— А, вы ведь от пушки! — узнал он Ниеминена, который подхватил носилки, помогая санитарам внести раненого командира в укрытие. — Солдаты, скорее соедините меня со вторым! — требовательно звучал голос полковника — Они и там пытаются прорваться! Доложите потери по ротам.

— Господин полковник, как только артобстрел немного утихнет, мы отправим вас в тыл, — сказал один, из санитаров.

— Вздор! Проверьте, в порядке ли телефонная линия.

Я должен немедленно связаться с дивизией.

Вбежал запыхавшийся младший сержант.

— Полковник здесь? Ему радиограмма.

— Сюда! — воскликнул Ларко. — Прочтите вслух!

— Господин полковник, это шифровка, секретная.

— Читайте, здесь все свои!

— Господин полковник, тут сообщается, что высланное подкрепление не может пройти из-за сильного артогня и атак с воздуха. Но оно прибудет при первой возможности.

Полковник закрыл глаза и застонал. Потом он приподнялся на руках.

— Пишите, я буду диктовать! Готовы? Ну, так. «Помощь необходима как можно скорее. Танки атакуют с

флангов. В ротах осталось по семь тире восемнадцать человек. Я ранен. Буду держаться до конца». Точка. И подпись, конечно. Написали?.. Идите, отправьте поскорее. Марш, марш!

Связист выскочил из блиндажа. Ниеминен был ошарашен услышанным. «Елки-палки, полковник сам не знает обстановки. И от полка остались рожки да ножки!»

Ниеминен снова поднялся наверх и выглянул из укрытия. Вдруг он увидел убитого связиста, лежащего ничком в каких-нибудь двадцати метрах. «Что делать? Побежать отнести депешу? Но где находится рация!»

Он спустился обратно в бункер и доложил о случившемся.

— Возьмите депешу и скорее доставьте ее! — проговорил Ларко, приподняв голову. — Радиоблиндаж — третий бункер налево.

Выскочив наверх, Ниеминен тотчас плюхнулся в какую-то воронку. Земля рвалась от снарядов. «Как тут проскочить живым?» — подумал он и, стиснув зубы, одним духом добежал до посыльного, выхватил у него депешу и побежал дальше. Горячие волны воздуха сшибали его из стороны в сторону, как пьяного, но он ни разу не припал к земле. Он не видел, что из командного бункера выбежал еще один посыльный, отправленный на всякий случай вдогонку с той же самой депешей. Но тому парню не повезло: взрывная волна швырнула его в кусты. Ниеминен добежал до радиобункера. Здесь тоже было полно раненых. Тусклая коптилка висела над рацией. Ниеминен сунул радисту листок.

— Передай немедленно! Приказ полковника!

Радист просмотрел текст и поднял голову.

— Просто так или шифром?

— Один хрен, лишь бы скорее ушло. Полковник не сказал ничего.

Радист покопался немного в своей аппаратуре и начал тихо говорить в микрофон:

— Внимание, Кружка, я Миска, я Миска. Как меня слышите? Как слышите? Прием.

— У Ниеминена перехватило дыхание от волнения. Раненые притихли. Радио молчало. И радист снова начал свои «заклинания»: Внимание, Кружка, внимание, Кружка…

Ниеминен не выдержал, побежал наверх и. прислушался к тому, что происходило снаружи. Где-то совсем близко шел бой. «Это же в наших окопах!» Он вспомнил о радиограмме полковника. «Черт, если они так и не услышат нас!»

Он спустился вниз, к внутренней двери бункера, и снова услышал тот же спокойный голос, призывающий неведомую «Кружку». Один из легкораненых вышел к Ниеминену.

— Что там наверху? Противник не прорвался?

— Нет еще. Но бой идет где-то рядом.

В это время по радио торопливо ответил сиплый голос:

— Внимание, Миска, внимание, Миска, я Кружка, я Кружка…

Радист облегченно вздохнул и принялся медленно читать, радиограмму, дважды повторяя каждое слово. Ниеминена это бесило. «Черт, он так долго мямлит и жует, что сосед успеет раньше управиться!»

Ему надо было возвращаться к орудию, но хотелось все-таки узнать, будет помощь или нет. Наконец радист оторвался от аппарата:

— Ступай и доложи полковнику, что радиограмма передана по назначению!

— Это ты мне? — переспросил Ниеминен, ткнув себя пальцем в грудь.

— Тебе или твоему заместителю, но полковнику надо сообщить!

Ниеминен понял, что радист прав, и пустился в обратный путь. «Погода» наверху бушевала по-прежнему, и сердце Ниеминена сжималось от ужаса. Добежав до командного, бункера, он так и обомлел. Он услышал шум боя у своей пушки, которая стреляла взахлеб, и автоматы трещали вовсю, и надо всем звучало раскатистое «ура».

«Елки-палки! Они уже и тут наступают! Как там наши ребята? Что будет со всеми нами?»

* * *

В пехотный полк назначили нового командира Состояние полковника Ларко ухудшилось, и он временами терял сознание. На его место прибыл капитан Лейво, коренастый, крупный мужчина с широким подбородком. Он был полной противоположностью Ларко. Голос резкий и повелительный, жесты нервные, дергающиеся. Когда Ниеминен вошел, капитан сразу же обратил внимание на его артиллерийские петлицы.

— Вам что надо? Почему оставили пушку? Марш назад!

— Он относил радиограмму, — сказал кто-то, — Полковник посылал его.

Капитан взглянул уже не так сердито.

— Радиограмму отправили?

— Так точно! — ответил Ниеминен и чуть было не добавил «господин капитан», но удержался, плотно стиснув губы. Разница между Ларко и капитаном была настолько разительна, что Ниеминен сразу возненавидел нового командира полка. «Орет и командует, не спросив!»

Капитан, видимо, тоже почувствовал к нему неприязнь и сухо сказал:

— Можете идти! И помните, от пушки не отлучаться! Поднявшись наверх, Ниеминен сразу заметил, что их пушка молчит и атака вроде стихла. На флангах же бой все еще продолжался. Солдаты тащили в гору тяжелое немецкое противотанковое орудие. «Это же, наверно, смена для нас!» — обрадовался Ниеминен и подошел к солдатам.

— Вы что, ребята, на наше место?

— Такая уж, видно, судьба, — ответил высокий, красивый прапорщик. Лишь теперь Ниеминен узнал его. Это был тот самый прапорщик, который пришел им на смену, когда они, отступая, дошли до главного оборонительного рубежа. Это же он тогда сказал презрительно: «Забирайте вашу игрушечную пушечку». Ниеминен, однако, так обрадовался, что не обратил внимания на насмешливый тон прапорщика.

— И мы сразу же можем отойти?

— Нет. Только ночью, если бог даст.

Прапорщик злорадно засмеялся, но даже и это никак не подействовало на Ниеминена.

— Как у вас там обошлось, когда в прошлый раз вы подменили нас? Нетто не видишь? Живы, здоровы. Мы уничтожили ту башню и несколько танков… Ну-ка, дружнее ребята, взялись!

Солдаты потащили пушку дальше, и Ниеминен оставил их в покое. Он был просто поражен. «Как же они выбрались из той мышеловки?» Это казалось невероятным. Ниеминен так и не узнал, что орудие тогда погибло со всем расчетом. Один лишь прапорщик и уцелел. Да и то случайно. Потому что во взводе у него было два орудиями когда началась атака, он был в другом месте. Но Ниеминену некогда было задумываться, он бросился скорее к своей пушке.

— Гей, ребята! Смена идет! Ночью мы должны отойти!

Молчание. Все сидели в своих ровиках и смотрели на гребень. Наконец Кауппинен спросил:

— Что там творится на флангах?

Ниеминен доложил обстановку и спросил о том, что было здесь, он ведь слышал шум атаки.

Кауппинен ответил не сразу.

— Да, они пытались атаковать, — проговорил он наконец. — Но с какой целью? Что они задумали? У меня сложилось впечатление, что они хотят пробраться к тому кустарнику, а здесь только отвлекают.

Ниеминен сразу понял опасность.

— Черт возьми, если их пропустить туда — наше дело дрянь! Там надо выставить сильное прикрытие.

— Там Хейно, Лаурила и Вайнио. Но туда надо бы и пулемет.

— Там есть легкий пулемет.

— Был… Он уже накрылся. У пехоты не хватает людей, иначе они непременно послали бы туда нового пулеметчика.

Ниеминен рассказал, что ему стало известно, и высказал свое мнение о новом полковом командире. Кауппинен вздохнул и сказал упавшим голосом:

— Массовое убийство идет полным ходом. Не все ли равно, кто доведет дело до конца… А что ты сказал насчет смены?

Выслушав объяснение, он нахмурился.

Нам надо отходить сейчас же, не откладывая. Ведь они пришли именно сейчас, днем. Ниеминен ничего не мог ответить на это. На флангах по-прежнему шел жаркий бой. Он опять вспомнил о радиограмме.

— Теперь уже в ротах осталось еще меньше народу… Черт побери, а если помощь так и не придет?

— Кстати, — сказал Кауппинен, — куда же они потащили противотанковую пушку?

— Вон туда, правее. Как раз добрались до места. Вон, виден ствол орудия.

Действительно, метрах в пятидесяти показался длинный ствол пушки. Затем они увидели прапорщика, направлявшегося к ним.

— Я скажу ему, что мы уходим, — сказал Кауппинен решительно.

Ниеминен удивленно посмотрел на товарища.

— А что капитан? Если он приказал нам отходить ночью?

— Пусть говорит, что угодно, — процедил Кауппинен, скривив тонкие губы.

К ним подошел прапорщик, румяный от волнения.

— Привет, коллеги! Я пришел сообщить, что мы держим на прицеле гряду и левый фланг, а вам остается правый.

— Правый тоже остается вам, — ответил Кауппинен. — Мы уходим.

Прапорщик вспыхнул.

— Куда? Пока еще вы никуда не уходите! Вы пробудете здесь до ночи, так было установлено. У меня совершенно неопытный народ, необстрелянные новички, впервые на передовой. Надо дать им освоиться. Появится танк, они могут растеряться.

Кауппинен кусал губы. Он еще ни разу не взглянул на прапорщика.

— Когда идет танк, всякий растеряется, — пробормотал он. — А что касается привычки, то, можете не сомневаться, привыкнуть к этому нельзя. Мы…

Внезапно он замолчал и насторожился, прислушиваясь. Где-то в левой стороне за кустами рычал мотор, пулемет стрелял длинными очередями, а потом грохнула пушка. В следующий миг из кустов выскочил Хейно и завопил что было силы:

— Танк! Танк прет почти по самым окопам пехоты! Слышите, танк дует сюда!

— Орудие развернуть, живо!

Кауппинен уже схватился за одну лапу лафета, Ниеминен за другую. Прапорщик бросился к своему орудию, на бегу отдавая распоряжения. Танк был уже близко, потому что рев его мотора слышался явственно, несмотря на шум сражения, Хейно прыгнул в ровик. Кауппинен свирепо кинулся на Ниеминена:

— Прочь от пушки! Слышишь? Я один! — Он словно лишился рассудка. — Ну! Или я застрелю тебя! Пристрелю на месте!

Он уже схватился за пистолет, и Ниеминен, отбежав на несколько метров, бросился на землю. И тогда ему стало невыносимо стыдно. Только. теперь он понял, почему Кауппинен прогнал его. «И я бросил его одного!»

Ниеминен приподнялся И рванулся было назад, к пушке, но с ужасом заметил, что из-за гряды выползает пушки неприятеля. Он сразу же понял безнадежность положения. Танк идет слева и скоро должен смять их пушку. Но пушка обречена, даже если она подобьет танк. Потому что ее сейчас же расстреляют оттуда, с гряды. Был лишь один ничтожный шанс, что прапорщик со своим орудийным расчетом тоже заметил пушку противника и успеет раньше выстрелить по ней. Ниеминен с криком бросился к орудию прапорщика, показывая автоматом на холмистую гряду:

— Туда! Черт возьми, вон туда! Вон по тому бугру!

Рыдание подступило к горлу — орудие прапорщика было уже развернуто для стрельбы по танку.

* * *

Хейно, Лаурила и Вайнио, которых Кауппинен послал прикрывать фланги, успели вырыть индивидуальные окопы. Хейно лежал с автоматом почти у опушки кустарника и поглядывал на холмистую гряду, за которой находился противник. Впервые на него напал такой страх, что его трясло как в лихорадке. Невдалеке валялись трупы пулеметчиков. Чуть поодаль уткнулся в землю их пулемет. Он был совершенно разбит. Надо полагаться только на свой автомат. А он бьет не слишком-то далеко. Если с той гряды пойдут в атаку, значит, все, тут ему и конец, песенка спета.

Хейно ясно оценивал обстановку. Если неприятель прорвется в этом месте, значит, пушка погибла. Пушки ему, конечно, не жалко, но его тревожила судьба товарищей. И конечно, своя собственная. Хоть он и не трус, но все же не мог спокойно думать о почти верной смерти. Ведь сколько раз уже он решал уйти, бросить к чертям все это. Однако оставался, не уходил, хоть и сам не понимает почему. Может, просто из самолюбия и от стыда перед товарищами и домашними, которые подумают, что он струсил? А может быть, оттого, что привязан к этим товарищам, — ведь столько пережито вместе с ними и бросить их кажется предательством? Он не мог толком ответить себе на этот вопрос. Одно лишь ему было ясно: не любовь к родине держала его здесь. Родина была для него мачехой, и он не испытывал любви к ней.

Но как бы там ни было, а вот лежит он в окопчике, дрожит от страха и мечтает лишь о том, чтобы неприятель не атаковал, чтоб выбраться отсюда живым.

Хейно положил автомат перед собою, положил рядом под рукой четыре диска и, присев на корточки, полез в карман за куревом. Вместе с сигаретами вынул последнее письмо отца. Штемпель военной цензуры на конверте. «Что же такое старик написал, что так-таки все начисто вымарали? И что он хотел сказать последней фразой: «Наверно, ты поймешь, что я имею в виду?» Что это я должен был понять?»

Хейно вспоминал последнюю встречу с отцом, но и она не давала ему никаких объяснений. Ни о чем таком они не говорили. Выпили за встречу, порасспросили друг друга о жизни, вот и все. А потом виделись лишь мельком. Отец проводил время со своими старыми друзьями, а сын бывал то на работе, то у невесты. Между отцом и сыном не было, особой любви и близости. Обычная привязанность, как между приятелями по работе. Расстались тоже, в общем-то, без печали. И потом не тосковали друг без друга. Изредка обменивались письмами, вот и все. Потом, когда и сын ушел в армию, он стал словно забывать об отце и о невесте, с которой далее переписка оборвалась. Но отец все-таки писал изредка.

