Сталин. Том 2. В предчувствии Гитлера, 1929–1941

Кода. «Уголок», суббота, 21 июня 1941 года

Сталин своими обычными небольшими шагами ходил взад-вперед по кремлевскому кабинету, сжимая в здоровой руке трубку. Была суббота 21 июня 1941 года. Предыдущей ночью он после полуночи поужинал на своей Ближней даче в кунцевском лесу и вернулся в Кремль уже после полудня[5194]. Из его кабинета в бельэтаже построенного при Екатерине Великой Сенатского дворца можно было увидеть весь мир, по крайней мере сталинский мир. На протяжении долгих лет многие партийные боссы, директора предприятий, военачальники и сотрудники советской тайной полиции, ученые и артисты, удостоенные там аудиенции, предполагали, что Сталин ходит по кабинету, чтобы сдержать свои бурные эмоции или, наоборот, заставить понервничать тех, кто находился рядом с ним. Всегда только он один был на ногах, шагая взад и вперед, подходя сбоку к тем, кто говорил или только что замолчал, и глядя им в глаза или в спину. Только самые близкие к Сталину люди знали, что он почти постоянно испытывает боль в суставах ног, возможно, генетически обусловленную и ослабевавшую, когда он ходил[5195]. Он прогуливался и по Кремлю, между Сенатом и Арсеналом, обычно в одиночку, трогая листья на деревьях и распугивая ворон. (А за ним шла охрана и убивала птиц[5196].) Почти непрерывное движение, в котором находился Сталин, было похоже на вихрь носившихся в его голове мыслей. Он уже целый год, особенно после ошеломляющей победы немцев над Францией в июне 1940 года, жил в состоянии невыносимого напряжения[5197].

«Правда» (21.06) сообщала, что только что завершился двухдневный пленум туркменского ЦК, посвященный вопросам хлопководства. Также газета критиковала Сталинградский тракторный завод, не выпустивший ни одного топора, ни одной сковородки из заказанных десятков тысяч, призывала собрать урожай хлеба без потерь и хранила молчание в отношении того, почему из немецкого посольства эвакуируют персонал, а также вывозят картины, старинные ковры и серебро[5198]. В свою очередь, НКГБ докладывал о массовом исходе немцев, а также о том, что итальянское посольство тоже получило приказ эвакуироваться[5199]. Разведданные, предупреждавшие о грядущей войне титанических масштабов, приходили отовсюду. Как докладывал из Софии (21.06) советский агент Павел Шатев (Коста), македонский сепаратист, немецкий эмиссар сказал представителю союзной Болгарии, что «военное столкновение ожидается 21 или 22 июня»[5200]. Чжоу Эньлай по каналам Коминтерна передавал, будто бы Чан Кайши «упорно заявляет, что Германия нападет на СССР, и намечает даже дату — 21.06.41!» — и это сообщение побудило Димитрова тем утром позвонить Молотову. «Положение неясно, — сказал ему Молотов. — Ведется большая игра. Не все зависит от нас»[5201].

Сталин ликвидировал частную собственность и взвалил на себя ответственность за советские аналоги Вашингтона, Уолл-стрит и Голливуда вместе взятые, вследствие чего в этой системе чрезмерного деспотизма все было завязано на одного человека. Он жаловался на усталость, особенно к концу своих длинных рабочих дней, и страдал от бессонницы, что никогда не признавалось публично, но в полной мере проявлялось в окончательном переходе подчинявшихся ему многочисленных функционеров на ночной режим работы. Лишь немногие приближенные знали об одолевавших его воспалениях и многодневных лихорадках. За границей ходили слухи о его проблемах со здоровьем, и он давно перестал прибегать к услугам иностранных врачей, однако в узком кругу русских врачей были прекрасно известны все его болезни и телесная неполноценность, включая едва двигавшуюся левую руку, толстые, бесцветные ногти на правой ноге и два сросшихся пальца на левой ноге (согласно традиционному русскому поверью, признак связи с адскими силами). Сталин подолгу отказывался подвергаться медицинскому осмотру и перестал принимать выписывавшиеся ему лекарства из кремлевской аптеки[5202]. Обслуга уже не приносила ему обеды из кремлевской столовой, готовя пищу у него в квартире и в его присутствии снимая пробу со всех блюд. И все равно Сталина то и дело подводил желудок. Он регулярно страдал от приступов диареи[5203].

Уже пятый год подряд, с тех пор как он принял в отпуске решение вмешаться в испанские события, он не планировал уехать в свое убежище в Сочи. Юные пионеры разъезжались по летним лагерям, в Химках, поблизости от столицы, намечалось открытие нового водного стадиона. Афиши извещали о грядущих выступлениях в московском летнем театре «Эрмитаж» Леонида Утесова и его джаза, чьи чудесные мелодии могла насвистывать вся страна, от Балтики до Тихого океана[5204]. А Сталин все ходил и ходил по своему кабинету в здании Сенатского дворца, выстроенного немкой Екатериной Великой, российской императрицей, «во славу государства Российского». Через несколько десятилетий после его возведения, в начале осени 1812 года, в Москву вторгся Наполеон со своим воинством. Французская Великая армия, в которой служило много христиан-поляков, итальянцев, так же как и немцев, испражнялась в кремлевских православных церквях и упражнялась в стрельбе по святым иконам. После того как русские своими хитрыми приемами сопротивления довели оккупантов до голода, Наполеон, собираясь отступать, приказал взорвать Кремль. Сильный дождь погасил фитили, уменьшив ущерб, но взрывами все-таки были разрушены часть стены и несколько башен. Сенатский дворец пострадал от огня.

Кремль, подвластный Сталину, тоже пережил вторжение, хотя и не такое, какого он давно боялся. Вдоль длинных, покрытых красными коврами коридоров, ведущих к его «Уголку», была расставлена армия часовых. «Заметили, сколько их там стоит? — спросил однажды Сталин у одного военачальника. — Идешь каждый раз по коридору и думаешь: кто из них? Если вот этот, то будет стрелять в спину, а если завернешь за угол, то следующий будет стрелять в лицо». Этот военачальник, адмирал Иван Исаков, получивший при рождении имя Ованес Исаакян, был армянином, имевшим кавказские корни, подобно Сталину, но и его, как и всех остальных, ошарашивала такая сверхподозрительность[5205]. На самом деле никто никогда всерьез не пытался убить Сталина. Но к этому «стальному человеку», этому, по словам национального казахского поэта, «учителю Вселенной», который был «глубже, чем океан, выше, чем Гималаи, светил ярче солнца», издалека подкрадывался бывший австрийский капрал и маляр. Вдвоем они являли собой разительный контраст: Гитлер — недисциплинированный «художник», Сталин — вышколенный семинарист; Гитлер — антисемит и немецкий националист, Сталин — марксист-ленинец и русский великодержавный националист. Впрочем, источником геополитического конфликта служили не только личные различия между ними, но и различия между их странами в том, что касалось истории и географии, а также различия в государственных системах[5206].

