ее нужно как можно скорее поставить на колени»[4886].

Тогда же, в январе 1941 года, части вермахта вошли в Болгарию, где немцы вскоре после этого развернули батареи ПВО и береговые батареи на Черном море[4887]. Как сказал Молотов Димитрову, «советское правительство заявило германскому правительству, что Болгария и проливы входят в сферу безопасности СССР»[4888]. Генерал-майор Александр Самохин (Софокл), советский военный атташе и глава резидентуры советской разведки в Белграде, сообщал, что там ведутся разговоры о том, что «Балканы становятся решающим центром политических событий, тем более что с этого начинается непосредственный стык интересов Германии и СССР»[4889]. Было уже 17 января, а Молотов все еще давил на Шуленбурга, пытаясь выяснить, почему Германия не отвечает на советские условия вступления в Тройственный пакт: «ни ответа ни привета»[4890].

Беспокойство

Вечером 17 января Сталин провел в «Уголке» одно из редких формальных заседаний Политбюро, на котором обсуждался экономический план на 1941 год[4891]. «Вот мы в ЦК уже 4–5 месяцев не собирали Политбюро, — заявил он. — Все вопросы подготовляют Жданов, Маленков и др. в порядке отдельных совещаний со знающими товарищами, и дело руководства от этого не ухудшилось, а улучшилось». Также он сказал: «Наше государство с экономической… стороны не представляет единого целого, а состоит из отдельных кусков. Чтобы соединить эти куски в единое целое, нужны железные дороги». Франция и Англия осуществляют связь со своими колониальными империями по морю, а Советскому Союзу нужно строить новые железные дороги, которые «будут потреблять значительное количество металла». Затем Сталин подверг критике экономический совет в составе Совнаркома. «Вы занимаетесь парламентаризмом, — заявил он. — Произносите большие речи. Вопросы часто решаются по тому признаку, кто кого переговорит, кто красивей речь скажет».

После этой выволочки, примерно в час ночи, собравшиеся вышли на улицу, чтобы осмотреть новый малолитражный автомобиль, насчет которого Сталин сказал: «Удачно». Затем он и еще примерно десять человек отправились ужинать к нему на квартиру, которая размещалась этажом ниже «Уголка». Ужин затянулся до 7 часов утра. «Пели песни, разговаривали, — записывал в дневнике Малышев, нарком среднего машиностроения и заместитель председателя Совнаркома. — Тов. Сталин много рассказывал о своей жизни и, в частности, провозгласил тост „за стариков, охотно передающих власть молодым, и за молодых, охотно принимающих эту власть!“». Сталин продвигал в правительство, вотчину Молотова, новые молодые кадры, включая Малышева, отвечавшего за автомобильную промышленность. Когда деспот заметил, что Малышев пьет вино «малолитражками», он взял два рога, наполнил их, и они с Малышевым выпили их до дна. Затем Сталин обошел комнату, наливая каждому доверху, смеясь и с явным одобрением говоря о Малышеве: «Он хитрый парень, хитрый!»[4892]

Следующее событие такого же рода — шутки пополам с угрозами — состоялось 4 февраля, когда в Кремле отмечалось 60-летие Ворошилова. Маршалы, генералы, наркомы, аппаратчики из ЦК, функционеры Коминтерна и прочие, в том числе и с женами, пили друг за друга до 4 часов утра. «Несколько раз с тостами выступал тов. Сталин, — записывал Малышев. — В частности, он вновь возвратился к мысли о стариках и молодых. Он говорил, что „старики должны понять, что если молодых не допускать до руководства, то это — гибель. Мы, большевики, тем и сильны, что смело идем на выдвижение молодых. Старики должны охотно уступать власть молодым“»[4893].

Далее Сталин заговорил о советских успехах в международных отношениях, приписав их «двум средствам: дипломатии и армии». Как записывал Димитров, деспот заявил, что «благодаря нашей внешней политике мы сумели извлечь выгоду из благ нашего мира и использовать их (покупаем задешево, продаем задорого!). Однако сила нашей армии и флота позволяет нам соблюдать политику нейтралитета и не участвовать в войне». Одной из причин поражения Франции, по словам Сталина, был зажим молодых кадров. «Мы применяем другой подход: продвигаем наши молодые кадры, порой даже слишком поспешно. Мы продвигаем их с удовольствием, с радостью. Старики цепляются за старое. Молодежь идет вперед. Очень важно своевременно заменять старых молодыми. Страна, которая не делает этого, обречена на крах». Также Сталин пил за Ленина («Мы всем обязаны ему») и за мощь Советского Союза. «Нам повезло. С нами был „бог“. Множество легких побед… Только не нужно зазнаваться… Сейчас мы имеем армию из 4 миллионов человек, готовых ко всему. Царь мечтал о постоянной армии из 1,2 миллиона человек»[4894].

Большая стратегия Гитлера

Радикализм Гитлера ставил в тупик большинство современников[4895]. Еще со времен «Второй книги», написанной им в 1928 году, но неопубликованной, он выражал зависть к обширной Британской империи, единственной в своем роде, а в конечном счете и к американскому могуществу. При нем Германия стала третьей экономикой мира, но в том, что касается общей производительности и уровня жизни населения, она сильно отставала от США и даже от Англии. Истоки его агрессивности скрывались не только в глубоко укоренившихся расистских идеях, но и в остром осознании того, что Германия меркнет на фоне глобальной Британской империи и Америки, раскинувшейся от края до края континента. Нацистский режим проявил поразительную способность изыскивать ресурсы и отличался невероятным внутриполитическим единством, вплоть до 1940 года демонстрируя рост производства и массового одобрения. Однако нехватка почти всех видов ресурсов — от стали до кормов — связывала Германии руки, снижая качество танков вермахта и самолетов люфтваффе. Гитлер, своими агрессивными акциями отчаянно стремившийся обеспечить Германии статус мировой державы, не располагал необходимыми для этого экономическими мощностями и ресурсами[4896]. С той же проблемой столкнулась и Япония: непомерные амбиции и нехватка как сырья, так и денег для его покупки[4897]. В глазах Гитлера на кону стояло выживание немецкой расы. Он твердо верил в принцип игры с нулевой суммой, полагая, что в мире может господствовать лишь одна страна.

Возможно, Гитлер был менее импульсивным человеком, чем казался. Он и его грубая пропаганда непрерывно поливали США грязью за то, что те якобы вмешиваются в европейские дела, но после того, как Гитлер развязал общеевропейскую войну из-за Польши, он старательно принимал все меры к тому, чтобы потенциально сильнейшая страна в мире в ней не участвовала. Понятно, для чего это было нужно: в 1918 году, в придачу к британской морской блокаде, мешавшей ввозить в Германию жизненно необходимое сырье и продовольствие, свежая американская 2-миллионная армия и изобильные ресурсы обеспечили союзникам победу над Германией. Объявленная немцами неограниченная подводная война, в свою очередь, без всякой нужды спровоцировала Америку на решение взяться за оружие, и Гитлер приказал своему флоту на этот раз не делать подобной ошибки. Что касается Рузвельта, то ему, казалось, только это и было нужно: конфронтация с нацистами, ими же инспирированная. Между тем многочисленные попытки Гитлера вовлечь Японию в войну строились не на нападении на СССР с обеих сторон, а на вовлечении США в войну на Тихом океане, с тем чтобы они не спешили открывать второй фронт в Европе[4898]. Однако легкая победа Рузвельта на его третьих президентских выборах 5 ноября 1940 года и рост масштабов американской помощи англичанам вызывали у Гитлера серьезную тревогу. Война с Англией еще не завершилась, а он приказал продолжить подготовку к ожидавшемуся неизбежному конфликту с США[4899].

29 декабря 1940 года, в одной из своих «бесед у камина», передававшихся по радио, Рузвельт призвал американский народ сыграть роль «величайшего арсенала демократии. Мы находимся в ситуации, не менее серьезной, чем война как таковая. Мы должны взяться за дело с той же решимостью, с тем же чувством крайней необходимости, с тем же духом патриотизма и жертвенности, какие мы бы проявили на войне». Президент объяснял, что «если Великобритания будет побеждена, державы оси будут господствовать в Европе, Азии, Африке, Австралазии, на океанских просторах — и получат возможность бросить огромные военные и морские ресурсы на завоевание нашего полушария». Рузвельт дал слово снабжать Англию («оплот сопротивления завоеванию мира») оружием для борьбы с нацистской Германией и при этом не ввязываться в войну[4900]. Американский колосс, еще ни с кем не воюя, уже производил оружия не меньше, чем Германия или Англия, при том что уровень жизни в Америке продолжал расти. Многочисленные территории, оккупированные Германией, так и не сравнялись ни с Англией, ни с США своей производительностью. В 1941 году в Америке было собрано почти 20 тысяч военных самолетов, из которых более 5 тысяч предназначалось для Англии. Германия же получила от оккупированных Франции и Нидерландов 78 самолетов[4901].

Гитлер имел обыкновение разглагольствовать о том, что Америка вырождается и засорена евреями, но он отлично осознавал промышленную мощь Америки и наличие у нее огромных ресурсов, а также то, что у США, как и у Англии, нет недостатка в транспорте. В этом заключался стратегический аспект борьбы за «жизненное пространство». В глазах Гитлера уничтожение Советского Союза и международного еврейства было самоцелью. Но у него имелась еще одна цель, по его мнению, навязанная ему обстоятельствами: создать аналог Британской империи или американской державы, покорив Восточную Европу и Советский Союз и осуществив на этих землях расовую чистку. В конечном счете за его стараниями искоренить «жидобольшевизм», к чему он призывал уже много лет, стояли благоговение и страх перед американской мощью[4902]. Гитлер попал в своего рода порочный круг: все его яркие победы на поле боя лишь укрепляли англо-американское сотрудничество — именно то, из-за чего он в первую очередь и стремился к этим победам. Вообще говоря, он мог бы и дальше покупать жизненно важные ресурсы у Сталина. Но всякий раз, как у Германии начинались проблемы с выполнением своих договорных обязательств, Сталин демонстрировал, что он может перекрыть источник хлеба, леса, нефти и сплавов. Гитлера могла бы постигнуть жалкая участь, которая, по его мнению, ожидала Англию, рисковавшую оказаться в полной зависимости от США, но в его случае он бы впал в зависимость от СССР. Могла ли Германия снабжать хотя бы свою армию, если Советы требовали столько современных станков? Как долго пришлось бы ждать, прежде чем Советский Союз усилится настолько, что к нему будет не подступиться? Сколько пройдет времени, прежде чем Сталин сам не начнет войну с Германией?

В глазах Гитлера консолидация его завоеваний и оборонительный курс представлялись путем к поражению, так как он чувствовал, что время работает не на него. Американцы будут все больше помогать Англии, Советский Союз будет только усиливаться. Таким образом, с учетом невозможности десанта на Британских островах, у него как будто бы были только следующие варианты: 1) воздушные удары по периферийным целям в британских владениях на Ближнем Востоке, с тем чтобы заставить Англию дорого заплатить за нежелание мириться на его условиях — этот вариант означал дальнейшую терпимость по отношению к «жидобольшевизму» и сталинскому «шантажу»; 2) выдвинутая Риббентропом идея континентального блока, который мог бы противопоставить англо-американцам столь же крупные производительные и вооруженные силы, но в потенциале усилил бы зависимость Гитлера от милостей Сталина; или же 3) неспровоцированное нападение на страну с 4-миллионной армией и современным вооружением, отчасти поставленным самой Германией. Последний вариант был во многих отношениях наиболее рискованным, но с учетом взглядов, чаяний и расчетов Гитлера именно он казался ему наиболее разумным[4903]. Но для того, чтобы понять это со стороны, требовался такой уровень проницательности, которым не могла похвастаться ни одна из иностранных держав.

30 января 1941 года Гитлер проявил понимание того, что Советский Союз не нанесет превентивного удара, когда за закрытыми дверями сказал своим военачальникам: «Пока Сталин жив, русские не нападут, потому что Сталин человек осторожный и умный». Тем не менее германские официальные круги и пропаганда упирали на присутствие советских войск на общей границе, объявляя его прямой угрозой для Германии. В своем выступлении Гитлер передвинул начало операции «Барбаросса» с 15 мая на 2 июня — судя по всему, осознав масштаб операции, — и повторил сделанное им два года назад пророчество о грядущем уничтожении евреев[4904].

Дзюдо

Восстановленная советская зарубежная шпионская сеть объединяла около 3 тысяч различных источников, из которых до 70 % были завербованы после 1938 года (включая агентов бывшей чехословацкой разведки, согласившихся работать против Германии)[4905]. Также НКВД перехватывал сотни тысяч зашифрованных телеграмм, но из них удавалось расшифровать и прочесть лишь малую долю (обычно менее 15 %). Советской разведке не хватало переводчиков, не говоря уже о специалистах по криптографии[4906]. Тем не менее Сталин мог читать расшифровки перехваченных депеш, которыми японские военные атташе обменивались с Токио, а также сообщения, которые Госдепартамент США получал от дипломатов в Советском Союзе, Франции и Японии[4907]. Однако взломать английские и немецкие шифры советской разведке не удалось[4908].

У деспота имелись шпионы в высокопоставленных британских кругах. В их число входили члены «Кембриджской пятерки», сотрудничавшие с советской разведкой в силу своих убеждений: Энтони Блант (Тони) из британской контрразведки (МИ-5), Гай Бёрджесс (Медхен) из британской секретной службы (МИ-6), Дональд Маклейн (Гомер) из британского Министерства иностранных дел, Ким Филби (Зенхен) из Отдела специальных операций, занимавшегося подготовкой диверсантов, и Джон Кернкросс (Лист), личный секретарь сэра Мориса Ханки, бывшего секретаря кабинета, а на тот момент — номинально канцлера герцогства Ланкастер, но в реальности министра без портфеля. Например, Лист, насколько известно, передал Москве составленную в сентябре 1940 года секретную британскую «Оценку военных возможностей», в которой делался вывод, что Гитлер не сможет провести успешную высадку десанта на Британские острова[4909]. В 1941 году Лист передал советской разведке 3349 секретных документов, включая телеграммы из Москвы, от посла Криппса, Идену в Министерство иностранных дел, а также доклады британской разведки[4910]. Тони с января 1941 года передавал документы британской контрразведки главе восстановленной лондонской резидентуры Анатолию Горскому. Зенхен уведомлял своих кураторов, что англичане не ведут подготовку подпольных агентов для работы в СССР: эти слова, усилившие подозрения, что Филби — двойной агент, работающий на англичан, были подчеркнуты в Москве двойной красной линией[4911]. Сталин так и не проникся доверием к «Кембриджской пятерке» даже после того, как он позволил Горскому восстановить лондонскую резидентуру[4912].

В Германии, помимо агентурной сети советской военной разведки, завязанной на Рудольфа фон Шелиа, который сообщил о существовании «Барбароссы» (не приведя ее названия), действовала еще и агентурная сеть советской гражданской разведки, завязанная на Арвида Харнака (г. р. 1901), который учился в США, женился на американке, получил докторскую степень в родной Германии, еще до установления нацистского режима ездил на деньги немецкого правительства в СССР с исследовательскими целями, передавал информацию американцам, стал шпионом-антифашистом, работавшим на СССР, после чего вступил в нацистскую партию и на тот момент работал в экономическом министерстве нацистской Германии. Связь с Харнаком (Корсиканцем) в 1940 году восстановил Александр Коротков (г. р. 1909), начинавший на Лубянке электриком и лифтером, однако, в отличие от большинства тех, кто пришел в разведку после террора, он бегло говорил по-немецки[4913]. Коротков был назначен в заместители начальнику резидентуры Амаяку Кобулову, которого поначалу не подпускали к этим сетям[4914].

Коротков был одним из множества новых людей, отправленных за границу теперь уже 33-летним начальником внешней разведки НКВД Павлом Фитиным, занимавшим эту должность уже второй год; подчинявшееся ему управление сумело восстановить около сорока зарубежных советских резидентур[4915]. Корсиканец познакомил Короткова со своим другом Харро Шульце-Бойзеном (Старшиной). Шульце-Бойзен (г. р. 1909), обладатель нордической внешности, в молодости выступал против Версальского договора, навязанного Германии, а также против капиталистического строя вообще; в 1933 году штурмовики СА разгромили его кабинет и издевались над ним, процарапывая у него на коже свастики. Его отцом был удостоенный наград морской офицер (их семья находилась в родстве с гросс-адмиралом Альфредом фон Тирпицем), а его мать дружила с Герингом; ее хлопотами Харро был взят на службу в Министерство авиации (в отдел связи)[4916],[4917]. Корсиканец со Старшиной, а параллельно с ними и Ариец поддерживали около шестидесяти стратегически важных контактов в ряде министерств, немецкой промышленности, вермахте и немецкой разведке — глубина проникновения была невероятной для тоталитарного режима.

Немецкая контрразведка слабо представляла себе реальную глубину и размах советских разведывательных операций. Однако приготовления в масштабах, требуемых для ведения грандиозной войны с СССР — строительство железных и безрельсовых дорог, аэродромов и казарм, перемещение и размещение вооружения, топлива, войск, — в любом случае было невозможно скрыть. Танки и стройматериалы приходилось перевозить на железнодорожных платформах. Впрочем, главным были не германские военные приготовления — которые, как отмечала британская разведка (31.01), велись почти в открытую, — а намерения Гитлера[4918]. В этом отношении верховное главнокомандование и СД, разведывательное подразделение СС, блестяще применяли приемы дзюдо, обратив возможности несравненной советской шпионской сети против самого СССР посредством скармливания ей дезинформации[4919]. У Сталина же не имелось агента в ближайшем окружении Гитлера или в его личном штабе, который мог бы разоблачить эту кампанию правдоподобных фальшивок.

Силы, выдвинутые к советской границе, могли быть использованы не только против СССР, но и против британских владений и сателлитов. Еще в июле 1940 года Гитлер говорил своим генералам, что накапливание сил на востоке может быть выдано за подготовку к десанту в Англию, и эту версию скармливали и немецким командирам нижнего звена, и персоналу иностранных посольств. Были составлены планы быстрой переброски этих войск на запад, отданы ложные приказы подготовить планы перевозок. Командирам частей на востоке и офицерам разведки были розданы подробные карты Англии. Немецким частям на советской границе были приданы переводчики с английского. Эта дезинформация приводила к недоразумениям на разных уровнях в вооруженных силах самой Германии. После того как Гитлер в сентябре 1940 года отложил проведение операции «Морской лев», в дело была пущена новая версия: подготовка к атаке британских опорных пунктов на Балканах (Греция), в Средиземноморье (Кипр, Мальта, Гибралтар) и на Ближнем Востоке (Египет, Ирак, Палестина). Некоторые руководители британской разведки именно в этом духе интерпретировали ввод немецких войск в Румынию (октябрь 1940 года). Немцы демонстративно повысили активность своей разведки на Ближнем Востоке, на что, как и ожидалось, обратили внимание англичане, после чего соответствующие известия дошли и до Москвы[4920].