Вот как этот раз. Но это письмо просто поразило сына. Очевидно, отец написал что-то такое, чего нельзя было писать. Хейно хотел было снова посмотреть письмо, но тут до его слуха долетел характерный рокот мотора. Потом грохнула пушка. «Танк! Неужели наш? А если нет, то почему он с этой стороны?»

Звук доносился оттуда, где были окопы пехоты. Но с чего вдруг появился бы свой танк, если их ни разу еще не было видно за все время отступления?

Хейно взглянул на холмистую гряду, потом снова в ту сторону, откуда слышался танк. Там были Вайнио с «фаустом» и Лаурила со связкой гранат. Наверно, они крикнут, если увидят опасность?

Рокот приближался. Застрочил пулемет, и снова грохнула пушка. Хейно оставил окоп и побежал на разведку.

Вайнио и Лаурила сидели в своих окопах, как вдруг по кустам ударила пулеметная очередь. Вайнио закричал:

— «Нырок» идет! Сообщите нашим!

Хейно уже выяснил обстановку и бросился бегом к орудию, сообщить об опасности. Лаурила выглянул из окопа и увидел танк, подминающий кусты. Вайнио выпустил по танку «фауст». Ракета описала дугу и скрылась позади танка, не задев его. Из танка ответили пулеметной очередью, и с Вайнио было покончено. Лаурила поспешно бросил связку гранат и увидел, как она упала рядом с танком. Но взрыва он уже не услышал, потому что танк накрыл его.

Танк двигался дальше, вращая башней.

* * *

Кауппинен оглянулся на крик Ниеминена и увидел высунувшуюся из-за бугра пушку противника. Мгновенно понял, что роковой час его пробил. Он схватился за штурвалы наводки и глазом прильнул к окуляру придела. Лицо его стало серым, губы посинели, но страха не было. Он уже отдался смерти. Он знал, что обречен. Уже несколько дней ждал такого конца и постепенно свыкся с этим. Быстро и уверенно, без дрожи в руках, он направил ствол пушки примерно туда, откуда должен был появиться танк. Когда кусты расступились, ему понадобилось всего лишь немного подправить наводку, чтобы сделать выстрел.

Одновременно выстрелила и пушка танка. Кауппинен успел сообразить, что она стреляла не по нему. Он успел увидеть вспышку под орудийной башней танка и даже услыхал оглушительный взрыв. Но больше он уже ничего не видел. Рядом с ним взорвался осколочный снаряд, посланный оттуда, с гряды.

Ниеминен был в тот момент на полпути между двумя пушками. Он слышал выстрел танка и видел, как снаряд попал в щит пушки, которая пришла им на смену, и эта пушка подпрыгнула и перевернулась. А в следующий миг он услыхал взрыв позади себя. Когда он очнулся от первого оцепенения и бросился назад, на помощь другу, его глазам представилось что-то непонятное, он долго не мог сообразить, что это. Наконец крик ужаса вырвался из его потрясенной души. У Кауппинена был разворочен бок, и в этом огромном, зияющем провале судорожно дергалось что-то, пока не затихло. И тогда Ниеминен понял: это сердце.

Огромная волна гнева овладела им, лишив рассудка. Потрясая автоматом, он ринулся к тому бугру, откуда стреляла неприятельская пушка, не замечая, что ее там уже нет, не думая об опасности, одержимый одной лишь буйной яростью.

* * *

Полевой госпиталь был переполнен. Легкораненые бродили кругом как неприкаянные, дожидаясь перевязки или эвакуации. Хейккиля сидел во дворе под сосной, прислонившись к ее шершавому боку и зажимая ладонью щеку, которая болела все сильней и сильней. Со стороны передовой доносился непрерывный грохот. Солнце, точно раскаленный красный шар, просвечивало сквозь пыльное облако. Можно было смотреть прямо, и оно не слепило.

На перевязочном пункте Хейккиля пришлось долго ждать под обстрелом, пока ему не наложили на щеку пластырь. Здесь то же бесконечное ожидание, потом новый кусок пластыря и направление в армейский госпиталь. И вот опять сиди и жди. Когда удастся уехать отсюда дальше в тыл — пока еще загадка.

Хейккиля пытался заснуть. Голова падала в дремоте, но сна не было. Стоило закрыть глаза, как ему снова казалось, что он под обстрелом и кругом страдания и смерть. Сможет ли он от этого избавиться когда-нибудь? «Если выберусь отсюда в тыл, я накачаюсь водкой по самую макушку. Чтобы только заснуть. Ребята там не имеют и этой возможности. Доживут ли? Я думаю, они все уже трупы. Из такого места живым не выберешься. Окаянный Койвисто, он ведь знал это! И все-таки завел людей в ловушку, на верную гибель. А еще верующий!»

Хейккиля пробовал закурить. Руки дрожали. Временами нервный озноб нападал на него, и тогда дрожь пробегала по всему телу. Неужели это на всю жизнь? А что, если его снова отправят на фронт? Вряд ли долго задержат в госпитале, по всему видно. И то спасибо, что сразу же не отправили обратно. Собственно, ему повезло с ранением. Выбрался оттуда живым. А могло ведь изуродовать похужее. Доктор сказал, что пуля застряла у него в скуле. Если это так, ему здорово повезло. Что если бы пуля прошла насквозь? Или попала бы в глаз? Тогда он составил бы компанию полуслепому отцу!

Хейккиля попытался улыбнуться, но от боли чуть слезы не брызнули из глаз. Сможет ли он теперь смеяться по-настоящему? Или на всем прошлом придется поставить крест? Неужели он станет похожим на отца, который никогда не улыбается? Отец из года в год видит во сне кошмары, неужели и его это ждет?

Глаза стали слипаться. Хейккиля впал в дремотное полузабытье, продолжая, однако, слышать все, что творилось кругом. Вот где-то проехала машина, вот стонет кто-то. С фронта доносится канонада. «Там сейчас гибнут мужики…» — думал Хейккиля. Но эта мысль не рождала в нем чувства жалости. Как будто он думал о самых обычных делах. Вот так же, бывало, дома ему вдруг приходило в голову, что, мол, надо пойти в хлев, посмотреть, есть ли корм у скотины. Удивительно, как мало трогает нас гибель незнакомых людей! — От этого, наверно, и войны получаются. Ведь. и начальство не плачет, когда солдаты гибнут. Посмотрят только по бумагам, ух ты, черт, сколько их полегло! Дескать, надо посылать скорее новых на смену… Но вот если бы они увидели, как свой брат корчится изувеченный, израненный, искромсанный и умирает в муках, тогда небось задумались бы… Хотя кто их знает, наших господ. Способны ли они вообще чувствовать по-человечески? Им. непременно надо посылать людей на смерть, иначе они не угомонятся. И ведь находится же масса пустоголовых баранов, которые идут на убой по первому приказу! И я такой же. Ведь рвался на фронт, точно за счастьем каким-то. Да кабы было что защищать. А то ведь нет ни кола ни двора. Родина… Но я думаю, для нее-то как раз было, бы лучше, если, бы никаких войн вообще не затевали. Ведь сами же полезли, сами ввязались! Реванш, видите ли, надо было взять за поражение в зимней кампании. А теперь говорят: «Родина — в опасности, надо Родину защищать, не щадя жизни!» Да просто не надо было лезть ни в какую войну — и Родина была бы в безопасности! Ведь, в самом деле, нам же никто не грозил, никто на нашу, безопасность не покушался! А теперь все пропадет, и Родина погибнет, и ничто уж нам не поможет!».

Хейккиля прислушался… Неподалеку разговаривали двое офицеров. Один рассказывал о каком-то прорыве под Куутерсельгой. Якобы там идут контратаки и пока удалось остановить противника, но все же прорыв не ликвидировали. Дальше Хейккиля не расслышал, потому что офицеры понизили голос. Но и этого довольно. Значит, он и там атакует! И вклинился!

Почему-то Хейккиля до сих пор воображал, что. бои шли только на их участке. Оказывается, и в других местах идут сражения. Выдержит ли. наша оборона эти. непрерывные атаки?. А. если она будет сломлена? Неужели Финляндия погибнет?.

При-этой мысли сердце Хейккиля сжалось; Хотя там, в родной деревне, его, бывало, дразнили «красным» и «русским» за то, что отец когда-то в восемнадцатом был в красной гвардии: И отца при всяком удобном случае называли «красным» и «изменником родины». А оказалось, прав был отец, когда выступал, против этой войны. Как он был прав! Давно бы надо было добиваться мира!

Во двор полевого госпиталя въехал грузовик. Хейккиля вскинул на спину рюкзак и побежал к машине, видя, что и другие устремились к ней. Кузов быстро, наполнился, ранеными, и машина тронулась. У Хейккиля в глазах от волнения стояли слезы.

Вот они уезжают, чтобы жить. А товарищи там, у орудия, остались, чтобы погибнуть. Может, уже погибли. Было как-то ужасно не. по себе оттого, что он расстался с товарищами именно в такой момент.

Грузовик замедлил ход. По обочинам дороги шла навстречу пехота. Все молодые ребята. Бледные, сосредоточенные лица, плотно сжатые губы. Один из раненых, сидевших в машине, крикнул им:

— Какого года?

— Двадцать пятого!

— Ой, елки-палки! Детей гонят на убой!

— Заткнись! Что ты каркаешь!

— Куда, ребята, направляетесь? — полюбопытствовал Хейккиля.

— В Сийранмэки!

Хейккиля помрачнел. «Неужели все мужчины перебиты, что теперь пацанов гонят?» — подумал он. Ему и в голову не приходило, что эти ребята его одногодки. Почему-то у него было такое чувство, что они ему в сыновья годятся. И сердце разрывалось от жалости к ним, от горя и обиды.

Грузовик снова прибавил скорость. Хвост пехотной колонны скрылся из виду. В гигантскую топку, войны подбрасывали новые молодые жизни.

* * *

Хейно увидел, что Ниеминен один идет в атаку, и бросился за ним, крича срывающимся голосом:

— Назад! Чокнутый, черт! Ты вернешься, или я дам тебе очередь по пяткам!

Ниеминен ничего не слышал. Плача и ругаясь от ярости, он бежал вперед, стрелял из автомата. Наперерез ему кинулся Сундстрём и упал под ноги Ниеминену. Тот растянулся во весь рост, а в следующий миг на него навалился и разъяренный Хейно:

— Ты что, очумел? Куда тебя леший понес? Себя угробишь, и другим из-за тебя погибать! — рычал он, вцепившись в Ниеминена. — Да образумься же наконец, а то как дам сейчас!

Ниеминен пытался подняться, но не мог и расплакался, как ребенок. |

— Они убили Реску, вы понимаете? Они убили Реску!

Это я виноват, я мог бы его спасти!

Ух трам-тарарам1 —гаркнул Хейно. — А ну, марш назад сейчас же! Как чесанут из пулемета, мы тут и останемся, все трое! Просто удивительно, почему по ним не стреляли с холмистой гряды. Там опять не было видно признаков жизни, как будто противник совсем ушел оттуда. Наверно* русские были уверены, что финны не попытаются контратаковать, и даже не вели наблюдения.

Наконец Ниеминен как будто очнулся, до него дошло, какой опасности он подвергал себя и других. Петляя, они побежали назад. Но к пушке Ниеминен не мог подойти — боялся еще раз взглянуть на Кауппинена. Он прыгнул в крайний от орудия ровик и крикнул Хейно:

— Пожалуйста, унеси его тело!.. Туда, к дороге.

— Я один? Да нетто…

— Вместе с ребятами. А я стану на его место к пушке.

Хейно ахнул. Только сейчас он вспомнил о Вайнио и

Лаурила. Где же они были, что танк прошел, несмотря на их «фауст». И вообще, как танк мог пройти? Ведь там же стоит еще противотанковая пушка и стрелок с «фаустом». Что творится там на фланге? Стрельба слышна как будто уже где-то за линиями. Хейно сказал об этом Ниеминену, и тот встревожился:

— Черт возьми! Он, наверно, прорвал линию обороны! Пойдите разведайте. А я позову Саломэки себе в напарники.

Выяснилось, что противотанковая пушка была выведена из-строя и три танка прорвались к окопам пехоты. Стрелок с «фаустом» был перед этим послан на другой участок. Танки стали утюжить окопы, а затем явилась й пехота противника. Прорыв был невелик пока, но положение создавалось очень опасное. И в это время пришло подкрепление. Свежая рота подоспела прямо с марша. Ниеминен пошел искать Саломэки и увидел новичков. Забыв, зачем шел, он бросился им навстречу.

— Вы что, ребята, пришли нам на помощь?

Конечно, это был напрасный вопрос. Никто и не подумал отвечать на него. Вид у пришедших был испуганный и довольно жалкий. По дороге они попали под артобстрел, и рота сразу же потеряла часть своего состава. Уцелевшие были ни живы ни мертвы. Ниеминен присматривался к ним и все более изумлялся:

Они же совсем дети! Желторотые юнцы! Мальчишки! Это были те самые ребята, которых встретил Хейккиля. Теперь и Ниеминен смотрел на них с жалостью. Ему тоже не приходило в голову, что эти ребята — его одногодки.

— Да вы на фронте-то были до этого?

Они только завертели головами.

Рота собралась перед командным пунктом полка. — Ниеминен побежал за Саломэки. До него долетел зычный голос командира полка, отдававшего приказ о контратаке. «Елки-палки! Их же всех перебьют!»

Ниеминен был так потрясен всем этим, что, когда спустился в бункер, набросился на Саломэки:

— Ты тут отсиживаешься, когда другие умирают!

А ну, к орудию, быстро!

Саломэки рассердился:

— Ты чего глотку дерешь? Сами же меня здесь оставили! Ты думаешь, мне приятно сидеть тут и ждать, когда Ваня швырнет сверху связку гранат!

— Хоть бы и швырнул! Невелика была-бы потеря!

Ниеминен сам чувствовал, что несправедлив, но сдержаться не мог. Ему хотелось кидаться на всех, бить, стрелять, крушить все вокруг! Как только вышли из бункера — новая стычка. Водитель тягача, ходивший проверять свою машину, вернулся без снарядов.

— Где ты столько времени валандался? — орал Ниеминен. — И где снаряды? Побоялся взять!

— Ты потише, потише, — пытался успокоить его водитель, но только больше разозлил. Ниеминен потерял самообладание и направил автомат ему в грудь:

— Сейчас ты умрешь, мерзавец!

Саломэки бросился между ними и схватил обеими руками дуло автомата.

— С ума сошел! Неужто не настрелялся? Еще своих убивать хочешь!

Ниеминен вырвал у него автомат. И тут прибежал Хейно.

— Вайнио и Лаурила убиты! И Ваня уже ворвался в окопы пехоты! Скоро он двинется на нас изо всех кустов!