Гитлер добился значительных успехов в начале Второй мировой войны. Он аннексировал свою родную Австрию, чешские земли, большую часть Польши и кусочек Литвы, построив Большую Германию, создания которой в 1871 году, во время войн за объединение Германии, сознательно избегал Отто фон Бисмарк (считавший, что существование Австро-Венгрии необходимо для равновесия сил). Войска Гитлера захватили Норвегию, Данию, Нидерланды с Бельгией, Балканы и Северную Францию. Перед фюрером склонились французский лев Первой мировой войны маршал Филипп Петен (возглавивший формально независимую, оставшуюся после капитуляции часть Франции — Вишистское государство) и другие вассалы, включая румынского кондукэтора (Йона Антонеску), «Его Высочество» регента сухопутной Венгрии (адмирала Миклоша Хорти), правителя Словакии (католического священника Йозефа Тисо), марионеточного вождя фашистской Хорватии (Анте Павелича), царя Болгарии (Бориса III), президента Финляндии и итальянского дуче, не говоря уже об испанском генералиссимусе. Фактически фюреру подчинялась вся Европа от Ла-Манша до советской границы, так как только Швеция и Швейцария оставались нейтральными, да и те экономически сотрудничали с нацистской Германией. Правда, упрямые британцы по-прежнему отказывались примириться с ним, но Лондону никогда бы не удалось покончить с господством Берлина на континенте. При этом у Гитлера был заключен пакт о ненападении со Сталиным. Вправду ли он собирался рискнуть и напасть, поставив на карту все свои завоевания? Не забыл ли он о печальном опыте Наполеона? В 1812 году, имея окно перед наступлением русской зимы, Наполеон начал войну 24 июня.

День 21 июня выдался чрезвычайно душным, и главный помощник Сталина Александр Поскребышев был мокрым от пота, несмотря на открытое окно, за которым поникли неподвижные листья на деревьях[5207]. Поскребышев, сын сапожника, как и деспот, которому он служил, занимал приемную, через которую приходилось проходить всем посетителям, и все они неизменно засыпали его вопросами: «Зачем вызывали?», «Какое настроение [у Сталина]?», на которые Поскребышев лаконично отвечал: «Узнаете». Он был незаменимым человеком: отвечал на телефонные звонки и разбирал груды документов в полном соответствии с предпочтениями Сталина. Однако в 1939 году Сталин позволил Берии арестовать любимую жену Поскребышева как троцкистку. (Берия прислал в подарок двум их маленьким дочерям большую корзину фруктов, а затем убил их мать[5208].) Сейчас Поскребышев сидел за столом под фотографией моложавого Сталина в буденовке с красной звездой и пытался охладиться бутылкой нарзана. По приказанию Сталина около двух часов дня он позвонил генералу Ивану Тюленеву, командующему Московским военным округом. Вскоре генерал услышал в трубке глуховатый голос Сталина, спрашивавшего: «Товарищ Тюленев, как обстоит дело с противовоздушной обороной Москвы?» После короткого доклада Сталин сказал: «Учтите, положение неспокойное, и вам следует довести боевую готовность войск противовоздушной обороны Москвы до семидесяти пяти процентов»[5209].

Поскребышев выложил на стол Сталину очередную разведсводку, доставленную фельдъегерем. Почти все эти сводки были не похищенными документами, а пересказом слухов. Посол Майский, хотя его и ознакомили с британскими данными о сосредоточении германских сил (он не знал этого, но почти все они были добыты путем перехвата и расшифровки немецких сообщений), писал в Москву (21.06), что он говорил Криппсу: «Как и прежде, я считаю нападение Германии на СССР маловероятным»[5210]. Однако посол Деканозов, тоже знакомый с кремлевской точкой зрения и последствиями, ожидавшими тех, кто ей противоречил, под впечатлением сообщений, полученных от лучших советских шпионов, в конце концов написал из Берлина, что германские действия указывают на неминуемое вторжение[5211]. Сталин, судя по всему, решил, что его берлинскому послу скармливают дезинформацию британские агенты, и заявил, что Деканозов «не такой уж умный человек, чтобы разобраться в этом»[5212].

Макс Клаузен передал из Токио (21.06) еще одну радиограмму от Зорге, на этот раз составленную днем ранее: «Германский посол в Токио Отт сказал мне, что война между Германией и СССР неизбежна»[5213]. Сроки нападения в депеше не указывались. В глазах Сталина вопрос состоял не в том, неизбежна ли война с нацистским режимом, а в том, неизбежна ли она в этом году[5214]. На его столе накапливались десятки и десятки предупреждений о вторжении, но почти все его предполагаемые сроки, включая не менее 14 точно указанных, уже миновали. Они находились в диапазоне от самых ранних, таких как «март 1941 г». (из сообщения от 29.12.1940), «20 мая», «апрель или май», «6 апреля», «20 апреля», «между 15 мая и 15 июня», до более поздних: «либо в мае, либо после победы над Англией», «не сегодня и не завтра», «18 мая», «25 мая», «в конце мая», «летом 1941 г. до уборочной кампании», «в начале июня», «не позже 15 июня», «около 15 июня», «15 июня» и «15–20 июня». Единственными оставшимися вариантами были «22–25 июня» (донесение от 16 июня) и «21 или 22 июня»[5215]. Окно вторжения вскоре должно было закрыться; Сталин практически получил свободу еще на целый год.

Да что там секретные сообщения разведки — предупреждениями были испещрены первые полосы газет всего мира. Однако в свете того, как Сталин сам использовал газеты, он видел в крикливых заголовках провокации. Он полагал, что Англия (и США) не хотят ничего иного, как войны между СССР и нацистской Германией — и это было правдой, — но по этой причине он отмахивался от всех предупреждений о немецком нападении. Он знал, что в Германии ощущается сильная нехватка многих товаров — и это тоже было правдой, — и потому считал, что ей нужно от него еще больше поставок, в силу чего германское вторжение будет обречено на провал, поскольку эти поставки окажутся под ударом. Он знал, что Германия проиграла Первую мировую войну, потому что сражалась на два фронта — что опять же было правдой, — и делал отсюда вывод, что немцы осознают самоубийственность нападения на СССР до разгрома Англии на западе[5216]. Эти логические рассуждения стали для Сталина ловушкой, позволив немцам распространять по всей видимости всеохватывающее объяснение того, чего они не могли скрыть: сосредоточения колоссальных сил. Утверждалось, что цель Гитлера — не война, а вымогательство у СССР новых уступок[5217]. Обвиняя своих разведчиков в том, что они подсовывают ему дезинформацию, Сталин бил прямо в точку[5218]. Однако он не имел представления, как ему отличить дезинформацию от точных разведданных. Он объявлял дезинформацией все, во что не желал верить.

Блестящая нацистская кампания дезинформации породила горы донесений советской разведки с утверждениями о том, что грядет война и что в итоге все сведется к шантажу, и если последнее было правдой, то первое не должно было ею быть. Ложь об ультиматуме стала в глазах Сталина абсолютной истиной; с учетом его неуверенности в способности Красной армии выстоять против вермахта ему отчаянно требовалось, чтобы это было истиной.