Именно за эту «периферийную» стратегию войны с Англией, первоначально предложенную Йодлем, действительно выступали некоторые представители нацистской верхушки, включая адмирала Редера и Риббентропа, а также Муссолини, и весной 1941 года она выглядела еще вполне вероятной[4921]. В то же время распространялось третье, еще более правдоподобное объяснение сосредоточения крупных немецких сил в Восточной Европе: Гитлер собирается таким образом запугать Сталина с целью отобрать у него ряд территорий. Мнение о том, что фюрер потребует «уступок», подкрепляли и сообщения о проблемах со снабжением германских войск — вполне правдивые. Сталин начал получать донесения о том, что сосредоточение немецких войск — прелюдия к «ультиматуму». Эта ложь, которая, похоже, попала в кровеносную систему советской разведки через кобуловского Лицеиста, вскоре стала поступать к деспоту из такого количества самых разных источников, что воспринималась уже едва ли не как догмат. В конце концов, она ничуть не противоречила гитлеровскому modus operandi. Казалось, она вполне объясняет сосредоточение сил на советской границе (реальные масштабы которого оставались предметом догадок и споров)[4922]. В то же время идея неспровоцированного нападения на колоссальную Красную армию представлялась настолько нелепой, что такой грандиозный блеф выглядел куда более вероятным[4923].

Поверить в то, что немецкие войска накапливались там для внезапного нападения на СССР еще до победы над Англией — как и предполагалось в секретном плане «Барбаросса», — означало поверить, что Гитлер добровольно откроет второй фронт. Но как мы видели, еще начиная с сообщения, переданного 14 декабря через Лицеиста, немцы распространяли ложные заявления, приписываемые верховному командованию или самому Гитлеру, что война на два фронта — одновременно и с Англией, и с СССР — невозможна, самоубийственна[4924]. На самом же деле Гитлер полагал, что единственный способ избежать войны на два фронта — разгромить Советский Союз до того, как в серьезную войну на западе на стороне Англии вступят Соединенные Штаты[4925].

Новые предупреждения

В феврале 1941 года Павлов, командующий прифронтовым Западным военным округом (Белоруссия), попросил у Сталина почти 1 миллиард рублей на организацию радиосвязи и еще 650 миллионов рублей на строительство железных дорог и починку белорусских грунтовых дорог силами мобилизованных школьников и студентов. Сталин, как передавал Павлову Тимошенко, ответил, что «у нас нет сегодня возможности удовлетворить его „фантастические“ предложения». Тимошенко же позаботился о том, чтобы Жуков, новый начальник штаба, в субботу вечером был вызван на дачу к Сталину с кратким докладом. Жуков и Тимошенко в компании приближенных Сталина поужинали густым борщом, гречневой кашей с отварным мясом, фруктами и компотом — простой едой, которую любил Сталин. Во время разговора, касавшегося нужд армии, деспот расслабился: пил грузинское вино «Хванчкара», шутил, проявлял добродушие, что с ним нередко бывало на людях. «Сталин сказал, что надо продумать и подработать первоочередные вопросы и внести в правительство для решения, — вспоминал Жуков. — Но при этом следует исходить из наших реальных возможностей и не фантазировать насчет того, что мы пока материально обеспечить не можем»[4926].

Ограничивая военных в их безграничных требованиях, в то же время Сталин, имея в своем распоряжении специальную кремлевскую телефонную связь, с помощью своего секретариата добивался от фабрик и заводов невозможного. Где шасси, моторы, грузовики, шины для советских механизированных дивизий? Кроме того, деспот собрал руководителей авиационной промышленности на совещание в Свердловском зале бывшего Сенатского дворца, где проходили пленумы ЦК, чтобы обсудить проблемы, связанные с выпуском новейших самолетов. Он ходил взад-вперед, сжимая в руке трубку, слушал, дожидался, когда закончат выступать специалисты, а затем взял слово и указал, что на старых самолетах было проще летать, но в то же время их было проще сбивать. «Затем Сталин подробно остановился на основных типах боевых самолетов военно-воздушных сил Германии, Англии, Франции и США, — вспоминал нарком авиационной промышленности Шахурин. — Он говорил об их скоростях, вооружении, боевой нагрузке, скороподъемности, высотах. Все это он излагал на память, не пользуясь никакими записями, чем немало удивил присутствовавших на совещании специалистов и летчиков». Сталин требовал: «Изучайте новые самолеты. Учитесь в совершенстве владеть ими, использовать в бою их преимущества перед старыми машинами в скорости и вооружении. Это единственный путь»[4927].

15–20 февраля 1941 года Сталин провел XVIII партийную конференцию, на которой он потребовал еще сильнее наращивать производство — особенно самолетов МиГ-3, а также танков Т-34 и КВ. На партийной конференции меньше предавались пустословию, чем на партийном съезде, зато она позволяла ему сравнительно законно произвести перестановки в Центральном кабинете, которые по идее мог утверждать только съезд. Сталин ввел в состав этого органа несколько военачальников, охарактеризовав их, согласно записи в дневнике главы Коминтерна Димитрова, как «современные военные кадры, понимающие природу современной войны, не отставшие от жизни»: в первую очередь речь шла о Тимошенко и Жукове. «Сталин: „Позор, что раньше мы не выделяли таких людей. Мы плохо знали свои кадры“». Также деспот «сказал о Голикове, что как агент разведки тот неопытен, наивен. Офицер разведки должен быть вроде дьявола: не верить никому, даже самому себе»[4928].

Сталин назначил троих новых кандидатов в члены Политбюро: Маленкова и двух протеже Жданова, Николая Вознесенского, заместителя начальника Госплана, имевшего степень доктора экономических наук, и Александра Щербакова, который, оставаясь партийным боссом Москвы и Московской области, получил должность секретаря ЦК и сменил Жданова в должности начальника Управления агитации и пропаганды[4929]. Также Сталин вывел Управление государственной безопасности из состава НКВД и сделал его отдельным наркоматом (НКГБ). Им по-прежнему руководил начитанный подручный Берии Меркулов, уже как нарком, а в число подчиненных Меркулова вошли главным образом другие подручные Берии, начиная с замнаркома НКГБ Богдана (Бахчо) Кобулова, чей брат Амаяк оставался в Берлине начальником тамошней резидентуры НКГБ[4930].

От разведки продолжали поступать все новые и новые сведения[4931]. 28 февраля 1941 года берлинская резидентура военной разведки докладывала, что, как сообщил Альте Ариец, который говорил с представителем ближайшего окружения рейхсмаршала Геринга, немецкое военное руководство было твердо уверено, что в 1941 году начнется война с СССР. Именно Ариец первым сообщил о существовании «Барбароссы», и подробности плана, которые он приводил на этот раз, были не менее точными, чем все, что стало известно о нем впоследствии: три группы армий будут наступать по трем направлениям — на Ленинград (фельдмаршал Вильгельм Риттер фон Лееб), на Минск — Смоленск — Москву (фельдмаршал Федор фон Бок) и на Киев (фельдмаршал Герд фон Рунштедт). Генштабам всех групп армий были приданы офицеры, знающие русский. Строились бронепоезда специально для советской железнодорожной колеи. «Гитлер намерен вывезти из России около трех миллионов рабов, чтобы полностью загрузить производственные мощности, — сообщал Ариец через Альту. — Он намерен разделить российского колосса якобы на 20–30 различных государств, не заботясь о сохранении всех экономических связей внутри страны». В качестве вероятной даты вторжения называлось 20 мая[4932].

Однако Сталин получал и другие доклады. 1 марта 1941 года Николай Ляхтеров (Марс) сообщал в Москву из Будапешта, что «выступление немцев против СССР в данный момент считают все немыслимым до разгрома Англии. Военные атташе Америки, Турции и Югославии подчеркивают, что германская армия в Румынии предназначена в первую очередь против английского вторжения на Балканы и как контрмера, если выступят Турция или СССР». И далее: «После разгрома Англии немцы выступят против СССР»[4933]. Тем же вечером полковник Григорий Еремин (Ещенко, г. р. 1904), выходец из крестьян, руководивший в Бухаресте резидентурой военной разведки под личиной третьего секретаря посольства, докладывал в Москву о недавней поезде в Берлин советского агента Курта Велькиша (АБЦ), занимавшего должность пресс-атташе немецкого посольства в Румынии[4934]. «…в кругах Министерства иностранных дел и главной квартире немецкого командования, где он имел возможность говорить с некоторыми, царит неуверенность в политическом и военном положении Германии, равно как и неизвестность в будущих намерениях Германии в политической и военной областях, — отмечал Ещенко. — Каждый, с кем он [АБЦ] беседовал, выражает различное мнение о планах и перспективах дальнейшего хода настоящей войны»[4935].

Любая серьезная разведывательная работа включает необходимость отфильтровывать невероятное количество всякого шума; здесь почти никогда не бывает чистой информации. С целью усиления какофонии специально распускаются слухи; с тем чтобы внушить ложную уверенность, ведется дезинформация. У Сталина не имелось фильтра, чтобы отсеивать недостоверные слухи и выявлять каналы дезинформации. А всевозможная информация, поступавшая от советской военной разведки, была совершенно бессистемной. В НКГБ даже не имелось аналитического отдела; военная разведка вновь завела у себя аналитический отдел, но Сталин желал получать разведывательную информацию более или менее напрямую и лично производить ее анализ[4936]. Судя по всему, он подозревал, что его противники занимаются дезинформацией, но это подозрение тоже подвело его. Один из краеугольных камней германской кампании слухов состоял в том, что Англия надеется спастись, спровоцировав вооруженный германо-советский конфликт. Сталин сам так думал годами, но сейчас он именно под этим углом рассматривал все сообщения разведки о грядущем нападении Гитлера[4937].

Вообще говоря, сталинская разведка вела собственные игры, преувеличивая американские приготовления к войне с Германией и силу британских позиций на Балканах[4938]. Но если советская дезинформация отражала образ мыслей Сталина, а не его противника, то гитлеровская дезинформация в точности соответствовала тому, о чем думал Сталин. Впрочем, по большей части советская разведка распространяла вполне справедливые аргументы за то, чтобы Германия соблюдала двусторонний пакт о ненападении 1939 года. Собственно говоря, Сталин слабо нуждался в собственной дезинформационной кампании. Как и в случае Финляндии, он и не пытался никого обмануть, только на этот раз ставки были бесконечно более высокими. Он не собирался за спиной Гитлера заключать сделку с Черчиллем. Он пытался избежать войны и заключить новую сделку с Гитлером. В этом контексте слухи, распускавшиеся немцами, упирали на то, что руководство Германии разошлось во мнениях по вопросу о нападении на СССР и что любые провокационные действия советской стороны могут сыграть на руку «милитаристам».

6 марта 1941 года НКГБ докладывал из Берлина, что немецкие экономисты подсчитывают, какое количество сырья и продовольствия может дать оккупация европейской части СССР, в то время как вермахт, рассчитывая на железные дороги, оптимистично надеется захватить Украину за 2–3 недели, а затем быстро дойти и до бакинских нефтепромыслов. «Гальдер [начальник Генштаба] считает, что Красная армия не в состоянии будет оказать надлежащего сопротивления молниеносному наступлению немецких войск»[4939]. 9 марта сотрудник военной разведки Самохин после разговоров с министром двора и владельцем самой массовой югославской газеты «Политика» сообщал из Белграда, что «германский Генштаб отказался от атаки английских островов, ближайшей задачей поставлено — захват Украины и Баку, который должен осуществиться в апреле-мае текущего года» и что «к этому сейчас подготавливаются Венгрия, Румыния и Болгария»[4940]. 13 марта Ещенко докладывал из Бухареста, что Германия собирается напасть на СССР до победы над Англией. Ему рассказывали, как прибывший в Румынию офицер СС хвастался: «С Англией мы будем продолжать бороться авиацией и подводными лодками. Но мы имеем 10 миллионов парней, которые хотят драться и которые подыхают от скуки. Они жаждут иметь серьезного противника. Наша военная машина не может быть без дела»[4941]. Однако 14 марта поступило сообщение из Будапешта от Марса о том, что его вызвал к себе венгерский официальный представитель и назвал ложью слухи о грядущей войне Германии, Венгрии и Румынии против СССР. «Это английская пропаганда… Венгрия желает жить в мирных условиях с СССР. Германии достаточно войны с Англией, и она экономически заинтересована в мире с СССР»[4942].

Так когда же это случится — до или после победы над Англией?

Гитлер в марте 1941 года говорил о «Барбароссе» лишь нескольким сотням человек. На переговорах с Румынией, Венгрией и Финляндией Германия вела речь не о грядущем вторжении, а о том, что «на востоке нужна защита», с тем чтобы «уберечься от сюрпризов»[4943]. Сотрудники геринговского Министерства авиации находились в числе людей, наиболее близких к осведомленным кругам, в то время как Риббентроп и Министерство иностранных дел не получили прямого уведомления. Однако в марте 1941 года Шелиа, сотрудник Министерства иностранных дел, имевший превосходные контакты среди военных, передал новые сведения Альте, которая докладывала в Москву: «…имеются основания, говорящие о том, что выступление против России состоится в ближайшем будущем (называются сроки 15 мая — 15 июня). Говорится и о концентрации в Польше 120 дивизий, о размещении бомбардировочной авиации на ранее не занятых аэродромах в Восточной Пруссии, интенсивном создании ПВО в восточных городах Германии, что свидетельствует о подготовке каких-то чрезвычайных событий». По ее словам, Ариец утверждал, что «прекрасно информированные круги руководящих политических и военных инстанций сообщают единогласно, что выступление против СССР несомненно будет в этом году, а именно до июня».

Ариец приводил такую важнейшую деталь: «Концентрация советских войск на границе вызывает здесь определенное беспокойство. Спрашивают, не заметили ли русские, что против них что-то готовится, и не собираются ли они упредить германский удар? Некоторые высказывают удовлетворение этой концентрацией, так как считают, что русская армия не в состоянии будет отступить»[4944].

Советский ответ

10 марта, посреди всех этих противоречивых предупреждений, Сталин создал новый орган, «Бюро» Совнаркома. Он состоял из председателя, Молотова, и его заместителей и мог принимать решения от имени всего Совета (эту прерогативу вписал в соответствующий указ сам Сталин)[4945]. Также Сталин назначил Молотову нового первого заместителя, Вознесенского, представителя следующего поколения, которого Сталин выдвинул в обход Микояна и Кагановича. «Но что нас больше всего поразило в составе руководства Бюро, так это то, что Вознесенский стал первым заместителем Председателя Совнаркома, — вспоминал Микоян в конце жизни. — По-прежнему не понятны были мотивы, которыми руководствовался Сталин во всей этой чехарде. А Вознесенский по наивности был очень рад своему назначению»[4946].

На следующий день последние соображения Рузвельта о том, как помочь Англии, обрели силу закона. В отличие от нацистской Германии, Англия де-факто избежала банкротства и покупала американские товары и военные материалы по программе, известной как «плати и забирай» (после оплаты ответственность за доставку ложилась на покупателя). Однако в Англии обозначилась нехватка наличности, и Рузвельт выдвинул идею ленд-лиза (Закон по обеспечению защиты Соединенных Штатов), который давал ему право «продавать, передавать в собственность, обменивать, сдавать в аренду, давать взаймы или поставлять иным способом такому правительству [оборону которого президент считал жизненно необходимой с точки зрения обороны США] любой оборонный материал». Вскоре действие этого закона было распространено и на Китай. Гитлер приказал принять более решительные меры к тому, чтобы «как можно скорее вовлечь Японию в активные операции на Дальнем Востоке» и тем самым «переместить фокус интересов США в сторону Тихого океана»[4947].

Тогда же, 11 марта 1941 года, были представлены давно вынашивавшиеся поправки к советскому военному плану. Месяцем ранее Жуков, сменивший Мерецкова в должности начальника штаба, приказал начальнику оперативного управления генерал-майору Александру Василевскому внести исправления в главный мобилизационный приказ (от ноября 1937 года), прилагавшийся к военному плану. Этот так называемый Мобилизационный план на 1941 год (МП-41) предполагал, что численность армии военного времени будет составлять 8,7 миллиона человек — вдвое больше, чем насчитывалось в недавно уже удвоившейся Красной армии, — и что в ее состав войдет 300 полностью оснащенных дивизий, включая 60 танковых дивизий, которые должны были быть сформированы к январю 1942 года[4948]. Тактически этот мобилизационный план для армии, еще не имевшей такого размера, основывался на принципе передовой обороны, доведенном до крайности, и стремительном советском контрнаступлении (примерно две трети дивизий следовало разместить в западных военных округах). МП-41 отражал представления Сталина о возможной войне: он предполагал вести тотальную наступательную войну с нереалистичными планами по выпуску танков и самолетов при отсутствии крупных стратегических резервов второго и третьего эшелонов на случай затянувшихся военных действий, причем не ожидал, что война начнется уже в этом году.

И вот он был готов, новый военный план — около пятнадцати листов бумаги с грифом наркомата обороны, заполненных изящно выведенными строками и, как обычно, носящих помету: «Особо важно. Совершенно секретно. Только лично. Экземпляр единственный». Исходя из опыта январских военных игр, в нем подтверждалось, что главным направлением вражеского наступления станет киевское, и, в отличие от прежних военных планов, говорилось, что «Германия, вероятнее всего, развернет свои главные силы на юго-востоке — от Седлец [в Восточной Польше] до Венгрии, с тем чтобы ударом на Бердичев, Киев захватить Украину». Это заключение отражало сведения, накопленные советской военной разведкой. Однако ожидание главного немецкого удара в южном направлении, несомненно, было связано с тем, что предполагаемое скорое советское контрнаступление было бы гораздо легче вести на вражеской территории к югу от Припятских болот. Линия удара при этом отвечала бы той, которой уже давно отдавали предпочтение советские военные, — из так называемого Львовского выступа по дуге Краков — Катовице, где германские укрепления были не такими мощными, как в Восточной Пруссии, и где местность была удобной для действий танковых армий[4949]. Сконцентрированным на Украине силам Красной армии после прорыва фронта предстояло зайти в тыл германским армиям, сосредоточенным севернее, и окружить их, одновременно перерезав коммуникации между Германией и ее балканскими союзниками, снабжавшими ее нефтью и продовольствием. В тексте приказа, однако, признавалось, что «документальными данными об оперативных планах вероятных противников как по западу, так и по востоку Генеральный штаб Красной армии не располагает»[4950].