— Ниеминен словно обмяк. Но потом силы вернулись к нему. Виено, беги доложи командиру полка, пусть он пошлет туда людей!

Едва лишь он успел это сказать, как возле пушки застрочил автомат. Одновременно слева донесся боевой клич. Заглушая трескотню автоматов, зазвучало отчаянное:

— Хурраа-аа, хурра-аа-аа!..

— Контратака! — закричал Ниеминен. — Наши пошли! Ну, ребята, скорее к орудию!

Возле орудия они увидели Сундстрёма, стрелявшего из автомата Кауппинена.

— По кустам, стреляйте по кустам! — кричал он — Там их много!

Хейно дал несколько очередей. Ниеминен добежал до пушки и дал из-за нее длинную очередь по ольховнику, из которого выскочило несколько человек.

— Они бегут к танку, хотят укрыться за ним! Не пускайте их, отсекайте их от танка! — закричал что было сил Ниеминен.

Подбитый танк, стоявший метрах в тридцати, был отличным прикрытием. Оттуда можно было бросать гранаты, которыми русские мастерски пользовались. Если они будут там, пушка со всем расчетом погибла. Уже и Хейно понял эту опасность. Стреляя очередями, он кричал товарищам:

— Наполняйте диски и бросайте мне сюда! И пусть кто-нибудь возьмет автомат Вайнио, он там, — возле пушки!

Он занял удобную, хоть и опасную позицию. Отступление было невозможно. Кустарник ведь совсем рядом, и там полно солдат противника. Но почему-то они мало стреляли в эту сторону. Вскоре Хейно понял й причину. Противник готовился обойти и отрезать финскую роту, которая контратакует, ударить по ней с тыла.

— Скажите, чтоб объявили тревогу в бункерах! — кричал он своим. — А ты, Яска, пали из пушки вон по тем кустам, жарь что есть силы!

В это время сзади затрещали выстрелы, и Хейно увидел бегущих через поле финских автоматчиков. Оказывается, командир полка понимал обстановку и видел, что происходит, а потому оставил у себя в резерве часть полученного подкрепления. Теперь он бросил в ход этот резерв. И желторотые мальчишки, которых жалел Ниеминен, бешено устремились на врага. Но их встретили яростным огнем. Противник дрался за каждую кочку, за каждый куст или камень. Группа финских автоматчиков таяла на глазах.

Ниеминен стрелял по кустам. Было ясно видно, как рвались снаряды.

— Осколочным заряжай! — рявкнул ом, видя, что Сундстрём замешкался.

— Нет больше! Только один бронебойный снаряд!

— А, черт! Давай развернем пушку! А то и с нами могут сделать то же, что с Кауплиненом.

Они развернули орудие в сторону холмистой гряды. Бой шел уже в кустах. Контратака финнов, видимо, удалась, потому что звуки боя постепенно отдалялись, откатывались. И тогда из-за гряды показались новые цепи. Ниеминен схватил автомат и прокричал:

— Залегай! Встретим их огнем!

Очевидно, противник хотел пройти здесь и ударить по контратакующим с фланга. Русские солдаты быстро приближались. Часть из них скрылась за кустами, а остальные бежали прямо к пушке. Артиллеристы заняли окопы возле пушки. Наступающие стреляли на ходу. Впереди бежал мужчина огромного роста. Ниеминен хотел дать по нему очередь, но прозвучал лишь один выстрел: патроны кончились. Сундстрём стрелял по тем, что вели огонь из-за кустов, Хейно — по середине приближающейся цепи. Водитель тягача взял автомат Вайнио и стрелял короткими очередями по тем, что бежали» с краю. Ниеминен сменил диск и обмер. Русский великан был уже совсем близко. Он ясно видел его лицо и грозный взгляд. Казалось, в облике его было что-то сверхъестественное, как будто летел ангел гнева, неуязвимый и бессмертный, несущий гибель каждому, на кого падет его разящий взор. Ниеминен словно забыл, что он в укрытии, в окопе за пушкой, и что у него в руках заряженный автомат. Он готов был бежать от этого наводящего ужас колосса. Но тот вдруг упал ничком на землю, скорчился и застыл на месте. Это Хейно в последний момент заметил его и выстрелил, почти не целясь.

Ах ты леший! — закричал Хейно, погрозив Ниеминену кулаком. — Ты что же, врукопашную думал с ним схватиться? Только теперь Ниеминен стряхнул с себя странное оцепенение и снова начал стрелять.

Тут со стороны кустарника показалась своя, финская пехота и атаковала противника сбоку. Противник начал отступать.

Ниеминен выскочил из окопа и с криком: «За мной!» — бросился преследовать врага. Хейно бежал за ним, Сундстрём занял место у пушки. Водитель тягача выглянул из своего окопа, чтобы тоже последовать призыву Ниеминена, но замешкался в нерешительности. В это время застрочил пулемет, и он скользнул обратно в окоп.

Сундстрём увидел пулемет противника на гребне холмистой гряды. Он старательно прицелился и выстрелил. На месте пулемета полыхнуло, и в следующий миг там уже не было ни пулемета, ни. пулеметчиков. Сундстрём устало закрыл глаза и что-то невнятно забормотал про себя.

Бой кончился. Солдаты-пехотинцы выносили с поля раненых и убитых. Ниеминен и Хейно бросились к своему орудию. Оба были необычайно возбуждены.

— Ну, елки-палки! Ты, брат, герой! воскликнул Ниеминен — Крест Маннергейма заслужил! Если бы тот пулемет поработал хоть несколько минут, он. бы нас всех уложил!

Сундстрём вымученно улыбнулся.

А Хейно показывал свой разорванный воротник:

— Смотрите, петлицу срезала! Еще бы чуть-чуть, и капут!

На шее у него была царапина.

— Я слышал, как просвистел у самого уха! — возбужденно рассказывал, он. — И я: еще успел подумать, что надо пристрелить этого психа Ниеминена, который выманил меня за собой в атаку, идиот! Ведь окажись я хоть чуточку пониже ростом… Ложи-ись!

В воздухе с ревом; свистом и грохотом пронеслись два самолета. Впереди финский истребитель, а за ним, наседая, русский штурмовик. Он стрелял из двух своих пушек, и огненные полосы трассирующих снарядов тянулись к беглецу, почти касаясь его. Первый раз за время боев ребята увидели свой истребитель. И тот позорно спасался бегством. Ниеминена передернуло.

— Видали? Камнем бы в него запустить! Удирает, — зараза!

— Приходится удирать, — вступился за летчика Хейно. — У этих же ИЛов броня, что пулеметом не пробьешь.

— Ну, так сидел бы уж лучше дома, не показывался на глаза.

Доносившийся сзади грохот снарядов стал приближаться, и ребята поспешили укрыться. Ниеминен посмотрел на часы и крикнул:

— Черт возьми, ребята, он атакует уже семь часов подряд!

На этот раз артобстрел был кратковременным. Он оборвался внезапно, и наступила непривычная, жуткая тишина. Но откуда-то издалека доносился глухой, непрерывный грохот.

— Он, ребята, одновременно в разных местах атакует. Пытается взломать нашу линию обороны по всему фронту, — сказал Ниеминен.

— Ладно, пусть пытается, — буркнул Хейно. — А мы давайте-ка вынесем тела товарищей, пока здесь тихо. Да позаботимся и о себе. Ведь у нас снарядов больше нет.

— Qa woi, согласен, — отозвался Сундстрём.

Они уже было направились к кустарнику, искать тела Вайнио и Лаурила, но услыхали крик Саломэки:

— Сюда, парни, скорее! Здесь покойник!

Они бросились к нему и увидели мертвого водителя тягача, лежавшего в ровике ничком.

— Еще один, — прошептал Ниеминен. — Теперь нас осталось четверо.

Все были ошеломлены. Не успели даже узнать человека, как он уже мертв. Наконец Хейно сказал нарочито грубо:

— Ну, что ж мы встали? Дело ясное. Опять же плотникам работа. Нечего смотреть. Подходи, ребята. Взяли да понесли.

* * *

День клонился к вечеру. Было тихо. И это тревожило. Конечно, затишье перед бурей. Неприятель, разумеется, соберется с силами, пополнит израсходованный боезапас и начнет артобстрел с новой силой.

Артиллеристам пришлось оставить своих убитых возле блиндажа командира полка. Капитан Лейво погнал их назад к орудию, хотя у них не было снарядов.

— У вас есть автоматы! — кричал он им из бетонной ниши — А сейчас и автоматы нужны.

Ниеминен кипел от злости.

— Ух, сатана, он мог бы и сам взять автомат да выйти на линию. Хорошо ему из укрытия горло драть. Боится нос высунуть наружу. Командовал бы своими, мы не из его полка.

У него было желание пропустить мимо ушей приказ капитана, но совесть не позволила. Личный состав рот все время уменьшался. Свежая рота, присланная для подкрепления и сразу же брошенная в бой, почти вся перебита.

Ребята с помощью пехотинцев оттащили пушку за бугор, чтоб не была на виду. Хейно был на часах, а остальные пошли взглянуть на соседнюю разбитую пушку. Санитары пронесли трех убитых. Но смерть этих незнакомых людей не трогала их. Гораздо больше значила для них гибель пушки. Она лишала их надежды выбраться отсюда. Хейно даже попытался съязвить:

— Быстро отыгрались со своей пукалкой! Раз выстрелила — и нет ее! Вот вам и замечательная пушка! Куда уж лучше!

В той стороне, откуда слышалась канонада, теперь тоже стояла тишина. Ниеминен встревожился:

— Что бы это значило? Неужели там прорвали оборону? Или готовятся к новому штурму?

Сундстрём спал, положив голову на толстый корень сосны. Саломэки свернулся рядом калачиком и тоже захрапел с присвистом. «Вот кто нынче легко отделался, — пронеслось в мозгу Ниеминена. — Сидел себе да диски перезаряжал. Впрочем, кому-то все равно пришлось бы это делать».

Веки-слипались, а сон еще не пришел. Мучила жажда, хоть только что ходили к болоту на водопой. Зато голод не беспокоил. Желудок словно замер и не напоминал о себе. «Они приучают нас обходиться без еды, как цыган лошадь приучал. Хотя не все ли равно, сытыми убьют или натощак».

Солнце приятно пригревало. «Совсем как дома, — подумал Ниеминен, словно дивясь, что солнце и здесь греет — Чуть больше недели осталось до Иванова дня. Нынче и на гражданке не больно-то празднуют. Во многих домах плач стоит, не идут на ум костры да танцы. Да, должно быть, и нельзя теперь жечь костры».

На Иванов день Ниеминен впервые познакомился со своей Кепой. Они катались на лодке и разожгли на острове свой маленький костер. Кажется, что с тех пор прошла целая вечность. «Ах, Кепа, Кепа! И ей тоже нелегко… Все время ждать, что придет священник с вестью о смерти!..»

Ниеминен задремал на минуту, но тотчас проснулся и насторожился. Где-то возле бункеров слышался стук телеги. «Приехали за покойниками. Свалят куда-нибудь в одну кучу. И Кауппинена туда же. Скоро родители получат извещение, что нет больше у них сына Рески. — Ниеминен вздохнул. — А Реска знал, что должен умереть. Он как будто даже искал смерти. Прогнал меня, чтобы я не погиб вместе с ним!.. Надо бы написать его родным, чтоб не открывали гроб. Не дай бог никому увидеть такое…»

Ниеминен взял часы и бумажник Кауппинена. Он не раскрывал бумажника и не смотрел, что в нем. Может быть, там письмо или записка близким? Он ведь чувствовал, что погибнет. «Скоро и вся наша армия будет свалена в ту же мертвецкую кучу! Массовое убийство. Это Реска сказал. Да, так оно и есть. Когда-то и я отправлюсь туда же?»

Комок подступил к горлу. Мысль остановилась, словно застряла в этом тупике. «Нет, я сейчас же напишу домой прощальное письмо, на всякий случай! И скажу прямо обо всем, пусть знают, какая дикая, страшная бессмыслица эта война!»

Он достал из рюкзака блокнот и карандаш, но его внимание отвлек жалобный писк. Оглянувшись, Ниеминен увидел в нескольких шагах от себя маленькую птичку с беспомощно повисшим крылом. Пичуга сидела на ветке молодого деревца и, склонив головку набок, укоризненно смотрела своим круглым глазком. «Она ранена! Ах, маленькая!» Ниеминен осторожно поднялся, чтобы подойти ближе, и тут же остановился, боясь шевельнуться. Откуда-то вспорхнула другая птичка. Она принесла раненой пищу и стала кормить ее из клюва в клюв! Ниеминен почувствовал, что у него навертываются слезы. «Не бросила товарища! А может быть, они муж и жена? Ах, малышки, почему же вы раньше не улетели из этого ада!»

Его раздумья прервал крик Хейно:

— Ребята, идите же сюда, да поторапливайтесь, черт возьми, скорее!

— Подъем! — скомандовал Ниеминен и первый бросился на зов. Хейно высунулся из своего окопа и показывал на предполье, где лежал русский, которого считали убитым. Это был тот самый великан, что нагнал страху на Ниеминена и был сражен выстрелом Хейно. Оказывается, он не был убит. Он ворочал головой и громко стонал.

— Тише! Стойте! — зашикал Ниеминен, видя, что Сундстрём и Саломэки прибежали спросонок и бросились в свои окопы, готовые стрелять в белый свет, как в медную копейку. — Там на поле раненый. Надо вытащить его оттуда.

Затаив дыхание, они вглядывались в предполье. Человек, очевидно, еще был без сознания, так как мычал невнятно и странно мотал головой.

— Я притащу его, — сказал Хейно. — Я же его подстрелил.

— Одному тебе его не взять. Я пойду с тобой, — шепнул Ниеминен и положил автомат на бруствер окопа. — Смотрите, ребята, чтобы не жахнули оттуда с горки. Если что заметите, так стреляйте туда под тысячу чертей.

Они поползли с замиранием сердца, бьющегося у самого горла. Хейно быстро скользил впереди, извиваясь, как ящерица. Он добрался до раненого и взял его за руку. Тот, видно, очнулся и начал отчаянно вырываться. Несмотря на ранение, он отбивался с такой силой, что они вдвоем едва-едва могли с ним сладить. Потом он, видимо, опять впал в забытье.

— Потащим скорей, — пропыхтел Хейно. — Если очнется, будет опять драка.

Они с трудом, метр за метром, волокли огромное безжизненное тело и благополучно добрались до своей позиции. Затем пленного оттащили за бугор, к орудию. У него надо лбом была глубокая надсечка от пули, прошедшей вскользь, и плечо было ранено — весь рукав в крови. Хейно стал его перевязывать.

— Пуля застряла у него в плече. Яска собирался, понимаете ли, боксом его сразить. Он бы тебе показал где раки зимуют. Смотри, какой Голиаф.