Шантаж, несомненно, отвечал натуре Гитлера. Англичане поначалу отмахивались от наращивания германских сил на востоке и соответствующих слухов о военном противостоянии на восточном фронте как от «несбыточных пожеланий». Затем они уцепились за теорию об ультиматуме, от которой многие британские должностные лица не желали отказываться даже после того, как были перехвачены и расшифрованы немецкие боевые приказы с указанием точных сроков нападения. В то время как Геринг доводил до сведения своих высокопоставленных знакомых в Англии, известных своей болтливостью, что он лично составил список требований для предъявления Советскому Союзу, чтобы Германия могла продолжать борьбу с Англией, люди Геббельса распускали слухи, что вскоре фюрер потребует сдать ему в 99-летнюю аренду Украину[5219]. Сталин оказался в том же положении, в которое он сам поставил Финляндию в 1939 году. Принципиальное различие заключалось в том, что если он выдвинул свои требования финнам и желал вести с ними переговоры, то сейчас он все еще дожидался требований от Гитлера, который не намеревался ни о чем договариваться. Тем временем Германия провела сосредоточение сил, необходимых для вторжения.

Полковник Георгий Захаров, удостоенный наград летчик-истребитель, получил приказ провести при свете дня разведку приграничной местности с германской стороны, и он докладывал, что вермахт приготовился к нападению[5220]. НКГБ обнаружил, что немецкие диверсанты, беззастенчиво проникающие на советскую территорию, получили приказ «в случае если до их возвращения в Германию немецкие войска перейдут границу, явиться в расположение любой немецкой войсковой части, находящейся на советской территории»[5221]. Советская контрразведка отмечала, что немцы энергично вербуют недовольных белорусов, прибалтов и украинцев, создававших подпольные группы и совершавших террористические акты, хотя Сталин якобы уже давным-давно разгромил пятую колонну в ходе кампании террора. Перегруженные советские железные дороги, требовавшиеся для переброски войск на запад, были забиты десятками тысяч «антисоветских элементов», высылавшихся на восток с аннексированных территорий[5222]. 21 июня Меркулов приказал провести на Украине новую волну превентивных арестов в целях пресечения диверсий: «Немедленно телеграфируйте, к какому сроку указанная операция может быть вами подготовлена, а также ориентировочно о количестве лиц, могущих быть изъятыми, с разбивкой их на категории»[5223].

Сталин же все ходил и ходил. На самом деле он скорее ковылял, поскольку его ноги отчасти утратили подвижность после того, как он в детстве попал под фаэтон. Как обычно, он носил привычные мешковатые брюки, заправленные в сильно изношенные черные кожаные сапоги, и стилистически соответствующий штанам китель цвета хаки, застегнутый до самого ворота, простой и функциональный, непохожий на буржуазные костюмы, которым отдавал предпочтение Ленин. Одежда Сталина была выдержана в военном стиле, не являясь настоящей военной формой, этот стиль получил популярность в России с подачи сначала Александра Керенского, а затем и — да, да — Троцкого. Его бывший смертельный враг прожил после смерти Ленина шестнадцать лет — целую вечность, проникшую и в кремлевский «Уголок» на острие его ядовитого пера. Но какими силами располагал Троцкий к моменту, когда сталинским убийцам удалось пробить ему голову ледорубом на запущенной мексиканской вилле, — несколькими тысячами разрозненных сторонников?[5224] А тем временем немецкие танки, самолеты и понтонные мосты выдвигались к самой границе, защищенной заграждениями из колючей проволоки, которые между тем снимались. Лязг и рев немецких моторов были слышны и на советской стороне.

За обитым сукном столом для совещаний — главным предметом обстановки в «Уголке» — Сталин провел множество совещаний, посвященных подготовке к войне. «У Сталина была поразительная работоспособность, — отмечал Молотов, сохранивший за этим столом закрепленное за ним место, несмотря на то что был снят с должности главы правительства. — Пушки — так пушки, танки — так танки»[5225]. За годы трех пятилеток его стараниями было построено 9 тысяч новых промышленных предприятий, а советская военная промышленность в течение десяти лет росла даже более высокими темпами, чем ВВП[5226]. Только после 1939 года в стране было сформировано 125 новых дивизий, а Красная армия достигла численности в 5,37 миллиона человек, став крупнейшей армией в мире[5227]. В ней насчитывалось 25 тысяч танков и 18 тысяч боевых самолетов — в 3–4 раза больше, чем у Германии. Сталин знал, что немцы вследствие предубеждений и неосведомленности недооценивают эти колоссальные силы, и потому организовал посещение немцами советских авиационных и танковых заводов и даже позволил самолетам Геринга вести почти беспрепятственную разведку позиций советских войск, аэродромов, военно-морских баз и складов оружия[5228]. Кроме того, сталинские шпионы распускали слухи, что в случае германского нападения советская авиация атакует Берлин химическим и бактериологическим оружием. Сталин на месте Гитлера воздержался бы от нападения.

Само собой, если твоя страна действительно настолько хорошо вооружена, то почему бы не позволить глупому врагу недооценить тебя? Потому что Зимняя война с Финляндией продемонстрировала слабость советских вооруженных сил не только Гитлеру, но и Сталину[5229]. Красная армия все еще пребывала в разгаре затеянного после финской войны грандиозного, длительного, противоречивого процесса перевооружения и реорганизации.

Вследствие того, что Сталин очень рано приступил к массовому выпуску вооружений в условиях стремительного технического прогресса, более 10 тысяч советских танков (Т-26 и БТ-7) к тому моменту уже устарели, в то время как более современных Т-34 (45-миллиметровая броня) и КВ (75-миллиметровая броня) было выпущено только около 1800 штук. Аналогичным образом самые передовые боевые самолеты (Як-1, МиГ-3, Пе-2) составляли лишь четверть военно-воздушных сил[5230]. Кроме того, сталинские военные приготовления носили отпечаток расправ с тысячами лояльных офицеров, особенно таких высших военачальников, как Василий Блюхер, в руку которому вложили выбитый у него глаз, прежде чем он умер под пыткой, и одаренный Михаил Тухачевский, чьей кровью были залиты все его «признания» в том, что он был немецким агентом незадолго перед тем, как Сталин подписал пакт с Гитлером[5231]. Сейчас же 85 % всех офицеров были не старше 35 лет, а доля тех, кому уже исполнилось 45, составляла около 1 %. 45-летнего возраста не достигли 620 генералов, 55-летнего — 393, и лишь 63 генерала переступили этот рубеж. Многие из них еще недавно были майорами. В Красной армии один офицер приходился на девятерых солдат по сравнению с одним на девятнадцать в Японии и одним на двадцать девять в Германии, но советский офицерский корпус разбух за счет тех, кто служил в армейском политическом аппарате. Из 659 тысяч советских офицеров лишь около половины закончили военное училище, причем каждый четвертый имел лишь минимальное военное образование (несколько курсов), а каждый восьмой вовсе не получил его[5232].