Тимошенко и Жуков участвовали в продолжительном обсуждении проекта плана 17 марта в «Уголке» у Сталина, в присутствии множества военачальников и руководителей промышленности, и 18 марта в более узком кругу. Они уже обратились к Сталину за разрешением немедленно начать призыв резервистов с целью наполнения дивизий, имеющихся в приграничных округах. Согласно указу, в течение 1941 года до наступления зимы предполагалось поэтапно призвать из запаса 975 870 человек, однако деспот требовал, чтобы это было сделано втихомолку, под предлогом сборов. Войска перевозили в поездах с окнами, заколоченными фанерой, и даже командиры не знали своих пунктов назначения[4951]. Помимо нежелания давать поджигателям войны в Германии предлог для нападения, Сталин по-прежнему придерживался всеобщего убеждения в том, что, хотя мобилизация, объявленная летом 1914 года в Российской империи, носила оборонительный и предупредительный характер, она все равно неизбежно привела страну к войне[4952].

Осторожность

Сталин был единственным в СССР человеком, получавшим весь спектр разведывательных донесений, но даже он не видел всего. За первую половину 1941 года советская военная разведка получила 267 сообщений от своих агентов за границей и передала 129 из них военному и политическому руководству[4953]. (Берия, которому подчинялась гражданская разведка, возможно, еще более жестко отфильтровывал информацию.) Функционеры деспотических систем нередко стараются не сообщать деспоту того, что может ему не понравиться[4954]. После террора нужно было обладать особой храбростью или наивностью, чтобы приносить Сталину известия, которые он не желал слышать[4955]. 20 марта 1941 года Голиков направил ему одну из первых систематических сводок советской разведки, касавшуюся немецких сил и их местоположения. Тупиков в Берлине составил обзор германской армии на 100 страницах[4956]. Голиков в своем резюме пересказывал выводы Тупикова о крупном сосредоточении немецких сил около границы и заключал, что «по сообщению нашего ВАТ [военного атташе] из Берлина… начало военных действий против СССР следует ожидать между 15 мая и 15 июня 1941 года».

Голиков, будучи лично знаком с мнением деспота, старался обезопасить себя, написав, что нападение, скорее всего, состоится «после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Германии мира». Также он писал, что «большинство агентурных данных, касающихся возможностей войны с СССР весной 1941 года, исходит от англо-американских источников, задачей которых на сегодняшний день, несомненно, является стремление ухудшить отношения между СССР и Германией». Тем не менее Голиков добавлял: «Исходя из природы возникновения и развития фашизма, а также его задач — осуществления заветных планов Гитлера, так полно и „красочно“ изложенных в его книге „Моя борьба“, — краткое изложение всех имеющихся агентурных данных за период июль 1940 — март 1941 года заслуживают [так в тексте] в некоторой своей части серьезного внимания». Он нарисовал картину одновременного нападения силами трех немецких групп армий по трем направлениям: северному (на Ленинград), центральному (на Москву) и южному (на Киев). Это было точное изложение «Барбароссы» в передаче «Арийца»[4957].

Если Павел Фитин, глава гражданской разведки НёКГБ, не имел доступа к Сталину, подавая свои доклады Берии и Меркулову, то Голикову время от времени приходилось встречаться с деспотом[4958]. Все пять непосредственных предшественников Голикова были расстреляны. Его обзор от 20 марта 1941 года, усеянный оговорками, тем не менее был смелым шагом. Однако, завершая его, Голиков сам же опровергал все самое важное, что содержалось в его докладе: «Слухи и документы, говорящие о неизбежности весною этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, быть может, германской разведки»[4959].

Немецкие самолеты пересекали советскую границу на высоте семь миль, где они были недосягаемы для огня ПВО, но могли спокойно фотографировать советские военные объекты и части. Отвечая на советские протесты о нарушении воздушного пространства, немцы утверждали, что у них рядом с границей находятся летные школы и пилоты-курсанты сбиваются с курса. Впрочем, Старшина, служивший в геринговском Министерстве авиации, добыл уникальные сведения, переданные берлинской резидентурой НКГБ в Москву (24.03), об активном изучении целей на советской территории, включая мосты, удар по которым позволял пресечь переброску резервов. «В штаб авиации регулярно поступают фотоснимки советских городов и других объектов», — утверждалось в докладе; кроме того, германский военный атташе в Москве совершал поездки на машине, уточняя местоположение советских электростанций. «Среди офицеров штаба авиации существует мнение, что военное выступление против СССР якобы приурочено на конец апреля или начало мая. Эти сроки связывают с намерением немцев сохранить для себя урожай, рассчитывая, что советские войска при отступлении не смогут поджечь еще зеленый хлеб»[4960].

Примерно тогда же один работник немецкой типографии якобы передал в советское посольство в Берлине книгу, предназначенную для издания большим тиражом, с транслитерацией русских фраз латинским шрифтом: «Где председатель колхоза?», «Ты коммунист?», «Руки вверх!»[4961]

28 марта в 5 часов вечера по берлинскому времени секретарша Деканозова в берлинском посольстве приняла анонимный звонок: «Около мая начнется война против России», — сказал звонивший по-немецки и повесил трубку[4962]. В тот же день в Москве Сталин пытался выжать еще больше крови из камня, вызвав к себе в «Уголок» руководителей химической промышленности — наркома, его заместителей, директоров заводов. Советский Союз еще не вполне освоил производство шин из синтетического каучука, хотя тот именно здесь был изобретен[4963]. Сталин устроил выволочку Николаю Патоличеву (г. р. 1908), сыну крестьянина, осиротевшему в двенадцать лет, затем работавшему на заводе, а в 1939 году, после террора, назначенному партийным боссом Ярославской области, где размещалась резиновая промышленность. Патоличев, один из «новых людей» Сталина, только что стал полноправным членом ЦК. Сталин «применял острые выражения, и я, честно говоря, не знал, чем для меня закончится этот разговор, — вспоминал Патоличев. — А он долго ходил, обдумывая. Длинными, неимоверно длинными показались эти минуты». Наконец деспот с улыбкой объявил о создании комиссии с участием Патоличева, Хрущева и Николая Булганина, которой поручалось добиться от наркомата химической промышленности повышения объемов производства[4964].

Балканское предательство

Под сильнейшим давлением со стороны Германии к странам оси наряду с Венгрией, Словакией и Румынией присоединилась и Болгария. В результате на юго-востоке Европы остались только две страны, не состоящие в союзах: Греция, подвергшаяся агрессии со стороны Италии, и Югославия. 25 марта югославский регент, обучавшийся в Оксфорде принц Павел, который правил страной от имени 17-летнего короля Петра II, тоже был принужден немцами присоединиться к оси. Почти сразу же после этого, в 2.15 ночи 27 марта 1941 года сербские офицеры ВВС совершили переворот. Иден по телеграфу передал британскому послу в Белграде «временные полномочия» на «осуществление всех мер, которые он сочтет необходимым, ради смены правительства, даже если это повлечет за собой риск немецкого нападения»[4965]. Но хотя британская разведка поддержала переворот, он был задуман и исполнен югославами[4966]. Обрадованный Черчилль, довольный тем, что сербы вступили в борьбу, писал, что «Гитлер был уязвлен до глубины души»[4967]. Голиков 28 марта 1941 года отправил Сталину, Молотову, Берии и Тимошенко подробный отчет, в котором утверждал, что «в германских кругах царит некоторая растерянность»[4968].

Гитлер бушевал, утверждая, что англичане сыграли роль кукловодов, и в тот же самый день (27 марта) в ярости издал директиву № 25: «Уничтожить Югославию в военном отношении и как государство»[4969]. 30 марта около 250 фельдмаршалов, генералов, адмиралов и штабных офицеров в обстановке секретности прибыли на завтрак в Большой зал новой рейхсканцелярии, где перед ними, рассевшимися в порядке чинов и старшинства, выступил Гитлер, в течение двух часов разглагольствовавший о причинах вторжения в СССР. «Русские — люди неполноценные, — заявил он. — Их армия лишена командиров», а «возможности военной промышленности невелики». Гитлер признавал, что Сталин — человек «умный», однако советский вождь «поставил на то, что Германия истечет кровью осенью 1939 года». Он подчеркивал, что речь идет о «войне на уничтожение. Не осознав этого, мы все равно разобьем противника, но спустя тридцать лет нам снова придется сражаться с коммунистическим врагом». Взятые в плен комиссары должны «немедленно уничтожаться войсками». Более того, «одна из жертв, на которые придется пойти командирам, состоит в том, чтобы преодолеть всякие сомнения, которые могут у них появиться»[4970].

Персоналу немецкого посольства в Белграде 2 апреля было приказано покинуть страну (посол был отозван для консультаций) и призвать к тому же «дружественные» посольства[4971]. Югославский посол в Москве Милан Гаврилович, фактически советский агент, получил от Молотова инструкцию немедленно устроить прибытие в Москву югославской делегации для проведения секретных переговоров о заключении «военного и политического пакта»[4972]. Шуленбург, вызванный 4 апреля в Кремль, предупредил Молотова, что «Советский Союз выбрал очень неудачный момент для заключения такого договора». Молотов ответил на это, что присоединение Югославии к Тройственному пакту с участием Германии может оставаться в силе[4973]. 4 апреля Софокл докладывал из Белграда о сосредоточении немецких войск на югославской границе и о том, что немцы ведут разговоры типа: «Имейте, мол, в виду, что мы в мае начинаем войну с СССР, через 7 дней будем в Москве, пока не поздно — присоединяйтесь»[4974]. Сталин был в курсе надвигающихся событий: 5 апреля Альта, узнав от Арийца о грядущем немецком вторжении в Югославию, назначила своему куратору, Зайцеву (Бине), встречу в берлинском кинотеатре; Бине поспешил в советское посольство, чтобы сообщить обо всем Тупикову (Арнольду), и тот доложил в Москву, что на следующее утро, 6 апреля, начнется вторжение в Югославию и что Берлин рассчитывает разгромить ее за две недели[4975].

6 апреля около 3 часов утра Молотов, Гаврилович и два других члена югославской делегации в присутствии Сталина подписали в кремлевском кабинете Молотова договор о дружбе и ненападении (но не союзный договор)[4976]. На импровизированном банкете, продолжавшемся до 7 утра, Молотов обещал югославам оружие, боеприпасы и самолеты. Когда Гаврилович спросил Сталина, доходили ли до него слухи о грядущем вторжении в СССР, деспот остался невозмутимым. «Пусть приходят, — сказал он. — У нас нервы крепкие»[4977].

Советское радио тем же утром объявило о договоре, который был в тот же день опубликован в «Известиях» вместе с огромными фотографиями. Но еще до рассвета люфтваффе сбросили бомбы на Югославию (погибло от 3 тысяч до 4 тысяч мирных жителей), а сухопутные силы вермахта — отозванные с советской границы — устремились вглубь югославской территории. В воскресенье 6 апреля в 4 часа вечера Шуленбург наконец смог зачитать Молотову официальную ноту о германских военных действиях. «…крайне печально, что… расширение войны, таким образом, оказалось неизбежно», — согласно немецкой записи, несколько раз повторил Молотов[4978]. Когда же чуть погодя тем же вечером наркома иностранных дел посетил Гаврилович, чтобы обсудить вопрос об обещанных поставках военных материалов — включая зенитные орудия и самолеты, — Молотов указал на «возможность серьезных задержек тех поставок, на которые мог быть дать согласие Советский Союз, и на серьезные транспортные проблемы»[4979].

Судя по всему, Сталин ожидал, что война на Балканах с их изрезанным горным ландшафтом против храбрых сербов затянется на несколько месяцев и что немцы увязнут в ней достаточно надолго, для того чтобы весенне-летнее вторжение в СССР стало невозможным, благодаря чему он получит еще год на подготовку советской обороны[4980]. Однако части вермахта уже 13 апреля взяли Белград[4981]. Вермахт, потеряв убитыми менее 200 человек, взял в плен более 300 тысяч югославских солдат и офицеров. Югославские коммунисты, самое мощное просоветское движение из оставшихся в Европе, были фактически брошены Советским Союзом на произвол судьбы.

12 апреля драматург Вишневский был в Кремле у Ворошилова, где в узком кругу обсуждался фильм, снятый по одной из его пьес. По словам Ворошилова, «Сталин сказал о войне: „Немцы захватывают Балканы. Действуют смело. Англичане отправляют силы на Балканы, словно дразня югославов и греков“, — записывал Вишневский. — Перешел к теме Гитлера: человек оказался гораздо умнее и серьезнее, чем мы предполагали. Большой ум, сила… Пусть упрекают: маньяк, некультурный, экспансивный и пр., но в своем деле — гений, сила… Мы внимательно слушали. Трезвая оценка возможного врага». Также Ворошилов говорил: «Ходят слухи, пока что невнятные, что Гитлер двинется в сторону Украины и Кавказа. Либо нас пытаются запугать, либо — в этом месте, по словам Вишневского, Ворошилов задумался на мгновение — это факт. Однако Красная армия создаст ему большие проблемы». Как заключал Вишневский, «Ворошилов не сомневается в нашей силе. Но он снова подчеркивал полную ненадежность англичан»[4982].

Тогда же, 6 апреля, Германия объявила войну Греции, спасая неудачное вторжение Муссолини (начавшееся еще 28 октября 1940 года). Немецкие войска, войдя в Грецию через Болгарию, сорвали греческое наступление, и к 27 апреля над Акрополем взвилась свастика. Армия Муссолини потеряла убитыми, ранеными и заболевшими 154 172 человека, потери греков составили около 90 тысяч человек. Немцы в Югославии и Греции потеряли 2559 человек убитыми, 5820 ранеными и 3169 пропавшими без вести. В то время как Италия оккупировала материковую часть Греции, а болгары поспешно вошли во Фракию, немецкие силы заняли Афины, Салоники, центральную Македонию, Крит и другие острова Эгейского моря, взяв в плен 218 тысяч греков и 9 тысяч англичан[4983]. И в Греции, и в Югославии Гитлер весьма переусердствовал с силами, требовавшимися, чтобы обезопасить его правый фланг, и тем самым усилил впечатление, что немецкие кампании будут выстраиваться в рамках еще не утратившей силы «периферийной стратегии» против Англии в Средиземноморье. Его балканские завоевания, несомненно, сделали позицию Англии еще более уязвимой[4984]. Но в еще большей степени это было верно по отношению к Советскому Союзу.

Черчилль — Сталину

Коротковолновая радиосвязь была освоена в середине 1930-х годов, что в том числе привело к перехвату все большего числа зашифрованных дипломатических и военных сообщений, хотя их не всегда удавалось расшифровать. Большого успеха добилась британская разведка, которая при ценном содействии со стороны поляков сумела взломать германскую шифровальную машину — более сложный вариант коммерчески доступной системы «Энигма»[4985]. Не раскрывая своего уникального источника, Черчилль 3 апреля 1941 года счел уместным отправить в британское посольство в Москве телеграмму, велев послу Криппсу доставить ее лично Сталину. В телеграмме сообщалось о том, что немцы давят на Югославию, требуя от нее присоединиться к оси. «Я получил надежную информацию от проверенного агента, — писал Черчилль, — что немцы, решив, что Югославия уже находится в их руках, то есть после 20 марта, начали перемещать три из пяти танковых дивизий из Румынии в Южную Польшу. В тот момент, когда они узнали о сербской революции, это перемещение было отменено. Ваше Превосходительство оценит значение этих фактов»[4986]. Черчилль, ради максимальной доходчивости выражавшийся лаконично, имел в виду, что Германия гораздо слабее, чем казалось, раз ей приходится перемещать туда-сюда войска, и что Сталин должен воспользоваться возможностью ударить по Германии, пока она занята в Югославии и Греции (и тем самым помочь еще и англичанам)[4987].

Криппс уже давно был убежден, что немцы нападут на Советский Союз и что англо-советский союз и необходим, и возможен. Еще 11 марта на пресс-конференции для британских и американских журналистов он предупреждал, не для протокола, что «германо-советские отношения определенно ухудшаются… Советско-немецкая война неизбежна»[4988]. О его заявлении пять дней спустя докладывал НКГБ[4989]. Кроме того, Сталин читал «красный ТАСС» — сообщения зарубежной печати, специально переведенные для высшего руководства партии и государства, — и мог видеть, что британские журналисты открыто пишут об Украине как о «полигоне» для немецких танковых войск и о «неизбежности» германо-советской войны[4990]. В глазах Сталина заявления Криппса были очередной «британской провокацией» с целью втянуть СССР в войну. Криппс — несмотря на собственные ошибки — понимал, что Сталин воспримет телеграмму Черчилля в том же самом свете, и потому не стал ее передавать, сообщив Лондону, что Сталин завален предупреждениями и что слишком краткое послание Черчилля по целому ряду причин «не только не достигнет цели, но и станет серьезной тактической ошибкой». Черчилль настаивал, чтобы послание было передано[4991]. Криппсу ни разу не удалось увидеться со Сталиным с момента первой аудиенции после его назначения послом; он не смог попасть даже к Молотову и потому передал загадочное послание Вышинскому, замнаркома иностранных дел, — это случилось 19 апреля, после того как Германия фактически уже решила участь Югославии и Греции[4992].

Ни оригинальная загадочная телеграмма Черчилля, ни неуклюжий способ, которым она была передана, не стали для Сталина «предупреждением» о неминуемом немецком нападении. Наоборот, все получилось даже хуже, чем опасался Криппс, причем виноватым оказался именно он, несмотря на его благие намерения. Днем ранее, 18 апреля, Криппс по собственной инициативе вручил Вышинскому длинный меморандум, адресованный Молотову (он только так мог с ним связаться), в котором излагались дилеммы, стоявшие перед СССР, а затем содержалась угроза, имевшая целью побудить СССР к сближению с Англией: «не исключено на случай растяжения войны на продолжительный период, что Великобритании (особенно определенным кругам в Великобритании) могла бы улыбнуться идея о заключении сделки на предмет окончания войны»[4993].

Большой успех

Есукэ Мацуока стал первым японским министром иностранных дел, выехавшим за пределы империи после 1907 года, отправившись в полуторамесячную поездку, в ходе которой он посетил Москву (дважды), Берлин (дважды), Рим и Виши. Зорге, исходя из беседы Озаки, своего источника, с премьер-министром Коноэ, сообщал подоплеку: Мацуока должен был выяснить, собирается ли Гитлер вторгаться в Англию — Коноэ опасался германо-британской сделки, — и получил обширные полномочия на заключение двустороннего пакта с СССР[4994]. Японский авторитарный режим с его бесчисленными центрами власти, откровенно неуправляемыми военачальниками и загадочной системой императорской власти («бог», который царствует, но лишен реальных полномочий) оставался для Сталина трудно постижимым. Однако он знал, что на этот раз пакт о ненападении Советскому Союзу предлагает японское Министерство иностранных дел, надеясь добиться от СССР обещания не помогать Чан Кайши. Однако советская сторона была готова подписать такой договор лишь при условии, что Япония вернет южный Сахалин и Курильские острова; в противном случае она была согласна только на пакт о нейтралитете — если Япония откажется от нефтяных и угольных концессий на принадлежавшем СССР Северном Сахалине. Японцы предложили советским властям купить у них Северный Сахалин. «Это шутка?» — ответил Молотов.