— Это, ребята, фельдфебель, — сказал Саломэки. — Широкая полоска на погонах.

— Нет, — покачал головой Сундстрём, — это старший сержант.

— Будь кто угодно, — воскликнул Ниеминен. — Он собирался меня убить. Мчался на меня, как сам дьявол. Жив ли он еще?

— Дышит. Кто принесет воды? — сказал Хейно, заканчивая перевязку. — Ну, Саломэки, сбегай! Ты же у нас самый ходкий парень.

Раненый открыл глаза. Он долго вглядывался в Хейно, потом вздохнул, хрипло застонал. Лицо его выражало такую решимость, что Хейно и Ниеминен схватили его за руки.

— Теперь ты, Сундстрём, можешь показать свою ученость, — сказал Ниеминен. — Спроси-ка его, не политрук ли он.

— Да будет тебе! — рассердился Хейно. — Впрочем, он не скажет. Я думаю, он ни звуком не обмолвится, хоть убейте.

Сундстрём обыскал карманы раненого и нашел что-то вроде записной книжки. Внутри были вложены две фотокарточки. На одной мужчина и женщина сидели на завалинке бревенчатого дома. Мужчина был, очевидно, этот раненый, только выглядел помоложе. На другой — была снята та самая женщина с младенцем на руках. Ниеминен долго рассматривал фотографию, кусая губы от волнения. Потом он обратился к Сундстрёму:

— Спроси, его ли это ребенок?

Сундстрём показал карточку пленному и спросил по-русски, старательно выговаривая слова:

— Э-тоо твоой ребьёнок?

Пленный глубоко втянул воздух, чуть кивнул головой и медленно закрыл глаза. Ниеминен отвернулся и сказал глухо:

— Что же мы будем делать, ребята?

Вопрос Ниеминена заставил их задуматься. Наконец Хейно сказал, понизив голос:

— Я так считаю, давайте отпустим его, и все. Пускай ползет к своим.

— Он уже обессилел, — прошептал Саломэки. — И потом, кто-нибудь увидит и откроет огонь.

— Ночью не увидят. Спрячем его куда-нибудь до темноты! — сказал, увлекаясь, Хейно. — Положим в ровик да укроем чем-нибудь. А ночью пойдем подменим на постах пехотинцев. Скажем, что приказано подменить. Пусть, мол, отдохнут. И все.

Пленный переводил взгляд с одного на другого, стараясь, очевидно, угадать, о чем они толкуют. Ниеминен тоже время от времени поглядывал на пленного, что-то соображая.

— Он не сможет уйти. Да и нельзя его отпустить. Если кто-нибудь увидит, нам всем не поздоровится.

Сундстрём наклонился к пленному и стал что-то говорить ему по-русски. Тот смотрел на него недоверчиво.

— Что ты ему вкручиваешь? — забеспокоился Ниеминен.

— Я говорю, что мы отпустим его к своим. А он, видно, не понимает. Или не верит.

— Почему не верит? — удивился Саломэки. — Скажи, что мы даем честное слово, что зла не сделаем и в спину стрелять не будем. Так что пусть ползет себе отсюда с богом.

— Нет, нет, не надо этого, — возразил Ниеминен. — Скажи только, что его отправят в госпиталь, а как кончится война, он сможет вернуться домой.

Сундстрём снова заговорил по-русски, запинаясь и подыскивая слова. Очевидно, пленный понял его, потому что, в свою очередь, спрашивал о чем-то, несколько раз повторив одно и то же слово. Сундстрём перевел:

— Спрашивает, чего это ради мы собираемся отпустить его.

— Трам-тарарам, — возмутился Ниеминен, — ты ему опять свое! Ну, ладно, поступайте как знаете. Я умываю руки.

— Умывай хоть ноги! — воскликнул Хейно — А мы не дадим его убить! Скажи ему, — обратился он к Сундстрёму, — что мы тут не убийцы. Пусть он передаст это и своим друзьям. И скажи еще, что мы войны не хотели…Ай, святая Сюльви… смотрите, ребята! — торопливо прошептал Саломэки, кивнув в сторону бункера, откуда показались какой-то прапорщик и сержант. Хейно и Сундстрём попытались загородить пленного, но напрасно. Те двое направлялись именно к ним, и прапорщик уже издали кричал им:

— Говорят, вы взяли пленного? Наш часовой видел! Где он у вас?

Ниеминен вскочил.

— Так точно, взяли. Мы доставим его на перевязочный пункт, он тяжело ранен.

— Ни на какой не на перевязочный, а к командиру полка!

Прапорщик оттолкнул в сторону Хейно и Сундстрёма и заорал на пленного:

— Встать! Ну, быстро!

— Он не может встать, — проговорил Ниеминен сквозь зубы.

— Сможет! Вста-ать! — и прапорщик пнул раненого сапогом в бок.

Хейно побледнел.

— А ну, брыкни, сатана, еще раз! — процедил он, не двигаясь с места, только крепко сжимая в руках автомат, висевший у него на плече. Но Сундстрём загородил его и стал успокаивать.

— Не надо, не стоит, — тихо сказал он и, обернувшись, бросил прапорщику: — Прошу заметить, что пленный тоже человек. А раненый требует человечности вдвойне. Мы отведем его к командиру полка. Беритесь, ребята, только осторожно.

Ниеминен в первый момент растерялся, а потом пришел в ярость. Прапорщик был живым воплощением зла, несправедливости, бессмысленной жестокости этой войны.

На щеках Ниеминена вздулись желваки, губы побелели, и он с трудом выговорил:

— Исчезни, скройся, пока не поздно!.. Не доводи… Ох, трам-тарарам, слышишь, ты, что я говорю!

Прапорщик попятился от него, и сержант поспешил вставить слово:

— Идем, пусть они отведут его.

Отойдя на безопасное расстояние, оба оглянулись и стали наблюдать, как артиллеристы общими усилиями

подняли огромного человека на ноги и, осторожно поддерживая, повели в командирский бункер.

* * *

Солнце садилось. Его косые лучи обрызгали красным стволы покалеченных сосен. Ниеминен, Хейно, Сундстрем и Саломэки продирались через завалы веток, ругаясь на чем свет стоит. Капитан Лейво приказал им отправляться за снарядами и за пополнением. Очевидно, он считал, что противник сегодня уже атаковать не станет, так как решился отпустить четырех автоматчиков. Они привели к нему русского пленного и предложили отвести его после допроса на перевязочный пункт. Но капитан просто выгнал их вон. Такой оборот не предвещал ничего хорошего, и в голову лезли мрачные мысли.

— Боюсь я, что капитан убьет его, — после долгого молчания вырвалось у Хейно.

То же опасение мучило и других. Поэтому Ниеминен и торопился.

— Если мы скоро управимся, то успеем вовремя вернуться. Вы возьмете снаряды и сразу идите назад. А я пойду к командиру дивизиона просить пополнения.

Но поход их затянулся. Они сбились с пути раз и другой, пока не набрели на колею, проложенную колесами мертвецкой телеги. Но эта колея без конца петляла, и они уже решили, что снова заблудились. И вдруг они увидели перед собой знакомый песчаный карьер. Там сидели ребята из их взвода — расчет первого орудия, и возбужденно говорили наперебой. Рассказывали, что якобы колоссальный танк противника прошел еще днем через оборонительный рубеж.

— Стреляли по нему много раз, но снаряды не берут его броню! Только вспыхивают ярким пламенем, а танк себе идет, хоть бы что! Только когда саперы взорвали под ним сорок килограммов тротила, танк остановился.

Пришедшие скептически усмехались. Чего только не расскажут! Все мастера преувеличивать да привирать. И тут они обратили внимание на свой склад боеприпасов, от которого осталась только огромная воронка.

— Елки-палки, да тут было прямое попадание! — заметил Ниеминен. — Стало быть, придется взять снаряды у вас.

— Ого! Как бы не так! — полез в бутылку сержант, командир орудия. — Не для вас мы их сюда таскали!

— Да пошел ты!.. Берите, ребята! — скомандовал Ниеминен. — Мы не милостыню просить пришли.

Сержант бросился защищать свой склад боеприпасов, но Хейно оттолкнул его в сторону.

— Катись отсюда ко всем чертям! Нам же стрелять нечем! А вам нужен только матрас, чтоб бока не отлежать.

Слова эти задели всех:

— «Бока не отлежать»! Мы целый день были под сосредоточенным артогнем! Кирвес и Весала ранены!..

— Да заткнитесь вы! Из нашего расчета только четверо в живых остались, — сказал Ниеминен так, словно гордился этим. И еще добавил с каким-то злорадством: — Погодите, и вас тоже пообстругают! Вот пошлют вас на наше место. Нас должны отвести на отдых, капитан сказал.

Он заметил, как у них вытянулись лица, и был доволен. «А то сидят тут как у Христа за пазухой. Пора и честь знать. Ах, сатана, одни и на войне легко отделываются, а других бьют, как баранов».

— Так вы, ребята, поторопитесь, — сказал он своим. — Я приду, как только успею.

Шоссе было все изрыто воронками от бомб и снарядов. В — канаве лежал труп лошади. Навстречу не попадалось ни единой живой души. Это было очень странно. «Теперь ведь как раз такое время, когда могло бы подойти пополнение. Или уж больше некого посылать? А может, там готовят мир?.. Нет, черт возьми, что-то не похоже! Господа, конечно, будут тянуть с этим до тех пор, пока не убедятся, что нас всех перебили, как говорил Кауппинен. Им-то что? Сами под пули они не лезут. Может, махнуть мне отсюда прямо домой? Мол, подите-ка повоюйте теперь сами…»

У дороги прохаживался офицер. Подойдя ближе, Ниеминен увидел, что это капитан. «Видать, из тыла занесло», — подумал Ниеминен, глядя на изящный офицерский мундир

Капитан и впрямь как на парад собрался: грудь в орденских ленточках, сапоги сверкают и на брюках складка отутюжена. Все это показалось Ниеминену настолько противным, что он невольно взялся за автомат, висевший у него на груди.

Капитан стал у обочины и вскинул брови. Ниеминен разозлился еще больше. «Эти ироды еще франтят, когда другие кровь проливают! Им война удовольствие. Им не надо дрожать в окопах от смертного страха».

Он прибавил шаг, чтобы скорее разминуться, но услышал окрик капитана:

— Рядовой! Вы куда направляетесь?.. Стой!

Ниеминен остановился.

— Я иду за пополнением, чтобы новых прислали на убой.

— Что? Как вы отвечаете офицеру! — Капитан побагровел, как раскаленное железо, и рявкнул: — Почему не приветствуете?

Ниеминен опешил. Он сперва даже не понял, чего этот капитан требует. Настолько дико казалось, что он должен еще расшаркиваться перед каким-то капитаном, когда даже полковник этого не требовал. И Ниеминен выговорил, задыхаясь от негодования:

— Я, знаете, получил уже столько приветов от противника, что мне на всю жизнь хватит. Приходите на передовую и вы тоже получите.

Он сжимал свой автомат с такой силой, что косточки на руках побелели. У капитана задрожал подбородок, и он даже попятился. Потом он попытался говорить по- другому, очень спокойно, хоть и с начальственными нотками в голосе:

— Послушайте, солдат. Я участвовал в трех войнах, и все же я всегда оказываю уважение старшим по званию. Вы же, судя по вашему возрасту, еще не вошли во вкус войны, а начинаете заноситься, артачиться, проявляете недисциплинированность…

— У меня от вкуса войны уже оскомина! — резко перебил капитана Ниеминен у которого все клокотало внутри. — А насчет вас — не знаю. Думаю все же, что вы воевали где-нибудь в штабах! А ступай-ка, черт возьми, на передовую, там солдаты окажут уважение, воздадут честь по заслугам! —

— Что-о? Что такое?! — Лицо капитана из багрового стало почти синим. — Вы, солдат, еще тыкаете мне!.. Да, вы, вы, вы…

Ниеминен смотрел капитану прямо в глаза и думал: «Сейчас я его убью, я убью этого гада! Вот из-за них, из- за таких-то мы и гибнем!»

Лицо капитана стало бледным, и он сдавленным голосом проговорил:

— Ступайте, можете идти, рядовой… Выполняйте свою задачу.

Ниеминен словно очнулся и только теперь заметил, что нажал на спусковой крючок. К счастью, автомат был на предохранителе. Ниеминен пошел дальше, пошатываясь как пьяный. «Елки-палки, — думал он, — я сошел с ума! Я не в своем уме, это факт! Я же чуть не убил этого капитанишку — и хотел убить! Просто так, как паршивую собаку!.. Меня надо связать. Совсем обезумел. Но что же он-то на меня набросился? И что он мне тут порол? Три войны прошел… Тьфу, чтоб ты провалился! Нет, черт возьми, то были не войны!..»

Командный пункт дивизиона находился на прежнем месте, в лесу. Хотя лес представлял довольно жалкое зрелище, как будто по нему погуляла чудовищная буря. Палатка капитана была наполовину врыта в землю, сам капитан Суокас сидел на пне и делал какие-то пометки на карте. Заметив Ниеминена, он стремительно поднялся ему навстречу.

— Ну что, как там? Пушка цела?

Ниеминен стиснул зубы, чтоб не сорвалось с языка ругательство. «Ему на нас наплевать, пушка для него важнее», — так ведь Кауппинен сказал перед смертью. Ниеминен почувствовал, что его снова начинает трясти и опять откуда-то со дна души поднимается в нем та же ярость: «Я убью его, я должен его убить!»

Суокас заметил, что губы Ниеминена скривились и — пальцы судорожно вцепились в автомат. Он быстро схватил и пожал руку солдата.

— Как там, как все ребята?.. Садитесь, рассказывайте!

Голос капитана прозвучал как-то сипло. Он был смелый человек и порой умел даже щегольнуть этим, но, тут он попросту испугался. Из глаз этого рослого парня с чистым и немного наивным лицом на него глядела смерть. Капитан вцепился в него обеими руками и потащил к себе в палатку.

— Сюда… Кофе? Вы, наверно, голодны… Снабжение у нас…

Он говорил не думая. Просто чутье подсказывало ему, что лучше говорить что угодно, чем молчать. В глубине души шевелилось и чувство собственной вины. Он понимал, что поставил эту пушку на самый трудный и опасный участок. Сделал он это сознательно. Расчет орудия состоял из молодежи, которая лучше повиновалась приказу и была, наконец, просто смелее стариков, ставших после многих боев осторожными да и нервными. Да, конечно, любой офицер на его месте поступил бы точно так же. Капитан не имел никаких сведений о судьбе пушки Кауппинена, хотя он уже знал о гибели другого орудия, направленного ей на смену.