В последнее время верх все чаще брала темная сторона натуры Сталина. «Сталина нервировали и раздражали постоянные сообщения (и устные, и письменные) об ухудшении отношений с Германией», — вспоминал адмирал Кузнецов[5233]. На лице Сталина читались напряжение и даже страх, одолевавшие его до такой степени, что он порой забывал набить свою трубку табаком из папирос «Герцеговина Флор», от которого пожелтели его зубы и усы. «Он чувствовал, что надвигается угроза, — вспоминал Хрущев, партийный босс Украины, находившийся в Москве до 20 июня. — Справится ли наша страна? Справится ли наша армия?»[5234]

С мая 1941 года в Кремле по ночам запрещалось зажигать свет. Однако на 21 июня приходилось летнее солнцестояние — это был самый длинный день в году. Около 5 часов вечера Сталин приказал Александру Щербакову, партийному начальнику Москвы и Московской области, и Василию Пронину, председателю Исполкома Моссовета, чтобы все районные партийные секретари оставались на местах[5235]. В 6.27 вечера в «Уголок» явился Молотов — как всегда, первым. В 7.05 прибыли Ворошилов, Берия, Вознесенский, Маленков, Тимошенко, адмирал Кузнецов и Григорий Сафонов, молодой заместитель генерального прокурора, отвечавший за военные трибуналы на железных дорогах и на флоте. Судя по всему, темой разговора служили последние события, указывавшие на приближение войны, и вопрос о том, не являются ли они провокациями, способными вовлечь страну в нее, чего так боялся Сталин[5236]. Германия собрала силы, необходимые для нападения. По оценке Филиппа Голикова, главы советской военной разведки, из всех имевшихся у Германии примерно 285 дивизий против СССР были сосредоточены только 120–122, при том что против Англии было выставлено от 122 до 126 (предполагалось, что остальные 44–48 составляют резерв)[5237]. На самом деле к границе СССР было выдвинуто около 200 дивизий, включая 154 немецкие, всего не менее 3 миллионов солдат вермахта и полмиллиона солдат из союзных Германии стран, а также 3600 танков, 2700 самолетов, 700 тысяч полевых орудий и прочей артиллерии, 600 тысяч автомобилей и 650 тысяч лошадей. У СССР на западе имелось около 170 дивизий общей численностью до 2,7 миллиона человек, а также 10 400 танков и 9500 самолетов[5238]. Две крупнейшие армии в мировой истории выстроились лицом к лицу вдоль границы протяженностью примерно 2 тысячи миль.

Такое мощное сосредоточение советских войск свидетельствует и об осознании Сталиным серьезнейшей опасности со стороны Германии, и о его непонимании природы блицкрига. Однако лишь одна из двух огромных армий у границы была приведена в боевую готовность[5239]. Сталин дал согласие на скрытое выдвижение стратегических резервов на запад и с запозданием наконец уступил настояниям Тимошенко и Жукова, чтобы Красная армия начала мероприятия по маскировке аэродромов, танковых парков, складов и военных сооружений (которые во многих случаях требовалось перекрасить)[5240]. Но он не разрешил войскам занять боевые позиции, опасаясь, что этот ход лишь сыграет на руку германским милитаристам-авантюристам, стремящимся к войне и желающим навязать Гитлеру свою волю, так же как они действовали, когда выдвигали части вермахта за обговоренную советско-германскую линию разграничения в Польше в 1939 году. Советским самолетам было запрещено совершать полеты в пределах 6 миль от границы. Тимошенко и Жуков, прислушиваясь к предупреждениям Сталина и ощущая на себе пристальный взгляд Берии и его подручных, приняли все меры к тому, чтобы фронтовые командиры не делали провокаций и не поддавались им[5241]. Также Берия поручил Судоплатову организовать ударную группу «из числа опытных диверсантов, способных противостоять любой попытке использовать провокационные инциденты на границе как предлог для начала войны»[5242].

Советская разведка докладывала, что в полную боеготовность приведены не только германские, но и румынские, венгерские, словацкие и финские силы[5243]. Но Сталин, уже давно уступив немцам инициативу, фактически был парализован. Практически любой его шаг мог быть использован Гитлером как предлог для вторжения. 20 июня начальник порта в советской Риге, позвонив Микояну, сообщил, что все 25 находившихся там немецких судов собираются отплывать 21 июня, даже не закончив погрузки или разгрузки, и спрашивал, каким образом задержать их. Когда Микоян поспешил с этим известием в «Уголок», Сталин приказал ему отпустить немецкие суда, потому что, если они будут задержаны, Гитлер может расценить это как повод для начала войны[5244]. В то время как все германские суда спокойно ушли 21 июня, советское грузовое судно «Магнитогорск», даже не используя шифра, поспешно послало паническую радиограмму, уведомляя Балтийское морское пароходство в Ленинграде, что ему без всяких объяснений запрещено покидать немецкий порт Данциг. В немецких портах было задержано более 40 советских торговых судов[5245].

В 7 часов вечера Герхард Кегель (Икс), советский шпион в германском посольстве, во второй раз за день тайно встретился со своим куратором Леонтьевым (Петровым), чтобы сообщить ему, что немецкому персоналу, проживавшему вне посольства, было приказано немедленно переселиться в него и что «все считают, что наступающей ночью начнется война»[5246]. В 8 часов вечера Голиков разослал эту новую информацию в запечатанных конвертах Сталину, Молотову и Тимошенко[5247]. Тимошенко, Кузнецов, Сафонов и Вознесенский покинули «Уголок» в 8.15 вечера. Спустя пять минут ушел и Маленков. Никаких значительных решений на этом совещании принято не было[5248].

Затем позвонил Жуков, сообщая, что границу перешел еще один немецкий солдат, предупредивший, что через несколько часов начнется нападение[5249]. Именно таких провокаций и боялся Сталин. Он вызвал Жукова в Кремль вместе с только что ушедшим Тимошенко. Оба они явились в кабинет к Сталину в 8.50 вместе со старым дружком Сталина маршалом Буденным, заместителем наркома обороны[5250]. В то время как двое подручных в пенсне — Молотов и Берия — вторили Сталину, не желавшему признавать, что Гитлер замыслил нападение, оба командира из крестьян понимали, что Германия приготовилась к броску[5251]. И все же, когда Сталин утверждал обратное, они думали, что он располагает какой-то информацией и пониманием ситуации, которых нет у них. Так или иначе, они знали, во что им обойдется утрата его доверия. «У всех на памяти были еще недавно минувшие годы, — вспоминал Жуков, — и заявить вслух, что Сталин не прав, что он ошибается, попросту говоря, могло тогда означать, что, еще не выйдя из здания, ты уже поедешь пить кофе к Берии»[5252].

Тем не менее оба они, ссылаясь на показания перебежчика, требовали объявления всеобщей мобилизации, что в глазах Сталина было равносильно войне. «А не подбросили ли немецкие генералы этого перебежчика, чтобы спровоцировать конфликт?» — спросил Сталин. «Нет, — ответил Тимошенко. — Считаем, что перебежчик говорит правду». Сталин спросил: «Что будем делать?» Тимошенко долго молчал. Наконец, нарком обороны предложил: «Надо немедленно дать директиву войскам о приведении всех войск приграничных округов в полную боевую готовность». Проект директивы Тимошенко и Жуков принесли с собой[5253].