Выяснив пределы уступчивости советской стороны, Мацуока покинул Москву. В Берлине Риббентроп пытался отговорить его от подписания каких-либо значимых соглашений с СССР. В свою очередь, Мацуока определенно выяснил, что нацистского вторжения в Англию не будет — и что Япония в столкновении с англо-американцами останется без поддержки, — но при этом состоится вторжение в СССР. В том, что касается намерений Японии, он вел лицемерную игру с немцами, отыгрываясь за неожиданный пакт 1939 года между Гитлером и Сталиным[4995].

По пути домой Мацуока в тот день, когда нацистская Германия напала на Югославию и Грецию, вернулся в Москву. Советская сторона по-прежнему требовала территориальных уступок. Но тут вмешался сам Сталин, 12 апреля пригласив японцев к себе на Ближнюю дачу, куда еще не приглашали никого из иностранцев. Насколько известно, обе стороны сошлись на неприязни к Англии и США. На следующий день Молотов и Мацуока подписали в Кремле пакт о нейтралитете, обязуясь «поддерживать мирные и дружественные отношения» и сохранять нейтралитет в случае, если одна из сторон «окажется объектом военных действий со стороны одной или нескольких третьих держав»[4996]. Переговоры о рыболовных правах и о территориях продлились полтора года. В отдельном заявлении СССР признавал территориальную целостность Маньчжоу-Го, а Япония — Монголии[4997]. Сталин не прекратил оказывать военную помощь Китаю[4998]. Следующим пунктом программы стал банкет с возлияниями. Поскольку отбытие японского министра иностранных дел было намечено на тот же день (13 апреля), было задержано отправление транссибирского экспресса, по расписанию отходившего в 4.55 вечера.

Вслед за Мацуокой на Ярославский вокзал в Москве прибыл и Сталин, на виду у дипломатического корпуса прошедший по перрону в своей длинной шинели. Явно нетрезвый деспот обнял немецкого посла Шуленбурга, сказав ему: «Мы должны оставаться друзьями, и вы должны теперь все для этого сделать!» Увидев высокого (180 сантиметров) немца в парадном мундире (это был и. о. военного атташе полковник Ганс Кребс), Сталин постучал ему пальцами по груди и спросил: «Немец?» Получив утвердительный ответ, Сталин похлопал его по спине, взял его за руку обеими руками и сказал: «Мы останемся друзьями с вами в любом случае». Кребс ответил во весь голос: «Я убежден в этом». Похожий на школьного учителя Молотов, семенивший в нескольких шагах за Сталиным, «непрерывно салютовал и выкрикивал девиз советских пионеров: „Я пионер, я [всегда] готов“». Проводив Мацуоку до вагона, Сталин якобы сказал ему: «Мы наведем порядок в Европе и Азии»[4999].

Мастер церемоний

18 апреля Фитин переслал Меркулову полученное из Берлина донесение от Лицеиста, сообщавшего, что, как он слышал от осведомленного источника, ближайшее окружение Геринга «весьма обеспокоен[о] проблемой зерновых запасов в Германии», тем более что 2 миллиона тонн пришлось отправить в Испанию, а 1,5 миллиона тонн — во Францию. «Германия на своей территории не может собрать количества зерна, достаточного для покрытия хотя бы минимальных потребностей 1941–1942 гг. …Надо искать новые источники получения пшеницы. По подсчетам немцев, „украинское самостоятельное государство“, руководимое немцами, при немецкой технике и организованности может в течение двух ближайших лет не только покрыть потребность Германии, но и удовлетворить нужды европейского континента»[5000]. Означало ли это прямой захват Украины или только требование об ее «аренде»? 20 апреля Ещенко сообщал из Бухареста о перемещении немецких войск из Югославии обратно к советско-румынской границе и об активизации военных приготовлений Антонеску с целью возвращения Бессарабии[5001].

На следующий день в Большом театре состоялись ежегодные торжества в честь дня рождения Ленина, а также завершилась декада таджикского искусства в Москве (12–21.04.1941) с участием около 750 человек[5002]. Сталин присутствовал на таджикском балете «Ду гуль» («Две розы») и на заключительном концерте в Большом театре, задержавшись после представления до 2 часов ночи. 22 апреля он принимал таджикскую делегацию в Кремле, развлекая гостей рассказами о Мацуоке и Ленине. «Мы являемся… учениками великого Ленина, — сказал деспот таджикам. — …я, как большевик, должен сказать, что надо всегда помнить человека, который нас воспитал, ковал нас, вел за собою, сделал настоящими людьми, приучил нас не знать страха в борьбе». И далее: «Он создал новую идеологию, идеологию дружбы народов, любви народов друг к другу. Была старая идеология, смысл которой заключается в том, что одна раса поднималась до небес, а другие принижались, закабалялись. Эта идеология мертвая». После этой ссылки на нацизм Сталин добавил, что «таджики… особый народ, это не узбеки, не киргизы… Это люди старинной культуры»[5003].

После полуночи, когда общение с таджиками было завершено, состоялся еще один прием — для лауреатов новой Сталинской премии. Ее получило около 75 изобретателей и организаторов производства, включая Александра Яковлева и Сергея Ильюшина (авиаконструкторы), а также Алексея Фаворского (синтетический каучук), более 40 ученых, включая Николая Бурденко (хирургия), Ивана Виноградова (математика), Петра Капицу (физика) и Трофима Лысенко (сельское хозяйство), и более сотни деятелей искусства: Григорий Александров, Исаак Дунаевский и Любовь Орлова (за мюзиклы «Цирк» и «Волга-Волга»), Сергей Эйзенштейн (за «Александра Невского», который все еще не вернулся на экраны), Михаил Ромм с коллегами («Ленин в Октябре»), композитор Арам Хачатурян (скрипичный концерт), оперный певец Марк Рейзен, Шостакович (фортепьянный квинтет), писатель Михаил Шолохов, Алексей Толстой (за «Петра Первого»), балерина Ольга Лепешинская, Вера Мухина, создатель скульптуры «Рабочий и колхозница», Узеир Гаджибеков (опера «Кер-Оглы»), театральная актриса Алла Тарасова, певец Иван Козловский («В эту лунную ночь»), Александр Герасимов (картина «Сталин и Ворошилов в Кремле») и Михаил Геловани, актер, игравший Сталина. Размер премии был огромный («премия первой степени» — до 100 тысяч рублей, «премия второй степени» — 50 тысяч рублей)[5004].

Праздник затянулся до 7 утра. «Все время Сталин был необыкновенно оживлен, весел, хлебосолен, — писал придворный драматург Николай Вирта (Карельский), получивший Сталинскую премию за роман „Одиночество“. — Никого не обошел он своим вниманием — говорил и с тем и с другим, смеялся и шутил (угощал папиросами курящих, похвалил одного из гостей, заявившего, что он не курит)». Собравшиеся смотрели кино, включая фильм «Волга-Волга», который Сталин знал наизусть; во время киносеанса он сидел рядом с таджикской актрисой. Отвечая на вопрос Сталина, Александров, режиссер фильма, признался, что Орлову, его жену, в сценах с пением дублировала другая актриса. «У нее замечательный голос, — сказал Сталин. — Надо подумать о том, чтобы дать ей более широкие возможности для проявления своего таланта». Вирта писал, что вождь «то предлагал всем танцевать, то с удовольствием слушал знаменитого певца и аплодировал его рокочущему басу». Сталин «разговаривал о Гамлете с актерами МХАТ, о политике и литературе, о строительстве одного большого завода, о кинокартинах и пьесах, о международных делах»[5005].

Американские предупреждения

Американцы тоже узнали главный мировой секрет. Эрвин Респондек, занимавший высокие должности в органах управления немецкой экономикой еще при Веймарской республике, а теперь получивший задание заготовить деньги для оккупированного Советского Союза, договорился о встрече с торговым атташе США в темном кинотеатре и там сообщил ему о подготовке к вторжению. В начале 1941 года Респондек составил первый из нескольких подробных меморандумов для США с изложением мер, предпринятых для уничтожения СССР и «скрупулезной ликвидации большевизма, всех его политических и прочих институтов и, в частности, „ликвидации“ его руководителей силами СС». Респондек, чьим главным контактом был генерал Гальдер, вплоть до того момента считался надежным источником, однако должностные лица в Вашингтоне начинали подозревать его в двойной игре. После внутренней дискуссии Рузвельт дал указание заместителю госсекретаря Самнеру Уэллсу сообщить Константину Уманскому, советскому послу в Вашингтоне, что США «вступили в обладание сведениями, по их мнению, подлинными, которые четко указывают на имеющееся у Германии намерение напасть на Советский Союз». Уманский побелел. Он пообещал передать это сообщение в Москву — и тут же уведомил о нем немецкого посла в Вашингтоне (то ли имея на этот счет инструкции из Москвы, то ли с тем, чтобы набрать очки, предугадав желания Кремля). 1 марта 1941 года, после новых секретных донесений, подготовленных Респондеком, Уэллс попытался еще раз предупредить Уманского о грядущем вторжении. Последняя из этих попыток состоялась 20 марта[5006].

Американская разведка сумела подтвердить намеки Респондека, так как в сентябре 1940 года она взломала японские шифры, а после того, как генерал-майор Хироси Осима, бывший японский посол в Берлине, благодаря Мацуоке вернулся в нацистскую столицу, американцы напали на золотую жилу: Осима с его решительными прогерманскими взглядами и почти идеальным знанием немецкого стал доверенным лицом Риббентропа и Гитлера. (В феврале Осиме дали возможность вручить свои верительные грамоты в Бергхофе.) В апреле 1941 года американские криптографы закончили расшифровку длинных сообщений от Мацуоки, отправленных им в конце марта после визита к Гитлеру. «Геринг излагал Осиме германские планы нападения на Россию… приводя число самолетов и численность и тип дивизий, которые предполагалось использовать для таких-то и таких-то ударов, — вспоминал один из криптографов. — Я был так возбужден, что не уснул в ту ночь». Власти США передали Уманскому новые предупреждения. Однако тот заявил прессе, что «предоставляемая Советскому Союзу информация в Лондоне и Вашингтоне преследует цель спровоцировать конфликт между Германией и СССР»[5007].

Попытка устрашения

Деканозов в апреле 1941 года отправил из Берлина в наркомат иностранных дел специальный доклад, в котором отмечал, что «к нам каждый день по различным каналам» поступают слухи и сведения о грядущей войне между СССР и Германией, и называл этот нажим преднамеренной «войной нервов». Перечисляя около десятка примеров, он утверждал, что цель Германии — «напасть на СССР уже во время нынешней войны с Англией»[5008]. 15 апреля на Западной Украине в районе Ровно совершил вынужденную посадку немецкий самолет-разведчик, и у его экипажа были обнаружены «фотоаппарат, несколько кассет отснятой пленки и порванная топографическая карта районов СССР, что свидетельствует о целях экипажа этого самолета». НКГБ задержал четырех летчиков в кожаных куртках без знаков различия; судя по всему, они не успели уничтожить имевшиеся у них пленки. Когда их проявили, выяснилось, что на них были сняты мосты и железные дороги в полосе, ведущей к Киеву, а карта изображала Черниговскую область в составе Украины. Дело обстояло так, словно немцы хотели внушить советской стороне мысль, что их главная цель — Украина[5009].

21 апреля советский наркомат иностранных дел выразил протест против нарушения немцами воздушного пространства СССР — только за предыдущие три недели насчитывалось около 80 таких случаев. Немецкий поверенный в делах Вернер фон Типпельскирх, получивший эту ноту, предупреждал Берлин, что ему следует «ожидать серьезных инцидентов, если германские самолеты будут продолжать нарушения советской границы»[5010]. Он был в корне неправ. Сталин уже в середине апреля начал разблокировать поставки товаров для Германии — поставки советской нефти удвоились по сравнению с предыдущим месяцем, — тем самым подавая сигнал, что немцы могут получить все, что им нужно, без всякой войны (или, наоборот, что, если Гитлер нападет, он останется без ценных товаров, которые поставлял ему Советский Союз)[5011]. Кроме того, Сталин неожиданно перестал возражать на требования немцев о небольших изменениях их общей границы[5012]. Вообще говоря, деспот понимал, что слишком много уступок будет воспринято как признак слабости. И потому, не предпринимая никаких мер против нарушений воздушного пространства, он фактически позволял немцам увидеть, с чем они столкнутся[5013].

«Мы должны надеяться на лучшее и готовиться к худшему», — сказал Чемберлен о политике умиротворения, и это было бы хорошей идеей, особенно если бы он сопровождал свои слова делами и наряду с дипломатией занимался и перевооружением, однако оно велось очень фрагментарно[5014]. Сталин же лихорадочно перевооружал страну. В результате советские люди часами простаивали в очередях за товарами первой необходимости и нередко все равно не могли удовлетворить минимальные потребности[5015]. Немцы предоставляли советским представителям допуск на свои военные заводы, на которых советская сторона размещала заказы в рамках двустороннего торгового соглашения. Сталин, не имея аналогичных обязательств, так как немцы покупали у него только сырье, тем не менее тоже показывал им советские оборонные предприятия. Он устроил для немцев экскурсию по главным авиазаводам, включая тот, который выпускал бомбардировщики Петлякова Пе-8, и те произвели сенсацию, так как превосходили дальностью немецкие «Юнкерсы»[5016]. В апреле 1941 года, во время посещения одного такого завода, авиаконструктор Артем Микоян сказал Шуленбургу — который, как и ожидалось, еще до конца месяца передал эти слова в Берлин: «Вы видели грозную технику Советской страны. Мы мужественно отразим любой удар, откуда бы он ни последовал»[5017].

Сталин демонстрировал не только готовность к торгу, но и наличие у него мощного арсенала и военной промышленности[5018]. «Они показали нам все, — писал в Берлин в разгар тура по пяти крупнейшим советским авиазаводам Кребс, говоривший по-русски заместитель немецкого военного атташе в Москве. — Россия явно хочет устрашить возможных агрессоров»[5019]. Шульце-Бойзен (Старшина), советский шпион из нацистского министерства авиации, сообщал, что «немцы не ожидали встретить так хорошо налаженную и функционирующую промышленность. Ряд показанных им объектов явился для них большим сюрпризом. Так, например, немцы не знали о существовании показанного им мотора в 1200 лошадиных сил… Большое впечатление произвело на немцев сосредоточение более 300 самолетов типа И-18… Немцы не предполагали, что в СССР налажено производство этих самолетов в таком большом количестве». Кребс указывал, что Германский генеральный штаб «был подавлен»[5020]. Также сталинские шпионы доносили, что в ходе проведенных немцами военных игр германский Генштаб осознал наличие логистических проблем, связанных с ведением продолжительной войны против СССР, а Сталин одновременно с этим приказал свозить немецкого военного атташе вглубь страны и показать ему массовое производство танков Т-34[5021].

Тем не менее Гитлер, узнав обо всем этом, лишь утвердился во мнении, что СССР лихорадочно вооружается и потому на него надо напасть, пока еще не поздно[5022]. В то же время если до января 1941 года, когда начались высотные разведывательные полеты, немецкая военная разведка почти не располагала полезной информацией об оружии Красной армии и о расположении ее частей, то теперь у нее этой информации имелось в изобилии[5023].

Какофония

В Берлине все меньше и меньше немецких бизнесменов являлось в советское торговое представительство. НКВД докладывал, что за последний год с четвертью были захвачены 66 руководителей немецких агентурных сетей и 1596 немецких агентов, включая 1338 в Западной Украине, Белоруссии и Прибалтике, а на границе произошли сотни инцидентов со стрельбой. Как сообщалось, за первые четыре месяца 1941 года к советской границе прибыло не менее 17 тысяч эшелонов с немецкими войсками и тяжелым вооружением[5024]. Война была неизбежна? В своем кругу англичане отмахивались от данных разведки, связанных с подготовкой Гитлера к войне против Советского Союза, но сейчас, расколов «Энигму», они узнали, что Гитлер переводит все больше сил люфтваффе на восток, прочь от целей бомбардировок в Англии. И все же англичане интерпретировали это наращивание сил на востоке как «войну нервов», призванную вырвать новые уступки у Сталина.

Сталин знал, что немцы перестали пользоваться Транссибом для обмена дипломатической почтой с Японией, а Зорге сообщал (17.04), что немцы также не станут больше использовать Транссиб для ввоза из Японии стратегически важного каучука. Однако Зорге сам же снизил убедительность своего сообщения, добавляя, что «напряженность во взаимоотношениях между Германией и Советским Союзом уменьшилась», а это означало, что немцы, может быть, и откажутся от своего решения более не пользоваться Транссибом. Также он писал о фракционной борьбе, якобы идущей в нацистских правящих кругах, и указывал, что партия войны еще не взяла верх. К этому он добавлял: «Германское посольство [в Токио] получило от Риббентропа телеграмму, в которой заявляется, что Германия не начнет войны против СССР, если она не будет спровоцирована Советским Союзом. Но если она окажется спровоцированной, то война будет короткой и закончится жестоким поражением СССР. Немецкий Генштаб закончил всю подготовку»[5025].

22 апреля Шандор Радо (Дора), венгерский коммунист и сотрудник советской военной разведки, докладывал из Женевы, что 15 июня немцы нападут на Украину. 23 апреля Сталин и Молотов издали указ о формировании большого числа новых артиллерийских и парашютных частей и ускоренном производстве вооружения для них[5026]. На следующий день Сталин позвонил Илье Эренбургу и сказал ему, что принято решение об издании второй и третьей частей его антинемецкого романа «Падение Парижа». Всего четырьмя днями ранее Эренбургу сообщили, что они были отклонены цензурой[5027]. Ходили слухи, что деспот лично одобрил эту антифашистскую книгу[5028]. 25 апреля Голиков оценивал, что на западных границах СССР находится 100 немецких дивизий — больше, чем в прошлом месяце. 25–26 апреля, примерно через три с половиной месяца после начала работы в Берлине, Тупиков отправил Голикову длинную записку о наращивании германских сил на востоке, в которой открыто писал, что Советский Союз числится в немецких военных планах как «очередной противник» и что «сроки начала столкновения — возможно, более короткие и, безусловно, в пределах текущего года»[5029].