Ниеминен долго молчал. Взгляд его рассеянно скользил по предметам, находившимся в палатке, а мысль в это время занимало другое. «Нет, я действительно схожу с ума! Или уже сошел… Но Реска был все же прав. Капитана интересует только пушка», Капитан тоже молчал и следил за его взглядом и выражением лица. Адъютант варил кофе на железной походной печке.

Капитан поставил на стол две кружки, и тут Ниеминен сказал наконец:

— Нас там только четверо осталось.

Суокас вздрогнул.

— А что Кауппинен?

— Прямое попадание… — прошептал Ниеминен. — Я видел, его сердце билось еще некоторое время.

Капитан снова заметил тот же холодный свет в глазах Ниеминена. Он палил кофе в кружку.

— Пейте, это освежит вас, — сказал он. И добавил торопливо: — Я получил посылку, и в ней пакет настоящего кофе.

Известие потрясло капитана. Кауппинен был отличным стрелком, и гибель его — невосполнимая потеря.

Все солдаты умеют так или иначе обращаться с орудием, но очень немногие способны стрелять так точно, спокойно, быстро, без суеты и без страха, как Кауппинен. «Но надо было все-таки спросить, кто остался в живых».

— Пейте, кофе остынет, — сказал он, пододвигая Ниеминену кружку. — Ночью я организую доставку горячей пищи на линию. Раньше подвезти еду было невозможно, мы тут не могли даже огня разжечь.

Ниеминен стал пить кофе маленькими глотками. Руки его дрожали. Капитан наблюдал за ним и все больше поражался. Трудно было поверить, что это молодой парень, настолько он осунулся и постарел. Морщины на лбу и на висках, глаза и щеки ввалились, скулы торчат, цвет лица старчески-серый. Старик, девятнадцатилетний старик!

Суокас поспешно налил Ниеминену вторую чашку, замечая, что и у него самого дрожат руки. «Нервы, — подумал он, — нервы сдают».

Он налил себе кофе и выпил единым духом. За последние дни он, конечно, устал, хотя и не был непосредственно в бою. Спать почти совсем не удается, вот уже который день. Постоянные заботы и тревоги из-за отсутствия надежных оперативных сведений об обстановке. Связь работает скверно или вовсе не действует. Что, например, произошло там, далеко на фланге, где еще днем почему-то прекратился артобстрел? Неужели прорвана линия обороны? Бои там шли тяжелые, и временами противнику удавалось вклиниться, но потом туда была брошена знаменитая танковая дивизия Лагуса, которая и нанесла контрудар. Каков же результат? Эта тишина пугала. Будь контратака успешной, вряд ли наступила бы тишина. Мысль о прорыве оборонительного рубежа была ужасна. Как это может сказаться на судьбе Финляндии!

Оставшись в одиночестве, Финляндия не выстоит, если даже могучая Германия терпит поражение. Именно на Германию он надеялся, теперь же ее крах очевиден. Значит, и Финляндия погибнет? Он, однако, не мог допустить даже мысли о капитуляции. Финляндия будет сражаться до конца, сражаться отчаянно, без всякой надежды — до последнего человека, даже если этим последним окажется он сам!

Рука капитана сжалась в кулак, и уголки рта резко опустились книзу. Он был родом из этих мест, с Карельского перешейка, хотя вырос на северо-западе Финляндии, куда перебрались его родители лет двадцать назад, выгодно купив солидное имение. Его жена тоже с Карельского перешейка. Неужели придется отступать и оставить имение жены? Нет, нет, «пока еще не пал последний воин», как поется в солдатской песне. Надо сражаться, надо всеми силами поддерживать надежду. Может, случится что-нибудь такое, что изменит положение в пользу Финляндии. Надо драться, надо вести партизанскую войну, пока не придет избавление!

Суокас глубоко вздохнул и сказал уже твердо:

— Возьмете с первого орудия, стоящего в резерве, половину личного состава и отведете на вашу позицию. Потом вы с вашими людьми придете сюда и отправитесь на отдых. Кто там еще с вами?

Ниеминен перечислил всех оставшихся, и капитан продолжал:

— Значит, приведете их сюда. А я пришлю пополнение для обоих орудий… Хотя нет, постойте, я сам сейчас пойду с вами.

Он взял планшет, бинокль, надел головной убор и, выходя из палатки, крикнул:

— Адъютант! Будьте у телефона. Если кто спросит, я на линии, у пушки Кауппинена.

Когда они отошли немного, капитан прислушался и стал смотреть на небо. Откуда-то доносился глухой рокот моторов. Самолетов не было видно. Суокас поднес к глазам бинокль и спокойно проговорил:

— Это, должно быть, наши. Такой звук, такая высота… Да, наши! Бомбардировщики, и с ними, для прикрытия, истребители! Ну и чудеса!

Теперь и Ниеминен увидел самолеты. Они летели на огромной высоте. Он почему-то вдруг так растрогался, что слезы чуть не брызнули у него из глаз. Первый раз он видел финские самолеты, да в таком количестве. Значит, они существуют! И даже истребители есть!

В это время бомбардировщики пролетали над ними, и Суокас воскликнул:

— Бомбы! Сотни бомб! Ну, держись, рюсся, теперь твоя очередь дрожать от страха!

Где-то вблизи передовой уже падали и рвались бомбы, но в небе появились разрывы снарядов. Вскоре все небо в той стороне превратилось в сплошное море огня. Казалось, для самолетов там уже просто не оставалось места.

У них, кроме всего прочего, ужасной силы противовоздушная оборона, — с болью воскликнул капитан. — Пойдемте посмотрим, — продолжал он. — Наши бомбят, насколько я понимаю, самый передний край.

* * *

Первая линия окопов перед бомбежкой была эвакуирована, так как ввиду близости позиций противника, боялись попасть в своих. Железобетонные бункеры-укрытия достаточно прочны, чтобы спокойно выдержать даже прямое попадание бомбы. Разведка донесла, что противник сосредоточил на переднем крае большие силы, собираясь бросить их на прорыв. По ним-то и решили нанести массированный бомбовый удар.

Хейно, Саломэки и Сундстрём ничего не знали о воздушной опасности. Они вернулись к своему орудию, никого не встретив по пути. Увидев самолеты прямо над головой, они заспорили, свои это или вражеские. В это время с воем начали падать бомбы. И хотя друзья понимали, что это значит, все же прошло некоторое время, прежде чем они осознали опасность. Теперь бомбы стали падать и рваться совсем рядом.

Сундстрём плюхнулся на четвереньки, и тут же взрывной волной его опрокинуло на спину. Хейно и Саломэки упали как подшибленные. Мощные взрывы сотрясали предполье и холмистую гряду, на которой находился противник. Бомбежка длилась недолго. Когда она кончилась, лишь звук удаляющихся самолетов да падение камней нарушали наступившую тишину.

Хейно первым поднялся на ноги. И хотя у него перехватило дыхание, он бросился к Сундстрёму. Тот сидел на земле и расширенными от ужаса глазами смотрел на свои ноги. Обе ноги у него были перебиты, отсечены у щиколоток. Ступни в сапогах с оторванными голенищами лежали тут же невдалеке. Раздался испуганный крик Саломэки:

— Ай, ребята, святая Сюльви, меня ранило! Смотрите… кровь хлещет!..

Правая рука его висела как плеть, и по рукаву расползалось алое пятно. Хейно лишь взглянул на него и хотел что-то крикнуть, но голоса не было, из горла вырывалось еле слышное шипение. На култышках Сундстрёма кровь еще не выступила и торчали белые сверкающие кости. Прошло какое-то время, прежде чем Хейно оправился от потрясения.

— Беги скорей, зови на помощь! Доктора! — заорал он, а сам бросился доставать из сумки перевязочный пакет. Подбежал Саломэки и обомлел.

— Беги за помощью! — орал Хейно. Он впопыхах никак не мог распечатать пакет, хотя достаточно было лишь потянуть за нитку.

— Подожди, я сейчас, старайся потерпеть, — уговаривал он Сундстрёма. — Я наложу плотную повязку, это быстро.

Сундстрём очнулся от первого потрясения и стиснул руками свои култышки, из которых кровь била уже фонтаном. Хейно стал наконец накладывать повязку, но остановить кровотечение ему никак не удавалось. Нервничая, он все твердил:

— Потерпи, сейчас будет готово. Сейчас станет легче. Собери все силы…

Сундстрём старался помочь ему, крепко сжимая ноги руками. Испуг его теперь совсем прошел, и мысль работала с исключительной ясностью. Он наблюдал за отчаянными стараниями Хейно и все яснее понимал безнадежность положения. Ничто уже не может спасти его. И он начал быстро говорить.

— В моем кармане два письма. Одно для вас, другое домой. То, что домой, не посылайте по почте, а передайте с оказией.

Начались боли, и он замолчал, кусая губы. Резкая боль отдавалась где-то в животе, точно всаживали финку. Слабость овладела им, стало клонить ко сну.

— Это от потери крови, — сказал он, думая вслух. — C’est le commencement de le fin.

— А? Что ты сказал? — переспросил Хейно, вспотевший от напряжения. — Очень болит?

— Я сказал, что если в таком положении клонит ко сну, то это означает приближение конца.

В лице у него уже не было ни кровинки, и даже глаза как будто обесцветились. Хейно стал кричать, в испуге зовя на помощь:

Скорее сюда! На помощь! Куда, к черту, все провалились?! Виено, куда ты пропал? Скорее! Саломэки в это время бежал к бункеру командира полка. В первом бункере-убежище не оказалось санитаров. Кровь капала у него с пальцев, но он уже не замечал этого. В мозгу стучало: «На помощь! Ай, святая Сюльви, на помощь!»

Невдалеке от командного бункера лежало мертвое тело. Саломэки успел только заметить нефинскую, выцветшую форму и погон с широкой полоской. Это был тот самый пленный, которого они отвели к командиру полка. Но тревога за Сундстрёма настолько заполняла его сознание, что Саломэки лишь механически отметил этот факт, не задерживаясь на нем.

В командном бункере тоже не было санитаров. Они занимались эвакуацией раненых. И полковника Ларко не было, видно, его успели отправить в тыл. Саломэки понял, что помощь уже не может явиться вовремя. И все-таки он побежал к следующему бункеру. Но вдруг кто-то сзади громко окликнул его, спрашивая, где находится раненый.

— Возле пушки! — крикнул Саломэки. — Бегите скорей туда! Он истекает кровью!

Сундстрём был в это время уже настолько слаб, что не мог сидеть. Кровь шла и шла, несмотря на все старания Хейно. Он хотел отнести раненого в бункер на руках, но Сундстрём отказался:

— Не надо, не поднимай, это только хуже. Да и повязка давит нестерпимо… Лучше отпусти немного… А впрочем, все равно.

Хейно все время оглядывался, не покажется ли кто, но не решался отойти, оставить раненого. Он попытался было ослабить повязку, но с ужасом затянул опять, потому что кровь так и хлынула из-под нее. «Кровь кончится, и он умрет», — пронеслось в мозгу.

Сундстрём закрыл глаза. Глубокий вздох поднял его грудь, из-под ресниц выкатилась слеза. Потом он шепотом выговорил:

— Перо… где медлит перо… вместо пушек.

Хейно наклонился поближе.

— А? Что? Что ты хочешь сказать?

Обескровленные губы раненого долго шевелились

беззвучно, пока не вымолвили со, слабым вздохом:

— Акта эст… фабула.

— А? — закричал Хейно в отчаянии. — Я не понимаю!

Сундстрём приоткрыл глаза, и лицо осветила слабая улыбка:

— С… сыграна пьеса… Ав… Август сказал…

Хейно заплакал, впервые за все время боев. Из-за бункера бежал санитар с носилками. За ним едва поспевал Саломэки, ругаясь и охая.

Сундстрём лежал на спине, устремив к небу помутневшие глаза. Тихий сумрак мягко спускался на истерзанную, оскверненную землю. Казалось, мертвый все еще улыбается, довольный тем, что «пьеса» наконец-то кончилась для него.

* * *

Июньские полночные сумерки легли прозрачным покровом на поле боя. На западе все еще пламенела заря, отбрасывая на долину красноватые блики. Но в лесу было темно. Ниеминен и Хейно несли на носилках Сундстрёма. Капитан Суокас предлагал им взять еще людей в помощь, но им хотелось самим отнести товарища. Сундстрём был для них свой, и они хотели сами проводить его в этот последний путь.

Саломэки пошел на перевязочный пункт. Рана его была, по-видимому, не опасна, хоть сильно кровоточила. По крайней мере, кость не задета. Теперь Ниеминен и Хейно остались вдвоем.

Ниеминен отдал капитану вещи Кауппинена. А последнее имущество Сундстрёма Хейно оставил у себя. Он не хотел расставаться с ним.

Над всем миром царило безмолвие. Лес точно» вымер. Только тонкий писк комара да похрустывание веток под ногами нарушали тишину.

— Передохнем малость, — взмолился наконец Хейно. — Я окончательно дошел, давай посидим немного. Нам ведь еще далеко добираться.

Капитан привел к орудию новый расчет, а Ниеминена и Хейно отправил «на базу» отдыхать. Туда они решили отнести и Сундстрёма, хотя почувствовали усталость уже в самом начале пути. Длительное недосыпание и недоедание все-таки сделали свое дело. Они тащились, как дряхлые старцы.

Опустив носилки на землю, они сели рядом. Убитый был накрыт шинелью, и оторванные ступни ног лежали здесь же, на носилках. Хейно спрятал их под шинель.

Он вообще-то не церемонился с покойниками, но с Сундстрёмом обращался так, точно тот все еще был живой. Почему-то его смерть особенно глубоко потрясла Хейно.

Прерывающимся голосом он оказал:

— Ужасная судьба… погибнуть именно теперь, когда бой кончился и нас отзывают на отдых. И погибнуть от своих же!.. Я, наверно, никогда не забуду, как он умирал. Все время был в сознании. Хотя у него еще и в животе застрял осколок. Но он мне даже не сказал об этом.

Ниеминен только вздохнул, а Хейно взволнованно продолжал:

— Порой он, правда, заговаривался. Вдруг, понимаешь, спрашивает меня: «Что же медлит перо — вместо пушек?» Откуда такой бред?

Ниеминен лег на спину и смотрел в темнеющую небесную высь, где уже мерцала одинокая звезда. Он вспомнил, что Кауппинен говорил ему незадолго до смерти, и покачал головой.

— Нет, он, видно, не бредил. Я знаю. Когда-то он говорил Кауппинену, что независимость Финляндии, понимаешь ли, не в пушках, а на кончике пера. То есть что нам не пушками надо действовать, а вести переговоры^ договариваться. Так, по крайней мере, я понял Кауппинена.

Хейно вздохнул:

— Это верно сказано. Я всегда так считал. Но наши господа в договоры не верят. Они, черт бы их побрал, до того твердолобые и упрямые, что пока у них есть хоть один солдат, они будут пыжиться и лезть на рожон. Им и горя мало, хоть бы всех нас перебили. А сами удерут, ну хотя бы в Швецию, и будут там искать новое пушечное мясо.