Где же ультиматум? Сталин не оставлял попыток достучаться до Гитлера и после того, как провалилась затея с бюллетенем ТАСС. «Молотов просил разрешения приехать в Берлин, но получил отказ, — записывал в своем дневнике Геббельс (18.06). — Наивная просьба»[5254]. В тот же день в германское Министерство иностранных дел без приглашения явился Деканозов, ничего не говоривший о визите Молотова, но все равно вызвавший ужас своим посещением[5255]. «Наша главная политическая забота — как бы не позволить Сталину сделать какой-нибудь щедрый жест, который в последний момент смешает нам все карты», — записывал в дневнике статс-секретарь Вайцзеккер, заместитель Риббентропа, но далее он отмечал, что бездарный советский посол «всего лишь говорил о нескольких малосущественных текущих вопросах». Вайцзеккер ловко подсунул ему карту Ближнего Востока, словно внимание Германии было приковано к британским позициям. «Посол покинул меня, а о германо-советских отношениях так ни слова и не было сказано»[5256]. Утром 21 июня Молотов прислал Деканозову телеграмму, в которой наказывал ему передать лично Риббентропу прилагавшийся дипломатический протест против нарушений советской границы немцами и использовать его как предлог для прояснения обстановки[5257]. «В тот день несколько раз звонил Молотов, требуя выполнения его указаний», — вспоминал дежурный сотрудник посольства. Однако Риббентроп специально уехал из Берлина, прислав инструкцию уведомить Деканозова, что с ним свяжутся, как только нацистский министр иностранных дел вернется, когда бы это ни произошло. Советский дежурный, оставшийся в посольстве после того, как около 7 часов вечера разошлись остальные сотрудники, звонил в германское Министерство иностранных дел каждые полчаса.

Вместо того чтобы дожидаться ультиматума от Гитлера, Сталин мог бы заранее огласить свой ответ на него. Это был единственный ход, который у него оставался, и в потенциале ход очень сильный. Гитлер боялся, что хитрый советский деспот каким-то образом перехватит инициативу и в одностороннем порядке публично объявит о драматических и очень значительных уступках. Вероятно, Сталин говорил с Молотовым о возможных советских уступках, но, если такие разговоры и были, их записи не сохранились. Судя по всему, он ожидал, что Германия потребует Украину, кавказские нефтяные месторождения и беспрепятственный проход сил вермахта по советской территории с целью удара по англичанам на Ближнем Востоке и в Индии. В июне в Москве состоялась премьера пьесы «В степях Украины» — фарса на тему коллективизации, сочиненного лауреатом Сталинской премии Александром Корнейчуком, — как бы в знак того, что эти степи никогда не будут отданы[5258]. Сталин распространял в Праге и других местах на территории Большого рейха свою собственную дезинформацию, доходившую до Берлина, о мнимом расколе в советских правящих кругах — сам Сталин якобы был за уступки, генералитет против — и о том, что, даже если Германия не нападет, но потребует Украину, Сталин будет свергнут в ходе путча, организованного «русским патриотическим империалистическим движением», готовым воевать, и Германия будет втянута в войну на два фронта[5259].

При этом сталинская кампания дезинформации тоже шла на поводу у германской дезинформации. В отличие от германской она не основывалась на реальном проникновении в образ мыслей противника.

Сталин мог бы публично объявить о своей готовности вступить в войну на стороне Германии против Англии с целью отомстить великой державе, которую он больше всего поносил, и, что самое главное, лишить тем самым Гитлера его аргумента, что Англия не сдается, ожидая, что Советский Союз рано или поздно придет ей на помощь. Также вместо этого или вместе с этим Сталин мог бы начать демонстративный отвод советских войск от границы и тем самым разрушить главное публичное оправдание войны, звучавшее из уст нацистского вождя: на «наращивание советских сил» следует ответить «превентивным ударом»[5260].

Вместо того чтобы пойти на хитрость, Сталин обманул сам себя. Он цеплялся за убеждение, что Германия не нападет, пока не побеждена Англия, хотя у той не было армии на континенте и она не обороняла свою территорию и не имела возможности осуществить оттуда вторжение[5261]. Он полагал, что, когда Гитлер наконец предъявит ультиматум, он сможет тянуть время путем переговоров: может быть, и уступит, если требования окажутся терпимыми, и тем самым избежит войны или же, что более вероятно, затянет переговоры до момента, когда время для вторжения будет упущено, и таким образом получит еще один критически важный год. Кроме того, Сталин думал, что, даже если у него ничего не выйдет и война все равно начнется, немцам понадобится по крайней мере еще две недели, чтобы полностью мобилизовать свои главные силы вторжения, а это даст и ему время на мобилизацию. Когда же его шпионы в Берлине и других местах сообщали, что вермахт «закончил все военные приготовления», до него не доходило, что в первый же день войны на Советский Союз обрушится вся мощь германской военной машины.

Из советского посольства в Берлине сообщали, что Риббентроп еще «не вернулся в город». Тем временем в «Уголке» у Сталина продолжался довольно напряженный разговор с участием Тимошенко и Жукова, но Молотов их покинул. Сталин велел ему вызвать Шуленбурга в Сенатский дворец к 9.30 вечера[5262]. Немецкий посол, под присмотром которого во дворе посольства в соседнем Леонтьевском переулке сжигались секретные документы, тут же явился. Граф был глубоко разочарован тем, что пакт между Гитлером и Сталиным, в заключении которого он сыграл важную роль, обернулся не инструментом сделки в стиле Мюнхена по разделу польских территорий с целью избежать войны, а Второй мировой войной[5263]. Сейчас же он боялся советско-германского конфликта, о котором повсюду шептались, и отправился в Берлин, чтобы лично встретиться с Гитлером, но вернулся оттуда с пустыми руками. В отчаянии он даже послал в Берлин советника своего посольства Гебхардта фон Вальтера, чтобы тот в последний раз попытался разузнать планы предполагаемой войны и получил соответствующие инструкции, но и из этой попытки ничего не вышло[5264]. Молотов хотел знать, почему Германия эвакуирует персонал посольства, тем самым раздувая слухи о войне. И почему Германия не дала ответа на бюллетень ТАСС?

Молотов вручил графу адресованный Риббентропу протест с подробным изложением систематического нарушения немцами советского воздушного пространства и слезно сказал ему, что «Советское правительство не в состоянии понять причин недовольства Германии в отношении СССР, если такое недовольство существует». Он заявил, что у «германского правительства нет причин быть недовольным Россией». Шуленбург ответил, что «все эти вопросы имеют основание», но сказал, что «он на них не в состоянии ответить, так как Берлин его совершенно не информирует». Молотов встречался с Гитлером лицом к лицу в грандиозной нацистской рейхсканцелярии, и переводчик Гитлера после той встречи отмечал: «Еще ни один посетитель не говорил так [с Гитлером] в моем присутствии»[5265]. Но сейчас нарком иностранных дел мог лишь несколько раз выразить «сожаление, что [посол Гитлера] не может ответить на поставленные вопросы»[5266].

От себя Молотов вернулся в «Уголок» к Сталину, спустившись на один этаж; этот путь занимал две-три минуты[5267]. Там все еще находились Ворошилов, Тимошенко, Жуков и Буденный; к ним присоединился Мехлис. Около 10 часов вечера удушливую жару внезапно разогнал порыв ветра, трепавший занавески на открытых окнах и поднимавший клубы летней пыли на улицах. Затем прогремел гром. На Москву обрушились потоки дождя[5268].