Встревоженный Шуленбург в середине апреля поручил своим подчиненным составить длинный меморандум с доводами против грандиозной войны и, при содействии со стороны Риббентропа и Вайцзеккера, которые тоже считали войну ошибкой, отправился в Берлин, но Гитлер две недели не давал ему аудиенции. Наконец, 28 апреля фюрер принял его. Меморандум Шуленбурга лежал у него на столе (но он не упоминал об этом). Насколько известно, Шуленбург заявил, что «Сталин готов делать нам новые уступки», включая увеличение поставок хлеба в следующем году до 5 миллионов тонн. На самом деле Микоян едва мог раздобыть 2,5 миллиона тонн, не говоря уже об их перевозке, и было неизвестно, как немцы смогут рассчитаться за эти дополнительные поставки, не расставаясь со стратегически важным вооружением. Гитлер, державшийся уклончиво и неприветливо, сказал при прощании: «Да, и еще одно: я не собираюсь воевать с Россией!»[5030]

В Лондоне работа Майского была фактически парализована позицией Сталина по отношению к Англии. 20 апреля личный секретарь Черчилля сказал советскому послу: «В консервативных кругах приводят следующий аргумент. Если Германия нападет на Советский Союз (а многие полагают, что это случится), он сам прибежит к нам. Если Германия не нападет на Советский Союз, он все равно ничего для нас не сделает. Так стоит ли обхаживать Советский Союз?» Майский разразился смехом[5031].

В тот же день Старшина после разговора в геринговском Министерстве авиации с офицером связи из Министерства иностранных дел докладывал в Москву, что «вопрос о выступлении Германии против Советского Союза решен окончательно и начало его следует ожидать со дня на день. Риббентроп, который до сих пор не являлся сторонником выступления против СССР, зная твердую решимость Гитлера в этом вопросе, занял позицию сторонников нападения на СССР»[5032]. Старшина попал в точку — в тот же самый день Гитлер постановил, что война начнется через 53 дня, то есть 22 июня.

Ни германское вторжение в Грецию («Марита»), ставшее компенсацией за неудачи Муссолини, ни вторжение в Югославию (операция «25») в материальном плане никак не сказались на «Барбароссе». Многим из дивизий, предназначенных для отправки на Балканы, так и не пришлось вступить в бой; некоторые даже не были туда посланы. Еще до конца мая все германские части, участвовавшие в балканской кампании, снова заняли свои позиции на советской границе[5033]. Задержка примерно на пять недель по сравнению с первоначальными сроками проистекала главным образом из нехватки главных видов техники, необходимой для этого предприятия, которое все-таки было грандиозным. Более того, 28 апреля Корсиканец сообщал, что Германия испытывает острый дефицит многих товаров и потому вынуждена расширять экономические связи с Японией и Советским Союзом — в случае последнего «силой». От одного высокопоставленного немецкого официального лица он слышал, что «русские должны поставлять Германии больше сырья и продовольствия, не требуя при этом от Германии коротких и точных сроков выполнения советских заказов»[5034]. Старшина тоже сообщал о возможном шантаже со стороны Германии. Слух об ультиматуме — который никогда не входил в планы Гитлера — ставил под сомнение сообщения даже самых надежных, наиболее удачно расположенных советских шпионов[5035].

Непобедимых армий не бывает

4 мая Гитлер выступил перед Рейхстагом, похваляясь, как он разгромил Польшу, Норвегию, Бельгию, Голландию, Францию, Югославию и Грецию. «Германские вооруженные силы поистине превзошли даже самих себя, — разливался он. — Пехота, танковые и горные дивизии, равно как и формирования СС сражались без отдыха, храбро, выносливо и упорно, выполняя поставленные перед ними цели. Генеральный штаб проделал выдающуюся работу. Военно-воздушные силы вписали в свою славную историю новые героические деяния… Для немецкого солдата нет ничего невозможного!» Закончил он словами: «Немецкий рейх и его союзники представляют собой силу, которую не одолеть ни одной коалиции в мире. Немецкие вооруженные силы неустанно будут вмешиваться в ход событий везде и всегда, когда это потребуется»[5036].

Поступавшие сигналы все сильнее озадачивали[5037]. В Токио, за день до выступления Гитлера, японский министр иностранных дел Мацуока уверял немецкого посла Отта, что «ни один японский премьер-министр или министр иностранных дел не сможет сохранить нейтралитет Японии в случае конфликта между Германией и Советским Союзом. В случае такого события Япония, естественно, будет вынуждена напасть на Россию сразу после Германии»[5038]. Это стало бы нарушением советско-японского пакта о нейтралитете и шло вразрез с дискуссиями, которые велись в Японии. В депеше от Корсиканца из Берлина, поступившей в тот же день в Москву, указывалось, что референт прессы из германского Министерства экономики заявил коллегам, что Германии нужен мир на ее восточных границах, так как вскоре она нападет на Суэцкий канал, подконтрольный англичанам. Германия якобы собиралась требовать, чтобы СССР выступил против Англии на стороне оси, и, в качестве гарантии повиновения Москвы, намеревалась оккупировать Украину, а также, возможно, Прибалтику[5039].

Сталин решил послать собственный сигнал. В тот же день 5 мая 1941 года, в 6 часов вечера, Тимошенко в объединенном Андреевско-Александровском зале Большого Кремлевского дворца (где проходили партийные съезды) открыл торжественное собрание выпускников 16 военных академий и 9 военных факультетов гражданских вузов, на которое были приглашены около 1500 человек, включая преподавателей, а также представители наркомата обороны, правительства и Коминтерна. Обучение в академиях началось для этих выпускников в 1937 или 1938 году. Когда Тимошенко объявил, что слово предоставляется Сталину, шквал аплодисментов не утихал до тех пор, пока деспот не взглянул на Тимошенко, после чего тот восстановил тишину. «Товарищи, разрешите мне от имени Советского правительства и Коммунистической партии поздравить вас с завершением учебы и пожелать успеха в вашей работе», — начал Сталин, вслед за чем он в течение сорока минут говорил о колоссальном росте материальной оснащенности Красной армии. Но он раскритиковал учебный план военных академий. «У меня есть знакомый, который учился в Артиллерийской академии, — сказал Сталин. — Я просматривал его конспекты и обнаружил, что тратится большое количество времени на изучение пушки, снятой с вооружения в 1916 году». Этим знакомым был его старший сын Яков, присутствовавший в аудитории. «Так, товарищи артиллеристы?» Генерал-лейтенант Аркадий Сивков, начальник Артиллерийской академии, неожиданно крикнул с одного из передних рядов, что учебный план академии основывается на изучении современных видов оружия. «Прошу меня не перебивать, — ответил Сталин. — Я знаю, что говорю. Я сам читал конспекты слушателя вашей Академии»[5040].

Большую часть своей речи Сталин посвятил техническому переоснащению Красной армии. «Теперь у нас в составе армии 300 дивизий, — заявил он. — Из общего числа дивизий — третья часть механизированные дивизии. Об этом не говорят, но это вы должны знать. Из 100 дивизий — две трети танковые, а одна треть механизированные». Кто-то крикнул с места: «Это для устрашения Гитлера»[5041]. Числа, приведенные Сталиным, соответствовали благим пожеланиям согласно МП-41 (предполагалось, что все это каким-то образом станет реальностью к январю 1942 года)[5042]. Далее деспот похвастался, что новейшие самолеты — самые быстрые в истории и что танки первой линии имеют броню в 3–4 раза более толстую, чем у других, и способны «рвать фронт». Также он поднял вопросы, о которых задумывался каждый. «Почему Франция потерпела поражение, а Германия побеждает? — спросил он. — Действительно ли германская армия непобедима?.. Почему у Германии оказалась лучше армия? Это факт… Чем это объяснить?» Германия, ответил он, перевооружила свою армию новейшей техникой, а также изучила новые методы войны и уроки истории. «Немецкая армия, будучи разбитой в 1918 году, хорошо училась, — объяснил он. — Военная мысль германской армии двигалась вперед. Армия вооружалась новейшей техникой. Обучалась новым приемам ведения войны. И наоборот, — сказал он, — победившие французы впали в самодовольство». К этому Сталин добавил одно поучительное наблюдение: «В 1870 году немцы разбили французов. Почему? Потому что они дрались на одном фронте. Немцы потерпели поражение в 1916–17 годах. Почему? Потому что они дрались на два фронта»[5043].

Сталин утверждал, что нынешняя немецкая армия не непобедима. «В мире нет и не было непобедимых армий… Германия начала войну и шла в первый период под лозунгом освобождения от гнета Версальского мира. Этот лозунг был популярен, встречал поддержку и сочувствие всех обиженных Версалем… Сейчас германская армия… сменила лозунги освобождения от Версаля на захватнические. Германская армия не будет иметь успеха под лозунгами захватнической завоевательной войны… Наполеон I, пока он вел войну под лозунгами освобождения от крепостничества, встречал поддержку, имел союзников, имел успех. Когда Наполеон I перешел к завоевательным войнам, у него нашлось много врагов, и он потерпел поражение». Сталин добавил: «С точки зрения военной в германской армии ничего особенного нет и в танках, и в артиллерии, и в авиации». Тем не менее, указал он, «любой политик, любой деятель, допускающий чувство самодовольства, может оказаться перед неожиданностью, как оказалась Франция перед катастрофой»[5044].

«Замечательная речь, — записывал в дневнике правительственный функционер, присутствовавший на собрании. — Она вселила уверенность наших военных в свои силы и развеяла „ореол“ славы, окружавший немецкую армию»[5045].

После этого в Георгиевском зале состоялся прием, причем часть гостей угощали в Грановитой палате, Владимирском зале и других помещениях (где тосты, передававшиеся через репродукторы, были едва слышны)[5046]. Сначала в белоколонный Георгиевский зал торжественно вошел Тимошенко; немного погодя со своей свитой явился и Сталин, встреченный громовыми «ура!». На столах были расставлены водка, шампанское, рыба, дичь и всевозможные деликатесы. Деспот занял свое традиционное место за столом в президиуме. Тимошенко предложил за него тост, и все стоя осушили бокалы[5047]. Как отмечал Димитров, Сталин пребывал «в исключительно хорошем настроении»[5048]. Деспот произнес длинный тост за выпускников и их учителей, снова призвав их осваивать новую технику. Находившиеся в Георгиевском зале стали чокаться с приближенными Сталина и маршалами, сидевшими в президиуме[5049]. Примерно пятнадцать минут спустя Тимошенко объявил, что Сталин скажет второй тост. Его темой стала артиллерия, про которую Сталин сказал, что она — «главная сила на войне. Так было раньше, так есть и теперь… Артиллерия — это бог войны»[5050]. Далее он предложил выпить за танкистов, летчиков, кавалерию, связистов и пехоту, которую он назвал «царицей полей».

Праздник продолжился концертом. Спустя минут двадцать после его начала Сивков, явно пытаясь поправить дело, предложил тост «за сталинскую политику мира». Деспот замахал руками, и охрана не позволила Сивкову продолжить. Затем Сталин поднялся. Незадолго до этого, на первомайских торжествах (2 мая), Тимошенко в присутствии Сталина говорил о советской «политике мира», и эти слова попали в газетный репортаж[5051]. Но сейчас, выступая уже в третий раз за вечер, возбужденный Сталин, в речи которого более явственно слышался грузинский акцент, заявил: «Разрешите внести поправку. Мирная политика обеспечивала мир нашей стране. Мирная политика дело хорошее. Мы до поры до времени проводили линию на оборону — до тех пор, пока не перевооружили нашу армию, не снабдили армию современными средствами борьбы. А теперь, когда мы нашу армию реконструировали, насытили техникой для современного боя, когда мы стали сильны — теперь надо перейти от обороны к наступлению… Нам необходимо перестроить наше воспитание, нашу пропаганду, агитацию, нашу печать в наступательном духе. Красная армия есть современная армия, а современная армия — армия наступательная»[5052]. Обвинив в тот вечер в начале войны Германию (а не Англию с Францией) и заявив, что германская завоевательная война обречена на провал, Сталин, согласно некоторым свидетелям, также заявил — хотя эта фраза не попала в неформальную стенограмму, — что «дело идет к войне, и противником будет Германия»[5053].

Обмен письмами?

Предыдущая большая речь Сталина о внешней политике, произнесенная на XVIII съезде партии (март 1939 года), была напечатана огромным тиражом, но на этот раз «Правда» сообщала только, что он подчеркивал «глубокие изменения, происшедшие за последние годы в Красной армии», особенно перевооружение и реорганизацию «на основе опыта современной войны». Этот короткий репортаж породил слухи. (Немецкому посольству никак не удалось добыть запись выступлений, пока оно не получило ее по милости советской контрразведки[5054].) Сразу же после приема в Кремле Жданов, Маленков и Щербаков провели заседания, на которых был поднят вопрос об использовании в пропаганде лозунга «наступательной войны». «Красной звезде», армейской газете, предлагалось бороться с мифом о германской непобедимости путем публикации статей о немецких тактических и стратегических недостатках и о слабости и ошибках французов[5055]. Эти попытки устрашить нацистскую Германию и одновременно поднять моральный дух Красной армии Сталин дополнил еще более серьезным жестом: советские газеты объявили о назначении его главой правительства.

Незадолго до этого деспот разослал своим приближенным раздраженную записку, в которой сетовал на то, что до сих пор не утверждено решение, связанное со строительством нефтепровода на Сахалине. Неожиданно оказалось, что давний метод одобрения решений путем опросов — это «канцелярская волокита и пачкотня». Сталин выражал недовольство тем, что в сфере экономики — вотчине Молотова — решения не обсуждаются на заседаниях (хотя прежде деспот жаловался на засилье заседаний). «Я думаю, что так дальше „руководить“ нельзя, — писал он. — Предлагаю обсудить этот вопрос в Политбюро ЦК»[5056]. На следующем заседании Политбюро, 4 мая, собравшиеся единогласно избрали Сталина главой Совнаркома вместо Молотова. Также Сталин остался генеральным секретарем партии, а Жданов — его формальным заместителем по партии, в то время как за Молотовым сохранилась должность наркома иностранных дел[5057]. В то же время Вознесенский, протеже Жданова, по-прежнему являясь первым заместителем главы правительства, обошел в чинах Молотова (просто заместителя)[5058]. Дело было не только в недовольстве Сталина: по мнению Судоплатова, он давал понять, что «готов к переговорам и на этот раз будет вести их сам»[5059].

Но каким образом? Германская печать (по указанию Геббельса) обошла молчанием сенсационное известие о назначении Сталина главой правительства[5060]. Деканозов, которому не удалось встретиться с Гитлером, был отозван из Берлина в Москву «для консультаций». На первомайском параде Сталин пригласил его на трибуну мавзолея Ленина, и этот адресованный немцам сигнал дошел до Шуленбурга[5061]. Однако деспот ожидал, когда Шуленбург вернется после встречи с Гитлером, предполагая, что он привезет новые предложения, и, хотя граф демонстративно прилетел (30.04) на личном самолете Риббентропа, он даже не заглянул в Кремль. 2 мая в зашифрованной телеграмме из Москвы Шуленбург жаловался Министерству иностранных дел, что не в состоянии выполнить свой долг и покончить со слухами о грядущей войне между Германией и Советским Союзом. «…каждый прибывающий в Москву или проезжающий через Москву не только привозит эти слухи, но может даже подтвердить их ссылкой на факты»[5062]. Более существенной была информация, которую привез из Москвы и. о. военного атташе Ганс Кребс (он подменял Кестринга, заболевшего тяжелой формой пневмонии). 5 мая Кребс говорил в Берлине начальнику штаба Гальдеру, что «Россия сделает все, чтобы избежать войны, и пойдет на любые уступки, кроме территориальных»[5063].

Впрочем, в тот же день произошел явный прорыв: Шуленбург пригласил Деканозова на завтрак в своем одноэтажном особняке в Чистом переулке. Заместителя наркома иностранных дел сопровождал Владимир Павлов, переводчик (к тому моменту ставший руководителем германского бюро в наркомате иностранных дел); также присутствовал говоривший по-русски Хильгер. Граф заявил своим советским собеседникам, что необходимо улучшить отношения и что о войне ходит слишком много слухов. Он завел речь о выступлении Гитлера 4 мая, упомянув, что фюрер называл советско-югославский пакт «странным» и что события на Балканах, по словам Гитлера, вынудили его «провести мероприятия предосторожности на восточной границе Германии», потому что «жизненный опыт научил [его] быть очень осторожным, а события последних лет сделали его еще более осторожным». Шуленбург несколько раз возвращался к необходимости покончить со слухами о войне, но не выдвигал никаких идей о том, как это можно сделать; Хильгер, вмешавшись, предложил встретиться еще раз[5064].

7 мая агент советской военной разведки Герхард Кегель (Икс), заместитель начальника экономического отдела немецкого посольства в Москве, дважды встретился со своим куратором Константином Леонтьевым (Петров) и сообщил ему, что немецкое «верховное командование отдало приказ закончить подготовку театра войны и сосредоточение войск на Востоке ко 2 июня 1941 года». В одном из более чем 100 своих сообщений о немецких военных приготовлениях Икс приводил численность войск Германии и ее союзников: 2 миллиона в Восточной Пруссии, 3 миллиона в бывшей Польше, 2 миллиона в Венгрии и на Балканах, всего 7 миллионов — и утверждал, что немцы приняли окончательное решение о войне[5065].

9 мая Старшина сообщал, что «в штабе германской авиации подготовка операции против СССР проводится самым усиленным темпом. Все данные говорят о том, что выступление намечено на ближайшее время. В разговорах среди офицеров штаба часто называется 20 мая как дата начала войны с СССР. В тех же кругах заявляют, что вначале Германия предъявит Советскому Союзу ультиматум с требованием более широкого экспорта в Германию и отказа от коммунистической пропаганды». С тем чтобы обеспечить выполнение своих требований, — добавлял он, — немцы отправят своих комиссаров в украинские промышленные и сельскохозяйственные центры, а немецкая армия оккупирует некоторые области Украины. «Предъявлению ультиматума будет предшествовать „война нервов“ в целях деморализации Советского Союза»[5066].