— Да, так и Реска говорил, — тихо сказал Ниеминен.

Они помолчали. Хейно закурил и достал письма Сундстрёма.

— Вот, оказывается, у него было заготовлено письмо для нас. А другое — домой. Просил, чтоб только не отправляли по почте… На этом, что для нас, написано «Товарищам».

— Ниеминен вскочил и протянул руку. Ну, покажи! — Он схватил письмо и с волнением разглядывал его. — Вскроем?

Хейно взглянул на носилки и покачал головой.

— Не сейчас. Давай лучше потом, на базе.

Ниеминен положил письма себе в карман, и они взялись за носилки. Следующую остановку сделали у песчаного карьера, где находился расчет второго орудия. Потом они увидели Саломэки, который ожидал их у дороги. У него рука была в лубках.

— А меня отправляют в тыл, — похвастал он. — Оказывается, нерв перебит, пальцы не действуют.

Хейно и Ниеминен опустили носилки на землю. Оба в душе позавидовали товарищу, которому так «повезло». Вечно ему судьба подыгрывает! Вот и теперь легко Отделался этот Саломэки. Хейно подозрительно поглядел на его раненую руку.

— Давеча ведь они у тебя шевелились. Ух, и хитрый же ты парень! Всегда умеешь словчить.

Саломэки был так доволен своим ранением, что даже не подумал обижаться.

— Давеча действовали, а потом вдруг отнялись. И не пошевельнутся, пока война не кончится… Но вот что я вам скажу, ребята. Там на перевязочном пункте все палатки сняты, все хозяйство укладывают! Как будто уезжать собрались.

— Значит, на другое место переедут, — рассудил Ниеминен. — Здесь они были постоянно под обстрелом. Ну-ка, беритесь да пойдем!

Саломэки помогал им здоровой рукой. По дороге он вспомнил о пленном и рассказал, что видел его убитым.

— Они пристрелили его! Сзади, в затылок! Я потом еще раз подошел к нему поближе, чтобы разглядеть как следует.

— Да брось ты! Не может быть! — воскликнул Хейно, бледнея. — Неужели ты серьезно?

— Да разве этим шутят!

— Вот гады! Проклятые! — выругался Ниеминен и опустил носилки. — Как мы не подумали раньше, мы должны были это предвидеть!

— Предвидеть! Черт возьми предвидеть! — вспыхнул Хейно. — Ну плачь теперь, бейся головой об камень! Мы же тебе говорили, что надо его спрятать, а потом отпустить к своим. Так нет, ты все свое долдонил: «Отвезут в госпиталь, отправят домой, по окончании войны!..» Вот ты сам и есть твердолобый, черт!

— Но я же не мог подумать! — начал неуверенно оправдываться Ниеминен, хотя он и чувствовал, что сам себе противоречит.

— «Не мог подумать, не мог подумать!» Тоже мне! Уж пора бы знать, что за люди наши господа! Каков капитан! Сидит в блиндаже и командует из укрытия. А над раненым пленным расправу чинить — он герой. Только на это и способен!

Голос Хейно дрожал от гнева. Взглянув на товарищей, он сплюнул и снова взялся за носилки.

— Пошли. Не будь этой ноши, я бы вернулся и пристрелил проклятого капитана, как собаку. Честное слово, я его убью, пусть только попадется. Ой для меня не человек.

Они продолжали путь. Хейно все не мог прийти в себя. Все в нем кипело. Немного погодя он сказал, ни к кому не обращаясь:

— Мы-то еще уверяли его, что здесь ему ничего плохого не сделают…

Вновь наступило тягостное молчание.

Ниеминен был совершенно подавлен. Наконец он глухо сказал:

— Я не понимаю, зачем его убили. Черт возьми, до какой же низости мог дойти человек!.. Нет, это не люди.

Я не могу считать человеком того, кто убивает беспомощного пленного.

Навстречу им мчался на велосипеде адъютант командира дивизиона.

— Где капитан Суокас? Все еще там, у пушки Кауппинена? Срочное дело.

Ниеминен рассказал, как найти капитана, и спросил, что за дело. Адъютант отказался отвечать, — но потом все же крикнул, оглянувшись:

— Линия прорвана где-то на побережье! Бегство продолжается!

— Елки-палки! Неужели нам придется отходить?

— Да, конечно! На базе дивизиона уже собирают манатки!

Это известие ошеломило их. Опять они опустили носилки и долго стояли в растерянности. Ниеминен пробормотал:

— Напрасно сражались… напрасно полегло столько ребят…

— Напрасно сражались все эти годы. Вся эта война была затеяна напрасно, — Перебил его Хейно. Но Саломэки взглянул на дело с другой стороны:

— Давайте-ка поспешим, бродяги, пока там еще не ушла последняя машина. А то придется нам драпать пешком.

* * *

Отступление от главной оборонительной линии удалось провести незаметно для противника. Ранним утром вновь начался массированный огонь по линии обороны, на которой уже не было ни одной живой души. Но как только это выяснилось, противник стремительно двинулся вперед. Финнам пришлось отступать с боями. Большая часть финской армии успела отойти за Вуоксу. И опять мощный грохот сражения сотрясал землю, опять раздавался боевой клич атакующих и контратакующих. Начались бои за так называемую линию Вуоксы.

Ниеминен, Хейно и Саломэки успели уехать со штабной машиной и тело Сундстрёма взяли с собой. Штаб и база дивизиона разместились в деревне. После долгих дней, проведенных на передовой, здесь было по-домашнему уютно. Баня топилась каждый день. Солдаты ходили по двору без рубах, загорали на солнышке, наконец-то без боязни глядя на небо.

Саломэки уехал на гражданку с рукой на перевязи. Расставание было немного грустным, особенно для остающихся. Конечно, ему завидовали. «Ты, наверно, и с богом и с чертом в ладу, что тебе всегда везет!»

Саломэки увез с собой вещи Сундстрёма и его письмо близким.

Ниеминен тоже наспех настрочил письмо жене, чтобы передать с оказией. Хейно не стал писать. От отца не было ни слуху ни духу. «Хоть бы сообщили, где он есть. Неизвестно, жив ли еще».

Они прочли письмо Сундстрёма, написанное для них, и изумились. Оказывается, Сундстрём собирался уйти в лесную гвардию! «Независимость Финляндии не в пушках, — писал он, повторяя свои же слова, — а на кончике пера. Иначе говоря: заключив мир, мы сохраним и независимость. Ибо независимости нашей никто не угрожал. Теперь надо поторопиться. Время не терпит. Чем больше солдат уйдет в лесную гвардию, тем скорее господа возьмутся за перо».

Сначала Ниеминен рассердился:

— Трам-тарарам! А мы еще тащили его на себе, вон какой путь! Надо было оставить его там, пусть его свои хоронят!

Но Хейно эти слова разозлили, и он сразу же накинулся на Ниеминена:

— Да, конечно! Вот он уже и не свой, когда погиб, да еще погиб-то от финской бомбы! Конечно, он тебе чужой, раз у него была собственная голова на плечах! Так и я, по-твоему, рюсся, если скажу, что мы воюем напрасно! Неужели ты, чурбан этакий, до сих пор еще в этом не убедился?

Ниеминен ничего не смог ответить, потому что он и сам уже начал понимать, что война действительно проиграна. «Если уж главная оборонительная линия не выдержала, так чего ж теперь ждать», — невесело подумал он.

Но не потому он сердился. Он всегда презирал дезертиров, считая их жалкими трусами. Но ведь Сундстрём не был трусом! И все же хотел сбежать. Все обдумал и рассчитал. Знал, что его могут расстрелять. И все-таки собирался!

И вдруг намерение Сундстрёма представилось ему в другом свете. Ниеминен вспомнил, что и ему приходила мысль бросить все и податься прочь. Но тогда за этим была лишь горечь разочарования да инстинкт самосохранения. У Сундстрёма были совсем другие мотивы. Поэтому Ниеминен стал понемногу отступаться от своих слов, оправдывать Сундстрёма:

— Бог с ним, каждый поступает, как знает. Во всяком случае, он не был трусом, как Куусисто. Где он сейчас, интересно знать?

При упоминании о Куусисто, Хейно крепко выругался. Он до сих пор не мог себе простить, что позволил ему улизнуть.

Больше они не касались этой темы. Старались не говорить и о погибших. Мало-помалу привыкли к новым, странным условиям жизни «около штаба». Хейно выбрал место для ночлега на чердаке пустого дома.

— Там мы сможем спокойно отоспаться. Я так устал, что готов спать двое суток подряд.

И он не ошибся. Они только забегали на кухню, брали полагающиеся им порции и забирались опять на свой чердак. И спали всласть. Казалось, они могли спать без конца. В первые дни их кормили почти одним мясом, так как снабженцы зарезали и пустили в котел оставшуюся после эвакуации гражданского населения скотину. Но потом эта обжорка кончилась, и настал черед жидкой кашицы из гороховой муки. Она была довольно противна на вкус и на цвет, так что даже Хейно ел через силу и раза два выплеснул всю свою порцию на землю.

Сидя на своем чердаке, они разговаривали всегда вполголоса, так как в глубине души таился страх, что, едва лишь их место пребывания обнаружат, придется снова отправляться на передовую. Оттуда долетал могучий гул канонады. За Вуоксой было оставлено предмостное укрепление, и вот на него-то противник и направлял свои яростные атаки.

Однажды утром они проснулись от окрика:

— Подъем, ребята! Ступайте сперва подкрепитесь чайком, да поехали!

В открытый люк чердака заглядывал с приставной лестницы толстый, лысый сержант. Очевидно, какой-то из командиров орудий, незнакомый им. Особенностью противотанкового дивизиона было то, что его орудия, разбросанные по фронту целой армии, действовали самостоятельно, поэтому люди друг с другом не встречались и каждый знал только свой взвод. Хейно насилу продрал глаза и крикнул, не поднимая головы:

— А ну, катись ко всем чертям!

— Хэ, уж больно далеко, долго добираться, — попытался отшутиться сержант. Но Хейно было не до шуток:

— Если ты не исчезнешь, я тебя туда в два счета отправлю!

Ниеминен приоткрыл один глаз и спросил:

— Слушай, чего тебе от нас надо? Мы отсюда никуда не пойдем.

Сержант добродушно улыбнулся:

— Это уж ваше дело, а не мое. Как хотите, так и поступайте. Капитан только велел вам передать. Машина отправляется через час.

— Куда отправляется?

— На передовую, конечно. Неужто в тыл.

Он сказал это тоже для юмора, но юмор вещь опасная. Хейно достал из-за головы автомат:

— Ты, сволочь, еще хихикаешь?..

Сержанта словно ветром сдуло. Хейно и Ниеминен прислушались, как он улепетывает, и невесело взглянули друг на друга.

— Что это он упомянул капитана? — спросил Ниеминен.

— Говорит, капитан приказал.

— Черт побери… что же нам делать?

— Спать, — спокойно ответил Хейно, укладываясь поудобнее. — Я, во всяком случае, никуда не поеду. Хорошо нашему капитану командовать, не самому ведь идти, но я тоже с места не тронусь.

Ниеминена все же беспокоил приказ капитана. Суокас не терпит неповиновения. Может и под трибунал отдать. «Неужели, черт возьми, кроме нас, уже некого послать?»

Все-таки он достал портянки и начал обуваться. — Хейно косо поглядывал на него, скривив губы, и наконец насмешливо спросил:

— Что, старина, поджилки затряслись? Или опять военная дурь в башку ударила?

— Пойду к капитану и скажу, что мы еще не можем никуда двинуться.

Хейно язвительно засмеялся.

— Умница капитан, конечно, скажет: простите, братцы, как я сам-то не подумал! Идите, дорогие мои, отсыпайтесь. Да сообщите мне потом, когда вам захочется отправиться на передовую!

Ниеминен оделся и пошел к люку. Хейно хотелось сказать ему что-нибудь еще более издевательское. Но что бы это дало? Ведь товарищ не виноват в том, что так распорядился капитан. Поэтому он поспешно бросил ему вдогонку:

— Не забудь хотя бы сказать, что мы были все время на самом трудном участке и что нас осталось только двое от всего расчета.

Ниеминен молча спустился по приставной лестнице проклиная в душе и войну, и капитана, и свою дисциплинированность. Вскоре он возвратился.

— Мы с нашей пушкой должны обеспечивать прикрытие. Меня капитан назначил наводчиком. Он говорит, что пушка будет довольно далеко от передовой, так что нам придется там, в общем-то, отдыхать. Но прикрытие необходимо на всякий случай, потому что сосед, возможно, попытается перейти Вуоксу.

— «Попытается», — усмехнулся Хейно. — Он не «попытается», а перейдет, и все, когда ему понадобится, нас не спросит.

— Не знаю, капитан сказал, что теперь уж он не пройдет. Дескать, теперь и у нас есть сила… Кстати, он говорит, уже послал бумаги насчет орденов. Нам с тобой обоим, говорит, «виртути милитари» первой степени..

— Ха! — изумился Хейно. А потом стал даже сердиться: — На кой ляд они нам сдались! Мне, во всяком случае, не нужно. Если бы это охраняло от осколков, ну, ладно. Или если бы они сказали, что ты, мол, свое отвоевал, а потому получай награду и ступай себе домой; Тогда другое дело. А если они мне дают свою побрякушку, чтобы я лучше дрался, так я просто ее не возьму.

— Это твое дело. А теперь пошли. Машина ждет, пора ехать.

На душе кошки скребли. Время, проведенное на базе, было как сладкий сон, и вот оно кончилось. Угрюмые, не глядя ни на кого, влезли они в кузов грузовика, где уже сидели, ожидая их, сержант и повар с бачком каши. Сержант хоть молчал, а повар, ничего не подозревая, сразу начал лезть с разговорами, расспрашивал, кто такие да куда направляются.

— Бараны! Не видишь, что ли? На убой нас везут! Понял теперь?

* * *

Кругом гремело и полыхало. Артиллерия и минометы противника вели огонь по плацдарму и по коммуникациям.

Действовала и финская артиллерия. На этот раз она звучала мощно. Потом в воздухе появились «штуки» — пикирующие бомбардировщики. Один за другим они разворачивались и с воем круто падали вниз, туда, где был плацдарм Эвряпээ, лишь у земли выравнивались, чуть не задевая верхушки деревьев, и скрывались за лесом. Могучие разрывы бомб поднимали к небу тучи земли и целые деревья.

Небо тоже покрылось разрывами. Зенитный огонь противника все усиливался. Один самолет взорвался в воздухе. Потом еще один не смог выровняться и врезался в землю. Но за ними шли другие, размеренно разворачиваясь друг за другом, словно в воздухе с ревом и скрежетом вращалась гигантская карусель.