Наконец Сталин уступил настояниям своих полководцев. Тимошенко и Жуков поспешно покинули «Уголок» в 10.20 вечера, вооруженные директивой № 1 о проведении полномасштабной военной мобилизации. «В течение 22–23 июня 1941 года возможно внезапное нападение немцев, — указывалось в ней. — Задача наших войск — не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения». Директива приказывала «в течение ночи на 22 июня 1941 года скрытно занять огневые точки укрепленных районов на государственной границе», «перед рассветом 22 июня 1941 года рассредоточить по полевым аэродромам всю авиацию… тщательно ее замаскировать», «все части привести в боевую готовность» и «никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить». Директива была подписана Тимошенко и Жуковым. Военачальникам удалось убрать из текста директивы требование Сталина о том, что, в случае если немцы нападут, советские командиры должны попытаться встретиться с ними и уладить возможные разногласия. И все же директива в редакции Сталина требовала от армии быть готовой к войне, но избегать ее[5269].

Молотов, Ворошилов и Берия остались у Сталина, покинув его кабинет в 11 часов вечера[5270]. Отправились ли они вместе, как обычно, ужинать на Ближнюю дачу, не известно. В какой-то момент Сталин остался один и лег спать. Между тем Тимошенко и Жуков быстро доехали на машине до наркомата обороны, находившегося на набережной Москвы-реки. Примерно в 11 часов вечера Тимошенко вызвал к себе из расположенного по соседству наркомата Военно-морского флота адмирала Кузнецова, чтобы сообщить ему «очень важную информацию». Кузнецов, явившись, увидел, что Тимошенко, шагая по кабинету, диктует, а Жуков в расстегнутом кителе сидит за столом и записывает. Они сообщили, что во второй раз за вечер побывали в Кремле и получили от Сталина разрешение объявить по советским вооруженным силам «готовность № 1». Тимошенко приказал заместителю Кузнецова, тоже адмиралу, вернуться в наркомат и по радио передать приказ командующим флотами[5271].

Тем временем в Берлине заместитель Риббентропа Вайцзеккер наконец согласился принять Деканозова. Было 9.30 вечера по берлинскому времени, 11.30 по московскому. Но советский посол и на этот раз не принес конкретных предложений в виде уступок в последнюю минуту. Деканозов вручил барону тот же протест против нарушений границы, который Шуленбург уже получил от Молотова. «Когда г-н Деканозов попытался продолжить разговор, я сказал ему, что, поскольку придерживаюсь совершенно иного, чем он, мнения и должен ожидать решения моего правительства, не следует прямо сейчас вдаваться в обсуждение этого вопроса», — писал статс-секретарь об этом разговоре, который он завершил словами о том, что «ответ будет дан позже»[5272].

Так как была суббота, в советских частях вдоль всей границы проходили выступления артистов (за исключением Прибалтийского военного округа, командующий которого проигнорировал требование проявлять беззаботность)[5273]. В Минске, в 150 милях от границы, в офицерском клубе ставили «Свадьбу в Малиновке», комическую украинскую оперетту о деревне в украинских степях в разгар Гражданской войны. Клуб был набит битком. В число зрителей входили командующий важнейшим Западным военным округом Павлов, его начальник штаба и заместители. Предыдущей ночью в округе Павлова пересекли границу шесть немецких самолетов. «Неважно. Больше самообладания! Знаю, мне уже докладывали! Больше самообладания!» — так Павлов отвечал по телефону на это известие. Как только Павлов положил трубку и приготовился принять посетителя, аппарат зазвонил снова. «Знаю, мне докладывали, — услышал посетитель ответ Павлова. — Знаю. Тем, кто наверху, виднее. Отбой». И он бросил трубку на рычаг[5274]. Во время оперетты Павлову прямо в ложу доставили новое донесение о том, что происходит что-то необычное: немцы снимают проволочные заграждения на своей стороне границы, а шум моторов стал громче и слышен даже издалека. Как уже знал Павлов, не в силах ничего с этим поделать, по Сувалкскому выступу в Восточной Пруссии непрерывным потоком двигались германские механизированные колонны. Павлов досмотрел представление до конца.

Около полуночи Михаил Кирпонос, командующий Киевским военным округом, позвонил по ВЧ в наркомат обороны из своей полевой ставки в Тернополе и доложил, что еще один немец, переправившись через реку, пересек границу около Сокаля (Украина) и сказал, что солдаты вермахта занимают огневые позиции, а танки вышли на исходные рубежи. Жуков позвонил на Ближнюю дачу, чтобы поставить Сталина в известность[5275]. Вскоре после полуночи на глазах у застывших в ожидании германских дивизий через границу проследовал поезд с грузом советской нефти, марганца и зерна для Большой Германии[5276]. Около часа ночи Тимошенко позвонил Павлову по ВЧ — очевидно, с целью ознакомить его с директивой № 1 о приведении войск в полную боевую готовность и предупредить о необходимости не поддаваться на провокации[5277].

Примерно за 12 часов до этого, ровно в 13.00, германское верховное командование отправило в войска сигнал к войне: «Дортмунд». В тот день после полудня Гитлер принял адмирала Редера, генералов Кейтеля и Йодля и Альберта Шпеера, а затем сочинил письма с объяснением действий Германии для Муссолини в Италии, Рюти в Финляндии и Хорти в Венгрии (несколькими днями ранее он уже писал в Румынию Антонеску, которому во время вторжения предстояло отвечать за критически важный южный фланг немцев)[5278]. Николаус фон Белов, адъютант Гитлера, отмечал, что тот становился «все более нервным и беспокойным. Фюрер много говорил и ходил взад-вперед; казалось, он с нетерпением ожидает чего-то». В своей резиденции в старой рейхсканцелярии Гитлер не спал уже вторую ночь подряд. Он пообедал в столовой, затем слушал «Прелюды» — симфоническую поэму Ференца Листа, а потом по телефону вызвал к себе Геббельса, который только что в очередной раз посмотрел «Унесенных ветром». Они долго расхаживали по гостиной Гитлера, обговаривая, в какой момент Гитлеру завтра лучше выступить с объявлением о войне и что ему сказать, рассуждая о «спасении Европы» и о том, что дальнейшее ожидание смерти подобно. Геббельс ушел от фюрера в 2.30 ночи, вернувшись в Министерство пропаганды, служащим которого было велено дожидаться его. «Все были абсолютно поражены, — писал он, — хотя большинство отчасти догадывалось о происходящем, а некоторые — и целиком»[5279].

Передача зашифрованной радиограммы Тимошенко в военные округа с директивой № 1 о приведении войск в боевую готовность и одновременной необходимости избегать провокаций началась в ранние часы 22 июня. Большинство адресатов, занимавших прифронтовые позиции, так ее и не получили. Так, в неведении остался один из подчиненных Павлова, генерал-майор А. А. Коробков, командующий 4-й армией, в тот вечер смотревший оперетту Иоганна Штрауса «Цыганский барон» в Кобрине, где находилась его полевая ставка: линии связи и электроснабжения были перерезаны. Передовые части вермахта, зачастую одетые в красноармейскую форму, уже перешли границу и производили диверсии на советских коммуникационных линиях[5280]. «Начиная войну, ты все равно что открываешь дверь в темную комнату, — сказал Гитлер одной из своих личных секретарей. — Никогда не знаешь, что скрывается в темноте»[5281].