Сталин сделал еще один жест в сторону Германии, формально разорвав дипломатические отношения со странами, оккупированными нацистами — Бельгией, Нидерландами, Грецией, Норвегией, Югославией, — и приказав закрыть их посольства и выслать из страны их послов. Между тем Деканозов 9 мая устроил ответный завтрак на Спиридоновке. Шуленбург призывал советскую сторону взять на себя инициативу и советовал Деканозову, чтобы Сталин послал личное письмо фюреру. Деканозов, заподозрив какую-то ловушку, стал приставать к графу с вопросом о том, дал ли Гитлер согласие на такую переписку. Шуленбург, этим несанкционированным предложением поставив под удар самого себя, свою семью и Хильгера, взял его обратно. Деканозов вернул дискуссию к вопросу о возможности совместного коммюнике. Шуленбург сказал, что нужно действовать очень энергично и что, если они отправят проект коммюнике на одобрение, возможна задержка, так как Риббентроп или Гитлер могут отсутствовать в Берлине[5067]. Учтивый, исполненный благих намерений прусский аристократ пытался побудить Сталина к смелой дипломатической инициативе — именно тому, чего больше всего опасался Гитлер.

Тогда же, 9 мая, состоялось первое заседание Совнаркома в его новой конфигурации. «Сталин не скрывал неодобрительного отношения к Молотову, — вспоминал сотрудник, который вел протокол заседания. — Он очень нетерпеливо выслушивал длинноты Молотова по поводу каждого замечания, высказанного членами Бюро… Чувствовалось, что Сталин нападал на Молотова как на своего противника с силой человека, власть имеющего… Молотов учащенно дышал, порой у него из груди вырывался сильный вздох. Он ерзал на стуле и что-то бормотал про себя. Под конец Молотов не выдержал: „С легкой руки все сказать можно“, — резко, но тихо сказал Молотов. Но Сталин услышал эти слова. „Давно всем известно, — проговорил Сталин, — кто боится критики, тот трус“. Молотова передернуло, он смолчал. На этом заседании я снова увидел величие и силу Сталина, — отмечал протоколист. — Соратники Сталина боялись его как черта. Они соглашались с ним практически во всем»[5068].

Сенсационная миссия

В мае 1941 года до немцев дошли слухи, будто бы Сталин и Молотов убили друг друга[5069]. 10 мая Альта сообщала в Москву, что немецкое военное министерство потребовало от всех военных атташе за границей опровергать слухи о неминуемой войне с СССР и объяснять сосредоточение войск на востоке желанием «встретить в готовности мероприятия с русской стороны и оказать давление на Россию»[5070]. Это наконец стало сигналом о проводившейся кампании дезинформации[5071].

12 мая состоялся третий завтрак, снова в резиденции Шуленбурга. Деканозов сразу же сказал ему, что Сталин готов обменяться с Гитлером письмами и подписать совместное германо-советское коммюнике. Шуленбург попытался обеспечить дипломатическое прикрытие своей инициативе, отправив в Берлин телеграмму с предложением, чтобы немецкое правительство поздравило Сталина с его вступлением в должность главы правительства, и предупреждением, что советские власти, скорее всего, готовы эвакуировать столицу на восток, где ее будет трудно захватить (намек на Наполеона, который взял Москву, но все же проиграл войну). Однако в ответе от Вайцзеккера, полученном как раз перед прибытием Деканозова, указывалось, что предложение Шуленбурга даже не было доведено до сведения Риббентропа («потому что за это не стоит ожидать награды»). В одновременно полученном письме знакомый из Министерства иностранных дел в Берлине предупреждал Шуленбурга, что за ним ведется слежка. Деканозов отмечал, что на этот раз Шуленбург держался «довольно бесстрастно». Граф подчеркнул, что он «сделал свои предложения, не имея на то никаких полномочий», и несколько раз просил гостей «не выдавать его… что он внес эти предложения»[5072].

Тем не менее Шуленбург еще раз попытался донести до советской стороны мысль о серьезности ситуации и о том, что та должна первой предпринять какие-то меры; согласно советской записи беседы, он настаивал, что «было бы хорошо, чтобы Сталин сам от себя спонтанно обратился с письмом к Гитлеру». Затем, когда зашел разговор об английских бомбежках Германии, он произнес в высшей степени загадочные слова: «По его мнению, недалеко то время, когда они (воюющие стороны) должны прийти к соглашению и тогда прекратятся бедствия и разрушения, причиняемые городам обеих стран».

Сталин принимал Деканозова у себя в кабинете вечером и 8 мая, и 12 мая 1941 года и, таким образом, был в курсе разочаровывающих «переговоров»[5073]. Вскоре деспоту стало ясно, в чем дело. 13 марта до его ушей дошла сенсационная новость, полученная предыдущей ночью из Берлина, пусть и без каких-либо подробностей: Рудольф Гесс, заместитель фюрера по нацистской партии, улетел в Англию.

Когда-то Гесс выиграл воздушную гонку над высочайшей вершиной Германии, но в последнее время ему запрещали летать. Вечером 10 мая (эта дата была выбрана по гороскопу) он совершил смелый и умелый маневр, перелетев на бомбардировщике «Мессершмитт» Bf-110 через Северное море в Великобританию, преодолев около 900 миль, и в темноте спрыгнул с парашютом над Шотландией[5074]. Его карманы были набиты всевозможными пилюлями и снадобьями, включая опиаты, аспирин, атропин, метамфетамины, барбитураты, таблетки кофеина, слабительные и эликсир из тибетского монастыря (полученный им от путешественника Свена Гедина)[5075]. Также при нем якобы имелись полетная карта, фотографии — его собственная и сына — и визитные карточки двух его знакомых немцев, но не было никаких документов. Сначала он назвался ложным именем шотландскому фермеру, на чьей земле он приземлился; вскоре появились и бойцы местного ополчения (от которых разило виски). Англичане не ожидали Гесса, для него не было выделено никакого воздушного коридора. Обнаружившие Гесса британцы, пренебрегая секретностью, доставили из соседнего Глазго сотрудника польского консульства, чтобы он сыграл роль переводчика; именно этот человек заметил, что пленник — вылитый Гесс. Британская воздушная разведка проигнорировала первые сообщения о захвате важной персоны[5076].

Никто в окружении Гитлера не мог превзойти Гесса своей преданностью. Он находился в числе самых активных участников Пивного путча и под диктовку Гитлера в тюрьме записывал то, что впоследствии было издано как Mein Kampf, делясь с ним и своими собственными мыслями[5077]. Гесс входил в число тех немногих, кому было известно, что Гитлер твердо намерен напасть на СССР[5078]. 11 мая Гитлер принял в Бергхофе одного из адъютантов Гесса, который доставил запечатанное письмо от своего босса. Разъяренный фюрер выражал надежду, что пропавший Гесс «утонул в море»[5079]. Германское радио сообщило об исчезновении Гесса 12 мая в 8 часов вечера, упомянув о письме, носившем «следы умственного расстройства», и предполагая, что Гесс «потерпел крушение»[5080]. Наконец, спустя несколько часов англичане подтвердили, что Гесс приземлился в Шотландии, хотя к этому заявлению не прилагалось никаких снимков и оно не содержало почти никаких подробностей. На следующий день Гитлер вызвал в Оберзальцберг около шестидесяти представителей нацистской верхушки. «Я никогда еще не видел фюрера настолько потрясенным», — отмечал Ганс Франк, начальник Генерал-губернаторства (Польши). Гитлер заявил, что Гесс действовал без его ведома, и назвал его «жертвой заблуждений»[5081]. Риббентроп отправился к Муссолини с целью заверить его, что Англия и Германия не ведут никаких мирных переговоров[5082]. «Ну и спектакль для всего мира», — писал в своем дневнике Геббельс о предательстве Гесса[5083].

Инцидент с Гессом породил множество анекдотов. («Так вы сумасшедший?» — спрашивает Черчилль. — «Нет-нет, — отвечает Гесс. — Я только его заместитель»[5084].) Роль Гесса при нацистском режиме отошла его личному секретарю Мартину Борману, и Гесс, похоже, хотел вернуть себе расположение фюрера, для чего решил приземлиться в охотничьих угодьях герцога Гамильтона, командующего Королевскими ВВС, с которым Гесс познакомился в 1936 году на Олимпийских играх в Берлине. (Он промахнулся примерно на двадцать миль.) Гесс воображал, что ему удастся вступить в переговоры с прогерманскими представителями британского истеблишмента, которые, возможно, даже сумеют отстранить Черчилля от власти. Англичане доставили Гесса в военный госпиталь в качестве военнопленного и не разглашали никаких сведений ни о его мотивациях, ни о каких-либо секретных откровениях (которых и не было). «Он прилетел без ведома Гитлера, — указывалось в сообщении о первом допросе Гесса (13 мая), — с тем чтобы убедить ответственных лиц, что Англия не может победить, и потому самым разумным для нее будет немедленно заключить мир». Гесс предлагал все ту же старую сделку, публично объявленную Гитлером: свободу действий на континенте в обмен на сохранение Британской империи, — и отрицал, что Гитлер собирается напасть на СССР[5085].

Советская разведка задействовала всю сеть своих агентов, чтобы выяснить подоплеку перелета Гесса, и те прилежно сообщали, что Гитлер, судя по всему, отправил своего заместителя в Англию с мирными предложениями[5086]. Сталину и не нужны были подтверждения. Он не мог поверить, что второй человек в стране мог отправиться в такой полет без разрешения. Гесса наверняка послали договариваться о сепаратном мире с Англией и о совместном нападении на Советский Союз, причем для этого был выбран хитрый способ, позволявший Гитлеру все отрицать[5087]. Молотов в ноябре 1940 года встречался в Берлине с Гессом — и тот не был безумцем. Все как будто бы складывалось в одну картину: Шуленбург говорит Деканозову, чтобы Сталин обменялся письмами с Гитлером, затем внезапно дает задний ход, а Гесс летит в Англию. Складывалась самая зловещая интерпретация загадочного послания Черчилля Сталину и адресованного Молотову письменного предположения Криппса: англичане могут договориться с немцами[5088].

13 мая Криппс закулисно пытался решить все ту же задачу, направив из Москвы в министерство иностранных дел предложение использовать неожиданный случай с Гессом хотя бы для того, чтобы сорвать предполагаемые германо-советские переговоры о союзе, а то и для того, чтобы побудить Сталина полностью порвать с Германией. Но Министерство иностранных дел решило, что это только укрепит связи между Сталиным и Гитлером[5089]. Но затем Иден и Александр Кадоган, постоянный заместитель министра иностранных дел, которому было поручено координировать работу различных учреждений по делу Гесса, воспользовались предложением Криппса. На брифинге для прессы и в разговорах с советским послом Майским Иден намекал, что Гесс привез мирные предложения и что его перелет доказывает существование раскола в нацистском руководстве по поводу военной стратегии. Впрочем, эта кампания слухов достигла результата, противоположного задуманному, укрепив Сталина во мнении, что с учетом разногласий в нацистском руководстве у него еще есть шанс договориться с Гитлером и предотвратить войну[5090].

В этом непоколебимом убеждении его укреплял даже полный провал, постигший усилия Шуленбурга. Иностранные фельдъегеря, доставлявшие дипломатическую почту, в ожидании транспорта на родину ночевали в «Метрополе», и агенты НКГБ запирали курьеров в ванной или подстраивали так, что они застревали в лифте, и пока те ждали, когда их вызволят, успевали переснять содержимое их сумок. Таким образом Сталин узнал, что Шуленбург в секретной переписке с германским Министерством иностранных дел по-прежнему обращает внимание на советские примирительные жесты и готовность к торгу[5091]. Советское хитроумие в сочетании с благими намерениями Шуленбурга лишь сыграло на руку германской разведке с ее кампанией дезинформации насчет ультиматума[5092].

Нет превентивному удару

15 мая 1941 года — дата, часто упоминавшаяся в донесениях сталинской разведки, прошла, а нацистское вторжение не состоялось. В тот день транспортный самолет «Юнкерс-52», либо оставшийся незамеченным, либо не встречавший противодействия со стороны советской ПВО, проделал более 650 миль над Белостоком, Минском и Смоленском, приземлившись на московском аэродроме в Тушино, в нескольких милях от Красной площади. Пилот смог разведать весь путь из Германии до советской столицы. Этот невероятный инцидент стал темой слухов. Советские власти отпустили немецкий самолет и даже выдали для него топливо[5093]. В тот же день в Берлине немецкий функционер Шнурре во внутреннем меморандуме отмечал, что советская сторона пошла на уступки с целью устранить затруднения в двусторонней торговле и пунктуально соблюдает существующие договоренности, хотя и сталкивается при этом с большими проблемами, в то время как Германия с трудом выполняет свои обязательства перед СССР в плане поставок новых видов вооружения. Он указывал, что Германия могла бы выдвинуть новые экономические требования в дополнение к существующему торговому соглашению[5094]. (За тот месяц через границу в обе стороны было перевезено рекордное количество товаров.) Так вышло, что в тот же день 15 мая советский генштаб составил новый план агрессивной наступательной войны, в разработке которого, судя по всему, участвовал и Сталин[5095].

Это был 15-й вариант главного военного плана с 1924 года, хотя отнюдь не все они были формально одобрены. Как и предыдущий план, он был составлен Василевским, в то время как исправления и добавления были сделаны рукой Николая Ватутина (г. р. 1901), парня из крестьян (подобно Тимошенко и Жукову), который в 1937 году закончил Академию Генерального штаба и сразу же получил высокую должность в штабе. Как и план 1940 года, этот план предусматривал мощный хук слева всеми силами Красной армии с целью отрезать немецкие силы от румынской нефти, а затем повернуть на север, пересечь всю Польшу, оккупированную немцами, и занять Восточную Пруссию (выпад на дистанцию в 450 миль), тем самым замкнув колоссальное окружение. Однако теперь удар на юго-западе должен был быть нанесен еще до немецкого нападения. «Учитывая, что Германия в настоящее время держит свою армию отмобилизованной, с развернутыми тылами, она имеет возможность предупредить нас в развертывании и нанести внезапный удар», — объясняли авторы плана, рекомендуя «не давать инициативы действий германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать германскую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет организовать еще фронт и взаимодействие родов войск». Тимошенко и Жуков просили у Сталина разрешения под предлогом учений провести всеобщую скрытую мобилизацию и сосредоточить силы ближе к границе, ускорить строительство железных дорог и производство оружия и форсированными темпами строить новые пограничные укрепления[5096].

Превентивный удар представлял собой логичное продолжение советской военной доктрины: если Красная армия собирается перейти в контрнаступление сразу же после отражения первой атаки противника, то почему бы вообще не предотвратить эту атаку «внезапным ударом»?

Энергичный Жуков составлял крепкую пару с тяжеловесом Тимошенко, еще одним ветераном Гражданской войны и Первой конной армии, в присутствии которого он мог позволить себе известную откровенность при условии, что разговор будет происходить вдали от ушей их охраны, водителей, поваров и прислуги, которые по приказу Берии вели за ними пристальную слежку. «Идея предупредить нападение Германии, — говорил Жуков собеседнику, — появилась у нас с Тимошенко в связи с речью Сталина 5 мая 1941 года… в которой он говорил о возможности действовать наступательным образом»[5097]. Также Жуков вспоминал, что они с Тимошенко не поставили на плане превентивного удара своих подписей в оставленном для этого месте, решив предварительно обсудить его со Сталиным. Во время их часового разговора со Сталиным, состоявшегося 19 мая, Сталин, как рассказывал Жуков, нервно постукивал трубкой по затянутому сукном столу. «Но он прямо-таки закипел, услышав о предупредительном ударе по немецким войскам, — вспоминал Жуков, добавляя, что Сталин рявкнул: — Вы что, с ума сошли, немцев хотите спровоцировать?»[5098] По мнению Молотова, присутствовавшего при этом, Сталин, вероятно, опасался, что советский удар спровоцирует вступление Англии и даже США в войну против СССР на стороне Германии; как минимум в свете миссии Гесса деспот предполагал, что советское нападение на Германию заставит Лондон примириться с Берлином, развязав тому руки на востоке[5099].

В ходе этого разговора Сталин назвал свою речь, произнесенную 5 мая (еще до перелета Гесса), попыткой «подбодрить присутствующих, чтобы они думали о победе, а не о непобедимости немецкой армии, о чем трубят газеты всего мира, — вспоминал Жуков. — Так вот была похоронена наша идея о предупредительном ударе»[5100]. На самом деле в плане не указывалась точная дата начала войны, и он не содержал призыва к немедленному превентивному удару: общая величина немецких сил в нем оценивалась цифрой в 284 дивизии, однако указывалось, что поблизости от границы сосредоточено только 120 из них — это число не слишком расходилось с предыдущими оценками[5101]. Более того, осуществимость этого плана оставалась крайне сомнительной. Александр Запорожец, начальник армейского Управления политической пропаганды, после инспекционной поездки писал Сталину: «Большинство войск, размещенных в укрепленных районах на нашей западной границе, не являются боеготовыми»[5102]. По-видимому, Тимошенко, Жуков, Ватутин (назначенный главным заместителем Жукова) и Василевский (оперативное управление) полагали, что после дальнейшей интенсивной подготовки им удастся нанести до абсурдного амбициозный превентивный удар, несмотря на отсутствие у них опыта проведения операций в таких масштабах, низкий уровень организационной сплоченности и подготовки Красной армии и мешанину имевшегося у нее устаревшего и современного (но неопробованного) вооружения. При этом тяжелые проблемы с логистикой и низкая пропускная способность железных дорог крайне затрудняли даже более постепенное развертывание Красной армии[5103].

Чтобы обеспечить готовность к нападению, сколько-нибудь близкую к той, которая предполагалась в плане превентивного удара, Красной армии требовалось много месяцев самой интенсивной подготовки, причем начинать ее следовало немедленно[5104]. Так или иначе, Сталин не дал согласия ни на всеобщую мобилизацию, ни на сосредоточение сил, необходимые для превентивного удара. Не проводилось и воздушной разведки немецких позиций, служивших целью удара[5105]. Деспот не желал отказываться от идеи передовой обороны и контрнаступления, однако он полагал, что всеобщая мобилизация сделает войну неизбежной, не оставив ему возможности урегулировать конфликт дипломатическими методами и путем проволочек. Если Гитлер не был настолько безумен, чтобы по своей воле начать войну на два фронта — о чем часто говорил Сталин, — то фюреру перед нападением на СССР пришлось бы договариваться о сепаратном мире с Англией. Именно поэтому Сталин отчаянно стремился узнать подробности «мирных предложений» Гесса. В конце концов, деспот мог предложить Германии собственные условия, а Гитлер как человек умный пожелал бы выяснить, что он может получить от каждой из сторон, прежде чем делать выбор. Но даже если бы нацисты сделали ошибку, добровольно открыв второй фронт, Сталин полагал, что немецкому нападению предшествовали бы требования новых обширных уступок, переговоры о которых по воле Сталина могли бы сильно затянуться.

Тем не менее, как ни странно, военный план от 15 мая выполнялся почти полностью, за исключением превентивного удара. Сталин вызывал Тимошенко и Жукова к себе в «Уголок» 10 и 12 мая, а 13 мая Генштаб смог отдать приказ о развертывании у западных рубежей резервов из глубины страны — четырех армий (28 стрелковых дивизий) из Уральского, Приволжского, Северо-Кавказского и Забайкальского военных округов — к 10 июля, причем в дальнейшем планировалось перемещение новых частей[5106]. Также Сталин позволил Тимошенко и Жукову начать в приграничных военных округах выполнение «планов прикрытия», позволявших произвести скрытое сосредоточение войск[5107]. Сталин разрешил выполнять утвержденный военный план 1940 года — мощный хук слева ниже Припятских болот в случае нападения вермахта. В результате Советский Союз был так же уязвим для глубокого проникновения германских войск, как и неспособен к нанесению превентивного удара.

Подтверждено: дезинформация

14 мая Зевс сообщал из Софии о дальнейшем сосредоточении немецких дивизий. 17 мая, за две недели до начала советских военных учений — о которых было объявлено публично, — Сталин закрыл немцам доступ на свои военные заводы, а уже на следующий день в московском Государственном историческом музее состоялось торжественное открытие выставки «Отечественная война 1812 года», посвященной победе над Наполеоном. 19 мая Дора докладывала из Цюриха об окончательном утверждении нацистских планов нападения. На следующий день о скором нападении сообщал и Экстерн из Хельсинки. Марс 23 мая докладывал из Бухареста, что «американский военный атташе в Румынии сказал словаку [словацкому послу], что немцы выступят против СССР не позднее 15 июня»[5108].

Множились слухи о секретных переговорах. Деканозов после третьего завтрака с Шуленбургом уехал в Берлин (он прибыл туда 14 мая), но там никак не мог получить аудиенции у Риббентропа. Посол попытался завоевать благосклонность Отто Мейснера, который заведовал канцелярией президента на протяжении всего существования Веймарской республики, остался на этой должности и после того, как главой государства стал Гитлер, и считался человеком, особенно близким к фюреру, так как в его ведении находилась церемониальная сторона работы канцелярии[5109]. Мейснер, человек старой школы, говорил по-русски, в свое время довольно долго пробыв в России, и начиная с середины мая Деканозов встречался с ним примерно раз в неделю — всего четыре раза. Они беседовали об Ираке, Иране и Турции, словно войска вермахта, развернутые в Восточной Европе, собирались атаковать британские позиции на Ближнем Востоке. «Отто Мейснер быстро стал нашим лучшим другом, — вспоминал Бережков, работавший в советском посольстве при Деканозове. — Мейснер, такой же низкорослый и коренастый, приходил к послу на обед несколько раз в месяц; сгорбившись в кресле над кофе с коньяком, он „доверительно“ сообщал хозяину, что в канцелярии составляются важные предложения для грядущей встречи Гитлера со Сталиным»[5110].

Начиная примерно с 25 мая пошли разговоры о том, что в Германии шьются советские флаги к предстоящему визиту главы Советского государства в Берлин. «Распускаемые нами слухи о вторжении в Англию производят свое действие, — писал на следующий день в дневнике Геббельс. — В Англии царит крайняя нервозность. Что касается России, мы в состоянии организовать лавину ложных сведений. За границей благодаря газетным уткам уже никто не знает, где правда, а где ложь. Именно такая атмосфера нам нужна»[5111]. Как сообщала Риббентропу немецкая разведка, многие представители берлинского дипломатического корпуса были убеждены, что Германия и СССР уже заключили секретное соглашение и войны не будет[5112]. В «Правде» (25.05) была напечатана сатирическая статья о самых диких слухах среди иностранных дипломатов.

Тогда же, 25 мая, в распоряжении Сталина оказался поразительный доклад из Берлина, где Берлингс («Лицеист») поведал Амаяку Кобулову, что, хотя на советской границе сосредоточено от 160 до 200 немецких дивизий, «война между Советским Союзом и Германией маловероятна, хотя она была бы очень популярна в Германии, в то время как нынешняя война с Англией не одобряется населением. Гитлер не может идти на такой риск, как война с СССР, опасаясь нарушения единства национал-социалистической партии». Лицеист пустил «утку» о том, что «Гитлер рассчитывает, что Сталин станет в связи с этим более сговорчивым и прекратит всякие интриги против Германии, а главное, даст побольше товаров, особенно нефти». Но что самое примечательное, в связи с мнимыми советскими планами перевести правительство вглубь страны Лицеист разбавил угрозы причудливой оливковой ветвью мира: «Германский план войны с Советским Союзом разработан самым детальным образом. Максимальный срок войны 6 недель. За это время Германия овладела бы почти всей европейской частью СССР, но правительства в Свердловске не трогала бы. Если Сталину после этого удалось бы спасти социалистический строй в остальной части СССР, то Гитлер этому не мешал бы»[5113].

Даже самые яркие достижения советской разведки превращались в палку о двух концах. Во главе контрразведки НКГБ стоял Петр Федотов (г. р. 1900), сын дирижера оркестра, получивший огромный опыт борьбы с чеченскими повстанцами на Северном Кавказе и переведенный в Москву в конце 1937 года, когда нужно было заполнять вакансии, созданные террором. Объектом его усилий стало немецкое посольство со штатом до 200 человек, включая 20 подчиненных военного атташе генерала Эрнста Кестринга, почти в совершенстве владевшего русским языком и много ездившего по стране; от глаз этого талантливого наблюдателя не могли укрыться ни боевой потенциал Красной армии, ни состояние советской военной промышленности, ни советские мобилизационные мероприятия[5114]. Кестринг жил в одноэтажном особняке в Хлебном переулке, 28, по-видимому, считая его безопасным местом (НКГБ не мог разместить в соседних квартирах микрофоны, как он обычно делал). Во время одной из его отлучек люди Федотова под предлогом ремонта водопровода сумели прорыть довольно длинный подземный ход от соседнего здания, проникли через него в подвал особняка, а затем и в кабинет Кестринга, вскрыли его сейф, сфотографировали его содержимое и установили подслушивающие устройства, после чего уничтожили все следы своего пребывания[5115]. Это позволяло НКГБ подслушивать переговоры немцев с союзниками (итальянцами, венграми, финнами, японцами, словаками) и делать их записи, которые отправлялись прямо к Меркулову, а от него — на стол к Сталину[5116]. 31 мая 1941 года Федотов, насколько известно, проиграл для Сталина запись разговора Кестринга со словацким послом: «Что нам сейчас нужно — устроить провокацию того или иного рода. Нужно устроить убийство какого-нибудь немца и тем самым развязать войну»[5117].

Подобный треп делал еще более весомой потребность в том, чтобы не создавать для немцев casus belli, однако, несмотря на желание военного атташе как-то отличиться, Гитлеру для вторжения не требовались подобные провокации. «Переброска войск в соответствии с мобилизационным планом проходит успешно, — писал в дневнике генерал Гальдер (30.05). — Фюрер решил, что дата начала операции „Барбаросса“ остается той же — 22 июня»[5118].

Поток посетителей

Рихард Зорге (Рамзай) в соответствии с давно полученным от советских властей разрешением передавал информацию, добытую им в японских правительственных кругах, и немцам[5119]. Он произвел на немецкого посла такое впечатление своей осведомленностью в японских делах (источником которой был его тайный контакт в правительстве, Одзаки), что Отт выдал ему шифры, использовавшиеся в переписке с Берлином, и это позволило Зорге узнать все, что было известно посольству о планах Гитлера[5120]. Однако посольство получало известия из Берлина с запозданием (дипломатическую почту перестали пересылать по Транссибу, через советскую территорию) и, что более важно, туда не поступали сведения о «Барбароссе» из первых рук. Наоборот, Риббентроп и его министерство иностранных дел преднамеренно дезинформировали Отта. Что касается депеш Зорге, то они контрабандой переправлялись через границу, будучи переснятыми на микропленку, или передавались в СССР по намного более быстрому каналу — по радио в Хабаровск, при помощи опытного радиста-коротковолновика Макса Клаузена, осевшего в Японии немецкого коммуниста, собственноручно построившего передатчик. Клаузен сам шифровал сообщения, используя одноразовые шифры (для их расшифровки использовался секретный случайный ключ), — фактически их было невозможно взломать, но работа с ними отнимала много времени. К тому же Клаузен, по-видимому, передавал лишь около половины донесений, и Зорге не знал об этом. Наконец, Клаузен еще и содержал светокопировальную мастерскую, которая приносила ему доход, и вдобавок у него начались проблемы с сердцем, он усомнился в марксизме-ленинизме и возмущался высокомерием Зорге и его невежеством[5121].

В отличие от донесений Зорге о Японии, основывавшихся на непосредственном знакомстве с решениями правительства, источником его донесений о Германии служили главным образом слухи и домыслы[5122]. В начале мая 1941 года Клаузен отправил радиограмму (бессмысленный набор цифр), содержавшую три донесения Зорге. Как сообщал Зорге, «Отт заявил мне, что Гитлер исполнен решимости разгромить СССР и получить европейскую часть Советского Союза в свои руки в качестве зерновой и сырьевой базы для контроля со стороны Германии над всей Европой». Также Зорге писал, ссылаясь на мнение Отта и морского атташе, что «после окончания сева война против СССР может начаться в любой момент так, что Германии останется только собрать урожай». И далее: «Возможность возникновения войны в любой момент весьма велика потому, что Гитлер и его генералы уверены, что война с СССР нисколько не помешает ведению войны против Англии. Немецкие генералы оценивают боеспособность Красной армии настолько низко, что они полагают, что Красная армия будет разгромлена в течение нескольких недель. Они полагают, что система обороны на германо-советской границе чрезвычайно слаба». Эти сведения в основном исходили от полковника Оскара Риттера фон Нидермайера из верховного главнокомандования, отправленного в Токио уведомить Отта и имевшего долгий разговор с Зорге. Наконец, Зорге писал, что «решение о начале войны против СССР будет принято только Гитлером либо уже в мае, либо после войны с Англией»[5123].

21 мая Клаузен передал еще одно сообщение Зорге, составленное двумя днями ранее; в нем говорилось, что «новые германские представители, прибывшие сюда из Берлина, заявляют, что война между Германией и СССР может начаться в конце мая, так как они получили приказ вернуться в Берлин к этому времени» и что «Германия имеет против СССР 9 армейских корпусов, состоящих из 150 дивизий». Это намного превышало московские оценки и означало вторжение. Но эти же представители заявляли, что «в этом году опасность может и миновать». Также в донесении Зорге указывалось, что «стратегическая схема нападения на Советский Союз будет взята из опыта войны против Польши»[5124].

Сталин по-прежнему считал Зорге двойным агентом, работающим на Германию[5125]. Голиков передавал его сообщения деспоту (который обнаруживал знакомство с ними), но утаивал их от своих непосредственных начальников, Тимошенко и Жукова[5126]. Голиков и Жуков испытывали друг к другу серьезную неприязнь, зародившуюся в годы террора, когда Голикова отправили уничтожить Жукова[5127]. Однако ключевым фактором был скептицизм Сталина.

В двух сообщениях Зорге от 30 мая категорично утверждалось: «Берлин информировал Отт[а], что немецкое выступление против СССР начнется во второй половине июня. Отт на 95 % уверен, что война начнется»[5128]. На следующий день очередной офицер, прибывший из Германии, сообщил, что на советской границе сосредоточено 170–190 немецких дивизий и что война неизбежна. «Ожидание начала германо-советской войны около 15 июня базируется исключительно на информации, которую подполковник [Эрвин] Шолл привез с собой из Берлина, — писал Зорге в новой депеше, добавляя: — Отт заявил, что он не мог получить информацию по этому поводу непосредственно из Берлина, а имеет только информацию Шолла». Клаузен передал оба сообщения 1 июня, не обращая внимания на то, что они датированы разными днями. Во втором сообщении Зорге отмечал, что он тоже говорил с Шоллом, своим давним другом, в начале мая отбывшим из Берлина, чтобы занять должность германского военного атташе в Бангкоке, и что Шолл отмечал факт «большой тактической ошибки», совершенной Советским Союзом: «Согласно немецкой точке зрения тот факт, что оборонительная линия СССР расположена в основном против немецких линий без больших ответвлений, составляет величайшую ошибку. Он поможет разбить Красную армию в первом большом сражении» (выделение оригинала)[5129].

Голиков потребовал уточнений, но написал на документе: «В перечень сомнительных и дезинформационных сообщений Рамзая»[5130].

Нажим

До германской разведки дошли известия о том, что 1 июня 1941 года Сталин принял британского и американского послов, вернул Литвинова в наркомат иностранных дел, достиг договоренности с США и испытывает нажим со стороны своих генералов, требующих оказать Германии военное противодействие. Но это была дезинформация, распространяемая советской стороной. Немцы поручили Берлингсу (у них он проходил под псевдонимом «Петер») проверить слухи о советско-британских переговорах, и он установил, что они не ведутся[5131].

По мере того как немецкие военные приготовления набирали темп, участились и предупреждения, доставляемые советской разведкой. Берия докладывал Сталину и Молотову (02.06), что Гитлер в компании Геринга и гросс-адмирала Редера наблюдал за маневрами немецкого флота в Балтийском море около Гдыни, а затем отправился в Варшаву и Восточную Пруссию[5132]. В тот же день Гоглидзе докладывал из советской Молдавии, что командующий румынскими приграничными частями две с лишним недели назад «получил приказ генерала Антонеску о немедленном разминировании всех мостов, дорог и участков вблизи границы СССР, заминированных в 1940–1941 годах. В настоящее время почти все мосты разминированы и приступлено к разминированию участков, прилегающих к р. Прут».. Румыны, полагал Гоглидзе, с готовностью ожидают скорого начала войны[5133]. На следующий день Голиков обратился к НКГБ с просьбой помочь выяснить численность немецких войск, танков, бронемашин, боевых и транспортных самолетов, взрывчатых веществ, а также местоположение немецких полевых штабов в Восточной Пруссии, оккупированной Польше и Румынии. «Постарайтесь добыть сведения о планах военных операций против СССР (в любой форме — документальной, в высказываниях и т. д.)», — писал он в берлинскую резидентуру НКГБ, как будто та сама не работала над этим изо всех сил[5134].

Отмечалось, что немцы берут «образцы [советской] нефти, автомобильного и авиационного бензина и смазок», — судя по всему, с целью выяснить, может ли на них работать немецкая техника[5135]. Военная разведка Западного военного округа в служебной записке командующему Дмитрию Павлову (04.06.1941) отмечала, что надежные источники с другой стороны границы сообщают о резком увеличении численности немецких артиллерийских и бронетанковых войск, поступлении оружия через варшавский железнодорожный узел и аэродром, приспособлении железнодорожных станций для выгрузки в ночное время, передаче военным всех гражданских медицинских учреждений, охране мостов военными, мобилизации чиновников для управления оккупированными территориями, и делала вывод о том, что в июне «не исключено» начало войны[5136]. 5 июня Голиков докладывал Сталину, всему Политбюро, Тимошенко и Жукову, что «румынская армия приводится в боевую готовность». В частности, «офицерам румынской армии в мае-месяце выданы топографические карты южной части СССР», а в школах досрочно проводятся экзамены, «с тем чтобы здания подготовить под казармы и госпитали»[5137]. В тот же день НКВД учредил филиал своего центрального архива в сибирском городе Омске на случай возможной эвакуации дел[5138].

5 июня Геббельс на одной из своих регулярных конференций для нацистской печати утверждал: «Фюрер решил, что войну невозможно завершить без вторжения в Англию. Поэтому операции, планировавшиеся на востоке, отменены. Он не может указать никаких точных дат, но одно несомненно: вторжение в Англию начнется через три или, может быть, пять недель»[5139]. На следующий день британское Министерство иностранных дел отозвало Криппса в Лондон «для консультаций»[5140]. Берлин с тревогой ждал каких-то неприятных сюрпризов; в свою очередь Лондон все еще опасался, что в последний момент Гитлер и Сталин заключат новый пакт, направленный против Англии. В тот же день Сталин подписал постановления «о мероприятиях по подготовке к переходу промышленности на мобилизационный план по боеприпасам» и о возможном переводе всей промышленности на военные рельсы с 1 июля[5141]. 6–10 июня вермахт перемещал свои танковые и моторизованные дивизии к самой границе (до этого вперед были выдвинуты главным образом пехотные части); на марше они поднимали тучи пыли и производили страшный шум, что служило самым несомненным признаком обширных изменений в расположении частей. Альта 7 июня 1941 года сообщала: «Фактом является то, что сроки начала кампании против России перенесены после 20 июня, что объясняется большими материальными потерями в Югославии. Никто из информированных инстанций не сомневается, что военные действия против России будут проведены»[5142].

Тогда же, 7 июня, был арестован генерал-полковник Григорий Штерн, начальник ПВО; он стал одним из более чем 300 офицеров, отправленных в том месяце за решетку, включая 22, удостоенных высшего воинского отличия — звания Героя Советского Союза[5143]. Под пытками Штерн признался в шпионаже на Германию с 1931 года[5144]. Сталин уже какое-то время был недоволен тем, что ежедневно в ходе тренировочных полетов ВВС теряют 2–3 самолета[5145]. Кроме того, он назначил ПВО козлом отпущения за нарушение воздушного пространства немцами, спровоцировав шквал взаимных доносов. Также в число арестованных входили заместитель Жукова как начальника Генштаба генерал-лейтенант Яков Смушкевич, которого забрали из больницы (8 июня), где он находился в ожидании серьезной операции (в тюрьму он шел на костылях), и нарком вооружения Борис Ванников (его заклятый враг маршал Кулик вскоре после этого был понижен в должности, но избежал ареста)[5146]. Был арестован (8 июня) и бывший начальник ВВС, 30-летний генерал-лейтенант Павел Рычагов, снятый по настоянию Жукова и Тимошенко. Будучи летчиком-асом, удостоенным звания Героя Советского Союза, ордена Ленина и трех орденов Красного знамени, Рычагов не годился для такой высокой должности, но Сталин уничтожил всех прочих. Его избивали резиновыми дубинками, но он отказывался признаться в измене[5147].

7 июня, в разгар этих арестов, Голиков указывал Сталину, что, помимо мобилизации в Румынии и правого фланга немцев, «особое внимание необходимо уделить продолжающемуся усилению немецких войск на территории Польши»[5148]. 8 июня до немецкого Министерства иностранных дел дошли известия, будто бы советский посол в Румынии говорил, что войны, вероятно, не будет, а будут переговоры, которые потерпят неудачу, если немцы выдвинут чрезмерные требования[5149].

На немецкой стороне границы, как было известно НКГБ, накапливались солдаты в полном боевом оснащении и бензовозы с топливом[5150]. 9 июня Богдан Кобулов передал Сталину, Молотову и Берии записку Фитина, основанную на сообщениях от Старшины и Корсиканца; в ней отмечалось, что слухи о переговорах и ультиматуме «систематически распространяются германским министерством пропаганды и верховным командованием германской армии. Этим преследуется цель замаскировать подготовку нападения на Советский Союз и максимально обеспечить неожиданность этого нападения». Это было верно. Но в докладе также приводились слова начальника русского отдела при германском штабе ВВС о том, что Гитлер предъявит Советскому Союзу «требование о предоставлении немцам хозяйственного руководства на Украине, об увеличении поставок хлеба и нефти, а также об использовании советского военного флота, прежде всего подводных лодок, против Англии»[5151].

В тот же день посол Японии в Москве генерал-лейтенант Татекава предупреждал Токио в телеграмме, перехваченной и расшифрованной советской разведкой, что Германия не сможет «победить или же разгромить Советский Союз в течение 2–3 месяцев» и что «не исключена даже возможность того, что Германия окажется в состоянии затяжной войны»[5152]. Тогда же, 9 июня, Тимошенко и Жуков принесли в «Уголок» карты сосредоточения немецких войск и пачку донесений военной разведки, предсказывавших войну, но Сталин, уже читавший и эти, и многие другие донесения, только пролистал их. Согласно воспоминаниям Тимошенко, деспот, паясничая, упомянул советского агента в Японии, тоже предупреждавшего о германском нападении: «Нашелся один наш… который в Японии уже обзавелся заводиками и публичными домами»[5153]. Разумеется, он имел в виду Зорге, который в самом деле наставил рога едва ли не всей немецкой общине в Токио (хотя чаще всего находил утешение на груди своей японской подруги Ханако Исии). Но ни Тимошенко, ни Жуков не слышали о существовании Зорге и тем более о его донесениях с предсказаниями войны, основанных на слухах.

9 июня Риббентроп прислал из Берлина в московское посольство телеграмму с приказом позаботиться об архивах и организовать «незаметную эвакуацию женщин и детей». Два дня спустя Богдан Кобулов докладывал Сталину, Молотову и Берии о том, что посольство получило приказ об эвакуации и что в подвале посольства жгут документы[5154]. Также 11 июня Кобулов писал, что, согласно информации, полученной из германского министерства авиации от «Старшины», вопрос о вторжении «окончательно решен. Будут ли предъявлены предварительно какие-либо требования к Советскому Союзу — не известно, и поэтому следует считаться с возможностью неожиданного удара». Далее он отмечал, что «главная штаб-квартира Геринга переносится из Берлина предположительно в Румынию». Немецкий план войны якобы заключался во вторжении из Восточной Пруссии на севере и из Румынии на юге с целью охвата советских войск в центре[5155]. В реальности же главные ударные силы немцев находились именно в центре.

Отчаяние

10 июня германское верховное командование отдало совершенно секретный приказ, подтверждавший, что вторжение начнется в 3.30 утра 22 июня. В нем указывалось, что «после 18 июня дальнейшие отсрочки станут невозможны» и что 21 июня в 13.00 будет дан сигнал — либо «Дортмунд» (нападение состоится), либо «Альтон» (нападение откладывается)[5156]. 11 июня начальник разведки НКГБ Фитин передал Меркулову сообщение от источника в Хельсинки о том, что два дня назад на заседании финского правительства финский президент Ристо Рюти сказал, что Германия требует от него провести частичную мобилизацию, но «вопрос о том, будет ли война между Германией и СССР или нет, разрешится 24 июня. Может быть, войны еще не будет, так как Гитлер и Риббентроп против войны с СССР, но ее желают немецкие генералитет и генштаб»[5157]. 12 июня Тупиков (Арнольд), исходя из сведений, полученных от Шелиа (Арийца), сообщал из Берлина в московскую военную разведку, что нападение состоится «15–20 июня»[5158].

Немцы все активнее вели воздушную разведку целей для бомбардировок. «Нарушения границы СССР германскими самолетами не носят случайного характера, что подтверждается направлением и глубиной полетов над нашей территорией, — писал Берия Сталину 12 июня. — В ряде случаев немецкие самолеты пролетали над нашей территорией до 100 и больше километров и особенно в направлении районов, где возводятся оборонительные сооружения, и над пунктами расположения крупных гарнизонов Красной армии»[5159]. Одновременно с этим началась переброска боевых самолетов люфтваффе на приграничные аэродромы в оккупированной Польше, и этого мощного сосредоточения истребителей невозможно было не заметить: они теснились на крохотных площадках совсем рядом с советской границей, представляя собой крайне уязвимую цель, что могло объясняться только тем, что в ближайшее время их собирались бросить в бой[5160]. В тот же день Берлингс (Петер) докладывал в бюро Риббентропа, что Иван Филиппов — который числился корреспондентом ТАСС в Берлине, а на самом деле был посредником, который представил Берлингса Амаяку Кобулову, — получил приказ «выяснить, не ведет ли действительно Германия переговоры о мире с Англией и не ожидается ли в дальнейшем попытка достижения компромисса с Соединенными Штатами». Также Филиппову приказывалось изображать уверенность в том, что «[мы] сможем и дальше проводить нашу политику мира. Еще есть время»[5161].

Сталин в попытке перехватить инициативу составил бюллетень ТАСС, зачитанный по московскому радио 13 июня в 6 часов вечера и на следующее утро напечатанный в советских газетах. По-видимому, толчком к его составлению послужили усилившиеся разговоры о германо-советской войне, сопутствовавшие отзыву Криппса в Лондон. Выступая с бюллетенем, Сталин, по сути, следовал совету, который Шуленбург дал Деканозову: чтобы советский лидер отправил письмо Гитлеру, — хотя деспот отдал предпочтение открытому письму. «Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, — утверждалось в бюллетене, — ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы»[5162]. Сталин намеревался не только опровергнуть слухи о войне, возлагая вину за них на англичан, пытающихся спровоцировать эту самую войну, но и добиться от Германии отрицания каких-либо намерений напасть на СССР — или, если бы это не удалось, хотя бы выдвижения Германией ожидавшихся от нее требований, которые, согласно слухам, Советский Союз уже получил и отверг, тем самым обрекая обе страны на неминуемую военную конфронтацию. «Германия, — отмечалось в бюллетене, — не предъявляла СССР никаких претензий и не предлагает какого-либо нового, более тесного соглашения, ввиду чего и переговоры на этот предмет не могли иметь места»[5163].

Должностные лица из нацистского Министерства иностранных дел уже приказали дирекции дворца Бельвю, в котором во время своего берлинского визита жил Молотов, приготовиться в скором времени разместить советских сановников, а в начале июня для публики был закрыт Ангальтский вокзал, с тем чтобы его можно было украсить большой красной звездой с электрической подсветкой и советскими знаменами. Служащим было велено ничего не говорить, что, конечно же, породило сплетни. Берлин тонул в слухах о том, что в любой момент на бронированном поезде может прибыть Сталин, о том, что они с Гитлером встретятся на границе, о том, что Гитлер втайне обсуждает масштабы грядущих германских требований. Одна немка писала в дневнике, что ее молочник уверял ее, будто бы сотни женщин усажены шить советские флаги[5164]. Выдвигались предположения, что заявление ТАСС было опубликовано с согласия немцев[5165].

Наркомат иностранных дел вручил текст заявления Шуленбургу, который передал его в Берлин[5166]. Однако он не был опубликован в немецкой печати. 14 июня пресс-секретарь немецкого Министерства иностранных дел отказался давать по поводу заявления какие-либо комментарии, несмотря на настойчивые вопросы иностранных журналистов[5167].

В самый момент сталинского гамбита (14 июня) Гитлер провел в Парламентской палате старой рейхсканцелярии обширное военное совещание, на котором командующие всех групп армий, а также флота и военно-воздушных сил выступили с докладами о подготовке к «Барбароссе». На совещание было приглашено столько человек, что им было приказано прибыть в разное время и воспользоваться разными входами. «После закуски, — записывал в дневнике генерал Гальдер, — фюрер выступает с длинной политической речью, в которой объясняет причины своего намерения напасть на Россию и развивает идею о том, что разгром России вынудит Англию к капитуляции»[5168].

Само собой, немцы знали, что русские призывают в армию резервистов, подтягивают силы к границе, лихорадочно возводят приграничные укрепления, наращивают патриотическую пропаганду[5169]. Больше всего вермахт беспокоило то, что с учетом абсурдно высокой концентрации войск и боевой техники у самой границы Красная армия могла причинить огромный ущерб, нанеся превентивный удар — или, что могло быть еще хуже, внести поправки в свои планы передовой обороны и отвести свои крайне уязвимые войска подальше от границы, устранив опасность их уничтожения молниеносным ударом и сохранив силы для контрудара. Еще 13 июня Тимошенко в присутствии Жукова звонил Сталину, чтобы добиться от деспота разрешения перевести передовые части Красной армии в боевую готовность. Деспот отказал ему в этом, ссылаясь на еще не опубликованный бюллетень ТАСС, текст которого озадачил многих советских военачальников, особенно на местах[5170]. Сталин все же позволил генштабу приказать западным военным округам к 1 июля под предлогом учений начать выдвижение дивизий второго эшелона в приграничную полосу шириной 20–50 миль. Это было самоубийственное решение[5171].

«По оценкам фюрера, операция займет четыре месяца. Думаю, что мы справимся быстрее, — записывал в своем дневнике Геббельс (16 июня) после очередной аудиенции у Гитлера. — Большевизм развалится как карточный домик. Нас ожидают победы, еще невиданные в истории человечества. Нужно действовать. Москва намерена держаться в стороне от войны, пока Европа не истечет кровью, лишившись сил. Тогда Сталин вступит в игру, навяжет Европе большевизм и установит здесь свою власть. Мы должны расстроить его расчеты одним ударом… Союз с большевиками всегда был пятном на нашей чести. Теперь оно будет смыто… Опровержение ТАСС, по мнению фюрера, немногим более чем порождение сталинских страхов. Сталин содрогается в преддверии грядущего»[5172].

Тучи сгущаются

Голиков, начальник советской военной разведки, в апреле, мае и июне докладывал об ускоренном сосредоточении германских сил, численность которых, по оценкам, выросла от 70 до более чем 110 дивизий[5173]. Японская разведка отказывалась верить, что Гитлер будет настолько безрассуден, что отважится на завоевание Советского Союза, — сами японцы отказались от такой попытки, после того как были разбиты на Халхин-Голе Красной армией, превосходившей их вооружением и тактикой[5174]. Британские власти имели в своем распоряжении единственную в своем роде, безупречную разведку, но и до них крайне медленно доходило, что Гитлер затеял не кампанию устрашения и шантажа, а полноценное вторжение[5175]. Еще 31 мая 1941 года сотрудники Британской шифровальной школы, еще раз изучив данные, полученные путем перехвата немецких сообщений, в конце концов пришли к выводу, что переброска войск по железным дорогам в восточном направлении — не просто блеф. Однако ни военное министерство, ни Министерство иностранных дел не исключали, что в последний момент будет заключена односторонняя германо-советская сделка (по их мнению, то, что в Москве явно не ведутся никакие советско-германские переговоры, должно было означать, что такие переговоры ведутся в Берлине, благодаря чему Сталин может скрыть их от собственных подчиненных). 7 июня была перехвачена депеша с изложением боевых порядков люфтваффе на советском фронте: это означало, что война неизбежна, и эксперты расценили, что роль главных плацдармов сыграют Польша и Восточная Пруссия[5176]. «Все имеющиеся у меня источники, включая ряд наиболее надежных, указывают на то, что неминуемо грандиозное германское нападение на Россию», — писал Черчилль Рузвельту (14.06)[5177]. Копия этого письма попала в НКГБ[5178].

Однако британские должностные лица никак не могли отказаться от идеи об ультиматуме, который позволит Гитлеру победить, не начиная войны, хотя высказывались сомнения в том, что Сталин пойдет на требуемые от него уступки, в чем бы они ни заключались[5179]. Англичане могли позволить себе ошибаться; Сталин — нет. 15 июня — когда, по сведениям Шелиа (Арийца) из Берлина, Зорге (Рамзая) из Токио и других источников, должна была начаться война — прошло без происшествий. В тот день Риббентроп наказал своим послам в столицах союзных Германии стран — в Риме, Будапеште, Токио — уведомить соответствующие правительства, что Германия намеревается «самое позднее в начале июля внести полную ясность в германо-русские отношения и при этом предъявить определенные требования». Эта директива сразу же была доведена до сведения Сталина[5180]. В депеше, составленной в тот же день (и переданной два дня спустя), Зорге сообщал: «Германский курьер… сказал военному атташе, что он убежден, что война против СССР задерживается, вероятно, до конца июня. Военный атташе не знает — будет война или нет»[5181].

16 июня Тупиков (Арнольд) из военной разведки передал из Берлина новое сообщение от лучшего советского шпиона, Арийца, по словам которого в германском верховном командовании речь шла уже о «22–25 июня»[5182]. Тогда же, 16 июня, берлинский резидент НКГБ Амаяк Кобулов (Захар) передал полученные от Старшины сведения о том, что «все военные мероприятия для нападения на СССР полностью подготовлены и удар можно ожидать в любое время». Старшина ничего не сообщал об ультиматуме (пятью днями ранее он все еще писал в своем донесении о его возможности).

В том, что касается подробностей грядущего нападения, сообщалось, что немецкие самолеты первым делом разбомбят московские заводы, выпускающие детали для самолетов, — однако, как было известно Сталину, эти заводы находились вне пределов досягаемости германской авиации. Также в донесении указывалось, что в министерстве авиации «заявление ТАСС в Москве воспринято весьма иронически. Заявляют, что это их не интересует и вообще мало имеет значения». Помимо этого, «в Министерстве хозяйства говорят, что на собрании хозяйственников, предназначенных для „оккупированной“ территории СССР… выступил также [Альфред] Розенберг, заявивший, что понятие „Советский Союз“ должно быть стерто с географической карты»[5183]. Фитин переслал эту сводку Меркулову. «В ночь с 16 на 17 июня мне в кабинет позвонил нарком, — вспоминал Фитин, — и сказал, что к часу ночи я вызван к И. В. Сталину».

У себя в «Уголке» Сталин не пригласил никого из собравшихся садиться. Фитин увидел у него на столе стопку донесений разведки, причем наверху лежало его собственное последнее донесение. Пока он докладывал, деспот ходил взад-вперед по кабинету. Затем, раздраженно сетуя на дезинформацию в донесениях о неминуемой войне, Сталин приказал им всем возвращаться к себе и еще раз проверить все сообщения от Корсиканца и Старшины[5184]. «Несмотря на нашу осведомленность и твердое намерение отстаивать свою точку зрения на материалы, полученные Управлением, мы еще пребывали в состоянии определенной возбужденности, — впоследствии вспоминал Фитин. — Это был вождь партии и страны с непререкаемым авторитетом. А ведь могло случиться и так, что Сталину что-то не понравится или в чем-то он усмотрит промах с нашей стороны, и тогда любой из нас может оказаться в весьма незавидном положении»[5185]. Сталин в самом деле был крайне рассержен. «Т-щу Меркулову, — написал он зеленым карандашом на сопроводительной записке наркома, приложенной к донесению Фитина, — можете послать ваш „источник“ из штаба герм. авиации к еб-ной матери. Это не источник, а дезинформатор»[5186].

Когда Криппс уезжал из Москвы в Лондон, нацистские функционеры опасались худшего: что в ходе этой поездки будут уточнены последние детали британо-советского соглашения[5187]. Беспокойство Германии свидетельствовало о большом потенциале такого варианта, который так и не прельстил Сталина. В свою очередь, Криппс на заседании британского правительства 16 июня все еще ожидал, что Германия предъявит СССР ультиматум, хотя это никогда не входило в намерения Гитлера[5188]. Впрочем, ознакомившись с перехваченными немецкими донесениями, Криппс изменил свою точку зрения. Он встретился с советским послом, и после их разговора Майский записывал в дневнике (18.06): «Гитлер не может броситься в последний решительный бой против Англии до тех пор, пока не ликвидирована потенциальная угроза для Германии с востока. Красная армия — серьезная сила, и в 1942 году, когда все дефекты, обнаруженные финской кампанией, будут изжиты, для германской атаки на СССР будет уже поздно… Криппс убежден, что он [Гитлер] ударит. Больше того, Криппс располагает абсолютно достоверной информацией, что именно таковы планы Гитлера… Члены брит[анского]пра[вительства], с которыми Криппс беседовал, считают, что прежде, чем атаковать СССР, Гитлер поставит нам определенный ультиматум. Криппс с этим не согласен. Гитлер просто нападет на нас без всякого предупреждения, потому что он заинтересован не в том или ином количестве продовольствия, сырья и т. п., которое он хотел бы получить от СССР, а в разгроме самой страны, в уничтожении Красной армии»[5189].

18 июня генерал Кестринг, зная, с каким нетерпением Гитлер ожидает известий о всеобщей мобилизации в СССР (которая могла бы послужить для него удобным предлогом), тем не менее снова сообщал в Берлин правду: в Советском Союзе сохраняется спокойствие[5190]. Сталин видел мир в самых мрачных красках: в его представлении в нем властвовали невидимые зловещие силы, повсюду скрывались враги и никому нельзя было доверять. Но сейчас, перед лицом самого мощного вызова, брошенного ему за всю его жизнь, его патологическая подозрительность сработала против него. За событиями первых месяцев 1941 года он усматривал две игры: попытки англичан втянуть его в войну с Гитлером и попытки немцев запугать и шантажировать его. Но в реальности ни той, ни другой игры не велось. По иронии судьбы активное проникновение в германские секреты силами убежденных агентов-антифашистов благодаря умелой германской кампании дезинформации и недоверчивости Сталина оказалось очередным оружием в руках нацистов. Разумеется, деспот был далеко не одинок в своих заблуждениях. Но в этом и заключалась величайшая ирония: даже если бы он был способен различить сигнал посреди шума, это все равно бы ему не сильно помогло. Сталин позволил немцам собственноручно убедиться в том, что его усилиями была создана армия колоссальных размеров, оснащенная новейшим вооружением. Однако нацеленность Красной армии на передовую оборону — ключевой момент советской военной доктрины, которую полностью разделяли и Сталин, и верховное командование, — означала, что заранее предполагалось глубокое проникновение германских сил на советскую территорию. Эта сильнейшая уязвимость сохранялась даже в случае превентивного советского удара[5191]. Впрочем, при всем при том на третьей неделе июня у Сталина сохранялась еще одна возможность — и это вызывало тревогу у Гитлера.