— Черт возьми, теперь пусть рюсся дрожит! — возбужденно воскликнул Ниеминен. — Эти «штуки», скажу вам, страшная вещь!

Он искренне восхищался пикирующими бомбардировщиками и. радовался бомбежке, которая наверняка ослабит натиск противника.

Финляндия заключила договор с Германией о предоставлении помощи. Его ругали, над. ним издевались и смеялись, о нем спорили чуть ли не до драки, но договор вступил в силу, и теперь он, похоже, приносил свои первые плоды.

— Я думаю, теперь сосед не сможет наступать, по крайней мере в течение: некоторого времени, — продолжал Ниеминен.

— Да, конечно, он теперь враз лишился и живой силы и техники, — произнес Хейно с иронией. — Скоро уже он запросит мира. А мы станем диктовать условия. Недолго уж ждать осталось!

Хейно считал, что ничего хорошего договор с Германией дать не может, напротив, от него только вред. Договор этот закрывал путь к миру. «Теперь-то наши господа совсем, поди, одуреют! — думал Хейно. — Нет, черт возьми, я удеру. Я не останусь больше на вашей бойне!»

Он уже готовился потихоньку, запасался сухарями на дорогу. Но где-то в глубине души все-таки теплилась надежда, что господа, может быть, образумятся и постараются заключить мир. Ведь и Выборг уже был оставлен, и в Восточной Карелии приходилось все время отступать. «Ну чего же им еще надо? Чего они хотят добиться, на что рассчитывают?» Хейно снова и снова, думал об отце. «Что со стариком? Почему он молчит, как в воду канул? Если он погиб, я брошу все и уйду. А может, он подался в лесную гвардию? Так я тоже пойду!»

Их пушка стояла теперь на самом берегу Вуоксы. На той стороне, за рекой, пока еще были финские части, предмостное укрепление держалось. Там шли кровавые бои. Каждый день туда подбрасывали пополнение. Очевидно, командование решило удержать плацдарм любой ценой.

Когда Хейно и Ниеминен вернулись с базы дивизиона, они узнали свою пушку, но люди при ней были новые. Все зажиточные крестьяне из северной Финляндии или сыновья богатых крестьян. Ниеминен и Хейно чувствовали себя так, как будто попали в компанию иностранцев. Поэтому они старались все время держаться друг друга и даже дежурили вместе.

Командир дивизиона не показывался у них ни разу. Пушку то и дело перебрасывали с места на место. Похоже было, что капитан боялся появления танков и ждал их отовсюду. Хотя они были за рекой.

По-видимому, противник готовился нанести новый, более сильный удар по предмостному укреплению, поэтому их пушку перебросили сюда. Пока остальные рыли за бугром землянку, Хейно и Ниеминен несли боевую вахту у орудия. Они вызвались на это добровольно. Им надоело рыть убежища, которые все равно приходилось бросать и снова куда-то перебираться. Что-то подсказывало им, что и здесь они не задержатся.

А за рекой происходило что-то странное. К берегу выносили раненых. Еще и еще. Легкораненые шли сами. Ниеминен смотрел в бинокль, он никак не мог понять, что же там творится.

— Что они там затевают? Хотят переправлять раненых в этом месте через реку? Нона чем?

Противник стал бить из пушек по реке. Снаряды ложились густо, как град, перекрывая всю реку. Потом вдруг на том берегу застрочили автоматы. Перестрелка приближалась.

— Елки-палки, кажется, наши там отступают! — заволновался Ниеминен.

— Не кажется, а в самом деле отступают, — сказал Хейно. — Пойти объявить тревогу?

Беги скорее! На том берегу действительно отступали. Солдаты бежали к реке и бросались в воду, надеясь перебраться вплавь. Снаряды падали среди плывущих, преграждали им путь, вздымая огромные водяные столбы. Ниеминен с ужасом видел, как то одна, то другая голова скрывалась под водой.

И вдруг небо содрогнулось от грозного гула и воя летящих снарядов. В следующий миг противоположный берег покрылся разрывами и потонул в облаках поднятой пыли. Еще и еще. Финская артиллерия вела сосредоточенный огонь. Ниеминен чуть не плакал.

— Черт, сатана! Что же они делают? Стреляют по своим! Своих же раненых расстреливают!

В это время поднятые по тревоге солдаты подбежали к орудию и дружно потащили его назад. Ниеминен пришел в бешенство.

— Куда вы, черти? Драпать? — закричал он. — Разве вы не видите, на том берегу наши отходят! Надо помочь им огнем! Прикрыть их отступление! Стрелять надо! Иначе они не смогут переправиться и все там полягут!.. Остановитесь!

Никто не слушал его. Как будто он говорил с глухими. Проклятые северяне покатили пушку, а Ниеминен остался один, онемев от возмущения. «Неужели они слов не понимают? Или все они жалкие трусы?»

Хейно бросился к нему:

— Где же ты пропал? Чего стоишь как пень! Мы. переходим на новое место. Приказ капитана.

— На какое новое? Куда? Неужели и капитан спятил? Разве не видишь, там наших бьют! Мы должны поддержать их, прикрыть своим огнем, чтобы они могли переправиться!

Ниеминен показал на реку и вдруг замолчал. На поверхности воды больше не было видно ни одной головы. Он повернулся и пошел прочь как лунатик.

— Убийство… убийство… — бормотал он. — Своих же перебили. И это не была ошибка! Это нарочно! Я видел, я сам видел!

Пушку уже прицепили к тягачу, и все было готово к отправке. Ехали молча. Новая позиция находилась километрах в двух от прежней, у развилки дорог. Как только прибыли туда и стали окапываться, начался артобстрел. Все бросились в ровики, которые успели вырыть сантиметров на двадцать. Ниеминен и Хейно укрылись в лощинке меж двух больших камней.

— Как он, черт возьми, умудрился открыть огонь так точно? — крикнул Хейно. — Наверно, наблюдает за нами! Прямо как будто он нас видит.

В самом деле, это было подозрительно. Стреляли как будто, специально по ним, едва лишь они тут расположились. Но откуда неприятель мог наблюдать за ними, он все-таки далеко. И в небе не видно ни самолетов, нн аэростата. Нет, вероятно, это обычный беспокоящий огонь — рядом перекресток дорог.

После недолгой паузы снаряды опять начали рваться вокруг них. Ниеминен и Хейно распластались в. своей лощинке, стараясь прижаться к земле всем телом. И тут вдруг к ним плюхнулся кто-то третий, точно с неба свалился. Не сразу они пришли в себя. Это был Хейккиля. Он тяжело дышал, и тем не менее рожа его расплылась в сияющей улыбке.

— Войтто, черт, явился! — радостно закричал Ниеминен.

Вокруг опять стали рваться снаряды, и они снова прижались к земле. Когда наступило затишье, Хейккиля торопливо сказал:

— У них наблюдательный пункт где-то здесь поблизости. Наши патрули его ищут повсюду, не могут найти. Сейчас я слышал на батарее.

— Елки-палки, если так, то надо скорее убираться подобру-поздорову, иначе нам крышка!

Ниеминен встал, но тотчас же плюхнулся обратно, потому что кругом снова посыпались снаряды. Послышался чей-то отчаянный стон.

— Кого-то царапнуло… — сказал Хейккиля.

Ниеминен приподнял голову и закричал:

— Лежите в окопах! Лежите на местах, сумасшедшие! Ах, черт, куда же вы?..

Солдаты повыскакивали из своих мелких окопчиков и улепетывали очертя голову. Только раненый остался, призывая на помощь.

— Бросили раненого! — кричал Ниеминен, позеленев от злости. — Совсем головы потеряли, надо же его унести в безопасное место!

Во время следующей короткой паузы они втроем под: бежали к раненому, но тот уже был мертв. Снова раздался залп, и друзья бросились в ближайшие свободные окопчики. Снаряд упал недалеко от Ниеминена. Хейно первым кинулся к нему на помощь. Ниеминен не подавал признаков жизни. Хейно схватил его за плечи, приподнял и закричал:

— Что с тобой, Ясна? Ты ранен? — повторял он. Потом стал звать Хейккиля: — Войтто, скорее сюда! Яска накрылся!..

В следующий миг, однако, Ниеминен очнулся. Он раскрыл глаза и, вращая ими, в ужасе прошептал:

— Елки-палки! Ребята, я, кажется, ослеп! Я ничего не вижу!

Вновь засвистели снаряды, и трое друзей шмякнулись на землю. Когда опасность миновала, Хейно крикнул:

— Войтто, бери его за другую руку и пошли! Ясна ничего не видит!

Они бежали с ним, ложились, когда давали очередной залп, потом снова вскакивали и бежали, пока наконец не выбрались из зоны обстрела. Тут они усадили Ниеминена на край канавы, и Хейно осмотрел его глаза.

— Они у тебя красные, как от удара. А больше вроде ничего не видно. Сходишь на перевязочный пункт, там тебе чего-нибудь закапают, и порядок.

— Не помогут мне капли! Ничто не поможет!.. — Ниеминен охал, порывался куда-то, все больше приходя в отчаяние. — Пустите!.. Я убью себя! Я не хочу жить слепым!..

Кое-как они усмирили его, хотя пришлось немало, повозиться.

Хейккиля сел и закурил, задумчиво поглядывая на глаза Ниеминена. Потом он встал и, наклонившись, поднес горящую сигарету к его лицу. Ниеминен разозлился:

— Ты что, сатана, хочешь меня совсем без глаз оставить?

Хейккиля расхохотался так заразительно, что и Хейно невольно засмеялся. Тогда и Ниеминен улыбнулся, заметив, что зрение возвращается к нему. Но он все-таки оборвал их обиженно:

— Чего вы ржете! С глазами шутки плохи!

— Я только хотел проверить, видишь ли ты хоть самую малость или нет, — проговорил Хейккиля, с трудом сдерживая смех.

Хейно озирался по сторонам.

— Куда же наши вояки-то делись? Разбежались, даже товарища своего бросили.

В это время где-то у перекрестка дорог затрещали автоматы.

— Елки-палки, это еще что такое! — воскликнул Ниеминен, вскакивая.

Автоматы строчили не умолкая. Зазвенели разбитые стекла.

Ниеминен побежал выяснить, что происходит. Хейно и Хейккиля не отставали от него. Какой-то автоматчик бежал им навстречу с криком:

— Вы с противотанкового, ребята? Давайте скорей вашу игрушку! На чердаке вон того дома засел русский дозор! Мы их окружили! А подступиться неможем! Они уже застрелили нашего прапорщика!

Ниеминен оглянулся. Сзади раскинулось поле, по которому разбежались солдаты его расчета. Вон они выглядывали из дренажных канав. Он махнул им рукой.

— Скорей к орудию! — крикнул он и побежал вперед, делая знаки остальным. Пушку прицепили к тягачу и вывезли на ближнюю высотку. Оттуда все было видно как на ладони. Дом был окружен автоматчиками, которые стреляли из канав и из-за камней. В доме не было уже ни одного целого окна. Казалось, там нет ни души. Но с чердака еще отстреливались. Автоматчики тоже находились в тяжелом положении, так как артиллерия противника вела сосредоточенный огонь по перекрестку дорог и по всему пространству вокруг дома. «Вот он где, их наблюдательный пункт! — подумал Ниеминен. — И сами они находятся в кольце своего огня!» Ниеминен прицелился по чердаку дома, скомандовал: «Осколочным, заряжай!» — и хотел уже выстрелить, но странное чувство стеснило сердце, и рука невольно опустилась. «Почему они не сдаются? — мелькнула мысль. Как только я выстрелю, они погибнут. Или сгорят живьем…»

Он гордился тем, что Суокас назначил его наводчиком. Это означало, что ему доверяют больше, чем другим. Но теперь вместо гордости он испытывал горечь. Ниеминен встал и отошел от орудия.

— Пусть стреляет кто-нибудь другой, я не могу… Я ничего не вижу. Он побрел, ступая нетвердо, как слепой, и сел поодаль спиной к пушке. Прогремел выстрел, потом второй.

— Загорелось! Горит!! — раздались голоса. — Теперь их там поджарит!

Ниеминен не мог даже взглянуть в ту сторону. Он чувствовал странную слабость и пустоту внутри, как будто в нем что-то сломалось. «Зачем это, зачем?.. — шептал он. — Почему они не сдались?»

Артобстрел постепенно стих. Ниеминен долго сидел на том же месте, прислушиваясь к треску пламени. Хейно и Хейккиля подошли к нему.

— Что у тебя с глазами? Опять стало хуже?

— Да, — солгал Ниеминен. — Надо пойти на перевязочный пункт.,

— Сможешь ли ты сам дойти или тебя проводить? — опросил Хейккиля.

— Дойду как-нибудь.

Ниеминен побрел на перевязочный пункт. Глаза ему застилали слезы, хотя он и старался ожесточить сердце, — уверяя себя, что жалость — просто болезнь. Облегчения это не давало. «Почему они не сдались?» — спрашивал он себя снова и снова.

* * *

Мотор тягача ревел, гусеницы лязгали, и пушка подпрыгивала на прицепе. Спешно пришлось отправляться на передовую. Неприятель форсировал Вуоксу. Трижды отбрасывали его назад, к береговой кромке, но на этом контратаки захлебнулись. А противник снова пошел на штурм. Он захватил плацдарм на этом берегу и яростно дрался за него. В небе снова проносились «штуки», без щнца бомбили плацдарм, финская артиллерия грохотала не переставая, а по обочинам дороги шло и шло к передовой подкрепление. Оттуда везли раненых. Санитарные машины с красным крестом, грузовики и простые телеги были полны ими. Иногда встречались повозки, покрытые палаточным брезентом, из-под которого торчали окоченевшие руки и ноги. Это действовало удручающе. Противник оказался сильнее, чем кто-либо мог предполагать.

Рубеж Вуоксы считали непреодолимым, говорили, что форсировать реку совершенно невозможно. Теперь это свершившийся факт. Только Хейно находил еще некоторое удовлетворение в том, чтобы лишний раз напомнить: «Я же говорил, что он перешагнет реку, как только ему это понадобится».

Ему «понадобилось». И очевидно, он постарается расширить плацдарм. Но тут и обороняющаяся сторона еще могла сказать свое слово. Никогда прежде друзья не слышали такого мощного грома канонады.

Позиция для пушки была выбрана на низеньком кряже, почти у самой передовой. Дорога огибала бугор слева. Как только они сюда пришли, Ниеминен огляделся и сказал, что позиция ему не нравится. У всех сразу же вытянулись лица. Ведь, кроме Ниеминен а, Хейно и Хейккиля, все остальные впервые оказались так близко от передовой. Поэтому одного слова Ниеминена было достаточно, чтобы повергнуть их в отчаяние. Хейно заметил это и оказал не без злорадства, хоть и сам испытывал страх:

— Отсюда вам не придется удирать, потому что каждого, кто только сорвется, неприятель прикончит из пулемета. Вон с той горки все отлично простреливается.