Сталинский режим воспроизвел давний шаблон русской истории — Россия считала себя провиденциальной державой, которой суждена в этом мире особая миссия, но при этом существенно отставала от других великих держав на Западе, и это обстоятельство снова и снова вынуждало российских правителей проводить силами государства форсированную модернизацию в попытке преодолеть этот дисбаланс или по крайней мере контролировать его. Эта срочная потребность в сильном государстве уже в который раз привела к установлению режима личной власти. При сталинском правлении и апокалиптическое кровопролитие, и способности государства по мобилизации ресурсов и привлечению населения к решению своих задач резко возросли, что являлось последствием эпохи массового насилия, которая ворвалась в мир вместе с Первой мировой войной, хотя впервые дала о себе знать чуть раньше, а также заманчивых обещаний марксизма-ленинизма и особенностей личности самого Сталина. Источником его деспотической власти служили не только подконтрольные ему мощные рычаги выстроенной им диктатуры ленинизма, но и идеология, которую он сам диктовал. Его режим оказался способен задавать рамки общественной мысли и личной идентичности, а сам он — воплощать в себе страсти и мечты, творить и олицетворять социалистическую современность и мощь советской страны. Посредством лаконичных телеграмм и кратких телефонных звонков он мог приводить в действие неуклюжий советский партийно-государственный аппарат, прибегая к дисциплинарным мерам и запугиванию, но в то же время и эмоционально гальванизируя молодых функционеров, ощущавших тесную личную связь с ним, и миллионы жителей страны, которым никогда не приходилось видеть его наяву. Сталин был знатоком исторических сил и людей, и его власть позволяла тем, кто не имел ничего за своими плечами, чувствовать свою историческую значимость в мире.

Сталинский режим представлял собой не просто этатистскую модернизацию: он претендовал на ликвидацию частной собственности и рынков, классовых противоречий и социального отчуждения, восстановление целостности общества, разъедаемого буржуазией, достижение социальной справедливости в глобальных масштабах. По своему мировоззрению и практикам это был заговор, видевший заговоры везде и во всем и сам себя обманывавший своими собственными страхами. В сфере управления он сводился к борьбе ради планирования и контроля, порождавшей множество импровизированных беззаконий, попыткам навести порядок и системе, самой систематизированной частью которой были пропаганда и мифы о системе. В условиях насаждаемой непрозрачности и откровенной лжи даже большинство высокопоставленных функционеров были вынуждены обращаться к «кремленологии» (слухи, истолкование различных «сигналов»). К печальным последствиям нередко приводила и фанатичная сверхцентрализация, однако самым опасным изъяном отнюдь не непогрешимой сталинской власти оказался культ непогрешимости партии и особенно самого Сталина. Как выяснилось, сверхчеловеческой решимости, которую он выказал, инициировав и доведя до конца процесс коллективизации, сопутствовала неожиданная уязвимость, проявлявшаяся в его реакции на критику, вызванную жестокими неурядицами и голодом. Сталина преследовали не ужасы, пережитые крестьянами в годы коллективизации, а страх перед тем, что партия призовет его к ответу за эти ужасы, который и подстрекал его к массовым убийствам и кампании бессмысленного террора, ставших возможными благодаря большевизму, но проводившихся в жизнь именно им. Раздувавшийся им пандемониум всеобщих обвинений в предательстве служил отражением не реальности и даже не потенциальных угроз, а лишь его собственных демонов. Обратная сторона — его фантазии об очистке кадров и их обновлении путем выдвижения новых людей — была не в силах унять его тревоги, отчасти вследствие вопиющей неспособности этих выдвиженцев усвоить «Краткий курс», написанный специально для них.

По своим склонностям Сталин был русским националистом в имперском смысле и выказывал антизападничество, являвшееся ключевым импульсом давней российско-евразийской политической культуры. Поначалу амбициозная советская версия стремления сравняться с Западом, чтобы сохранить антизападную российскую идентичность, лишь усилила зависимость страны от передового Запада. Но после массового заимствования технологий сталинский режим ценой больших издержек при низкой эффективности этого процесса приступил к созданию передовой военной промышленности и смежных отраслей в масштабах, беспрецедентных даже для такой сильно военизированной страны. Впрочем, в геополитическом плане царская Россия ради своей безопасности вступала в союзы с другими странами, в то время как Советский Союз стремился или имел возможность заключать только договоры о ненападении. Самоизоляция страны приобрела еще более вопиющие формы. Одна из соседних держав — Япония подтолкнула Сталина к безудержной милитаризации страны, и после многих лет осторожных ответов он наконец решился дать отпор поползновениям этой островной державы, задействовав лучше вооруженные советские сухопутные силы, возглавляемые более талантливыми командирами, в пограничной войне. Другая соседняя держава — Германия в силу своего географического положения, сухопутной военной мощи и склада характера своего правителя была бесконечно более опасной. Сталин настойчиво называл фашизм реакционной силой, якобы служившей для буржуазии способом сохранения старого порядка[5282]. Однако Гитлер принес с собой то, к чему Сталина не подготовили ни Маркс, ни Ленин.

Сталин, давний германофил, был словно заворожен силой и отвагой тоталитарного режима в соседней Германии. На какое-то время он восстановил свое личное и политическое равновесие, заключив поразительный пакт с Гитлером, который изменил направление удара германской военной машины, принес бонус в виде немецких станков, позволил вновь обрести и советизировать пограничные земли царской России и вернул Советскому Союзу роль арбитра в мировых делах. Гитлер точил нож и, сам того не желая, разжигал сталинские аппетиты. Однако возможность извлекать прибыль из страшной угрозы, которую представлял Гитлер для Европы и других частей света, улетучилась намного быстрее, чем воображал Сталин. Это породило невыносимое напряжение в жизни Сталина и его власти, однако он упрямо отказывался признавать новую реальность, причем не только из-за жажды обладания германской техникой. Несмотря на глубокое знание человеческой души и дьявольскую проницательность, Сталин не мог избавиться от шор идеологии и навязчивых идей. У Черчилля на советской границе не было ни одной дивизии, однако Сталин оставался абсолютно одержим британским империализмом, продолжая воевать против версальского порядка, уже давно разнесенного Гитлером в клочья. Кроме того, он был одержим мыслью о ведущихся у него за спиной тайных британских переговорах с Гитлером[5283].

В глазах Гитлера пакт 1939 года с СССР был точно тем же, чем для Ленина был Брестский мир 1918 года с Германией: неприятной необходимостью, которую, если повезет, не придется долго терпеть. Ленину повезло с Германией, которая своим нелепым поведением подтолкнула Америку к вступлению в Первую мировую войну; источником везения для Гитлера являлись его собственная отвага и ошибки его медлительных противников с их разногласиями. Система союзов не стала причиной Первой мировой войны, но отсутствие союзов стало одной из причин Второй. Историки продолжают дискутировать о том, был ли возможен реальный военный союз между СССР и Западом, который позволил бы сдерживать Германию в 1930-е годы, а при необходимости и разбить ее; предметом обсуждения в том числе служат логистические затруднения для каких-либо совместных военных действий, создаваемые непримиримой позицией Польши и Румынии. Однако логистические проблемы всегда можно преодолеть, была бы воля. Сэр Стаффорд Криппс, британский посол, имевший самые благие намерения, но неуклюжий в своих поступках, осознавал ненадежность германо-советских отношений, но не сумел добиться ни от своего правительства, ни от Советского Союза хотя бы первых шагов в сторону британо-советского сближения. С учетом глубины взаимного недоверия между Лондоном и Москвой только однозначное понимание обоими, что речь идет о выживании их государств, могло бы сделать двусторонний союз возможным, и то лишь на какое-то время. Само собой, именно их выживание и стояло на кону.

Расистское, социал-дарвинистское понимание Гитлером геополитики как игры с нулевой суммой приводило его к представлению о том, что СССР и Великобританию следовало уничтожить, чтобы Германия могла реализовать свою судьбу высшей расы. Вообще говоря, в ближайшей перспективе он думал только о господстве на европейском континенте (Grossmacht), а для этого требовалось «жизненное пространство» на востоке. Однако в более долгосрочном плане Гитлер помышлял о мировом господстве (Weltmacht), для чего были нужны флот открытого моря, базы по берегам Атлантики и колонии в тропиках как источники сырья. Но все это было несовместимо с дальнейшим существованием Британской империи, по крайней мере в ее нынешнем виде. Тем самым Гитлер оказался перед непростым выбором: либо согласиться на дальнейшее углубление пакта со Сталиным, чтобы заняться Англией прямо сейчас — а это означало согласие по крайней мере на частичную передачу Балкан и Черного моря в советскую сферу влияния, в придачу к Прибалтике, — либо, наоборот, покончить с крайне досадной зависимостью от Москвы и на время забыть об Англии. В итоге выбор оказался продиктован военной ситуацией: Гитлер не располагал ни военно-воздушными и военно-морскими силами, ни обширными ресурсами, которые бы позволили взять верх над островной Англией, но у него имелись сухопутные средства, достаточные для попытки разгромить СССР.

Готовность к длительной борьбе за господство с Англией, которой, как ожидал Гитлер, должны были все больше и больше помогать США с их громадными ресурсами, делала быстрое уничтожение Советского Союза абсолютно необходимой прелюдией[5284]. Более того, хотя Гитлер и германское верховное командование знали, что Советский Союз не готов к нападению, согласно их логике, вторжение все равно было равнозначно превентивной войне, так как Советский Союз лишь усиливался и мог напасть в тот момент, который бы он счел более подходящим. Соответственно, подталкивая Японию к нападению на британские владения в Восточной Азии, Гитлер одновременно предлагал британскому правительству разновидность пакта, заключенного со Сталиным, чтобы разорвать последний, и отказ британского правительства от сделки, кажется, ошарашил его[5285]. Нацистский лидер понимал имперский образ мысли своего противника и был искренен в своих обещаниях в обмен на свободу действий на континенте на какое-то время оставить Британскую империю в покое (в любом случае ее разрушение в краткосрочном плане сыграло бы на руку и другим странам помимо Германии). Он продолжал питать надежду, что Англия, имеющая откровенно слабые сухопутные силы и потому неспособная победить его, «образумится». Но Гитлер не принимал в расчет давнюю британскую традицию поддержания равновесия сил на континенте[5286]. Впрочем, он понимал, что у Лондона и Москвы имеется намного больше общих интересов, чем думали они сами.

На протяжении всесторонней подготовки к блицкригу против СССР Гитлер не забывал отдавать приказы о выделении ресурсов на подготовку к длительной воздушной и морской войне с Англией и США. Май-июнь 1941 года выдались самым непростым временем для Англии с начала войны: немцы топили ее корабли и бомбили ее города, под ударами нацистской армии она лишилась своих позиций на Балканах. После того как в конце мая 1941 года немцы с помощью парашютного десанта взяли Крит, над положением Англии, казалось, нависла серьезная угроза. За 11 дней до нападения на СССР Гитлер продиктовал проект директивы № 32 — «Приготовления к периоду после „Барбароссы“». Речь в ней шла о расчленении и эксплуатации советской территории, а также об одновременном ударе по Суэцкому каналу и британским позициям на Ближнем Востоке через Болгарию — Турцию и Кавказ, Иран, Ирак и Сирию, о захвате Гибралтара, Северо-Западной Африки и испанских и португальских островов в Атлантике с целью изгнания англичан из Средиземноморья, строительстве приморских баз в Западной, а также, может быть, и Восточной Африке и о создании немецкой базы в Афганистане с целью захвата Британской Индии[5287]. Если бы Гитлер бросил все свои силы на осуществление этой «периферийной стратегии» вместо вторжения в СССР, Англия, может быть, и не устояла бы[5288]. Впоследствии можно было бы начать и войну с Советским Союзом, но уже в отсутствие Англии. У союзников во главе с США не осталось бы плацдарма, который со временем помог бы им осуществить высадку в Западной Европе[5289].

Как напоминает нам один исследователь, Гитлера невозможно понять с точки зрения его социального происхождения, жизни в молодые годы и влияний, которым он подвергался, и это соображение в той же мере применимо и к Сталину[5290]. Самое большое формирующее воздействие на Сталина оказало построение диктатуры и управление ею, наделившее его ответственностью за влияние России в мире. Сталин, расхаживавший по своему кремлевскому кабинету, во имя социализма привык по собственной инициативе, ни с кем не советуясь, перемещать миллионы крестьян и рабочих — целые народы по шестой части суши. Но его мир становился все более тесным. Гитлер загнал советского деспота в угол в его собственном «Уголке».

Сделки Сталина с Гитлером отличались от британского умиротворения тем, что он пытался не только ужиться с Германией, но и всерьез запугать ее, и брал не меньше, чем давал. Но в то же время между его политикой и британским умиротворением имелось и сходство: им двигало то же самое ослепляющее стремление избежать войны во что бы то ни стало. Он демонстрировал силу своих возможностей, но не силу воли. Ни его ужасающая решимость, ни исключительное хитроумие, позволившие ему одолеть соперников и духовно сломить свое ближайшее окружение, не были заметны в 1941 году. Он воздержался от попытки нанести Гитлеру превентивный военный удар и не сумел нанести ему превентивный дипломатический удар[5291]. Впрочем, в конечном счете вопрос, кто просчитался, не так-то прост. «Из всех людей, способных претендовать на то, что они расчистили путь к рейху, — бывало, говорил Гитлер, имея в виду собственный Третий рейх, — выделяется одна фигура, внушающая благоговение: Бисмарк»[5292]. Известно, что Бисмарк строил свою политику на том, что избегал конфликтов с Россией. Когда из старой германской рейхсканцелярии в новую нацистскую переносили бюст Бисмарка, у него отвалилась голова. Поспешно сделали копию бюста, облив ее холодным чаем, чтобы она выглядела старой. Гитлеру так и не узнал об этом зловещем знамении[5293].