Он был зол на этих хозяйчиков северян, которых называл не иначе как «лапуасцами». Все они были, по его мнению, пропитаны военным угаром и вообще гордецы, забияки спесивые. Но теперь-то с них эту спесь уже маленько посшибли, чему Хейно был от души рад.

Орудийная позиция была почти готова, и Ниеминен послал их рыть землянку-укрытие.

— Мы с Хейно тут все докончим вдвоем.

Северяне ушли без возражений, потому что там, за бугром, было все же спокойнее. Только сержант, командир орудия, остался на позиции третьим. Он был как будто неплохой человек, не старался командовать и вообще не строил из себя начальство. Поэтому Хейно сказал ему по-доброму, как другу:

Иди, слушай, посмотри, чтоб эти лапуасцы вырыли землянки как следует.

Сержант широко улыбнулся:

Лапуасцы… Среди них только один родом из Лапуа.

— Да, по мне, будь они хоть откуда, но только говорят они как бывшие лапуасцы.

— Как так?

— Да послушай сам, Я уверен совсем недавно они мечтали о захвате Ленинграда.

— Да ну, что ты!..

— Верно, верно! Думаешь, я глухой?

— Не-ет… ну, мало ли как люди петушатся, хорохорятся. Теперь-то с этим покончено.

Сержант смотрел на дорогу и хмурился.

— Плохо, что отсюда мы не видим танк на подходе, а только когда он выглянет из-за поворота. Тогда и прицелиться не успеешь…

— Надо успеть, — сухо проговорил Ниеминен. — Кауппинен показал нам, как это делается. Он однажды успел прицелиться и выстрелить, хотя до танка было метров тридцать, от силы.

— Успел, потому что танк был один, — сказал Хейно. — А если их несколько, что ты сделаешь?

— Умру, — просто ответил Ниеминен.

— А я лучше убегу в лесную гвардию, — сказал подошедший Хейккиля, улыбаясь как всегда.

Выписавшись из госпиталя, он побывал в отпуску и там слышал рассказы, о больших группах или отрядах лесной гвардии, которые якобы укрылись на каких-то островах на Сайменской трассе, да и живут там — сами себе хозяева. Ниеминен не верил этим, слухам, а Хейно считал их вполне правдоподобными. Он долго расспрашивал) Хейккиля, стараясь выведать у него какие-нибудь дополнительные сведения об этих островах, но тот и сам ничего толком не знал.

Позиция была полностью подготовлена, землянка вырыта и укреплена как следует, а противник вое не атаковал, как будто даже забыл о них. Зато где-то далеко на фланге шли непрерывные бои. В той стороне находилась Ихантала.

Только в середине июля советские войска после сильной артподготовки стали наступать на соседнем участке, продвинулись там на несколько километров и остановились. Вновь потянулся долгий томительный период позиционной войны. «Пушка Кауппинена» осталась на прежнем месте. Она на этот раз не сделала ни одного. выстрела. Медленно тянулось мучительное безделье. Каждый убивал время, как мог. Хейно, Хейккиля и Ниеминен держались по-прежнему своей компанией, отдельно от остального расчета, хотя прежней розни уже меж ними не было. Северяне растеряли остатки былой воинственности и перестали заноситься и «хорохориться». Газеты приносили сообщения о тяжелых поражениях Германии. Солдаты один за другим начинали понимать, что война так или иначе проиграна. Только один из этих упрямых северян все еще непоколебимо верил в победу. Это был новый водитель тягача, мужик с бычьей шеей и ушами, похожими на два ломтя колбасы. Он занимался борьбой в среднем весе, и заносчивость его, судя по всему, не имела границ.

— Ему хоть кол на голове теши, — говорил Хейно.

Звали его Ала-Куйтти. Он уповал на «секретное оружие» Германии и упрямо твердил, что скоро военное положение Финляндии улучшится решительным образом. И когда другие на это лишь усмехались, он прямо-таки лез в драку. Очевидно, он воображал себя очень сильным и думал, что легко справится со всеми. Он вечно приставал к Ниеминену, предлагал устроить схватку, так как слышал, что тот боксер. Он уверял, что боксер против борца ничто.

Ниеминен не хотел драться и старался держаться подальше от этого «воинственно-помешанного», как он его про себя называл.

Ниеминен в последнее время стал молчаливым и задумчивым. Может быть, потому, что в эти долгие дни бездействия у него было время подумать о многом. Он с горечью вспоминал свои прежние рассуждения о непобедимости финской армии, о неприступности оборонительных рубежей и прочее. Теперь ему было ясно, что война проиграна, он только никак не мог понять, почему Финляндия не хочет заключить мир.

О мире, однако, не было и речи. Жена писала ему, что никто и не помышляет о мире, и между прочим упоминала, что некоторые из тех, кто скрывался в так называемой лесной гвардии, приговорены к расстрелу. Прочтя это, Ниеминен горько усмехнулся: «Неужели она думает, что я убегу в лесную гвардию!»

Хейккиля и Хейно заметили, что он занят чем-то своим, и не приставали к нему. У них было о чем поговорить и без него. Они вместе несли дежурство у орудия и тогда,

лежа в окопе под накатом из бревен, беседовали о своем. Хейно часто заговаривал о лесной гвардии. Однажды Хейккиля прямо спросил его:

— Не думаешь ли ты и сам туда махнуть, что это так тебя интересует?

Хейно ответил после долгой паузы:

— Я давно, понимаешь, собирался, но все время что-нибудь мешало. Потом я подумал, что теперь-то, не сегодня завтра, каши должны подписать мир. Ведь уже всыпали нам, казалось, достаточно, чего еще ждать? Так они, твердолобые головы, заключили-таки военный союз с проклятым Гитлером! И тогда я решил уходить непременно. Только мысль об отце меня еще удерживала: что с ним будет?.. Но теперь…

Он замолчал на мгновение и дрогнувшим голосом продолжал:

— Боюсь я, что со стариком что-то случилось. Иначе он бы мне черкнул хоть строчку…

— Ну, а если тебя поймают? — серьезно спросил Хейккиля. — Ведь могут расстрелять.

— Могут, конечно. Но тогда я по крайней мере буду знать, за что меня убивают. Но я уверен, что если только доберусь до родных мест, так черта с два они меня поймают. Там, слышь, много моих знакомых в лесной гвардии.

Земля вздрагивала. Противник вел беспокоящий огонь из минометов. Хейккиля выглянул из окопа, а затем снова юркнул в него и улегся на прежнее место. Примостившись поудобнее, он сказал:

— Когда меня выписали из госпиталя, я тоже хотел было не возвращаться на фронт. Но потом совестно стало. Думаю, что же, значит, ребята там погибают, а я буду шкуру спасать? И я поехал снова на передовую, хотя на гражданке говорили, что тут от всей армии-то нашей рожки да ножки остались.

— Что ж, они не слишком преувеличивали. Нашего брата здесь полегло много. Я удивляюсь, как еще кто-то уцелел из нас, стариков.

Они опять помолчали. Хейккиля достал табак, угостил товарища и сам закурил. Сделав несколько затяжек, он заговорил снова:

Я, понимаешь ли, дома сказал как бы в шутку, что, может быть, не стоит мне возвращаться на фронт. Такмама чуть с ума не сошла. Ударилась в слезы. Что «же, мол, с ними будет, если, не дай бог, меня схватят и расстреляют. Тогда, мол, им с отцом только в богадельню. Если еще туда возьмут родителей дезертира! Долго ли, дескать, она одна сможет вести хозяйство? Отец-то совсем слепой, почитай, ничего не видит.

— А отец что говорит?

— Он только сказал, что одна ласточка весны не сделает. Покамест, говорит, половина армии не разбежится, наши господа ничего не заметят. А потом отец принялся честить финского рабочего — и уж он ругал его на чем свет стоит! Дескать, наш рабочий-то до чего докатился! Привяжут, мол, кусочек колбасы на веревочку да и водят перед его носом — так он распустит слюни и готов бежать за ним хоть к черту на рога.

Хейккиля засмеялся и продолжал:

— Я пытался ему возразить, что не все же такие, но он как стукнет кулаком по столу! Дескать, помалкивай, сынок, я знаю, что говорю. Потом он стал вспоминать восемнадцатый год, красное восстание — на том наш разговор и кончился. И вот я здесь.

Хейно усмехнулся и собирался что-то сказать, как вдруг у входа в их убежище показалась взлохмаченная голова Саломэки.

— Эй, бродяги! Можно к вам? Пустите скорей под вашу крышу… Ай, святая Сюльви, кого я вижу! Хейккиля тут!

Саломэки сполз к ним в окоп и втащил за собой рюкзак.

— Я уже видел Ниеминена, он там катает письмо своей любезной. Послал меня к вам. Но я и не думал, что Войтто здесь. Подвиньтесь. Мне надо снять штаны. У меня две бутылки вина с собой, черти!

Они смотрели на него, разинув рты. А он спокойно спустил штаны, отвязал веревочку и достал из штанины резиновую грелку.

— Вот она! Я долго мерекал, братцы, как же мне ее довезти? И наконец меня осенило. Эту тару; я стибрил в госпитале.

Хейно взял грелку, поболтал, потом отвинтил пробку и нюхнул.

Водка! — с восторгом засвидетельствовал он. — Я сбегаю за посудой и позову Яску! Когда он скрылся, Саломэки шепотом сказал:

— Что делать, Войтто, его отец в лесной гвардии!

— А ты-то откуда знаешь? — недоверчиво спросил Хейккиля.

— Узнал. Я заезжал в его деревню, у меня там одна девчонка. Ну, и люди рассказали, что отец Пены командует целым лесным отрядом. Лахтари устроили на них облаву, но получили отпор. Местный начальник шюцкора в схватке с ними отдал богу душу!

Хейккиля был поражен.

— Лучше, чтоб Пена ничего этого пока не знал, — сказал он, подумав — А то он махнет туда же. Он и так уж почти решился. А ведь если поймают, — расстреляют без разговоров… ….

Пришли Хейно и Ниеминен и втиснулись к ним в окоп. Тесно, но кое-как уместились. Саломэки налил водку в кружки, и Хейно, смеясь, сказал:

— Гляди, рука-то, оказывается, действует! Хоть ты и уверял, что она не поправится до. конца войны.

— Не говори, брат! Меня взяли на пушку, обманули самым бесчестным образом! Давайте выпьем сперва, а потом я расскажу.

Они чокнулись, выпили залпом, и, Саломэки начал рассказ:

— Я пробыл в госпитале всего несколько дней, и меня прогнали в отпуск, потому что мест в госпитале не хватает. Вернулся я из отпуска. Доктор-майор вызывает меня к себе в кабинет, разглядывает мои бумаги и опрашивает: «Ну, как рука? Действует?» Я говорю: «Не действует, господин майор!» Он улыбается и говорит: «Ну, что ж, придется тебя демобилизовать. Нынче же отправишься на гражданку. Распишись вот здесь». И я, балда стоеросовая, обрадовался да и черканул. роспись этой самой «парализованной-то» рукой! Ну, правой, конечно. И только тогда я почувствовал обман, когда майор, сука, расхохотался. «Рука твоя, говорит, действует отлично, так что отправляйся-ка ты, братец, в часть». Друзья рассмеялись, но Саломэки был все еще зол.

— Хорошенький смех, бродяги, если майор обдуривает солдата!

— А разве ты, солдат, не хотел обдурить майора? — прыснул Хейккиля……. Ну, это же другое дело. Простой солдат может делать что бог на душу положит, но если ученый, образованный майор пускается во все тяжкие, значит, армия ни к черту. Только потом я подумал: какой же я простофиля, не прочитал даже, что там было в этой бумаге. Мог бы вот так запросто подмахнуть собственный смертный приговор.

— Как знать, может, ты его и подмахнул, — сказал Хейно задумчиво, — коль скоро ты попал сюда из-за этой подписи.

Они налили по второй, додавив последние капли вожделенного напитка. Выпили до донышка. И захмелели. Каждый старался, чтоб его голос был слышен. Вспомнили казенное угощение в день рождения Маннергейма, и Хейно сказал печально:

— Тогда, ребята, Сундстрём еще был жив. И принес нам вина. А мы-то даже не подумали выпить за него хоть глоточек..;

— Не вспомнили, — проговорил Ниеминен со вздохом и поднял глаза на Саломэки. — А ты отнес его письмо родным?

— Был я там, звонил, стучал в двери, но дома никого не оказалось. Отдал письмо соседям, они сказали, что старик Сундстрём уехал с женой в Швецию.

— И деньги отдал? — допрашивал Ниеминен. — У него в бумажнике было много денег, мы видели.

— Ну, разумеется! Ты что, Яска, воришкой меня считаешь?

Ниеминен заметил, однако, что Саломэки не смотрит ему в глаза, и мрачно произнес:

— Ты врешь! Ты их прикарманил!

— Понюхай собачий xвост!

— Мне-то нюхать нечего, — процедил Ниеминен сквозь зубы и затрясся весь, как в тот раз, когда он чуть не застрелил штабного капитана. — Я чужого не брал, а вот ты сейчас узнаешь, чем пахнет…

Но тут вмешался Хейно:

— Опять этот Яска воображает, будто он на ринге! Черт возьми, все ему драки не хватает! Слушай, если ты) пустишь кулаки в ход, я тоже ввяжусь! Довольно, в самом деле!.. Войтто, Виено, пошли все, ну его! Пускай себе тут один машет кулаками, сколько хочет!

Хейккиля не сводил с Ниеминена глаз. Он казался совершенно спокойным, только на раненой щеке дергался нерв.

— Никуда мы не пойдем, и Яска не пойдет, — сказал он. — Мы друзьями были и останемся. Но тебе, Яска, я прямо скажу: напрасно ты психуешь. Что за грех, если бы даже Виено и взял те деньги? Сундстрём умер, ему они не понадобятся. А у его папаши и так денег куры не клюют. А Виено они были нужны. И я уверен, что Сундстрём сам бы отдал эти деньги нам, если бы успел перед смертью распорядиться.

— Золотые твои слова! — сказал Хейно. — Не у бедного ведь он деньги-то отнял! И если я загнусь, вы распорядитесь моими деньгами по-братски.

Ниеминен окинул долгим взглядом каждого из них и понурил голову. Дрожь в теле прошла, й сердце унялось.

Да, наверно, вы правы, — промолвил он тихо. — Раз уж все на этом свете идет кувырком. Деньги не памятный предмет. Только бы получили бумажник с часа, ми да письмо.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Персональные книжные рекомендации

Что почитать?

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги