Часть первая Киммерийцы, скифы и их соседи в степи и лесостепи Восточной Европы

Глава первая Предскифский (киммерийский) период в степи и лесостепи Восточной Европы

Предскифский период в степях Северного Причерноморья (Мелюкова А.И.)

По данным античной письменной традиции киммерийцы были древнейшими обитателями северопричерноморских степей среди племен, имя которых известно. Этот воинственный народ, знакомый грекам со времен Гомера, неоднократно упоминаемый в ассирийских клинописных текстах, обитал в степной зоне Северного Причерноморья вплоть до начала VII в. до н. э., когда он был отчасти вытеснен, отчасти ассимилирован скифами. После этого события киммерийцы уже неизвестны здесь, но память об их пребывании в Северном Причерноморье надолго сохранилась в названиях местностей и поселений, особенно в восточном Крыму (Геродот, IV, 11, 12; Страбон, VII, 4, 3; XI, 2, 4, 5).

Несмотря на то что киммерийская проблема давно привлекает внимание исследователей, в археологической науке все еще не сложилось единого мнения относительно того, какую именно археологическую культуру или отдельные памятники следует считать собственно киммерийскими. Положение осложняется тем, что киммерийцы, возможно, были не единственными обитателями степных просторов Северного Причерноморья. Ряд исследователей, основываясь на отрывочных данных письменных источников и принимая во внимание историческую ситуацию, связанную с ранней историей скифов, полагает, что по крайней мере в IX–VIII вв. до н. э. на этих землях уже появились какие-то скифские кочевые племена (Жебелев С.А., 1953, с. 254–255, и примеч. 4; Граков Б.Н., 1954, с. 11; Яценко И.В., 1959, с. 17). А это значит, что на одной и той же территории археологи могут ожидать наличие как киммерийских, так и древнейших скифских памятников. К такой мысли склоняются сторонники гипотезы раннего появления скифов на землях северного Понта, когда речь идет об археологических памятниках предскифского периода, соответствующего времени киммерийского господства. Существует и другая точка зрения, особенно решительно поддерживавшаяся и развивавшаяся А.И. Тереножкиным (1976), по которой киммерийцы в IX–VII вв. до н. э. были единственными обитателями степей от Дона до Дуная. Соответственно киммерийскими считаются и все археологические памятники этого региона, относящиеся к указанному периоду. Состояние археологических источников все еще таково, что решить этот дискуссионный вопрос сейчас не представляется возможным. Дело в том, что до сих пор мы располагаем лишь небольшим количеством археологических материалов, определенно принадлежащих к интересующей нас поре. По местам первых ярких открытий памятники предскифского времени получили название камышевахско-черногоровских и типа Новочеркасского клада (Иессен А.А., 1953, с. 49–110). В течение последних 10–15 лет особенно много труда в изучение этих памятников вложили А.И. Тереножкин и А.М. Лесков (Тереножкин А.И., 1965, 1973, 1976; Лесков А.М., 1971, 1981). Расходясь в этнической интерпретации (А.И. Тереножкин считал те и другие киммерийскими, тогда как А.М. Лесков склонен связывать с киммерийцами только камышевахско-черногоровские памятники, а новочеркасские он относит к скифским) памятников предскифской поры, исследователи одинаково связывают их по происхождению с носителями срубной культуры, продвинувшимися из-за Волги в украинские степи еще в середине II тысячелетия до н. э. Соответственно, памятники белозерского типа поздней бронзы в степях Северного Причерноморья, непосредственно предшествовавшие предскифским, они рассматривают как поздний этап развития срубной культуры на этой территории. Есть, однако, и другие мнения относительно белозерских памятников. Так, Э.С. Шарафутдинова (1980, с. 75) и Н.Н. Чередниченко (1979, с. 7) предлагают считать их самостоятельной культурой, тогда как И.Т. Черняков (1975, с. 12–14) и И.Н. Шарафутдинова (1982) относят эти памятники к позднему этапу развития сабатиновской культуры, не связанной по происхождению со срубной. В.В. Отрощенко (1986, с. 116 сл.), признавая белозерские памятники сложившимися на основе срубных, вместе с тем допускает возможность существования самостоятельной белозерской культуры. Пока трудно отдать предпочтение одной из гипотез.

Генетические связи между белозерскими и предскифскими памятниками признают все исследователи. Эти связи хорошо прослеживаются в погребальном ритуале и керамике, некоторых видах оружия. Однако отмечается ряд новых черт, не имевших прототипов в срубной культуре. Массовые раскопки курганов в степях Украины, содержавших огромное количество погребений эпохи бронзы, позволили доказать несостоятельность гипотезы, выдвинутой в свое время М.И. Артамоновым и поддержанной многими археологами, о связи катакомбной культуры с историческими киммерийцами (Артамонов М.И., 1950, с. 43–47; 1973, с. 48, 49; Кругликова И.Т., 1952, с. 117; Попова Т.Б., 1955, с. 177; Смирнов А.П., 1966, с. 34–36). Дело в том, что памятники катакомбной культуры ни в одном из районов степного Причерноморья не выходят за пределы середины II тысячелетия до н. э. В это время их везде сменяют памятники срубной культуры (Тереножкин А.И., 1976, с. 186).

До недавних пор ученые не делали хронологических различий между камышевахско-черногоровскими и новочеркасскими памятниками, относя обе группы к VIII — первой половине VII в. до н. э. Но в последнее время памятники камышевахско-черногоровской группы считаются несколько более ранними, А.И. Тереножкин предлагает датировать их началом IX — серединой VIII в. до н. э., а новочеркасские памятники — второй половиной VIII — первой половиной VII в. до н. э. (1976, с. 208). А.М. Лесков относит камышевахско-черногоровскую группу ко второй половине VIII — началу VII в. до н. э., а новочеркасскую — к концу VIII — началу последней четверти VII в. до н. э. (1981, с. 99, 100). На мой взгляд, обе предложенные хронологии не опираются пока на необходимую сумму фактов и поэтому не лишены натяжек, особенно абсолютная хронология памятников. В настоящее время можно считать установленным только то, что нижняя граница памятников, о которых идет речь, должна смыкаться с позднейшими памятниками белозерского этапа срубной культуры, а верхняя — со временем появления комплекса типично скифских вещей и скифской культуры. Достаточно твердо доказанной следует считать лишь датировку верхней границы в пределах середины VII в. до н. э., тогда как нижняя граница все еще нуждается в уточнении. Что касается деления на две группы, то теоретически вполне допустимое, оно применимо лишь для тех памятников, в которых содержатся предметы конского снаряжения или оружие, ибо именно они поддаются датировке, тогда как погребения с одними сосудами или безынвентарные отнести к той или другой группе затруднительно. Из-за малочисленности источников сейчас невозможно безоговорочно согласиться с гипотезой А.М. Лескова о киммерийской принадлежности памятников камышевахско-черногоровского типа и скифской — новочеркасской группы. Недавно вывод о принадлежности скифам черногоровско-камышевахских комплексов оружия и конского убора, а киммерийцам — новочеркасских попыталась обосновать Н.Л. Членова (1984), настаивая на одновременности и датировке только VII в. до н. э. той и другой групп. Однако и ее доводы представляются не более убедительными, чем те, на которых основывается А.М. Лесков.

Памятники предскифской эпохи представлены в степях Северного Причерноморья преимущественно впускными погребениями в более ранних курганах эпохи бронзы. Курганные группы или отдельные курганы с основными погребениями этого времени встречаются очень редко. Например, группа из восьми небольших курганов предскифской поры известна у с. Суворове в Днестровско-Прутском междуречье (Черняков И.Т., 1977, с. 29–36), а отдельные курганы с основными киммерийскими погребениями — у хут. Шированка Снегиревского р-на Николаевской обл. (Тереножкин А.И., 1976, с. 68) и у с. Александровка Днепропетровской обл. (Ромашко В.А., 1978, с. 107; 1980, с. 76–78).

Кроме погребений, к изучаемой эпохе принадлежат клады бронзовых предметов и отдельные случайные находки оружия и конского снаряжения. Поселений нет, и этот факт хорошо согласуется с данными письменных источников о кочевом образе жизни киммерийцев и древнейших скифов.

В настоящее время в степях Северного Причерноморья известно около 50 погребений предскифской поры (Тереножкин А.И., 1976), но из них лишь немногим более 10 содержат вещи, поддающиеся достаточно точной датировке. Остальные сопровождаются только керамикой, среди которой чаще всего встречаются кубки или более крупные сосуды кубковидной формы. Отдельные погребения воинов, содержащие вещи, сходные с найденными в памятниках степного Северного Причерноморья, известны и за пределами этого региона — на территории украинской лесостепи (Бутенки, Носачево, Квитки), на правобережье нижнего Дона, на Северном Кавказе, а также в Балкано-Карпатском регионе (карта 3). Объясняется это явление большой подвижностью киммерийцев, связанной с кочевым образом жизни, с одной стороны, а с другой — их экономическими, этническими и культурными контактами с соседними и более отдаленными народами.


Карта 3. Основные памятники предскифского периода в степи и лесостепи Восточной Европы и в предгорном Крыму.

I — степная группа; II — голиградская группа фракийского гальштата; III — чернолесская культура; IV — бондарихинская культура; V — кизил-кобинская культура; VI — фракийский гальштат в молдавской лесостепи.

I. а — погребения в курганах; б — погребения в курганах, поддающиеся датировке.

1 — Огородное; 2 — Суворове, 3 — Кангаа; 4 — Березки; 5 — Семеновка; 6 — Пивденное; 7 — Маяки; 8 — Петродолинское; 9 — Великодолинское; 10 — Суклея; 11 — Тирасполь; 12 — Парканы; 13 — Ковалевка; 14 — Яблоня; 15 — Мефодиевка; 16 — Ивановка; 17 — Благодатное; 18 — Новая Одесса; 19 — Калиновка; 20 — Каспаровка; 21 — Терновка; 22 — Шированка; 23 — Висунок; 24 — Константиновка; 25 — Отрадное; 26 — Костычи; 27 — Любимовка; 28 — Малая Цимбалка; 29 — Софиевка; 30 — Львово; 31 — Золотая Балка; 32 — Балки; 33 — Днепропрудный; 34 — Вольногрушовка; 35 — Петрово-Свистуново; 36 — Спасское; 37 — Александровка; 38 — Соколово; 39 — Булаховка; 40 — Веселая Долина; 41 — Черногоровка; 42 — Камышеваха; 43 — Ростов-на-Дону; 44 — Зеленый Яр; 45 — Зольное; 46 — Целинное.

II. в — поселения; г — городища; д — могильник; е — клады.

47 — Залиски; 48 — Грушка; 49 — Городница; 50 — Залещики; 51 — Лисичники; 52 — Голиграды; 53 — Михалков; 54 — Острица; 55 — Новая Жучка; 56 — Магала.

III. ж — поселения; з — городища; и — погребения в курганах.

57 — Ленковцы; 58 — Днестровка; 59 — Комаров; 60 — Лука Врублевецкая; 61 — Непоротово; 62 — Галица II; 63 — Рудковцы; 64 — Григоровка; 65 — Мервинцы; 66 — Тютьки; 67 — Монастырище; 68 — Малая Маньковка; 69 — Умань (в районе Умани известно не менее 15 поселений); 70 — Бобрица; 71 — Гуляй-город; 72 — Берестянги; 73 — Синявка; 74 — Канев; 75 — Крещатик; 76 — Квитки; 77 — Тенетинка; 78 — Носачево; 79 — Лубенцы; 80 — Полудневка; 81 — Субботово; 82 — Черный лес; 83 — Московская Гора; 84 — Бутенки.

IV. к — поселения; л — городища.

85 — Хухра; 86 — Зубовка; 87 — Любовка; 88 — Луговое; 89 — Ницаха; 90 — Родной Край 1; 91 — Фоски III; 92 — Малая Даниловка; 93 — Куряж; 94 — Травянское 1; 95 — Шиповка; 96 — Веселое; 97 — Базалеевка; 98 — Черкасский Бешкин; 99 — Безлюдовка; 100 — Шмаровка; 101 — Кицевка; 102 — Шелаево; 103 — Бузовка (по материалам Ю.В. Буйнова).

V. м — поселения; н — святилище; о — могильники.

104 — Гора Кошка; 105 — Балаклавское; 106 — Уч-Баш; 107 — Сахарная Головка; 108 — Инкерман; 109 — Черкес-Кермен; 110 — Ашлама-Дере; 111 — Заветное; 112 — Альма 1; 113 — Альма 2; 114 — Таш-Джарган; 115 — Балта-Чокрак; 116 — Симферопольское; 117 — Кизил-Коба; 118 — Ени-Сала; 119 — Тау-Кипчак; 120 — Кош-Коба; 121 — Чуюнча; 122 — Карлы-Кая; 123 — Джапалах; 124 — Нейзац; 125 — Белгородское.

VI. п — поселения Шолданештской группы; р — поселения Сахарнянско-Солонченской группы; с — могильники Шолданештской группы; т — могильники Сахарнянско-Солонченской группы.

126, 127 — Алчедар; 128 — Большой Молокиш; 129–131 — Глинжены; 132–135 — Мигулены; 136–139 — Шолданешты; 140 — Солончены; 141, 142 — Матеуцы; 143 — Черна; 144 — Цахнауцы; 145, 146 — Царевка; 147 — Стохная; 148–156 — Сахарна; 157, 158 — Чинишеуцы; 159 — Требужены; 160 — Селиште.


К числу киммерийских А.И. Тереножкин отнес и ряд памятников Волго-Донского междуречья, близких к северопричерноморским предскифской поры. Однако они составляют особую самостоятельную группу, предшествующую памятникам савроматов, которой будет посвящена отдельная глава во второй части настоящей книги.

Погребальные сооружения и обряд. Резкое преобладание впускных погребений над центральными могилами в курганах сближает памятники киммерийской эпохи с белозерскими, с одной стороны, и раннескифскими — с другой. С белозерскими связывается по происхождению большинство погребальных сооружений предскифского времени. Захоронения чаще всего производились в сравнительно небольших прямоугольных или овальных ямах, над которыми в насыпях курганов находят каменные наброски или вымостки. Широко употреблялось дерево для постройки несложных конструкций — примитивных срубов, обкладки стен между четырьмя столбами по углам, всевозможных настилов. В отдельных случаях зафиксированы ямы с уступами по всему периметру или с одной, двух сторон. На уступ обычно опиралось деревянное перекрытие. Своеобразным было устройство могилы в кургане 6 у с. Суворово (Черняков И.Т., 1977, с. 32). Уступ в ней образовывала каменная кладка вдоль всех четырех стен могильной ямы. Деревянное перекрытие опиралось на этот своеобразный уступ и столбы, стоявшие по углам (табл. 1, 1). Крупными размерами и необычным устройством выделяется могила 5 в кургане Высокая Могила у с. Балки на нижнем Днепре. Над могильной ямой была сделана каменная вымостка, а внутри нее — деревянный сруб в один венец, перекрытый бревенчатым накатом (табл. 1, 4). Сруб изнутри оштукатурен глиной, окрашенной красной краской, и украшен мелким рельефом в виде косых полос (Бидзиля В.И., Яковенко Э.В., 1974, с. 151, 152). Крупные размеры могильных ям имеют основные погребения в курганах 1 и 6 у с. Александровка (3,5×3,4×1,4 м; 4×3,8×1,4 м; 4,4×3,9×1,9 м). Перекрытие их составлял мощный накат из бревен, уложенных на горизонтально лежащие слеги, и слой тростника (табл. 1, 11). Могильные сооружения Александровских курганов совершенно тождественны тем, которые исследованы в курганах эпохи поздней бронзы у совхоза Степного на северной окраине Херсонской обл., на что обратил внимание В.А. Ромашко (1980, с. 76–78).

В последние годы выявлены захоронения предскифской поры, совершенные в подбойных могилах (табл. 1, 5, 10). Такие могилы особенно хорошо известны в нижнем Побужье (Гребенников Ю.С., Елисеев В.Ф., Клющинцев В.Н., 1984, с. 33–49). Они похожи на могилы катакомбной культуры и рядовые скифские VI–IV вв. до н. э. Происхождение их пока окончательно не выяснено. Однако сейчас уже открыто несколько подобных могильных сооружений, относящихся к белозерскому этапу позднесрубной культуры (Ванчугов В.П., Субботин Л.В., 1980, с. 57). Поэтому можно предполагать, что и эта форма могил предскифского времени восходит к местному бронзовому веку. Такие же подбойные погребальные сооружения в предскифское время появились в Поволжье и Приуралье, т. е. на территории формирования савроматских племен (см. ниже).

Все исследованные в Северном Причерноморье подбойные могилы (а они есть, кроме пившего Побужья, в бассейне нижнего Днепра, в степном Крыму и в нижнем Подунавье) похожи друг на друга. Они состоят из входной ямы-колодца и небольшой погребальной камеры, вырытой в одной из ее длинных стен. Вход в подбой иногда закрыт каменным или дощатым заслоном, а иногда досками и камнями (Луговое, курган 2; Тереножкин А.И., 1970, с. 49, рис. 20, 10).

Погребальный обряд не отличается постоянством. По традиции, сохранившейся с эпохи бронзы, продолжает применяться скорченное положение покойников на левом или правом боку. Так, из 44 достаточно хорошо сохранившихся погребений в курганах Северного Причерноморья, определенно относящихся к предскифской эпохе, почти половину (21 погребение) составляют скорченные погребения. Среди них преобладают ориентированные головой на восток с отклонением от этой оси на север или юг. Пять погребений имеют южную ориентировку, одно — юго-юго-западную и только два — западную. Вместе с тем в это же время получил достаточно широкое распространение обряд погребения покойника в вытянутом положении на спине или с наклоном на бок, хотя и известный в эпоху бронзы, но употреблявшийся тогда крайне редко. Из 23 вытянутых погребений 15 положены головой на запад, по три — на юго-запад и северо-запад, одно — на юго-восток и одно — на север. Таким образом, среди вытянутых погребений явно преобладала западная ориентировка, столь широко распространенная в Северном Причерноморье в скифскую эпоху. Сколько-нибудь четкую хронологическую границу между скорченными и вытянутыми захоронениями предскифского периода провести не удается, хотя, видимо, количество вытянутых погребений возрастает к концу периода. Однако и среди наиболее поздних погребений имеются скорченные (например, погребение 2 в Высокой Могиле). В свою очередь вытянутые погребения встречаются и в памятниках, которые можно отнести к числу наиболее ранних (курган 4, погребение 1 Суворовского могильника, курган 40, погребение 5 у с. Софиевка; табл. 1, 3).

Не наблюдается сколько-нибудь строгих канонов по составу и расположению инвентаря в могилах. Лишь кубки или кубковидные сосуды чаще всего стоят у головы или лица покойного. Рядом с сосудом встречаются кости животных — остатки жертвенной пищи (обычно мелкого рогатого скота). На некоторых черепах обнаружены бронзовые венчики-диадемы (погребение 5 в Высокой Могиле, погребение в Черногоровском кургане).

Оружие в одних случаях находится там, где его носили при жизни, в других оно лежало вместо с остальным инвентарем в стороне от черепа или за спиной погребенного. В кургане 5 у с. Суворово все вещи (железный кинжал, точильный брусок, бронзовая лунница) были положены при входе в подбойную погребальную камеру перед остовом погребенного. В Зольном кургане часть инвентаря лежала на могильном перекрытии (колчанный набор стрел, уздечные принадлежности; Щепинский А.А., 1962, с. 58).

Оружие, конское снаряжение. Ограниченное количество находок предметов вооружения и конского снаряжения не позволяет выделить среди них ведущие и редкие формы. Можно предполагать лишь, что главным оружием дальнего боя у кочевников киммерийского периода, как и в скифское время, был лук со стрелами. О размерах и форме луков позволяют судить изображения на каменных стелах (табл. 1, 13; 2, 71). Само положение луков заткнутыми за пояс говорит об их небольших размерах, видимо, таких же, как и скифских. По устройству и форме они также были близки к скифским сложным лукам. Известна лишь одна находка остатков лука киммерийского времени. Она сделана в курганном погребении у с. Зиморье Ворошиловградской обл. Остатки принадлежат луку из двух продольных полос дерева, обмотанных тонкой растительной пленкой, по-видимому, берестой. Длина полос 0,93 м (табл. 2, 72; Дубовская О.Р., 1985). Среди колчанных наборов стрел выделяются две группы, одна из которых характерна для камышевахско-черногоровских памятников (табл. 2, 43–49, 54–57, 62–70), вторая — для новочеркасских (табл. 2, 51–53, 59–61). Наборы первой группы состоят из бронзовых и костяных наконечников. Отличительной особенностью бронзовых наконечников является короткая втулка иногда с поперечными рельефными поясками (табл. 2, 55, 57, 66). Костяные наконечники ромбовидные, квадратные и круглые в разрезе, имеют скрытую втулку (табл. 2, 43–49). По внешнему виду эти наконечники почти не отличаются от костяных наконечников срубной и андроновской культур.

В новочеркасской группе, кроме бронзовых и костяных, существовали еще и железные наконечники стрел, по форме подражающие бронзовым (табл. 2, 52, 53). Как те, так и другие имеют плоскую ромбовидную головку и длинную тонкую втулку. А.И. Тереножкин отметил, что наконечники стрел, характерные для каждой из групп, вместе не встречаются. К сожалению, малочисленность комплексов пока не позволяет считать это наблюдение доказанным. Кроме того, к началу VII в. до н. э. относится появление бронзовых наконечников стрел так называемого раннежаботинского типа, имеющих длинноромбическую головку и короткую втулку, иногда с шипом (Iллiнська В.А., 1973а, с. 13–26). Как установила В.А. Ильинская, новочеркасский тип стрел — явление изолированное и локальное, связанное с культурной группой ранних кочевников VIII в. до н. э. в степях Украины и Северного Кавказа. Наконечники стрел раннежаботинского типа получают дальнейшее развитие во второй половине VII — начале VI в. до н. э., распространены очень широко (там же). Они ведут свое происхождение от бронзовых наконечников стрел, известных в памятниках срубной и андроновской культур. В.Ю. Мурзин связывает появление стрел, имеющих длинноромбическую головку, с приходом скифов в северопричерноморские степи (1984, с. 68, 69).

Для ношения стрел, вероятно, употреблялись колчаны или специальные карманы на горите — футляре для лука. Застежки таких карманов или колчанов имели форму ребристых полочек и делались из мягкого камня или кости (табл. 2, 74, 75). Близкие к ним застежки известны в карасукских и раннетагарских памятниках Южной Сибири и Центральной Азии. Встречаются они и на Северном Кавказе (Членова Н.Л., 1972, табл. 25, 27–30). В несколько измененном виде ребристые застежки из кости и бронзы употреблялись в раннескифское время.

Оружием ближнего боя в киммерийскую эпоху были мечи и кинжалы из бронзы, железа или имевшие бронзовую рукоять и железный клинок. В степях Северного Причерноморья находки их редки (Тереножкин А.И., 1976, с. 104–118). Всего известно два меча: бронзовый карасукского типа (случайная находка у с. Гербино) и железный (Зольный курган) и пять кинжалов (Суворово, Березки, погребения 2 и 5 в Высокой Могиле; курган 1, погребение 1 у с. Великая Александровка). Но аналогичные и близкие к ним изделия хорошо представлены на Северном Кавказе, в памятниках кобанской и протомеотской культур (более 30 находок). Кроме того, они есть на территории ананьинской культуры (10 экз.) и в Средней Европе (8 экз.). Характерным признаком большинства мечей и кинжалов киммерийской поры (они отличаются друг от друга только размерами) являются грибовидное или валиковое навершие и перекрестье в виде опущенных вниз острых треугольников (табл. 2, 20, 21). А.И. Тереножкин предлагает считать эту форму оружия карасукской по происхождению, но получившей специфическое оформление и развитие в киммерийской среде Северного Причерноморья (Тереножкин А.И., 1973, с. 121–125). Однако существуют и другие точки зрения. Наиболее распространенной является гипотеза, выдвинутая в свое время Е.И. Крупновым, о северокавказском происхождении мечей и кинжалов, о которых идет речь (1960, с. 203 сл.). В пользу сторонников этой гипотезы (Козенкова В.И., 1975б, с. 99, 100) говорит количественное преобладание над другими районами находок именно на Северном Кавказе, увеличивающееся с каждым годом в памятниках кобанской культуры. По Н.Л. Членовой, исходные формы киммерийских кинжалов находятся на Ближнем Востоке и в Средиземноморье (1975, с. 79, 80). Бронзовый кинжал из погребения 5 Высокой Могилы и железный из погребения 1 кургана 1 у с. Великая Александровка на Ингульце не имеют навершия и перекрестья (табл. 2, 19, 22). Они как бы продолжают линию развития белозерских бронзовых ножей-кинжалов эпохи поздней бронзы.

Копья употреблялись степными кочевниками киммерийского времени, видимо, редко. В погребениях они ни разу не встречены. В Северном Причерноморье известны лишь два случайно найденных бронзовых наконечника, предположительно относящихся к киммерийской эпохе (Тереножкин А.И., 1976, с. 143, рис. 26, 11; с. 142, рис. 25, 10). Вместе с тем все же можно думать, что киммерийцы степных областей Северного Причерноморья были знакомы и с железными наконечниками копий. Находки таких наконечников сделаны в нескольких воинских погребениях в соседних со степью районах, в которых были близкие к степным инвентари (Ковпаненко Г.Т., 1962, с. 66–70, рис. 2, 3; 1984, с. 49, рис. 9, 1, 2; Лапушнян В.Л., 1979, с. 16, рис. 2, 3). По форме пера и размерам они напоминают раннескифские. На некоторых из них в основании пера имеется пара небольших отверстий. Железный наконечник копья (табл. 2, 73) был найден Е.В. Яровым в поле́ кургана эпохи бронзы у с. Пуркары Молдавской ССР вместе с железными удилами и псалиями, подражающими бронзовым новочеркасским.

Вместе с металлическим оружием в некоторых погребениях предскифской поры были встречены каменные цилиндрические молотки (табл. 2, 16), а в одном из погребений такой же молоток изготовлен из бронзы (в кургане у с. Калиновка в нижнем Побужье; Гребенников Ю.С., Елисеев В.Ф., Клющинцев В.Н., 1984, с. 42, рис. 3, 16). Аналогичные каменные молотки есть и на Северном Кавказе.

К числу предметов, характерных для воинских погребений кочевников предскифского времени, принадлежат каменные оселки (табл. 2, 12–14). От скифских их отличают крупные размеры и более тщательное изготовление из красивых пород камня.

Конское снаряжение. Формы бронзовых удил и сопутствующих им псалий являются определяющими при выделении черногоровско-камышевахских и новочеркасских комплексов. Первым свойственны бронзовые удила со стремечковидными концами (табл. 2, 5) и стержневидные псалии с тремя отверстиями. Оформление отверстий может быть различным (табл. 2, 10, 11). Для псалий с муфтообразными выступами на местах отверстий характерны крупная шляпка на одном конце стержня и шляпка меньших размеров — на другом (табл. 2, 6). На псалиях с небольшими утолщениями на местах отверстий концы никак не выделены.

Для новочеркасского комплекса характерны также бронзовые удила, но с двукольчатыми концами и псалии с тремя петлями на стержне, маленькой шляпкой на одном конце и изогнутой лопастью — на другом (табл. 2, 3, 4). Представленные единичными находками в курганах степного Северного Причерноморья, оба комплекса лучше известны на Северном Кавказе в могильниках протомеотской и кобанской культур, а псалии с муфтообразными расширениями на местах отверстий и шляпками на концах — в кладах и по случайным находкам на территории Средней и Западной Европы. А.А. Иессен предполагал их западноевропейское происхождение (1953, с. 49, 50). По наблюдениям А.И. Тереножкина, ни в одном из памятников предскифской поры до сих пор не встречались вместе удила и псалии камышевахско-черногоровского типа с новочеркасскими. То обстоятельство, что комплексы первого типа были найдены в раннем из двух протомеотских могильников Прикубанья (Николаевском), а второго типа — в более позднем у хут. Кубанского, и послужило основанием для вывода о последовательности смены комплексов конского снаряжения. Нужно заметить, однако, что лишь дальнейшее накопление материалов позволит сделать этот вывод убедительным или отвергнуть его.

Уникальны удила из погребения 5 Высокой Могилы (табл. 2, 2), а также из Зольного кургана (табл. 2, 1), но те и другие можно рассматривать как своеобразные варианты двукольчатых удил новочеркасского типа. В поле́ кургана 1 у с. Пуркары Суворовского р-на Молдавской ССР Е.В. Яровым был найден небольшой клад железных вещей, в который входили две пары кованых железных удил с крупными кольцами на концах и четыре псалия с тремя петлями, а также две подвески к удилам. Все эти вещи представляют собой копии бронзовых предметов конской узды новочеркасского типа (табл. 2, 7–9).

Украшениями уздечек служили бронзовые бляхи с петлей на обороте (табл. 2, 30), небольшие лунницы (табл. 2, 26, 27), шлемовидные подвески (табл. 2, 23). Набор богато орнаментированных уздечных украшений из кости представлен в Зольном кургане (табл. 2, 24, 26, 34). Хотя аналогий этому набору неизвестно, характер орнаментации блях позволяет предполагать, что он был создан под сильным влиянием искусства древних фракийцев или народов Кавказа, поскольку у тех и других широко применялись мотивы орнамента, которые украшают бляхи из Зольного кургана. Видимо, к украшениям конской уздечки можно отнести бляхи из кости луновидной, круглой, овальной и восьмеркообразной форм из курганов у с. Луганское и хут. Веселая Долина (табл. 2, 38–42).

Керамика. Большинство сосудов предскифской эпохи найдено в могилах, не содержащих другого инвентаря. Но и в воинских погребениях с оружием и конским убором почти обязательно присутствует по одному сосуду. Чаще всего в тех и других погребениях встречаются небольшие кубки и крупные кубковидные сосуды с округлым туловом и более или менее высокой шейкой (табл. 3, 1–6, 8-12, 14–22). Формы и размеры их существенно варьируют, разнообразна и орнаментация. Одни из них мало чем отличаются от лощеных кубков предшествующей белозерской поры (из Суворовских курганов; табл. 3, 2, 11, 20), другие особенно близки к кубкам второй ступени чернолесской культуры и раннежаботинским на правобережье среднего Приднепровья (табл. 3, 5–6, 8, 12, 14, 21), третьи — к тем, которые характерны для одновременных памятников лесостепной Молдавии (табл. 3, 4, 10, 15), четвертые — к сосудам из северокавказских памятников (табл. 3, 3, 16, 17). Очевидно, степные кочевники предпочитали ставить в могилы парадную посуду, изготовленную соседями, той, которую делали сами. В нескольких погребениях были найдены большие лощеные корчаги, вероятно, фракийского производства (Гребенников Ю.С., Елисеев В.Ф., Клющинцев В.Н., 1984, рис. 3, 13). Простые лепные горшки, составляющие обиходную местную посуду, в погребения кочевников попадали исключительно редко.

В ряде погребений киммерийской эпохи встречены плохо сохранившиеся остатки деревянных сосудов, украшенных или скрепленных бронзовыми или золотыми пластинками (табл. 2, 76, 77). О формах целых сосудов из дерева судить трудно. В погребении 1 кургана 1 у с. Великая Александровка найдена сравнительно хорошо сохранившаяся чашечка, как бы прошитая проволокой в нижней части и фигурными накладками по бортику (табл. 3, 13). В погребении 2 кургана 1 у с. Висунок Николаевской обл. найдены деревянное блюдо овальной формы, черпак и деревянная ложка (Гребенников Ю.С., Елисеев В.Ф., Клющинцев В.Н., 1984, с. 45, рис. 4, 5, 6). Из предметов обихода довольно обычную находку составляют только ножи. Преобладают среди них бронзовые, но встречаются и железные. Бронзовые ножи одного типа: небольшие, имеют короткий пластинчатый черешок, широкий клинок, горбатую спинку, прямое или слегка вогнутое лезвие и закругленное острие (табл. 2, 24). Из кургана у с. Калиновка под Николаевом происходит железный нож, во всем сходный с бронзовыми (Гребенников Ю.С., Елисеев В.Ф., Клющинцев В.Н., 1984, с. 42, рис. 3, 14). Железные ножи встречены еще в нескольких погребениях киммерийского времени, но все они плохой сохранности, поэтому об их форме судить трудно. А.И. Тереножкин полагает, что бронзовые ножи характерны для камышевахско-черногоровских комплексов, а железные — для новочеркасских. Однако железный нож из скорченного погребения в кургане у с. Калиновка, отнесенного А.И. Тереножкиным к черногоровскому времени, противоречит этому заключению. В Черногоровском кургане при женском захоронении (погребение 2) найдены бронзовое шило и игла. Других находок орудий труда ни в женских, ни в мужских погребениях не отмечено.

Украшения. Из немногочисленных украшений в могилах киммерийской эпохи наиболее выразительной является золотая массивная серьга или височная подвеска, происходящая из Высокой Могилы (табл. 2, 80). Она имеет вид спирально закрученного стержня с гвоздевидной шляпкой. На шляпке орнамент — углубленные полосы, разделяющие ее на три доли. Край шляпки рубчатый. По две бронзовые массивные подвески, плакированные золотом, такой яге формы, как описанные, были найдены в погребениях в курганах у с. Львово и у совхоза Целинное в Крыму (Корпусова В.И., Белозер В.П., 1980, с. 240, рис. 3, 1). Скорее всего височными подвесками или серьгами служили небольшие колечки, согнутые из бронзовой проволоки в полтора оборота (табл. 2, 81, 87), найденные в некоторых киммерийских могилах.

В отдельных погребениях встречены небольшие спиральные пронизи из бронзовой или золотой проволоки (табл. 2, 83–85, 89) и проволочные браслеты с несомкнутыми или с заходящими друг на друга концами (табл. 2, 78, 79). Как те, так и другие широко применялись в эпоху поздней бронзы. Происходят они, видимо, с запада.

Уникальными находками для киммерийского времени являются стеклянная и гешировая крестовидные подвески, а также голубая стеклянная бусина, найденные в погребениях у с. Суворове (Черняков И.Т., 1977, рис. 1, 2, 5, 8). Не имеет аналогий в других памятниках Северного Причерноморья ажурный наконечник пояса из кургана 5 у с. Суворово (Черняков И.Т., 1977, рис. 2, 1). Сходные с ним наконечники известны в памятниках ананьинской культуры в Волго-Камье, а также в кладах бронзовых нощей фрако-киммерийского типа в Карпато-Дунайском районе (Халиков А.Х., 1962, с. 63, табл. XIV, 10, 14). Массивная золотая бляха из погребения 2 Высокой Могилы, видимо, служившая украшением пояса (табл. 2, 29), по стилю и характеру орнаментации ближе всего к золотым изделиям из Карпато-Балканского района.

Мужской головной убор иногда украшали бронзовые венчики. Венчик из Высокой Могилы имел вид узкого обруча, охватывающего голову. К числу киммерийских А.И. Тереножкин относит и золотую лепту, сужающуюся к концам и украшенную пунсонным орнаментом из погребения в Ендже в Болгарии (Тереножкин А.И., 1976, с. 16). Однако стиль орнамента на ленте не имеет параллелей среди находок предскифского периода в Северном Причерноморье и более всего напоминает орнамент на золотых и серебряных вещах эпохи бронзы и гальштатского периода, найденных на территории обитания фракийских племен.

В последние годы стали известны каменные стелы киммерийского времени, происходящие из Северного и северо-западного Причерноморья, а также Северного Кавказа (Членова Н.Л., 1975, с. 86–89, рис. 6; 1984; Тереножкин А.И., 1977, с. 12–14). А.И. Тереножкин делит киммерийские стелы на две группы, одну из которых образуют простые каменные столбики с изображениями в верхней части отдельных значков — ожерелья, кругов, клиновидных и других фигур. На других стелах, кроме значков, обозначены еще портупейные пояса и висящие на них предметы вооружения — кинжал или меч, лук в налучье и точильный брусок (табл. 1, 12, 13). Н.Л. Членова показала близость киммерийских стел с протомеотскими и ананьинскими и их связь с оленными камнями Центральной Азии, на которых отсутствуют изображения оленей (1975, с. 86–89; 1984, с. 17 сл.). Вполне разделяя эту мысль, А.И. Тереножкин предполагал, что стелы появились в Восточной Европе не позднее конца бронзового века вместе с другими предметами карасукского типа (мечи, принадлежности конской узды) и уже здесь прошли длительную эволюцию. Говоря о карасукских культурных элементах в киммерийских памятниках, исследователь высказывается в пользу вероятного проникновения на европейскую часть СССР в предскифский период более или менее значительных этнических групп из глубин Сибири или Центральной Азии. Замечу, однако, что стелы никак не связаны с вещами карасукского типа. Кроме того, вероятно, права Н.Л. Членова, отрицая длительную эволюцию стел в Восточной Европе и датируя все киммерийские стелы временем не ранее VII в. до н. э. (Членова Н.Л., 1984, с. 30–55).

Этническая принадлежность киммерийцев различными учеными определялась по-разному. Основываясь на интерпретации имен киммерийских царей, известных из письменных источников, среди которых лингвисты выделяют фракийские наряду с иранскими, а также на данных Страбона о связях киммерийцев с трерами, многие исследователи придерживались мнения о фракийской этнической принадлежности киммерийцев (Ростовцев М.И., 1918а; Блаватский В.Д., 1948, с. 9 сл.). Однако в последнее время среди лингвистов и археологов находится все больше сторонников отнесения киммерийцев к числу древнейших иранцев. В частности, анализ археологического материала со всей очевидностью свидетельствует о том, что культура киммерийских племен в корне отлична от фракийской, хотя и не лишена отдельных заимствованных из нее элементов. Глубокие генетические связи со срубной культурой, наблюдаемые исследователями в погребальном обряде, керамике и ряде вещей, убеждают в отсутствии родства киммерийцев с фракийцами. В то же время они могут использоваться для подтверждения вывода о существовании древнеиранского этноса в степных районах Евразии с эпохи бронзы, к которому приходят лингвисты (Абаев В.И., 1971, с. 10, 11; Грантовский Э.А., 1970, с. 81). О.Н. Трубачев совершенно определенно высказался в пользу иранской принадлежности киммерийцев (1976, с. 39–63). Как известно, скифы принадлежали к той же этнической группе. Одинаковыми были эти два народа и по образу жизни, основным отраслям хозяйства и уровню экономического и социального развития. Скорее всего, именно этими обстоятельствами можно объяснить отсутствие заметных различий в культуре киммерийцев и древних скифов в VIII–VII вв. до н. э., обитавших в степи Северного Причерноморья. И.М. Дьяконов (1980), анализируя восточные источники, высказал предположение, что «киммерийцы» — это историческая фикция. Такого народа вообще не было, ими были скифы, а слово «киммерийцы» в восточных источниках означает: «подвижный отряд, вторгавшийся с севера». Однако гипотеза И.М. Дьяконова пока не получила признания.


Культуры предскифского периода в лесостепной зоне (Мелюкова А.И.)

В лесостепи от Карпат на западе до Дона на востоке, где жили оседлые земледельческо-скотоводческие племена, отличавшиеся от степняков-кочевников также и этнической принадлежностью, для позднего предскифского периода выделяются следующие культуры: фракийского гальштата, представленная двумя культурными комплексами — голиградским на территории Западной Украины и шолданештским на землях лесостепной Молдавии. В Молдавии же выделяется еще одна группа памятников предскифского периода, получившая название Сахарнянско-Солонченской (Мелюкова А.И., 1972, с. 66–70, рис. 7). В междуречье Днестра-Днепра и на Ворскле была распространена чернолесская культура, а далее на восток, вплоть до Дона, — бондарихинская, в предгорном Крыму — кизил-кобинская (см. карту 3). Каждая из упомянутых культур имеет свою подоснову, характеризуется присущими только ей одной особенностями, но в той или иной степени включает элементы соседних и более отдаленных культур. Объединяет их и ставит в один хронологический пласт с памятниками типа Камышевахи-Новочеркасского клада в степи присутствие вещей, свойственных степным комплексам.

Фракийский гальштат. Ареал этой культуры, вернее культурной общности, довольно широк, охватывает земли современной Румынии, северо-восточной Венгрии, юго-восточной Словакии и небольшую часть юго-западных областей Советского Союза. Две группы памятников фракийского гальштата на территории нашей страны, хотя и имеют ряд общих черт, отличаются друг от друга деталями погребального обряда, но главным образом — керамическим комплексом (Мелюкова А.И., 1958, с. 20–30, 55–75; Смирнова Г.И., 1976, с. 18–32). Появление на территории СССР памятников фракийского гальштата относится к самому началу I тысячелетия до н. э., и первая ступень в развитии этой культуры принадлежит еще эпохе бронзы. Существование же Голиградской группы ученые прослеживают до конца VII в. до н. э., а Шолданештской — вплоть до середины или второй половины VI в. до н. э.

Носителями культуры фракийского гальштата считаются северофракийские племена, формирование которых в Карпато-Дунайском районе относится к XII–X вв. до н. э.

Голиградская группа. К интересующему нас времени (началу раннего железного века), по определению Г.И. Смирновой, принадлежат памятники развитого и заключительного этапа фракийского гальштата. Эти ступени в Голиградской группе, как и вся последовательность ее развития, выявлены и хорошо обоснованы Г.И. Смирновой (1969, с. 7–33; 1978а, с. 68–72) на материалах из раскопок поселения у с. Магала в Черновицкой обл. К началу железного века относится верхний слой поселения, названный автором Магала IV и датированный IX — серединой VII в. до н. э. Заключительный этап развития голиградского комплекса в Прикарпатье, относящийся ко второй половине VII в. до н. э., в Магале не представлен, а выделяется по материалам могильника у с. Острица и поселения у с. Буда (Смирнова Г.И., 1973, с. 7–10). К сожалению, не все известные в настоящее время голиградские памятники поддаются датировке, поэтому пока трудно выделить среди них определенно относящиеся к началу раннего железа. Л.И. Крушельницкая к периоду развитого фракийского гальштата относит поселение в Залещиках. На некоторых поселениях отмечены находки как ранних, так и поздних форм керамики и вещей, но при этом поздние слои не выделяются (поселение в Бовщиве, существовавшее между концом культуры ноа и началом скифского периода; Крушельницка Л.I., 1976, с. 35). К числу позднейших принадлежат городища, выявленные в Поднестровье (Лисичники, Нижнее Кривче и др.; Малеев Ю.М., 1978, с. 109–116) и в Карпатской котловине, на территории Закарпатской обл. УССР, такие, как Шелестовское, Ардановское и Малая Копаня (Смирнова Г.И., 1966, с. 397). Среди кладов и случайных находок к интересующей нас эпохе относятся клад или два клада золотых вещей, найденных у с. Михалкове (Hadaczek К., 1904), клад бронзовых вещей от конского снаряжения из с. Голиграды и некоторые другие менее значительные клады и случайные находки (Свешнiков I.К., 1964). Территория Голиградской группы памятников определяется независимо от их хронологического членения. Это Черновицкая, Ивано-Франковская области, приднестровские районы Тернопольской обл. и Закарпатская обл. УССР (см. карту 3). Г.И. Смирнова установила близость памятников Голиградской группы к тем, которые венгерские и чешские ученые относят к культуре Гава, распространенной в северо-восточной Венгрии, юго-восточной Словакии и северо-западной Румынии в периоды ВД-НА и НВ. С движением племен этой культуры из верхнего Потисья на северо-восток связываются происхождение Голиградской группы памятников и все дальнейшее ее существование. Объединение тех и других памятников в один гавско-голиградский круг произведено Г.И. Смирновой на основании сходства по сумме признаков. Главными же причинами служат тождество керамики, техника ее изготовления, употребление одних и тех же форм и способов орнаментации. Такое сходство наблюдается не только на ранних памятниках, но и на тех, которые принадлежат к интересующему нас времени раннего железного века, к горизонту Магала IV (Смирнова Г.И., 1976, с. 30–32, рис. 3). Найденная в этом слое керамика аналогична керамике с поселений Самоторская гора II в Словакии и Медиаш на Трансильванском плато. Посуда из памятников этого периода рассматривается как следующая ступень развития более ранней. От нее она отличается не столько формами, сколько процентным соотношением отдельных видов. Увеличивается количество лощеной керамики, улучшается качество отделки поверхности, разнообразнее становятся формы, меняются профилировка некоторых сосудов и характер каннелированной орнаментации, очень богатой и разнообразной (табл. 4, 4–7, 9). На кухонной посуде, по-прежнему состоящей из горшков без выделенной шейки, исчезает отделка поверхности расчесами (табл. 4, 1–3). Появляются и некоторые новые виды посуды, например, глубокие черпаки с низкой ленточной ручкой (табл. 4, 14). Среди мисок преобладающими становятся сосуды с загнутым внутрь венчиком, представленные разнообразными вариантами, различающимися формой края венчика и приемами орнаментации (табл. 4, 18–21). Наряду с удлиненными косыми каннелюрами, характерными для мисок предшествующего времени, здесь много сосудов, украшенных по краю короткими каннелюрами или насечками, а на внутренней поверхности их часто встречается углубленный линейный орнамент, нанесенный тупым концом орудия и имеющий вид треугольных гирлянд и концентрических кругов.

Керамика, относящаяся к заключительному периоду гавско-голиградского комплекса, отличается от посуды предыдущего этапа ухудшением качества отделки поверхности, особенно на керамике столового назначения. Лощение становится тусклым или сменяется простым заглаживанием. Формы же посуды мало меняются.

Известны два типа гавско-голиградских поселений — неукрепленные селища и городища. Те и другие занимают высокие участки местности над долинами рек. В Прикарпатье и Закарпатье городища возникли лишь на позднем этапе развития гавско-голиградского культурного комплекса (Смирнова Г.И., 1966, с. 402–407). В северо-западной Румынии появление оборонительных сооружений относят к раннему периоду гальштатской культуры.

На всех гавско-голиградских поселениях, где проводились раскопки, встречены углубленные в землю жилища и наземные каркасного типа дома (табл. 4, 24). Оба типа построек известны как в ранних, так и в поздних памятниках. Для тех и других характерны также отопительные сооружения в виде ям с очагом или печью на дне, открытые очаги или купольные печи, расположенные на полу землянок и наземных жилищ.

Погребальные памятники пока слабо изучены. По грунтовой могильник в Острице на Буковине (Смирнова Г.И., 1973, с. 7–10), относящийся к позднему периоду, на котором исследованы погребения, сходные по обряду с ранними Голиградского могильника у с. Сопот (Крушельницкая Л.И., 1979), позволяет предполагать, что Голиградской группе в течение всего периода ее существования был свойствен обряд трупосожжения с захоронениями в урнах в неглубоких ямах без каких-либо внешних признаков. Рядом с урной обычно располагались один или несколько сосудов. Вещи отсутствовали.

Металлические изделия, находимые на поселениях и в кладах голиградской группы, пожалуй, не имеют каких-либо специфических особенностей. Клад у с. Голиграды содержит предметы конского снаряжения так называемого фрако-киммерийского типа. Это псалии с тремя отверстиями, оформленными в виде трубочек, и небольшими шляпками на обоих концах, близкие к псалиям цимбальского типа в Северном Причерноморье, крестовидные и большие конические бляхи и восьмеркообразные тонкие бляхи, аналогичные часто встречающимся в предскифское время в других культурах Восточной Европы (табл. 4, 25–31).

Михалковский клад золотых вещей, найденный в 1878 и 1896 гг., общим весом около 7,5 кг не имеет равных во всем Карпато-Балканском районе. Он состоит из двух диадем, шейной гривны, пяти браслетов, 12 зооморфных и лучковых фибул, семи блях, свыше 2 тыс. бусин, пирамидальной подвески, двух наверший рукояток кинжалов, четырех чаш, мотка золотой проволоки и слитка золота (табл. 4, 32–44). Кроме золотых вещей, в кладе были еще янтарная и стеклянные бусины. Обломки сосуда, в котором находилась одна из двух частей клада, увязывают эту находку с памятниками Голиградской группы. Вещи клада особенно интересны по орнаментации, которая знакомит нас с раннефракийским искусством и одновременно отражает религиозные представления фракийских племен (Свешников И.К., 1968, с. 10–27). В определении даты клада нет единого мнения. Чаще всего его относят к VIII–VII вв. или только к VII в. до н. э., точнее к его середине (Свешников И.К., 1968, с. 10 и примеч. 1).

Из других кладов, относящихся к развитому и заключительному периодам гавско-голиградского культурного комплекса в Прикарпатье, следует отметить клад из Пиделиск Львовской обл., в котором находились первые для данной территории железные орудия труда — секира и маленький молоток. Кроме того, клад интересен тем, что в его состав входили вещи, характерные для высоцкой и лужицкой культур (Solimirski Т., 1938). В кладах бронзовых изделий из Закарпатья, относящихся к IX–VII вв. до н. э., таких, как Олешниковские, преобладали орудия труда (кельты, серпы) и оружие (мечи, наконечники копий) среднеевропейского и реже — семиградского типов (Пеняк С.И., Шабалин А.Д., 1964, с. 193–200). Более всего они связаны с верхним Потисьем по ту же сторону Карпат, где бытовали среднеевропейские формы бронзовых вещей. К числу широко распространенных предметов конца эпохи бронзы — начала железного века относятся находки металлических изделий в слое Магала IV (бронзовые иголки и четырехгранные шилья, бронзовые булавки и долото). Кроме бронзовых, найдено несколько железных предметов — два ножа, кольцо и обломок оковки.

Судьба Голиградской группы культуры фракийского гальштата пока недостаточно ясна; с одной стороны, еще очень плохо изучены наиболее поздние памятники этой группы, а с другой — имеется много пробелов в исследовании культуры Прикарпатья в следующий скифский период. Исходя из тех материалов, которыми сейчас располагает наука, можно предполагать, что уже в VII в. до н. э. началось движение на запад населения лесостепного правобережья Днепра, что привело к образованию на землях Голиградской группы особого Западноподольского варианта лесостепной культуры скифского времени. Видимо, часть голиградского населения отодвинулась к Карпатам и в Закарпатье — на те же земли верхнего Потисья, откуда оно пришло в Прикарпатье в начале I тысячелетия до н. э. Другая же часть была ассимилирована пришельцами, ибо следы культуры аборигенов прослеживаются в керамике и некоторых особенностях погребального обряда у населения Западноподольской группы скифского периода. Иначе сложилась судьба носителей голиградского культурного комплекса в Закарпатье. Здесь сильнее чувствуется генетическая связь с голиградским населением предшествующей поры и вместе с тем ясно видна зависимость от носителей западноподольского варианта культуры скифской эпохи. Исследователи полагают, что возникновение в Закарпатье куштановицкой культуры раннескифского времени произошло в результате передвижения на запад части западноподольского населения (Смирнова Г.И., Бернякович К.В., 1965, с. 97–100).

Шолданештская группа. В лесостепной Молдавии, как и в Прикарпатье, культура фракийского гальштата сменила культуру ноа в самом начале I тысячелетия до н. э. Первая ступень ее, датированная нами X–VIII вв. до н. э., относится к эпохе бронзы (памятники типа Кишинев-Лукашовка). Вторая ступень, представленная памятниками шолданештского типа или группы, принадлежит к началу раннего железного века и датируется в пределах второй половины VIII–VI вв. до н. э. Как те, так и другие памятники стали известны лишь с начала 50-х годов, но и до сих пор большинство из них мы знаем только по материалам разведок. Из памятников VIII–VI вв. до н. э. раскопкам подвергались поселение и могильник у с. Шолданешты и могильник у с. Селиште Оргеевского р-на (Мелюкова А.И., 1958, с. 55–70; Лапушнян В.Л., 1979). По разведкам известно еще несколько поселений, преимущественно в Резинском р-не, поблизости от памятников Сахарнянско-Солонченской группы (см. карту 3). Однако, возможно, к ним относится и часть поселений, которые числятся на археологической карте принадлежащими к Кишиневской, т. е. к ранней группе (Лапушнян В.Л., Никулицэ И.Т., Романовская М.А., 1974, с. 7–13, рис. 1). Без комплекса материалов, который обычно можно получить только в результате раскопок, легко ошибиться в определении принадлежности поселений к одной из двух групп.

Румынский исследователь А. Вульпе включает памятники шолданештского типа в культуру Басараби — одну из групп культур фракийского гальштата, занимавшую большую часть территории нынешней Румынии, часть Югославии и юго-восточную часть Венгрии (Vulpe A., 1965). Мы рассматриваем их как особый локальный вариант культуры Басараби, сложившийся на основе предшествующей культуры, представленной памятниками кишиневского типа и впитавшей пришлые элементы, характерные для культуры Басараби. При этом нельзя исключать возможность нового вторжения на территорию лесостепной Молдавии еще одной волны фракийских племен — носителей культуры Басараби (Мелюкова А.И., 1972, с. 57–72).

В отличие от гавско-голиградского культурного комплекса в Шолданештской группе неизвестны городища. Поселения располагались на пологих склонах оврагов или низких мысах поблизости от воды. Люди жили в наземных домах каркасно-глинобитной конструкции, землянки пока не встречены. Для хозяйственных целей использовались ямы, округлые или овальные в плане, различной глубины. Они располагались как поблизости от жилищ, так и внутри них. На простом земляном полу в домах размещались купольные печи с глинобитным подом. В одном из домов на поселении у с. Шолданешты была обнаружена каменная вымостка со следами обожженности, служившая или открытым очагом, или каким-то жертвенным местом.

Оба могильника шолданештского этапа, на которых производились раскопки, бескурганные, погребения обычно не имеют никаких отметок на поверхности, лишь изредка над могилами бывают каменные вымостки. На могильнике в Шолданештах открыт древний крематорий в виде ямы подквадратной формы размером 5×4 кв. м, глубиной 0,85 м, по краю обложенной камнями. Стенки, дно и заполнение ямы были сильно прожжены. В заполнении найдены отдельные кальцинированные кости и мелкие обломки керамики. Обряд трупосожжения преобладал в обоих известных нам на территории Молдавии могильниках. Из девяти погребений в Шолданештах по обряду трупоположения совершено лишь одно детское захоронение. В могильнике у с. Селиште исследованы 32 трупосожжения, определенно относящихся к интересующей нас группе памятников, и 12 скорченных трупоположений, среди которых, возможно, присутствовали и погребения гальштатского времени. Однако ни в одном из этих погребений не было ни керамики, ни вещей, сходных с найденными в погребениях с трупосожжениями. Отмечены три типа захоронений остатков сожжений: урновые, безурновые и в глубоких ямах с намеренно обожженными стенками (Лапушнян В.Л., 1979, с. 37–49; табл. 5, 34, 35). Последние есть лишь в Селиште. Судя по могильнику в Селиште безурновые погребения количественно преобладали над урновыми. Чаще всего встречаются одиночные погребения, наряду с которыми в обоих могильниках есть и коллективные (до пяти погребений в могильнике у с. Селиште до трех в Шолданештах). Урнами служили сосуды разных форм и размеров, такие же, как обычно употреблявшиеся в быту и хорошо известные по находкам на поселениях (табл. 5, 2–5). Помимо урны, которая сверху закрывалась миской, поверх сосуда с кальцинированными костями клали чарку, в могилы ставили еще один, а иногда и несколько сосудов (табл. 5, 6-11, 13, 16–19). Встречаются погребения в урнах и без сопровождения сосудов. В урновых погребениях внутри урн с прахом или рядом с ними в некоторых случаях были найдены мелкие бронзовые украшения, железные фибулы, ножи. Из оружия имеются только железные наконечники копий, из предметов конского убора — железные удила. Недалеко от погребения 1 на могильнике у с. Шолданешты обнаружено звено бронзовых двукольчатых удил (табл. 5, 24).

Безурновые погребения совершались в неглубоких ямах, на дно которых ссыпались кальцинированные кости. Изредка они бывают накрыты миской или сосудом иной формы. Иногда безурновые погребения сопровождались сосудом или фрагментами керамики. Вещей в них не найдено.

Глубокие ямы с намеренно обожженными стенками (их всего три на могильнике у с. Селиште) содержали коллективные последовательно совершенные захоронения — как в урнах, так и безурновые в сопровождении керамики и отдельных вещей.

Детское трупоположение, открытое на могильнике у с. Шолданешты, совершено в небольшом каменном ящике примитивной конструкции. Скелет лежал в скорченном положении на левом боку черепом на восток. Это погребение близко к скорченным погребениям в каменных ящиках, которые характерны для Сахарнянско-Солонченской группы памятников. Относить погребение к гальштатскому могильнику позволяет каменная вымостка над могилой, такая же, как над одной из тех, которые содержали трупосожжения.

Керамика из памятников шолданештского типа имеет достаточно черт сходства с более ранней посудой культуры фракийского гальштата, представленной в Молдавии Кишиневской группой памятников. Однако она отличается от ранней менее тщательной отделкой поверхностей и присутствием ряда новых форм столовой посуды. Минимальные изменения наблюдаются в кухонной посуде, где по-прежнему превалируют горшки без выделенной шейки с ручками-упорами в верхней части тулова, без орнамента или с орнаментом в виде валика с пальцевыми защипами под венчиком, а иногда еще и на тулове (табл. 5, 4–6). С ранними связаны и формы больших сосудов типа виллановы, орнаментированные каннелюрами и сосковидными выступами, снабженные ручками-упорами в нижней части тулова (табл. 5, 3). В отличие от ранних они не имеют хорошего блестящего лощения на поверхности, хотя и сохраняют темный, почти черный ее цвет. Лощение же тусклое, а иногда вообще незаметное.

Среди столовой посуды, также отличающейся от ранней плохим лощением, наиболее распространены миски двух основных типов — с загнутым внутрь венчиком (табл. 5, 20, 21) и с широким, отогнутым наружу краем, украшенным вертикальными каннелюрами, а иногда еще и резным или штампованным узором, затертым белой настой, выполненным в стиле керамики культуры Басараби (табл. 5, 1, 9, 10). Косые вертикальные каннелюры и выступы разной формы часто украшают края мисок первого типа. В употребление вошли черпаки и кувшины с довольно высокой шейкой и округлым туловом, украшенные каннелюрами (табл. 5, 16–19), а также двуручные кубки (табл. 5, 13) как с каннелированным орнаментом, так и без орнамента. Менее распространенными были кубки без ручек, имевшие довольно высокое горло и сферическое тулово, украшенные каннелюрами и невысокими вертикальными налепами. В культуре Басараби, с которой связаны по происхождению эти и другие формы кубков и черпаков шолданештского комплекса, круглотелые кубки без ручек обычно бывают украшены нарядным резным и штампованным узором. В комплексах шолданештского типа такие кубки пока не встречены. Редкое употребление резной и штампованной орнаментации на керамике отличает шолданештские комплексы от обычных для культуры Басараби (Vulpe A., 1965).

Сопоставление шолданештской керамики с одновременной ей посудой из памятников Голиградской группы показывает, что сходными там и здесь были кухонные горшки, сосуды виллановского типа, миски с загнутым внутрь краем. Остальные формы посуды отличаются друг от друга, что свидетельствует о существовании различных источников формирования голиградского и шолданештского комплексов. На керамическом материале слабо ощущаются контакты между двумя группами. Лишь в голиградском могильнике у с. Острица была найдена миска с широким, отогнутым наружу краем, которую Г.И. Смирнова верно сопоставила с шолданештскими.

Железные наконечники копий происходят лишь из могильника у с. Селиште (табл. 5, 23). Наиболее близкие аналогии им есть в могильнике у с. Фериджеле в Румынии, датированном А. Вульпе VII–V вв. до н. э. (Vulpe A., 1967, pl. XX, 1, 2).

Конское снаряжение представлено находками части двукольчатых бронзовых удил восточноевропейского типа, неизвестных на западе, в частности среди изделий фрако-киммерийского круга (табл. 5, 24). Как установлено, удила этого типа на нашей территории наиболее характерны для позднейшей предскифской поры, но изредка продолжали употребляться в начале скифского времени, в конце VII в. до н. э.

Из могильника у с. Селиште происходят двое железных удил скифского типа, существовавших в Восточной Европе с VI в. до н. э. на протяжении всего скифского времени (табл. 5, 14, 26).

Железные ножи, чаще других предметов встречающиеся в погребениях обоих могильников, представлены двумя типами: один из них — ножи с горбатой спинкой и слабо выделенным черенком — относится к числу вещей, широко распространенных в раннем железном веке (Лапушнян В.Л., 1979, с. 110). Второй тип — один нож из могильника у с. Шолданешты — копия бронзовых ножей так называемого семиградского типа, хорошо известных на территории Карпато-Дунайского района (табл. 5, 25). В обоих могильниках найдены каменные оселки с отверстием для подвешивания к поясу (табл. 5, 27).

Немногочисленные украшения — бронзовые бляшки (рис. 5, 12, 28, 29), пронизка, обломки пластинчатого железного браслета имеют широкий круг аналогий и могут быть сопоставлены с находками из разновременных культур как Восточной, так и Западной Европы. В противоположность им железные фибулы — две из Шолданештского могильника и две из могильника у с. Селиште — относятся к числу предметов, получивших достаточно широкое распространение в западных культурах и не характерных для Восточной Европы. Арковидные, однопружинные фибулы из Шолданештского могильника (табл. 5, 30) датируются в широких пределах VIII–VI вв. до н. э. Двупружинные фибулы с фигурно-вырезанным приемником из могильника у с. Селиште (табл. 5, 31, 32) обычно ограничиваются VII–VI вв. до н. э., но наиболее надежно датированные комплексы с такими фибулами относятся к VI в. до н. э. К концу указанного времени они выходят из употребления (Златковская Т.Д., Шелов Д.Б., 1971, с. 60, 61).

Рассматривая памятники Шолданештской группы в лесостепной Молдавии как локальный вариант культуры Басараби и следуя за периодизацией, предложенной А. Вульпе, можно считать, что поселение и могильник у с. Шолданешты принадлежат к первому периоду развития культурного комплекса Басараби, к концу VIII–VII вв. до н. э., тогда как могильник у с. Селиште — ко второму периоду, к VII–VI вв. до н. э.

Судьба культуры и, вероятно, ее носителей отличалась от таковой Голиградской группы. В последние годы в связи с открытием в Молдавии могильников VI–V вв. до н. э. стало очевидным, что культура, представленная памятниками шолданештского типа, легла в основу гетской культуры, лучше всего известной на обширной территории Карпато-Балканского района в IV–III вв. до н. э.

Сахарнянско-Солонченская группа памятников. На археологической карте Молдавской ССР значится около 30 памятников, поселений и могильников, относящихся к Сахарнянско-Солонченской группе (Лапушнян В.Л., Никулицэ И.Т., Романовская М.А., 1974, с. 9–32). Хотя раскопки их были начаты в первые послевоенные годы (Смирнов Г.Д., 1949, с. 93–97) и велись довольно интенсивно в 50-х годах (Мелюкова А.И., 1954, с. 59–64; 1958, с. 76–90; Смирнов Г.Д., 1955, с. 117 сл.; Мельниковская О.Н., 1954, с. 69–74; Розенфельдт Р.Л., 1955, с. 121–126; Никитин А.Л., Левин В.И., 1965, с. 75–80), до сих пор имеется много пробелов в их изучении, недостаточно ясны их территория, хронология, генезис и дальнейшая судьба. По тем данным, которыми мы располагаем, получается, что памятники этой группы занимали очень небольшую территорию среднего Поднестровья, концентрировались на правобережье, в основном в Резинском р-не, хотя они есть и на левом берегу Днестра, в Рыбницком р-не Молдавской ССР (см. карту 3). Первоначально поселения и могильники Сахарнянско-Солонченской группы датировались нами VII–VI вв. до н. э. (Мелюкова А.И., 1958, с. 87, 88). Позднее на основании разработок хронологии раннего железного века как в нашей стране, так и за рубежом появилась необходимость внести некоторые исправления в предложенные ранее даты в сторону их удревнения (Мелюкова А.И., 1972, с. 66–70; Смирнова Г.И., 1977а, с. 94–106). До недавних пор было принято датировать Сахарнянско-Солонченскую группу концом IX–VIII — началом VII в. до н. э. В 1985 г. Г.И. Смирнова предложила еще удревнить эту группу и помещать ее между концом X — первой половиной VIII в. до н. э. (Смирнова Г.И., 1985, с. 33–53). Аргументация, приведенная исследовательницей в пользу такой датировки, представляется достаточно серьезной, хотя и не бесспорной.

Все известные в настоящее время поселения не имеют укреплений, расположены на мысах или берегах оврагов поблизости от воды. Сколько-нибудь выразительных остатков жилищ пока не обнаружено. Однако на всех трех поселениях, подвергавшихся раскопам, встречено большое количество глиняной обмазки с отпечатками жердей и прутьев, что свидетельствует о существовании жилищ каркасно-глинобитной конструкции. Из сооружений, оставленных древним населением, известны только ямы разных форм и величины. Довольно часто ямы составляли комплексы из двух-трех или реже — четырех ячеек. Определить назначение каждой ямы невозможно. Некоторые из них явно были очажными, имели глинобитный пол, а иногда еще и остатки глинобитной крышки, которой, очевидно, прикрывалось устье ямы для того, чтобы дольше сохранять тепло внутри. По форме и конструкции такие ямы аналогичны очажным ямам на поселении голиградской группы у с. Магала (Смирнова Г.И., 1969, с. 19, рис. 8). Другие ямы, очевидно, были хозяйственными и употреблялись для хранения зерна и продуктов. Часть ям жители использовали в качестве мусорных, ссыпая в них золу из очагов и всевозможные отходы — битую посуду, сломанные вещи, кости животных и т. д. Кроме ям, зола и мусор ссыпались в кучи, образуя зольники.

На Сахарнянском поселении обнаружены пять «столов» или площадок, сооруженных из камней, обмазанных глиной. Вблизи них найдены костяные лощила, скобели и резаки, глиняные и костяные штампы для орнаментации посуды. Г.Д. Смирнов вполне резонно определил назначение этих «столов» как мест для просушки керамики перед обжигом (1949, с. 95).

По раскопкам известны три могильника — два у с. Сахарна и один у с. Алчедар Резинского р-на, и еще в трех местах случайно были открыты погребения в каменных ящиках, которые, видимо, также относятся к описываемой группе памятников.

Могильники состоят из очень небольших, едва заметных на поверхности курганных насыпей, сооруженных из камней (оба Сахарнянских могильника) или земляных (Алчедарский могильник). Каменные насыпи в основании иногда окружены каменным кольцом. Под одной насыпью обычно два или три погребения. Они располагались или на уровне древней поверхности, или в неглубоких ямах, закрытых сверху каменными закладками (табл. 6, 52, 54). Довольно часто встречаются каменные ящики примитивной конструкции, сооруженные из известняковых дикарных плит, поставленных на ребро и накрытых сверху такими же плитами (Розенфельдт Р.Л., 1955, с. 123 сл.). Известны два вида погребального обряда — трупоположения и трупосожжения. Первый был наиболее распространен, второй встречен лишь в одном из Сахарнянских могильников и в одном каменном ящике Алчедарского могильника, причем в последнем случае трупосожжение находилось вместе с трупоположением (Никитин А.Л., Левин В.И., 1965, с. 78). Кроме того, в нескольких могилах обнаружены частично обожженные скелеты. При трупоположении покойников клали в скорченной позе на правом или левом боку, головой на юг, юго-восток, восток и реже — на север (табл. 6, 51–53). Трупосожжения совершались на стороне, остатки сожжений хоронили без урны, ссыпая прах на дно могилы или каменного ящика. На одном погребальном месте, если это погребение на древней поверхности, в могиле или в каменном ящике встречались как одиночные, так и парные и групповые захоронения. В последнем случае погребения совершались не в одно время, а с каким-то перерывом. При повторном захоронении кости предыдущего покойника сдвигались в сторону.

Инвентарь, сопровождавший погребенных, небогат и довольно однообразен, одинаков как в трупоположениях, так и в трупосожжениях. В мужских погребениях обязательно был черпак с высокой ручкой, иногда еще один или два сосуда иных форм; часто встречались железные ножи, каменные оселки, иногда бронзовые бляшки, а в одной из могил первого Сахарнянского могильника найдены еще и железные удила с роговыми псалиями. Предметы вооружения ни разу не встречены.

В женских могилах находились круглотелые кубковидные сосуды, миски и другие виды керамики, кроме черпаков. Из вещей в женских могилах найдены бронзовые браслеты, височные кольца или серьги, бляшки и перстни. В двух сильно разрушенных погребениях первого Сахарнянского могильника обнаружены обломки железных фибул.

Керамика из памятников Сахарнянско-Солонченской группы существенным образом отличается от посуды, характерной для памятников Голиградской и Шолданештской групп фракийского гальштата, хотя отдельные ее формы находят близкие параллели среди них. Это относится прежде всего к кухонной довольно грубой посуде, среди которой, как и в культурах фракийского гальштата, преобладают горшки без выделенной или слабо намеченной шейки, имевшие ручки-упоры на тулове, без орнамента или с орнаментом в виде валика с пальцевыми защипами (табл. 6, 5, 8). Редкими находками на поселениях этой группы явились тюльпановидные сосуды, видимо, заимствованные у чернолесских племен правобережной Украины.

Столовая посуда и большие сосуды, служившие, вероятно, для хранения продуктов, сделанные из хорошо отмученного глиняного теста с мелкими примесями, в большинстве своем не имеют аналогий среди керамики культуры фракийского гальштата. Отличия наблюдаются как в формах, так и в способах орнаментации поверхностей, лощеных или хорошо заглаженных. Среди крупных сосудов преобладают экземпляры, имеющие узкое горло с отогнутым наружу краем и шаровидное или грушевидное тулово, резко сужающееся ко дну (табл. 6, 2–4). Иногда тулово сосуда бывает как бы составлено из двух частей, разделенных невысоким валиком (табл. 6, 2). Поверхности сосудов обычно черные или темно-серые, очень хорошо лощеные, украшены богатым резным и штампованным узором, заполненным белой пастой.

Столовая посуда представлена мисками, преимущественно с загнутым внутрь, по-разному оформленным на разных сосудах краем (табл. 6, 10, 11), черпаками с глубокой чашечкой и ручкой со столбиком или отростком на перегибе (табл. 6, 12–15), круглотелыми кубками с более или менее высокой и узкой шейкой (табл. 6, 7).

Вся посуда описанных видов, встреченная на поселениях, обычно хорошо лощеная, тогда как такие же сосуды из погребений имеют лишь заглаженные поверхности. Но те и другие орнаментированы геометрическим узором, выполненным резьбой, зубчатыми, кольчатыми, эсовидными и другими штампами. Такие штампы делали из глины или кости, и нам они известны по находкам на поселениях (табл. 6, 19–34). Кроме того, в узор иногда входили сосковидные или небольшие вертикальные валики-налепы, а также горизонтальные валики. На мисках иногда употреблялся каннелированный орнамент по краю, тогда они похожи на миски из памятников Шолданештской группы. На поселениях Солонченско-Сахарнянской группы изредка встречаются миски с широким отогнутым краем, украшенные вертикальными каннелюрами, также близкие к шолданештским (табл. 6, 18). Из погребений происходят два небольших сосудика с крышками, видимо, ритуального назначения (табл. 6, 6).

На поселениях, помимо посуды, найдено довольно большое количество разнообразных глиняных поделок: пряслица и катушки разных форм и размеров, маленькие пинтадеры (?), подвески, пуговицы. Пряслицы встречены и в женских погребениях.

Кроме бытовых глиняных изделий, с поселений происходят глиняные поделки, вероятно, культового назначения. Самыми интересными из них являются антропоморфные статуэтки (табл. 6, 47, 48), не имеющие аналогий, но, видимо, восходящие к древним традициям средиземноморского искусства. Более примитивны фигурки животных (табл. 6, 49).

С поселений и из погребений Сахарнянско-Солонченской группы известно немало изделий из рога и кости: наконечники стрел тех типов, которые встречаются в памятниках предскифского периода в степи и лесостепи Украины (табл. 6, 44–46), псалии с тремя продолговатыми отверстиями (табл. 6, 39, 40), составляющие специфическую принадлежность конского снаряжения предскифского периода, пуговица с двумя парными отверстиями — такая же, как хорошо известные в предскифских погребениях степного Северного Причерноморья. Металлические поделки с Сахарнянско-Солонческих поселений и из погребений имеют аналоги в памятниках позднего чернолесья и Черногоровской группы. К ним относятся бронзовые бляшки — полусферические с ушком на обороте (табл. 6, 42), прямоугольные с двумя выпуклинами в середине и восьмеркообразные (табл. 6, 41), бляшка с символическим солнечным знаком из кургана у с. Алчедар. Другие бронзовые вещи принадлежат к числу изделий среднеевропейского круга. Это половина удил с наружным кольцом в виде перевернутого стремени (табл. 6, 38), аналогичные удилам, часто встречаемым в фрако-киммерийских комплексах (Gallus S., Horváth Т., 1939, taf. XI, 5; XVIII), рубчатые браслеты в полтора оборота, близкие к тем, которые хорошо известны в кладах и погребениях средней Европы эпохи бронзы и раннего гальштата (табл. 6, 35, 36).

В погребениях и на поселениях Сахарнянско-Солонченской группы встречаются железные ножи очень плохой сохранности, которые свидетельствуют о знакомстве жителей с железными орудиями труда. Но особый интерес представляют железные удила с большими круглыми кольцами на наружных концах (табл. 6, 37), найденные вместе с роговыми псалиями, имеющими овальные отверстия, в одном из курганов Сахарнянского могильника. По форме и большим размерам колец эти удила резко отличаются от тех, которые широко употреблялись в Северном Причерноморье и во многих соседних с ним землях с VI в. до н. э. Аналогии им есть лишь в кургане у с. Мервинцы в юго-западной Подолии (Смирнова Г.И., 1977а, с. 96, рис. 2, 2), а за пределами нашей страны — в одном из погребений могильника Мезочат в восточной Венгрии (Patek Е., 1974, s. 350, taf. VII, 5) конца гальштата В — начала гальштата С, т. е. VIII — начала VII в. до н. э. Типологически железные удила, о которых идет речь, сходны с бронзовыми однокольчатыми удилами — предшественниками двукольчатых на территории Евразии (Тереножкин А.И., 1977, с. 149; Лесков А.М., 1975, с. 68).

Население Сахарнянско-Солонченской группы, помимо бронзовых и железных изделий, довольно широко пользовалось орудиями труда из камня, особенно из кремня. На всех поселениях, где проводились раскопки, и на многих, известных лишь по подъемному материалу, найдены кремневые серпы, а на ряде сахарнянско-солонченских поселений — каменные сверленые топоры, не отличающиеся от топоров эпохи бронзы (Мелюкова А.И., 1954, с. 82, рис. 27, 12).

Вопросы о происхождении культуры, представленной памятниками типа Сахарна-Солончены и ее носителей, об их судьбах в более позднее время, а также об отношении к культуре фракийского гальштата и ее носителям пока не решены. По поводу происхождения существуют две точки зрения, сходные лишь в том, что сахарнянско-солонченская культура не имела на территории Молдавии местных корней, а была пришлой. Согласно одной из них (Мелюкова А.И., 1979), ее принесли племена южнофракийского корня, продвинувшиеся на среднее Поднестровье с нижнего Подунавья, где они представлены поселениями типа Бабадаг (средний слой) в Добрудже и в устье Дуная, а также Инсула-Банулуй в районе Железных Ворот. Румынские исследователи помещают те и другие в X в. до н. э. и ведут от них происхождение ряда памятников румынской Молдовы, получивших в литературе название типа Стойканы-Козия и содержащих керамику, сходную с сахарнянско-солонченской (László А., 1976). Вторая точка зрения связывает происхождение населения сахарнянско-солонченской группы с передвижением на правобережье среднего Поднестровья племен с территории правобережной лесостепной Украины (Ильинская В.А., 1975, с. 175–177). Здесь также принимается во внимание прежде всего сходство керамики из солонченско-сахарнянских памятников и тех, которые относятся к позднему чернолесью и особенно к раннежаботинской поре. Сходство многих форм столовой посуды и ее орнаментации из памятников Молдавии и правобережной Украины действительно велико. Однако, как будет показано ниже, эти сходные черты не имеют местного происхождения на территории, занятой племенами чернолесской культуры. Видимо, там и здесь они появились из одного источника, а на правобережье лесостепной Украины пришли от носителей культуры, представленной Сахарнянско-Солонченской группой памятников (Мелюкова А.И., 1979, с. 30–32; Смирнова Г.И., 1983, с. 60–72).

Относительно соотношения трех групп памятников начала раннего железного века в Молдавской ССР можно сказать следующее: ощутимых географических границ между ними не наблюдается, за исключением того, что группа Сахарна-Солончены локализуется пока лишь на узкой территории, прижимаясь к Днестру, хотя сходные с ней поселения в Румынии известны в Прутско-Сиретском междуречье (László А., 1972, р. 207). Вполне вероятно поэтому предположить, что наблюдающийся территориальный разрыв объясняется слабой изученностью районов между Прутом и Днестром и что в будущем эти памятники будут выявлены там, и тогда их ареал совпадает с ареалом Кишиневской и Шолданештской групп фракийского гальштата. Скорее всего, между тремя отмеченными группами существовали хронологические различия (Мелюкова А.И., 1972, с. 66–71). Наиболее ранней из них была Кишиневская группа, в конце ее развития появилось южнофракийское население, закрепившееся в небольшой части среднего Поднестровья, которое не позднее начала VII в. до н. э. было вытеснено населением шолданештского варианта культуры Басараби. Культура, представленная памятниками типа Сахарна-Солончены, не получила дальнейшего развития в молдавской лесостепи и не оказала сколько-нибудь значительного влияния на формирование гетской культуры Карпато-Днестровского района. Поскольку на поселениях лесостепной Молдавии не наблюдается пожарищ или каких-либо иных следов поенных действий, можно предполагать, что ни появление носителей Сахарнянско-Солонченской группы, ни смена ее Шолданештской не вызвали серьезных потрясений, а происходили, видимо, достаточно мирным путем.

Чернолесская культура. Свое название культура получила по наименованию одного из городищ, обследованных в 1949 г. экспедицией ИА АН УССР под руководством А.И. Тереножкина в Черном лесу в верховьях р. Ингулец (Тереножкiн О.I., 1952б, с. 117–135). Интенсивные разведки и раскопки памятников чернолесской культуры производились в 1950–1959 гг., когда было открыто большинство городищ и поселений, известных в настоящее время, и определилась основная территория культуры в целом (Тереножкин А.И., 1952а, с. 80–97; 1959, с. 3–12; Покровська Е.Ф., 1952, с. 43–54; Граков Б.Н., Тереножкин А.И., 1958, с. 154–178; Покровская Е.Ф., Ковпаненко Г.Т., 1959, с. 30–34). В 50-е же годы Е.Ф. Покровской среди материалов, хранящихся в ГКИМ и происходящих из раскопок А.А. Бобринского, было выявлено несколько погребальных комплексов, список которых пополнился благодаря пересмотру А.И. Тереножкиным материалов из других дореволюционных раскопок (Покровська Е.Ф., 1953б, с. 128–137; Тереножкин А.И., 1952а, с. 96–97).

Характеристика чернолесской культуры и история ее носителей впервые были даны в докторской диссертации А.И. Тереножкина, вышедшей в виде монографии в Киеве в 1961 г. После этой книги наиболее важные материалы были получены для уточнения ареала чернолесской культуры. Исследования Г.Т. Ковпаненко выявили поселения этой культуры в бассейне р. Ворсклы, а Д.Я. Телегина и археологов из Днепропетровского гос. университета — на р. Орели и в междуречье Орели и Самары (Ковпаненко Г.Т., 1967, с. 33–49; Беляев О.С., 1977, с. 44–47; 1981, с. 68–70; Ромашко В.А., 1978, с. 71–72). Г.Ю. Храбан нашел такие же поселения на Уманщине, где до этого были известны лишь памятники белогрудовской культуры (1971, с. 81–87). Более определенной стала принадлежность к числу памятников западного варианта чернолесской культуры городищ и могильников Подолии, открытых в 50-е годы (Смирнова Г.И., 1977а, с. 101; 1982; 1983, с. 60–72; Крушельницкая Л.И., 1975, с. 28, 29; 1985, с. 105). В результате всех этих работ выяснено, что территория чернолесской культуры простирается по лесостепной полосе Восточной Европы между р. Збруч на западе и междуречьем Орели и Самары на востоке. Южная граница ее в основном совпадает с северной границей степи, а северная — с началом лесной зоны (см. карту 3). Центром первоначальной консолидации чернолесских племен считается южная часть днепровского Правобережья, главным образом бассейн р. Тясмин. На правом берегу этой реки, между городами Смела и Новогеоргиевск, расположено большинство чернолесских городищ, среди которых наиболее известными являются Субботовское, Лубенецкое, Калантаевское, Тясминское, Московское, Залевкинское.

А.И. Тереножкин до недавних пор рассматривал чернолесскую культуру как промежуточный этап между белогрудовской культурой и собственно скифским периодом в истории оседлых земледельческих племен лесостепной Украины и датировал ее X — серединой VII в. до н. э. (1961, с. 183). Начало скифского периода выделялось в лесостепи в жаботинский этап, который исследователи относили ко второй половине VII — началу VI в. до н. э. Памятники чернолесской культуры А.И. Тереножкин разделял на два хронологических периода или ступени. Первую ступень он датировал X–IX вв. до н. э., а вторую — VIII — первой половиной VII в. до н. э. Деление чернолесских памятников на две ступени сохраняется поныне, но абсолютную хронологию второй ступени А.И. Тереножкин в своих последних работах предложил изменить в сторону удревнения. Поводом для этого послужила передатировка жаботинского этапа, предложенная В.А. Ильинской в связи с изучением тясминских курганов (Ильинская В.А., 1975, с. 56–72; Тереножкин А.И., 1976, с. 204–205). Конец чернолесской культуры А.И. Тереножкин предлагает датировать серединой VIII в. до н. э., жаботинский этап распространяется на вторую половину VIII — весь VII в. до н. э. Таким образом, исследователи изменили свое представление о жаботинском этапе, распространив это понятие на культурные комплексы не только раннескифского, но и предскифского времен. Выделив раннежаботинские памятники VIII — первой половины VII в. до н. э., В.И. Ильинская считает их переходными от чернолесских к культуре скифского времени. При этом исследовательница подчеркивает плавный переход, осложненный лишь появлением некоторых новых элементов. Существенные изменения происходят в культуре чернолесских племен лишь с наступлением скифской эпохи, т. е. со второй половины VII в. до н. э. Учитывая это, полагаю, что ранний жаботинский этап, предшествующий скифскому, правильнее представлять как позднейший в развитии чернолесской культуры. Абсолютная и относительная хронология памятников предскифской поры в связи с этим не меняется.

Ранний период чернолесской культуры тесно примыкает к белогрудовской культуре и относится еще к позднему бронзовому веку, поэтому характеристика его будет дана в соответствующем томе «Археологии СССР». Отмечу лишь, что переселение части чернолесских племен с Правобережья на Левобережье среднего Приднепровья происходило не на второй ступени чернолесской культуры, как считалось до начала 70-х годов (Ковпаненко Г.Т., 1967, с. 47–49), а уже в раннее чернолесское время. Причем сейчас выяснено, что первые носители чернолесской культуры на Левобережье появились в бассейне р. Орели (Беляев О.С., 1977, с. 47; 1981, с. 69–70; Буйнов Ю.В., 1981, с. 16; Ромашко В.А., 1982, с. 54–57), а затем уже на Ворскле.

Подавляющее большинство известных ныне памятников чернолесской культуры принадлежит ко второй ступени ее развития и к тому периоду, который известен как ранний жаботинский этап. Именно эти два этапа в развитии культуры населения лесостепной зоны Восточной Европы представлены наиболее полно открытыми поселениями, городищами и погребальными памятниками. Строительство городищ происходило, правда, только на южной окраине лесостепи и преимущественно в бассейне Тясмина. Очевидно, это было вызвано частыми нападениями степняков-кочевников, киммерийцев и ранних скифов. Для других территорий городища не были столь обычным явлением. Так, на среднем Днестре известны лишь два городища чернолесской культуры — Григоровское и Рудковецкое, построенные, видимо, несколько позднее тясминских и относящиеся к раннежаботинской поре (Смирнова Г.И., 1983, с. 60–72). Чернолесские городища на Тясмине отличаются малыми размерами. Они сооружались главным образом на мысах коренного берега с глубокими оврагами по бокам. Основу каждого чернолесского городища составляло круглое укрепление диаметром 40-100 м. Вокруг такой площадки строился земляной вал с бревенчатой крепостной стеной и рвом. С напольной стороны часто возводились еще дополнительные укрепления, иногда довольно обширные. Наиболее мощными оборонительными сооружениями отличается Чернолесское городище. Кроме круглого укрепления, оно обнесено тремя линиями валов и рвов (табл. 7, 48).

Григоровское городище, близкое по планировке к городищам бассейна Тясмина, имело валы, сооруженные из земли с большим количеством камней, а в некоторых местах сплошь состоявшие из камней, иногда значительной величины (табл. 7, 51).

Большинство круглых городищ использовалось как убежища во время опасности. Жилая часть располагалась в дополнительных укреплениях или примыкала к стенам городищ. На Лубенецком, Тясминском и Калантаевском городищах круглые укрепления использовались под поселения. Жилища располагались вокруг вала, а внутренняя площадка оставалась свободной от застройки.

Жилища чернолесской культуры изучены пока недостаточно. Для раннего этапа характерны большие землянки, прямоугольные или квадратные в плане площадью иногда более 60 кв. м (нижний слой Субботовского городища, Андрусовское поселение). Посреди землянок находился один или несколько очагов, а иногда и печи с глинобитным подом. Строительство углубленных в землю жилищ — землянок или полуземлянок продолжалось и на втором этапе чернолесской культуры. На Тясминском городище открыты остатки землянки малых размеров (3,6×3,3 м), имевшей деревянные конструкции — столбы по углам и в центре и обшивку стен. Жилище полуземляночного типа овальной формы (7,2×8,5 м) с двумя печами и тремя ямами исследовано на позднечернолесском поселении Днестровка-Лука (Смирнова Г.И., 1982, с. 39–50, рис. 5). В раннежаботинское время существовали как землянки, так и наземные дома. Остатки тех и других открыты на Жаботинском поселении и Григоровском городище. На Жаботинском поселении они имели стены каркасно-глинобитной конструкции. Известны на этих поселениях открытые очаги и глинобитные купольные печи. На поселении у с. Хухра на Ворскле выявлены слегка углубленные в материк дома, овальные в плане, длиной 6,7-12 м, шириной 3,5–4 м с остатками очагов на возвышении в центре дома. На Жаботинском поселении, кроме остатков жилищ, обнаружены два культовых сооружения (Покровская Е.Ф., 1962, с. 73–78; 1973, с. 173–174). В жертвенниках и их орнаментации получила отражение идеология земледельческих племен, связанная с культом солнца и идеей плодородия. Культовое наземное сооружение из нескольких камер с каменными площадками в центре и ямы-жертвенники исследованы на поселении у с. Непоротово на среднем Днестре (Крушельницкая Л.И., 1975, с. 28).

На всех чернолесских городищах открыты остатки хозяйственных построек и большое количество ям, также какого-то хозяйственного назначения. Имеются там и зольники, хотя и не так ясно выраженные, как на поселениях белогрудовской культуры.

Погребальные памятники, относящиеся ко второй ступени чернолесской культуры, представлены несколькими случайно открытыми погребениями. Среди них преобладают трупосожжения с захоронением праха в урнах, встречаются и трупоположения в скорченной позе. Как те, так и другие имеют место в курганах и бескурганных могильниках. Наиболее выразительными погребальными памятниками чернолесской культуры являются курганы 185 на р. Тенетнике и 52 у с. Гуляй-Город. В первом из них открыто коллективное погребение на специальной площадке под курганной насыпью (Бобринский А.А., 1894, с. 91). Остатки трупосожжений взрослых и детей в одних случаях лежали в сосудах, в других — около них. Некоторые малые горшки были накрыты сверху большими. Из этого погребения происходят 20 сосудов и бронзовый браслет (Покровська Е.Ф., 1953б, с. 128–130). В кургане 52 у с. Гуляй-Город в большой грунтовой могиле (до 7 м по сторонам, глубина 2,3 м), обложенной по стенам деревом, находилось коллективное погребение, в котором покойники лежали в два яруса. На дне четверо погребенных находились в специальных канавках. Они были ориентированы головами на запад. Три следующие захоронения положены на деревянный накат на глубине 1,4 м головами на север. В головах у каждого погребенного находились по два-три сосуда. Среди обломков керамики обнаружена бронзовая серьга спиралевидной формы (Покровська Е.Ф., 1953б, с. 133–135, рис. 3, 5).

Отдельные курганные погребения, совершенные по обряду трупосожжения, открыты у с. Мотовиловка Фастовского р-на Киевской обл., у Полудневского городища, на трипольском поселении у с. Коломийщина, на могильнике зарубинецкой культуры у с. Кайлов около Киева и в некоторых других местах (Тереножкин А.И., 1961, с. 42–46). Среди них есть как одиночные, так и коллективные захоронения.

Более определенные и выработанные формы имеют погребальный обряд и обстановка, относящиеся к раннежаботинскому или позднейшему времени развития чернолесской культуры. Памятники этого периода впервые были выделены Е.Ф. Покровской, затем В.А. Ильинской в бассейне р. Тясмин (Покровская Е.Ф., 1953а, с. 130–132; Ильинская В.А., 1975), а в бассейне р. Рось — Г.Т. Ковпаненко (1981). Они есть и в Винницкой обл. на Южном Буге, а также на среднем Днестре, в районе г. Могилев-Подольский у с. Лука-Врублевецкая. Отдельные погребения известны и в других районах распространения чернолесской культуры — на Каневщине и в бассейне р. Ворсклы.

Предположительно выделяются локальные группы погребальных памятников позднейшего этапа чернолесской культуры. Так, для бассейна рек Тясмин и Рось характерны погребения в насыпях более ранних курганов или под насыпью на древнем горизонте. Отмечается преобладание обряда трупоположения, хотя из-за сильной потревоженности многих погребений неясной остаются поза трупоположений и их ориентировка. В захоронениях относительно хорошей сохранности встречены вытянутые скелеты черепом на запад, северо-запад или юго-запад. Реже встречаются другие ориентировки. Имеются случаи сожжения покойников в насыпи или на древнем горизонте и сожжения деревянных склепов.

Не всегда можно определить количество погребений в одной могиле, но известны случаи одиночных, парных и групповых захоронений. В кургане 4 у с. Медвин обнаружена большая и глубокая могила с дромосом (2,5×2,2×2,2 м), перекрытая накатом из деревянных (табл. 7, 53) колод.

Несколько иную картину дают погребальные памятники позднейшей предскифской поры на Южном Буге и среднем Днестре. На Южном Буге в курганном могильнике у с. Тютьки под Винницей, где исследованы шесть курганов из девяти, составлявших группу, все погребения оказались основными, совершенными в неглубоких могилах (Заец И.И., 1979, с. 256–260). Только в одном из курганов обнаружено одиночное погребение, в остальных содержалось до восьми погребенных взрослых и детей (табл. 7, 56). Все погребения представляли собой трупоположения, но большинство покойников лежало в скорченной позе на правом или левом боку, головой на север или юг. Такой же обряд погребения зафиксирован на среднем Днестре в курганах у сел Лука-Врублевецкая (Шовкопляс I.Г., Максимов Е.В., 1952, с. 89–109) и Днестровка-Лука (Смирнова Г.И., 1982, с. 30–38). Отличие этих памятников заключается лишь в том, что скорченные погребения совершались не только в неглубоких могильных ямах, но и на древнем горизонте, на вымостке из камней. Из камней сооружали и курганные насыпи. Эти особенности сближают могильник с курганами Сахарнянско-Солонченской группы в Молдавии.

Погребальный инвентарь в большинстве курганов позднейшего этапа чернолесской культуры ограничивается керамикой. Кроме керамики, в могилах находят глиняные пряслица, железные ножи, мелкие бронзовые украшения. Лишь в некоторых погребениях встречены бронзовые удила с псалиями или без них (табл. 7, 27, 28, 30). Здесь можно видеть влияние кочевников-киммерийцев из степи Северного Причерноморья. Однако в целом на погребальных памятниках предскифского времени правобережной украинской лесостепи степное воздействие мало заметно. Это не исключает появления в лесостепи погребений, сходных со степными по всей погребальной обстановке. К их числу принадлежит захоронение у с. Бутенки Кобелякского р-на Полтавской обл. (Ковпаненко Г.Т., 1962, с. 66–72). Оно было совершено по обряду трупосожжения, не свойственному киммерийцам, но содержало набор вещей, типичных для киммерийского воина-всадника. К той же категории памятников относится курган у с. Носачево Смелянского р-на Черкасской обл. (Ковпаненко Г.Т., 1966, с. 174–179), в котором, кроме оружия и предметов конского убора, обычных для памятников новочеркасского типа, найдены бронзовые ажурные пряжки (табл. 7, 47), неизвестные в других памятниках как лесостепной, так и степной зон Восточной Европы. Такие же пряжки изображены среди украшений коней на ассирийских рельефах времени Саргона II (722–705 гг. до н. э.) и Ашурбанипала (668–624 гг. до н. э.).

В 1979 г. на территории лесостепи у с. Квитки Корсунь-Шевченковского р-на обнаружено еще одно богатое воинское погребение позднейшего предскифского времени, входящее в круг погребений воинов-всадников типа Новочеркасского клада (Ковпаненко Г.Т., Гупало П.Д., 1984, с. 39–58). По-видимому, прав А.П. Тереножкин, причисляя эти погребения воинов-всадников из лесостепи к числу памятников исторических киммерийцев.

Керамика первой ступени чернолесской культуры мало отличается от предшествующей ей белогрудовской посуды. Гораздо более заметные изменения происходят в керамике с наступлением второй ступени чернолесской культуры. Простые горшки, сохраняя традиционную тюльпановидную форму, имеют другие пропорции. Меняется орнамент. Теперь это валик, расчлененный пальцевыми защипами, или простые пальцевые защипы в нижней части шейки. Под венчиком появляются проколы (табл. 8, 5–7). Новой формой становятся горшки с выпуклым плечом и хорошо выделенной шейкой, близкие к степным (табл. 8, 14), а также сосуды без шейки с выпуклыми боками и ручками-упорами, явно подражающие фракийским.

Резко изменяется форма мисок. Теперь они имеют загнутый внутрь или прямой край, иногда орнаментированный косыми каннелюрами, насечками, ямками или невысокими рельефами (табл. 8, 15–20). На некоторых экземплярах встречается узор, выполненный мелкозубчатым или S-видным штампом, а также резьбой.

Узкогорлые кубки и более крупные кубковидные сосуды по форме мало отличаются от предшествующих, иной стала их орнаментация. Теперь они украшаются резным или штампованным узором, затертым белой пастой (табл. 8, 30, 31). Рельефная орнаментация, характерная для кубков первой ступени чернолесской культуры, здесь встречается редко. Черпаки, как и прежде, редки в памятниках второй ступени чернолесской культуры, но те, которые известны, или повторяют старые формы, или имеют более низкую чашечку и выступ на перегибе ручки. Последние по форме близки к тем, которые характерны для следующего — раннежаботинского этапа, но лишены богатой орнаментации (табл. 8, 21–24). Специфической формой второй ступени чернолесской культуры являются небольшие стаканообразные сосуды, так называемые пиксиды, украшенные на поверхности резным геометрическим орнаментом (табл. 8, 32–35). Резным и штампованным узором обычно по плечику украшаются теперь и многие большие корчаги и кубковидные сосуды, по форме не отличающиеся от раннечернолесских (рис. 8, 9, 10).

Почти все новые формы и особенно новые элементы и системы орнаментации, которые отличают керамику второй ступени чернолесской культуры от более ранней, ведут свое происхождение от сахарнянско-солонченской посуды среднего Поднепровья (Мелюкова А.И., 1979, с. 72–84; Смирнова Г.И., 1983, с. 60–72; 1980, с. 121–143). Еще более отчетливо влияние керамики этого круга выступает в раннежаботинский период (табл. 8, 18–20, 25–28, 36–41). Из областей распространения гальштатских культур, возможно, также с территории Молдавии в позднем чернолесье получили распространение большие корчаги типа виллановы, украшенные горизонтальными каннелюрами по шейке, с ручками-упорами на тулове (табл. 8, 2). На раннежаботинском этапе наблюдается проникновение на территорию правобережной Украины лощеных сосудов с орнаментом, типичных для культуры Басараби, представленных в Молдавии в памятниках шолданештского типа (Мелюкова А.И., 1979, с. 80–82, рис. 28; Смирнова Г.И., 1977а). Отдельные сосуды шолданештского типа продолжали встречаться в памятниках раннескифского времени, в VII–VI вв. до н. э. К ним относятся, например, черпаки с каннелюрами с Немировского городища, некоторые миски и черпаки с Трахтемировского городища, миска из кургана Глеваха и некоторые другие. Однако если сравнивать значение внешних влияний на керамику чернолесской культуры, то нельзя не заметить, что основную роль в появлении новых форм и особенно в орнаментации сосудов на второй ступени чернолесской культуры и в раннежаботинское время сыграла керамика типа Сахарна-Солончены. Влияние культуры Басараби было гораздо слабее и проявлялось только на раннежаботинском этапе. Воздействие Сахарнянско-Солонченской группы Молдавии сказалось сильнее всего в южных и юго-западных районах распространения чернолесской культуры, тогда как в северных ее областях (к северу от бассейна Роси) почти нет лощеной посуды, богато украшенной штампами и резьбой.

Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что в целом комплексы керамики из чернолесско-жаботинских памятников достаточно своеобразны, не тождественны сахарнянско-солонченским. Различия особенно ярко выступают в кухонной посуде, восходящей там и здесь к разным традициям.

Набор вещей чернолесской культуры менее выразителен, чем керамика, но и в нем есть оригинальные изделия, характерные только для данной культуры. Прежде всего — это литые бронзовые браслеты с орнаментом в виде овальных или круглых выпуклостей, между которыми помещались различные рельефные узоры; бегущие спирали, поперечные пояски, ряд кружков и точек (табл. 7, 15–17). Все они относятся ко второй ступени чернолесской культуры и являются произведениями местных мастеров, хотя, вероятно, и заимствовавших характер орнаментации у своих западных соседей — фракийцев. Характерными для чернолесской культуры были височные кольца в виде небольшой спирали, скрученной из бронзовой проволоки, у которой наружный конец загнут в петлю (табл. 7, 42).

Остальные украшения и ряд других вещей из бронзы, известные по находкам на поселениях и особенно в кладах на территории чернолесской культуры, имеют более широкий ареал или хронологический диапазон, что, однако, не исключает их местного изготовления. К ним относятся спиральные бронзовые проволочные браслеты (табл. 7, 14), булавки с гвоздевидной или конической шляпкой и боковой петлей (Тереножкин А.И., 1961, рис. 101, 2). Обломки форм для отливки таких булавок найдены в верхнем слое Субботовского городища, относящемся ко второй ступени чернолесской культуры. В этот же период появились булавки с закрученной в петлю головкой, более характерные для раннескифского времени (табл. 7, 18). К числу предметов, распространенных не только в чернолесской культуре, но и в ряде соседних культур, принадлежат бронзовые восьмеркообразные бляшки, трубочки, свернутые из прямоугольных листочков бронзы, трапециевидные подвески и некоторые другие украшения (табл. 7, 33, 43–45).

Встречаются и явно импортные вещи, такие, как ладьевидная фибула италийского производства (Тереножкин А.И., 1961, рис. 112, 5) или браслет с закрученными в спираль концами (там же, рис. 112, 1), пронизка с тремя лопастями (там же, рис. 112, 4) трансильванского происхождения.

Из орудий труда специфически чернолесскими считаются бронзовые одноушковые кельты с елочным орнаментом (табл. 7, 1; Тереножкин А.И., 1961, с. 160, рис. 107). К позднечернолесскому времени относится железный кельт с одним ушком и шестигранным клинком — случайная находка у с. Зарубинцы (табл. 7, 26) и сходный с ними по форме, но бронзовый кельт из бывшего Переяславского уезда Полтавской губ. (Тереножкин А.И., 1961, рис. 87, 14, 88).

На второй ступени чернолесской культуры появляются и железные тесла с выступами под верхом (табл. 7, 2), а также железные ножи, по форме близкие к скифским (табл. 7, 10–12).

Находки металлических предметов вооружения в памятниках чернолесской культуры очень редки, а те, которые найдены в курганах или в виде случайных находок, ничем не отличаются от оружия кочевников из степей Северного Причерноморья. Известны два меча из железа с бронзовыми рукоятками (табл. 7, 9) и такой же кинжал, несколько железных и бронзовых наконечников копий (табл. 7, 3–7), бронзовые наконечники стрел новочеркасского типа (табл. 7, 23, 24).

Население чернолесской культуры использовало и конское снаряжение, характерное для ранних кочевников степей Восточной Европы, бронзовые удила с двукольчатыми наружными концами новочеркасского типа, а также свойственные для них псалии (табл. 7, 27–30) и лунницы (табл. 7, 31, 32). Однако чаще бронзовых в лесостепи применялись костяные и роговые псалии (табл. 7, 34–38). Некоторые из них копируют бронзовые (табл. 7, 38). Встречаются также украшения конской узды из кости-лунницы, круглые бляшки и пронизи с двумя или одним отверстием (табл. 7, 46). Кость и рог употреблялись и для других поделок. Но особенно широко применялись эти материалы для изготовления наконечников стрел на второй ступени чернолесской культуры. Многие из них повторяют формы, известные в степных памятниках (табл. 7, 20–22), но есть и довольно крупные с черенком, изготовленные из рога оленя (табл. 7, 19), которые отличаются от степных и, вероятно, имеют местное происхождение.

На Лубенецком и Московском городищах найдены два костяных гарпуна поворотного типа с одним шипом (табл. 7, 25). Кроме того, из рога оленя и различных трубчатых костей животных население чернолесской культуры изготавливало мотыги, муфты для орудий, шилья, проколки, лощила и другие вещи. Достаточно широко, но главным образом на первой ступени развития чернолесской культуры, были распространены изделия из кремня и камня: кремневые вкладыши серпов, каменные проушные топоры и молоты. На второй ступени чернолесской культуры в Приднепровье и на Тясмине кремневые и каменные орудия труда почти совсем выходят из употребления, но на среднем Днестре, а также в северных районах чернолесской культуры они сохраняются вплоть до скифского времени.

Часто встречаются на чернолесских поселениях зернотерки из твердого кварцита. На Субботовском городище обнаружено место массового изготовления таких зернотерок.

В раннежаботинское время на территорию днепровского Правобережья проникают клепаные бронзовые ситулы кавказского производства (Ильинская В.А., 1975, с. 114, рис. 9, табл. 8, 13).

Чернолесская культура была той основой, на которой складывалась и развивалась далее культура правобережного и отчасти левобережного Приднепровья в скифский период. Сама же она прямо восходит к белогрудовской, а эта последняя — к тшинецко-комаровской. Однако отмеченное выше сильное влияние фракийцев на второй ступени чернолесской культуры внесло существенные изменения в ее первоначальный облик. Некоторую роль в процессе развития чернолесской культуры сыграли и элементы, заимствованные от степных кочевников.

Вопрос об этнической принадлежности носителей чернолесской культуры решался А.И. Тереножкиным в пользу предков славян или праславян. Большинство исследователей разделяет эту точку зрения. Но существует мнение о фракийской принадлежности чернолесских племен (Березанская С.С., 1985, с. 14–15). Последнее, на мой взгляд, более уязвимо для критики, так как по своему генезису и общему облику чернолесская культура существенно отличается от определенно фракийских. Вместе с тем на основании всего сказанного по поводу сильного фракийского влияния, видимо, нельзя отрицать проникновения в правобережную лесостепь на второй ступени чернолесской культуры какой-то группы фракийского населения с территории Молдавии, ассимилированного вскоре местными племенами. Мнение М.И. Артамонова (1974), призывающее считать чернолесское население ассимилированным иранцами, в археологическом материале не находит подтверждения.

Бондарихинская культура. Свое название культура получила по первому месту раскопок на поселении в урочище Бондариха на Северском Донце близ г. Изюм (Телегiн Д.Я., 1956; Iллiнська В.А., 1957а). Наиболее ранние памятники этой культуры относятся к концу II — началу I тысячелетия до н. э., наиболее поздние — к первой половине VII в. до н. э. Выделяются три периода существования бондарихинской культуры, из которых первые два — ранний и средний (XII–XI и X–IX вв. до н. э.) — целиком относятся к эпохе бронзы и лишь поздний период принадлежит к началу железного века и датируется VIII — серединой VII в. до н. э. (Буйнов Ю.В., 1981). Два первых периода охарактеризованы в соответствующем томе настоящего издания. Здесь речь пойдет лишь о поздних памятниках.

Бондарихинская культура занимала всю лесостепь днепровского Левобережья и Подонье. Границы ее: на севере — р. Сейм, верховье Дона и Цны; на юге — междуречье Орели и Самары, среднее течение Северского Донца и Дона; на востоке — р. Мокша; на западе — р. Сула и низовья р. Ворсклы. Однако поздние памятники известны лишь на Северском Донце, Суле и Ворскле (см. карту 3).

Для VIII — середины VII в. до н. э. характерны поселения и городища. Последние стали известны лишь с 1976 г. Они расположены на южной окраине лесостепи, как и чернолесские городища на Правобережье. Очевидно, необходимость их сооружения вызвана участившимися вторжениями степняков-кочевников. Наиболее изученным является городище у с. Веселое на р. Великий Бурлук. Оно расположено на мысу, защищенном с напольной стороны земляным валом, усиленным деревянной изгородью и рвом. Размеры городища 160×85 м. Среди открытых поселений есть пойменные, занимающие пониженные участки первой надпойменной террасы, и мысовые (Ницаха, Хухра, Шмаровка, Родной Край и др.). Жилищами служили наземные дома и полуземлянки. Наземные дома прямоугольных очертаний, площадь их — 7×5 и 10×6 м. Полуземлянки углублены в материк на 0,5–0,7 м. Они также прямоугольные в плане, но отличаются большими размерами. На поселении Ницаха, например, полуземлянка имела площадь 114 кв. м (табл. 9, 23). Деревянная столбовая конструкция составляла основу как для наземных жилищ, так и полуземлянок. На ней крепились стены и двускатная крыша. В качестве отопительных сооружений служили открытые очаги, устроенные в небольших углублениях в полу жилищ или на глиняных площадках, и купольные печи.

На городище Веселое исследовано кухонное помещение с печью-каменкой. На поселениях и городищах бондарихинской культуры встречаются зольники, в которых, кроме обломков керамики, костей животных и другого бытового мусора, найдены культовые предметы — миниатюрные сосуды, глиняные лепешки и хлебцы, зооморфные фигурки. Эти находки позволяют считать зольники не просто мусорными кучами, а сооружениями, связанными с отправлениями культа домашнего очага и огня.

Погребальные памятники позднего этапа бондарихинской культуры пока не обнаружены. Они известны лишь для среднего ее периода — X–IX вв. до н. э. (могильник у с. Тимченки; Буйнов Ю.В., 1977, с. 208–215). Можно лишь предполагать, что погребальные традиции и в поздний период развития культуры остались прежними. Покойников сжигали, а прах хоронили в неглубоких ямах прямо на дне или в урне с несколькими обломками намеренно разбитых горшков. Отдельные могилы имели внешние ориентиры в виде маленьких холмиков и вбитых рядом с ними или вкопанных в центр погребальной ямы деревянных столбиков.

К бондарихинской культуре исследователи относят и впускное погребение по обряду трупоположения в кургане 2 у с. Магдалиновка в бассейне р. Орели, а также погребение, обнаруженное на селище Оскол (Ильинская В.А., 1959, с. 80–84). В одном и другом случаях покойники были положены в скорченной позе на левом и правом боку, ориентировка различна. При первом из них находился типичный бондарихинский горшок, второе — безынвентарное. Керамика является одним из характерных элементов культуры бондарихинских племен. Основные ее формы мало менялись с течением времени. Среди кухонной посуды преобладали горшки с низким и широким слабо профилированным горлом, с более или менее раздутым туловом и небольшим дном (табл. 9, 2, 3, 5-10). Наряду с ними бытовали тюльпановидные сосуды и банки двух типов (табл. 9, 4). Большинство бондарихинских горшков орнаментировано по шейке, плечикам или всему тулову. Чаще всего это тычковые вдавления плоской, круглой или заостренной палочкой (табл. 9, 2–7, 10), составляющие треугольники, обращенные вершинами вниз, горизонтальные, вертикальные, косые линии, зигзаги, елочки и т. д.

Столовая керамика, известная с поселений и городищ позднего периода бондарихинской культуры, представлена формами, заимствованными от соседей — у населения чернолесской культуры: миски, кубки, кружковидные черпаки, корчаги. На многие из них нанесен орнамент, сделанный зубчатыми или другими штампами, резьбой и затертый белой пастой (табл. 9, 1). Обломки таких сосудов позволяют синхронизировать поздние бондарихинские памятники с чернолесскими на втором этапе развития чернолесской культуры. Однако Г.Т. Ковпаненко, исследуя поселения Хухра и Ницаха, выявила, что культурный слой с бондарихинской керамикой стратиграфически предшествовал слоям с чернолесской посудой (1967, с. 15–21). Это послужило основанием для вывода о продвижении правобережного лесостепного населения на Ворсклу на втором этапе развития чернолесской культуры. Б.А. Шрамко (1972, с. 153–155) и вслед за ним Ю.В. Буйнов (1981) на основании материалов из поселений Любавка, Родной Край, Травянское I отрицают указанную Г.Т. Ковпаненко последовательность слоев и отмечают, что на этих памятниках фрагменты сосудов позднечернолесского облика не образовывали стратиграфически обособленные комплексы, а встречались вместе с бондарихинскими. Данное явление они объясняют контактами, существовавшими между племенами бондарихинской и позднечернолесской культуры в бассейне Ворсклы. Переселение же чернолесцев на эту территорию, по их мнению, происходило позднее, на раннежаботинском этапе, в первой половине VII в. до н. э. Вместе с тем, основываясь на материалах поселений бассейна р. Орели, Шрамко и Буйнов считают возможным говорить о переселении в этот район части жителей правобережья среднего Поднепровья уже на первом этапе развития чернолесской культуры, т. е. в IX–VIII вв. до н. э.

Что касается вещей, то в бондарихинской культуре нет никаких предметов, свойственных только ей, хотя носители этой культуры раньше, чем многие другие народы Восточной Европы, научились самостоятельно добывать и обрабатывать железо. Железные шлаки, куски криц и болотная руда найдены на нескольких бондарихинских поселениях, относящихся еще к эпохе поздней бронзы, а на селище Лиманское озеро С.И. Татариновым раскопан горн с кусками криц и каплями железа. О существовании местного бронзолитейного производства свидетельствуют находки на ряде поселений глиняных льячек (табл. 9, 13, 16).

Из вещевого комплекса бондарихинской культуры к позднему периоду относятся лишь немногие предметы: цилиндрический костяной молот с овальным отверстием для рукояти, бронзовая посоховидная булавка, роговой и костяной стержневидные псалии с тремя отверстиями в одной плоскости (найдены на поселениях Родной Край, Шилово) — вещи, имеющие широкие аналогии среди материалов поздней чернолесской и стенной киммерийской культур. Своеобразны костяные наконечники стрел (табл. 9, 18).

Относительно дальнейших судеб бондарихинской культуры и ее носителей существуют разные точки зрения. В.А. Ильинская считала, что бондарихинские племена с южных окраин левобережной лесостепи были вытеснены в VII в. до н. э. на Десну и Сейм пришлыми скифами. Именно они были создателями там юхновской культуры середины и второй половины I тысячелетия до н. э. (Ильинская В.А., 1961а, с. 26 сл.) Однако Б.А. Шрамко, который в своих ранних работах поддерживал гипотезу В.А. Ильинской, позднее изменил свое отношение к ней. Выявив на городищах Бельское, Люботинское, Басовское, археологические материалы, которые можно датировать еще позднейшим предскифским периодом, т. е. VIII — первой половиной VII в. до н. э., он таким образом удревнил время возникновения городищ Левобережья, что позволило ему «сомкнуть» бондарихинскую культуру с раннескифской. Основываясь на этом и принимая во внимание распространение той и другой на одной территории и одинаковые формы хозяйства, Б.А. Шрамко приходит к выводу о существовании генетической связи бондарихинского населения и основной массы левобережного населения скифской поры (1972, с. 159–161). К нему присоединяется Ю.В. Буйнов, отрицающий предположение о запустении всей территории левобережной лесостепи в VII в. до н. э. (1981, с. 17). Нет единого мнения и относительно этнической принадлежности бондарихинских племен. Одни исследователи считают их финно-уграми (В.А. Ильинская, С.С. Березанская), другие — балтами (М.И. Артамонов). Б.А. Рыбаков видит в них прабудинов — предков финно-угров (1971, с. 163).


Кизил-кобинская культура предгорного Крыма (Крис Х.И.)

На рубеже двух эпох — поздней поры бронзового века и начальной поры железного века — в предгорных районах Крыма появляются поселения с лощеной орнаментированной керамикой, которые получили название кизил-кобинских по месту первой находки у пещеры Кизил-Коба на отрогах Долгоруковской яйлы. Исследования их, начатые Г.А. Бонч-Осмоловским и С.И. Забниным (Бонч-Осмоловский Г.А., 1926), были продолжены и значительно расширены в послевоенные годы Тавро-скифской экспедицией и музеями Крыма. Вблизи некоторых поселений открыты могильники и пещерные святилища, раскопанные полностью или частично. Они позволяют составить представление об образе жизни основателей поселений кизил-кобинской культуры, их хозяйственном укладе, взаимоотношениях с соседними племенами. Результаты исследований нашли отражение в отдельных публикациях памятников (Дашевская О.Д., 1951; 1958б; Тахтай А.К., 1947; Шульц П.Н., 1957; Щепинский А.А., 1957а, б; 1963) и двух монографиях (Лесков А.М., 1965; Крис Х.И., 1981), из которых следует, что некоторые вопросы, касающиеся датировки и периодизации, а также этнической принадлежности племен кизил-кобинской культуры, остаются дискуссионными. Несмотря на существующие разногласия, мнение исследователей едино в том, что кизил-кобинская культура формируется на заключительном этапе бронзового века и продолжает существовать в начальную пору железного века. Это определило два качественно разных этапа в развитии кизил-кобинской культуры.

Основной материал для ее изучения получен из раскопок поселений (более десяти) и разведок (более полусотни) местонахождений кизил-кобинской керамики (см. карту 3). Поселения кизил-кобинской культуры возникали постепенно: некоторые из них — наиболее ранние — представляли собой естественные убежища, они существовали в эпоху поздней бронзы, о чем свидетельствует широкое распространение орудий из кости и камня (Уч-Баш, Балаклавское, Ашлама, Балта-Чокрак). Часть поселений возникла на рубеже двух эпох и содержит материалы раннего и позднего этапов (Кизил-Коба, Симферопольское). Остальные появились только в эпоху раннего железного века, и в них полностью отсутствуют черты, свойственные эпохе поздней бронзы, в частности кремневые и каменные орудия труда.

Для определения относительной хронологии поселений основными источниками послужили орнамент на сосудах, а в некоторых случаях — и формы сосудов, имеющие аналогии в соседних культурах эпохи поздней бронзы и раннего железа Северного Причерноморья. Она подтверждена была и единичными датирующими находками из поселений кизил-кобинской культуры, которые определяют время основания кизил-кобинских поселений IX–VIII вв. до н. э. Рубеж между первым и вторым этапами датируется серединой VII в. до н. э. Поздний этап относится к VI–V вв. до н. э. (Крис Х.И., 1981, с. 10 сл.).

Культурный слой большинства поселений сильно нарушен запашкой, что было причиной крайне плохой сохранности сооружений: лишь в редких случаях можно было обнаружить остатки жилищ. Так, три жилища с углубленным в землю полом были открыты на поселении Уч-Баш. Форма их неправильно-прямоугольная, размеры 5×9 м. Основу стен составляли столбы и колья, переплетенные прутьями, снаружи и внутри стены обмазаны глиной с соломой и заглажены. По центральной продольной оси на полу жилища находились ямки от столбов, поддерживавших двускатную кровлю. Пол обмазан глиной. В центре жилища — два очага. В центре такого же жилища на поселении Ашлама у очага найдены диски из рыхлого глиняного теста и жаровня для выпечки лепешек диаметром около 1 м, а в ямке от столба, поддерживавшего кровлю, — миниатюрный сосудик. Вблизи жилища в яме совершено было частичное захоронение коня, над которым установлен большой цилиндрический камень. Это остатки жертвоприношения, практиковавшегося при закладке жилища, известные не только в археологических, но и в этнографических источниках. В отличие от больших наземных домов Уч-Баша и Ашламы на площадке у пещеры Кизил-Коба открыты две полуземлянки малых размеров (не более 9 кв. м) с очагами. Кровля держалась на прочной конструкции в виде плетеного шалаша из толстых жердей.

На поселениях более позднего времени, слон которых сильно перепахан, обнаружены следы наземных жилищ в виде остатков глиняной обмазки стен на прутяной основе (Симферопольское поселение).

Таким образом, большие, слегка углубленные наземные дома характерны для всего периода существования кизил-кобинской культуры, небольшие землянки — только для раннего периода.

Наиболее распространенными сооружениями на поселениях кизил-кобинской культуры являются хозяйственные ямы, расположенные внутри и за пределами жилищ. Размеры их различны. Наибольших размеров они достигают на поселениях позднего периода (максимальный диаметр 1,8 м, глубина около 3 м). Они снабжены крышками из известняка, напоминают зерновые ямы Нимфея и Неаполя скифского не только размерами, но и бочковидной формой. Такие ямы особенно характерны для поздних поселений, в то время как ямы грушевидной формы известны лишь на ранних поселениях, они и по размерам уступают бочковидным.

Помимо поселений, в плодородных долинах в засушливое время года, когда истощались пастбища, при откочевке стад на яйлу скотоводы устраивали временные стоянки на освещенных солнцем площадках у входа в пещеры. Там сохранился незначительный культурный слой с остатками кострищ и кизил-кобинской керамикой. В двух пещерах, сырых и темных, совсем непригодных для жилья — Ени-Сала и одной из кизил-кобинских, были открыты святилища. В них найдено большое количество лощеных орнаментированных сосудов, а в пещере Ени-Сала посреди зала с причудливыми сталактитами возвышался крупный сталагмит, увенчанный рогатым черепом козла.

Могильники находятся вблизи поселений кизил-кобинской культуры. Различия в конструкции гробниц и ориентировке погребенных создают впечатление неустойчивого погребального обряда. Так, в могильнике Таш-Джарган в один ряд или гряду, ориентированную в направлении север — юг, расположены каменные ящики малых размеров и кромлехи диаметром около 5 м, сооруженные из крупных камней, установленных в траншее и забутованных мелким камнем; в центре кромлеха в неглубоких ямах под слоем камня — погребения. В могильнике Карлы-Кая неглубокие могилы (до 30 см) обложены грубыми обломками известняка. Могильник Уч-Баш представляет собой расположенные рядами гробницы из составных плит в прямоугольных оградах.

В каждой гробнице от одного до пяти погребений, ориентированных головой на юго-восток, юго-запад, юг, восток. Частично уцелевшие костяки и малые размеры гробниц говорят о скорченном положении погребенных. Инвентарь погребений крайне беден: в некоторых встречены украшения из бронзы (булавки, пронизи, бляшки) (табл. 10, 39, 42–44), бусы из камня и стекла, бронзовые наконечники стрел. Почти все погребенные сопровождаются одним-двумя кубками, аналогичными найденным на поселениях. Могильники предгорного Крыма, принадлежавшие основателям кизил-кобинских поселений, резко отличаются от монументальных крымских мегалитов горной и прибрежной частей полуострова, оставленных таврами, из которых происходит большое число украшений и предметов вооружения (несмотря на их неоднократные ограбления).

Керамика представлена большим количеством типов и вариантов сосудов различной величины, пропорций, отделки поверхности и характера орнамента. Наиболее распространенной категорией являются горшки. Вытянутые пропорции характерны для сосудов крупных размеров, служивших для хранения запасов (табл. 10, 1–3). Большое число горшков — это лощеные сосуды с туловом биконической и грушевидной форм (табл. 10, 4–6, 18), производной формой от которых являются миски (табл. 10, 17, 22). Чарки и кубки повторяют формы сосудов крупных и средних размеров (табл. 10, 19–21, 24). Таким образом, весь комплекс кизил-кобинской керамики взаимосвязан по форме сосудов. Из комплекса выпадает только одна категория — сосуды реповидной формы, которые появляются на втором этапе развития кизил-кобинской культуры. Наиболее разнообразна по форме керамика поселений первого этапа (17 из 18 типов), на втором этане существует только часть из них (7). Столь длительное употребление некоторых типов керамики свидетельствует о генетической связи первого и второго этапов кизил-кобинской культуры. В отличие от формы резко изменяется во времени орнаментация сосудов: для керамики из поселений первого этапа характерны рельефный и желобчатый орнаменты, расположенные в наиболее широкой части тулова. Это одинарные, двойные и тройные вертикальные и наклонные валики, овальные, полуовальные, дуговидные и сосцевидные, и дисковидные налепы; желобчатый орнамент часто повторяет композиции рельефного орнамента (табл. 10, 1–9). Для керамики поселений второго этапа свойствен резной орнамент, образующий широкий пояс на тулове сосуда, сочетающийся с пояском из ямок в основании шейки сосуда (табл. 10, 18–24). Широкий пояс заполнен одним или двумя рядами заштрихованных треугольников со смыкающимися вершинами или вертикальными и зигзагообразными полосами, нанесенными зубчатым штампом и затертыми белой пастой. В отдельных случаях резной узор комбинируется с рельефными налепами, проявляя генетическую связь с орнаментикой керамики первого этапа, прослеженную и в длительном бытовании ряда форм сосудов.

Некоторые черты кизил-кобинской керамики аналогичны керамике синхронных культур Северного Причерноморья. Сходство с керамикой памятников предскифского времени лесостепного среднего Поднестровья проявилось в широком распространении лощеных высокогорлых сосудов типа виллановы, украшенных каннелюрами и налепами; горшки с хорошо выраженным профилем имеют аналогии в керамике поселений нижнего Поднепровья эпохи поздней бронзы, как и другие формы, например, сковородки с прямым бортиком. Крупные лощеные сосуды аналогичны синхронным памятникам Северного Кавказа — Моздокскому и Каменномостскому могильникам, керамике Змейского поселения, в котором, однако, простая кухонная керамика представлена тюльпановидными сосудами — формой, чуждой комплексу кизил-кобинской керамики. Отмеченными чертами ограничивается сходство кизил-кобинской керамики с керамикой из синхронных памятников Северного Кавказа, среднего Поднестровья и нижнего Приднепровья. Это не позволяет говорить о тождестве сопоставляемых комплексов.

Предметы вооружения и конского снаряжения в памятниках кизил-кобинской культуры найдены в небольшом количестве: с поселения Уч-Баш происходят четыре костяных наконечника стрел со скрытой втулкой — два с листовидным пером и ромбическим сечением, два с пирамидальным пером и квадратным сечением (табл. 10, 34–37). По аналогии с экземплярами из чернолесских городищ и из кургана Малая Цымбалка они могут быть датированы VIII–VII вв. до н. э. или IX–VIII в. до н. э. по новой хронологии А.И. Тереножкина (1976, с. 208).

Наиболее ранний комплекс бронзовых наконечников стрел происходит из поселения у пещеры Кизил-Коба (табл. 10, 29–33). Два из них — двухлопастные с ромбовидной головкой, остальные четыре — с листовидной. Весь набор относится к середине — второй половине VII в. до н. э. (Ильинская В.А., 1973 г., 13 сл.). Остальные немногочисленные находки бронзовых наконечников стрел из поселений и могильников кизил-кобинской культуры — двухлопастные и трехлопастные с короткой втулкой датируются VI–V вв. до н. э.

На поселении Уч-Баш найден обломок рогового трехдырчатого псалия (табл. 10, 40), аналогично псалию из верхнего слоя Субботовского городища, т. е. относящийся к тому же времени, что и наконечники стрел. Обломок другого трехдырчатого рогового псалия найден на Симферопольском поселении (табл. 10, 38). По аналогиям с находками из скифских комплексов он датируется VI в. до н. э.

Разностороннее и широкое применение кремня и камня является отличительной чертой кизил-кобинской культуры на первом этапе ее развития. На поселении Ашлама открыта кремневая мастерская, где наряду с огромными нуклеусами, отщепами, крупными скребками найдены миниатюрные карандашевидные нуклеусы и миниатюрные ножевидные пластины, наряду с массивными концевыми скребками — двусторонне обработанные орудия со струйчатой ретушью и тонким линзовидным сечением. Характерной находкой являются кремневые треугольные ножи-серпы и кремневые вкладыши серпов (табл. 10, 27). Высокий уровень развития кремневой техники и большой ассортимент орудий из кремня характерны для поселений конца бронзового века, бедных металлом. Это выделяет кизил-кобинскую культуру из одновременных ей культур Северного Причерноморья. Памятники соседних территорий, синхронные кизил-кобинским, не дают такого ассортимента кремневых орудий.

На поселениях первого этапа часто встречаются массивные полированные проушные топоры, точильные камни, обломки зернотерок, куранты, орудия из кости, что также характерно для поселений, бедных металлом.

Изделий из бронзы на поселениях кизил-кобинской культуры почти не найдено, за исключением трех обломков бронзовых пластин на Балаклавском и восьмеркообразной бляшки на Инкерманском поселениях. Бедны бронзой и погребения.

Довольно редки в погребениях бусы из стекла. В могильнике Чуюнча найдены три бусины веретенообразной формы из розового камня. Перечисленные находки из погребений, в которых основным сопровождающим инвентарем была керамика, являют резкий контраст таврским синхронным могильникам прибрежного и горного Крыма, которые, несмотря на их разграбления, начавшиеся еще в древности, содержали большое количество предметов вооружения и конского убора, а также многочисленные украшения из бронзы.

Расположение поселений и могильников кизил-кобинской культуры в предгорных районах Крыма, где природные условия были благоприятны для развития и земледелия, и скотоводства, определили земледельческо-скотоводческий характер хозяйства населения. В засушливое время года перекочевывали на сочные пастбища яйлы. Об оседлом образе жизни, свойственном земледельцам, говорят многочисленные поселения и остатки жилых и хозяйственных сооружений, в том числе зерновые ямы. Размеры ям резко увеличиваются на втором этапе кизил-кобинской культуры, когда земледелие становится более интенсивным благодаря применению железных орудий труда. Хотя последние не найдены, о наличии их говорят крышки зерновых ям из мергеля со следами обработки поверхности железным орудием. Следует отметить, что среди костного материала (крупного и мелкого рогатого скота) ни разу не встречены кости рыб даже в приморском Инкерманском поселении. Раковины мидий, найденные здесь в большом числе, свидетельствуют лишь о прибрежном промысле. Незначительный антропологический материал из предгорных могильников кизил-кобинской культуры крайне фрагментарен и недостаточен для заключения об этнической принадлежности ее носителей. Не позволяют этого сделать археологические и письменные источники.

До недавнего времени в литературе довольно часто можно было встретить идентификацию терминов «кизил-кобинский», «таврский», «киммерийский», а также мнение об автохтонности кизил-кобинской культуры. Значительный хронологический интервал между временем появления поселений указанной культуры и кеми-кобинской (III — начало II тысячелетия до н. э.), на основе которой, по мнению А.А. Щепинского (1966, с. 81), кизил-кобинская культура сформировалась, и различия в погребальном обряде не дают оснований для вывода об ее автохтонности. Вместе с тем пока невозможно определить, откуда именно кизил-кобинская культура и ее носители появились на территории предгорного Крыма. Точки зрения П.Н. Шульца (1959, с. 261, 262) о кавказских и фракийских компонентах в ее формировании и А.М. Лескова (1965, с. 146) о приходе создателей кизил-кобинской культуры с Кавказа не имеют достаточно твердых оснований, хотя и могут существовать в качестве предположений. Уязвимым представляется и мнение П.Н. Шульца (1959, с. 258, 259) о принадлежности кизил-кобинских поселений осевшим киммерийцам, поскольку киммерийские памятники, известные сейчас в степи Северного Причерноморья, в целом существенно отличаются от кизил-кобинских.

Предположительное мнение Г.А. Бонч-Осмоловского о принадлежности кизил-кобинских поселений таврам, высказанное им в самом начале исследовании этих памятников, долго оставалось традиционным, и до последнего времени некоторые исследователи склонны рассматривать кизил-кобинскую культуру как ранний этап таврской (Шульц П.Н., 1959, с. 230, 237; Лесков А.М., 1965; Щепинский А.А., 1966, с. 130, Колотухин В.А., 1985, с. 34–45). Однако из описания тавров у Геродота и исторической традиции, сохранившей упоминание о таврах-пиратах на протяжении нескольких столетий, следует, что район их обитания неразрывно связан с морем. Расположение кизил-кобинских поселений в предгорном районе, вдали от моря, не соответствует образу жизни тавров, а отсутствие костей рыб в прибрежном Инкерманском поселении лишь убеждает в том, что основатели кизил-кобинских поселений моря не знали. К этому следует прибавить, что определенно таврские памятники археологии в прибрежной части горного Крыма, подробная характеристика которых будет дана ниже, резко отличаются от кизил-кобинских.


* * *

Итак, в начале железного века на рассматриваемой территории сложились две культурно-хозяйственные области. Одна в лесостепи, где обитали оседлые земледельческие племена, и вторая в степи, где жили только кочевники-скотоводы, киммерийцы и, вероятно, древнейшие скифы. Группа оседлых племен — носителей кизил-кобинской культуры-существовала в VIII–VI вв. до н. э. в предгорном Крыму. Киммерийцы и древнейшие скифы, видимо, были родственны по происхождению и этнической принадлежности, относились по языку к восточноиранской языковой группе и имели сходные элементы культуры.

Сравнительная малочисленность погребений ранних кочевников предскифской поры, почти полное отсутствие курганных могильников этого времени при значительном размахе археологических исследований в последние 20 лет создают впечатление о малочисленности кочевого населения в степи Северного Причерноморья. Однако причина этого, видимо, кроется в чем-то другом, ибо в соседней лесостепи сильно чувствуется угроза кочевников с юга, что вряд ли совместимо со слабой заселенностью степи.

Резкая имущественная дифференциация, заметная по материалам погребений, говорит о выделении воинской аристократии как верхушки общества и о массе рядовых общинников, вероятно, отстраненных от руководства общественной жизнью. Однако рассказ Геродота о борьбе скифов с киммерийцами свидетельствует об отсутствии какой-либо централизованной власти у киммерийских племен и существовании у них нескольких вождей-царей. Объединения, возглавляемые киммерийцами, совершившие несколько успешных походов в Малую Азию, по-видимому, были созданы лишь ради внешней экспансии в ходе такой экспансии. Успешное окончание борьбы скифов с киммерийцами позволяет предполагать, что скифы превосходили своих врагов как в военном, так и в организационном отношении.

Археологические культуры в лесостепи Восточной Европы, а также кизил-кобинская культура в предгорном Крыму по происхождению резко отличались от кочевнической культуры. Памятники VIII–VII вв. до н. э. в лесостепи Днестровско-Прутского междуречья принадлежали пришлым с запада и юго-запада фракийцам, проникновение которых на эту территорию началось еще в XI в. до н. э. В основе местными по происхождению были чернолесская культура в лесостепных областях Днепро-Днестровского междуречья, а также бондарихинская культура на левобережных притоках Днепра, на Северском Донце и в Посеймье. Вместе с тем отмечается проникновение населения чернолесской культуры на территорию племен бондарихинской культуры — на среднее течение Орел и в IX в. до н. э., в Поворсклье — в VIII в. до н. э.

Этническая принадлежность племен, о которых шла речь, обитавших в лесостепи и в предгорном Крыму, пока окончательно не установлена.

По уровню экономического и социального развития оседлые земледельческие племена лесостепи, очевидно, были близки между собой. Развитие бронзолитейного дела в эпоху поздней бронзы способствовало успешному освоению железа для изготовления орудий труда и оружия в VIII в. до н. э. Вместе с тем происходит дальнейшее совершенствование бронзолитейного производства, предназначенного теперь главным образом для изготовления украшений. Следы такого производства особенно ярко представлены на городищах второй ступени чернолесской культуры. Что касается основной деятельности населения — земледелия, то можно предполагать, что уровень его развития был таким, как почти повсюду в Средней и Восточной Европе. Об этом, в частности, позволяет судить остеологический материал из раскопок поселений. В составе стада в лесостепи первое место принадлежит крупному рогатому скоту, что позволяет предполагать употребление волов в качестве основной тягловой силы для пахотных орудий в виде деревянного рала. Лошади использовались для верховой езды, о чем говорят костяные, роговые и бронзовые псалии, найденные на поселениях всех описанных лесостепных культур VIII–VII вв. до н. э. Система упряжи заимствована у кочевников, как и предметы вооружения — лук со стрелами, мечи и кинжалы. Необходимо заметить, однако, что у рядового населения лесостепи предметы вооружения и другие вещи, характерные для кочевников, в предскифскую эпоху не имели столь широкого распространения, как в скифский период.

Характер связей между населением степи и лесостепи Восточной Европы на основании одного археологического материала определить невозможно. Можно лишь предполагать, что это были не только военные акции кочевников, но и мирные связи, выгодные обеим сторонам. Именно так к кочевникам могла поступать парадная посуда от соседей из лесостепи. Взаимосвязи разного характера существовали и между одновременно жившими на разных территориях лесостепи оседлыми земледельческими племенами, а также с населением Центральной Европы и Северного Кавказа.

Как и кочевники степных просторов Северного Причерноморья, оседлые племена в начале железного века вступили в период разложения родового строя. Однако имущественная и социальная дифференциация в их среде на археологическом материале менее заметна, чем у кочевников Северного Причерноморья.


Глава вторая Скифы и нескифские племена степи и лесостепи Восточной Европы в VII–III вв. до н. э

Краткие сведения об истории скифов.
(Мелюкова А.И.)

Ранняя история скифов связана с военными походами в страны Передней Азии. Свидетельства об этом содержатся как в ассиро-вавилонских клинописных документах, так и у античных авторов и прежде всего у Геродота (наиболее подробно они рассмотрены в работах: Дьяконов И.М., 1956; 1968; Пиотровский Б.Б., 1959; Виноградов В.Б., 1972). Первое упоминание скифов (ишкуза или ашкуза клинописных документов) на Древнем Востоке относится к 70-м годам VII в. до н. э., когда скифы под предводительством Ишпакая в качестве союзников Мидии и страны Манна выступают против Ассирии. С этого времени они действуют иногда вместе с киммерийцами, но чаще отдельно от них вплоть до начала VI в. до н. э.

При царе Партатуа (Прототии, по Геродоту), вероятно, наследнике Ишпакая, убитого в ходе войны с Ассирией, Асархаддону удалось привлечь скифов на свою сторону и заключить с ними союз, которому они довольно долго были верны. Благодаря поддержке скифов ассирийцы удачно отражали атаки мидян и осаждали важные центры Маннейского царства. После Партатуа царем скифов стал его сын Мадий, при нем мощь скифов возросла. Судя по письменным источникам, скифы совершили особенно много различных удачных военных выступлений в Передней Азии. В 50-х годах VII в. до н. э. Мадий со своим войском был направлен ассирийским царем в Малую Азию, где вел успешную войну с киммерийцами и трерами. В 623–622 гг. до н. э. скифы спасли столицу Ассирии Ниневию от осады мидян. Как говорит Геродот (I, 103–105), Мадий разгромил мидийского царя Киаксара, когда тот осаждал Ниневию, и установил скифскую гегемонию в Азии. При Мадии же скифы прошли через Месопотамию, Сирию, Палестину и достигли Египта, где фараон Псамметих I (умер в 610 г. до н. э.), «выйдя навстречу, дарами и просьбами убедил далее не продвигаться» (Геродот, I, 105). Несколько позднее скифы изменили ослабевшей Ассирии и перешли на сторону окрепшей вавилонско-мидийской коалиции. В 612 г. до н. э. они вместе с мидянами и вавилонянами овладели Ниневией. Победители захватили огромную добычу и множество пленных.

Господству скифов в Передней Азии положил конец мидийский царь Киаксар. Как пишет Геродот (I, 106), он заманил скифских предводителей на пир и там, напоив, перебил. «Таким образом, — заключает Геродот, — мидяне спасли свое царство и овладели теми землями, которыми владели и прежде». Считается, что после вероломного истребления скифов Киаксаром основная их часть ушла в Северное Причерноморье. Оставшиеся добровольно подчинились мидянам, но вскоре между скифами и Киаксаром произошел конфликт и скифы ушли в Лидию. Вспыхнувшая в 590 г. между Лидией и Мидией война, окончившаяся в 585 г. до н. э. поражением Лидии, привела к тому, что по условию мирного договора скифы должны были уйти туда, откуда пришли, т. е. в Северное Причерноморье (Дьяконов И.М., 1968, с. 179).

Геродот довольно красочно и, как кажется, правильно описывает характер скифской гегемонии в Передней Азии: «Скифы владычествовали над Азией в течение 28 лет и все опустошали своим буйством и излишествами. Они взимали с каждого дань, но, кроме дани, совершали набеги и грабили, что было у каждого народа» (Геродот, I, 106). Ужасы скифских вторжений получили отражение в книгах библейских пророков (книга пророка Иеремии, 5, 15–18). Археологическим подтверждением скифских походов в Передней Азии являются находки скифских стрел в Месопотамии, Сирии, Египте и Закавказье в памятниках VII — начала VI в. до н. э., особенно из оборонительных стен городов. Реже встречаются скифские акинаки. Скифами, в частности, была взята, разрушена и сожжена одна из северных крепостей Урарту — Тейшебаини, под Ереваном. Наконечники скифских стрел здесь найдены застрявшими в глиняных стенах. Есть и другие следы скифской осады этой крепости (Пиотровский Б.Б., 1970). В центральном и западном Закавказье, кроме отдельных находок скифского оружия, известны погребения VII–VI вв. до н. э. с комплексами вещей скифской материальной культуры, видимо, принадлежащие скифским воинам, погибшим на чужбине (Погребова М.Н., 1984, с. 35–43). Скифскому царю или военачальнику считается принадлежащим богатое погребение VII в. до н. э. в Зивие (Иранский Курдистан).

Время скифской гегемонии в Передней Азии по-разному определяется исследователями. И.М. Дьяконов и его последователи относят ее приблизительно к 652–625 гг. до н. э. (Дьяконов И.М., 1956, с. 288, 289). Но более распространено в нашей науке мнение, определяющее этот период отрезком между 625 и 585 гг. (Пиотровский Б.Б., 1959, с. 236, 237; Белявский В.А., 1964, с. 93–97; Граков Б.Н., 1971а, с. 19, 20; Артамонов М.И., 1974, с. 56, 57), что более соответствует хронологической схеме Геродота. Сторонники ее считают, что отмеченные Геродотом 28 лет относятся ко времени между падением Ниневии в 612 г. и заключением мира между Мидией и Лидией в 585 г. до н. э.

Серьезные расхождения между исследователями имеются и по ряду других вопросов, связанных с пребыванием скифов в Передней Азии. Наиболее важный из них — вопрос о том, существовало или нет достаточно стабильное скифское царство на территории Передней Азии, а если существовало, то где и каковы его границы. Сторонники существования царства (Дьяконов И.М., 1956, с. 272–281; Алиев И., 1960, с. 230; Пиотровский Б.Б., 1959, с. 245; Хазанов А.М., 1975, с. 219–222 и др.) помещают его в разных местах Закавказья, но чаще всего — в юго-восточном Закавказье, на территории Азербайджана. По мнению других ученых, определенной скифской территории в Передней Азии в VII–VI вв. до н. э. вообще не было (Граков Б.Н., 1954, с. 12; Виноградов В.Б., 1964, с. 27; Халилов Дж., 1971, с. 183–188). Б.Н. Граков и В.Б. Виноградов считают, что военные походы скифов в Переднюю Азию совершались время от времени и непосредственно из Северного Причерноморья. По мнению Халилова, скифы недолго находились в Азербайджане. В последние годы М.Н. Погребова проанализировала и картографировала весь скифский археологический материал из Закавказья и показала, что присутствие скифов во время переднеазиатских походов можно предполагать лишь в центральном и западном Закавказье. Именно здесь, по мнению М.Н. Погребовой, мог находиться форпост и в то же время непосредственный тыл скифов в Передней Азии. «Однако полагать здесь политическое объединение, возглавляемое скифами, оснований, как кажется, нет. Скорее всего это были отдельные племена, отнюдь не всегда действовавшие согласованно» (Погребова М.Н., 1984, с. 42).

Свои походы в страны Передней Азии скифы совершали через Кавказ. В те времена северные равнинные районы Предкавказья были как бы плацдармом, откуда военные отряды кочевников отправлялись далее на юг. Именно здесь археологи обнаружили курганы середины VII–VI вв. до н. э. с предполагаемыми погребениями скифских вождей и конных дружинников (см. ниже).

Довольно длительное пребывание скифских военных отрядов (в Центральную Азию попадали только воины) в странах Передней Азии оказало сильное влияние на скифское общество и культуру. Скифские вожди научились ценить роскошь и стремились подражать восточным владыкам. Скифская материальная культура обогатилась передневосточными элементами, а искусство впитало в себя многие передневосточные сюжеты и приемы их передачи.

Скифы, вернувшиеся из походов в Северное Причерноморье, как пишет Геродот, выдержали войну «не меньше индийской» с потомками рабов, с которыми вступили в связь скифские женщины вследствие продолжительного отсутствия своих мужей (Геродот, IV, 3). В рассказанной древним историком легенде ученые видят намек на то, что скифам пришлось вновь покорять какие-то отпавшие от них племена. Это событие локализуется Геродотом в Крыму. К началу же VI в. до н. э. исследователи относят скифское давление на земледельческое население лесостепи, приведшее к установлению зависимости последних от кочевников.

В VI в. до н. э. скифы не совершали дальних походов. В это время устанавливаются торговые связи с возникшими на берегу Северного Причерноморья греческими колониями. Отсутствие укреплений вокруг Ольвии и ее большая хора говорят о мирных взаимоотношениях греческих поселенцев со скифами.

К концу VI в. до н. э. (к 514 или 512 гг. до н. э.) относится самая героическая страница в истории скифов. Персидский царь Дарий Гистасп с огромным войском (по Геродоту, войско Дария состояло из 700 тыс. человек, по Ктесию — из 800 тыс.) пошел войной на скифов. Подробный рассказ об этой войне содержится в четвертой книге «Истории» Геродота (Геродот, IV, 1, 46, 83–87, 89, 92, 93, 97–98, 102, 118–143). Сражаться в открытом бою с хорошо организованной армией Дария скифы не решились. Избрав тактику партизанской войны, избегая решительного сражения, они заманили Дария в глубь своей страны. С большим трудом персам удалось выбраться из Скифии, где Дарию пришлось оставить свой обоз и ослабевших воинов. С тех пор в античном мире за скифами утвердилась слава непобедимых.

Кроме Геродота, сведения о походе Дария на скифов содержатся в труде Ктесия (фр. 13, 20–21) и Страбона (VII, 3, 14). Они существенно отличаются от геродотовских. Так, Ктесий утверждает, что Дарий после переправы через Истр продвинулся в глубь Скифии всего на 15 дней пути. Согласно Страбону, Дарий дошел только до «пустыни гетов», находившейся между Днестром и Прутом, и повернул назад, чтобы не погибнуть от жажды.

Современные историки, комментируя древних авторов, не все принимают на веру. В рассказе Геродота, наиболее подробном, содержится много неясных, противоречивых и часто фантастических сведений. Но именно его данные, несмотря на эпический характер повествования, позволяют восстановить реальные события, выделить основные этапы войны, оценить ее результаты показать маршрут продвижения персидских войск (Рыбаков Б.А., 1979; Черненко Е.В., 1984а и указ. в них литература).

Война с персами способствовала сплочению скифских племен, росту национального самосознания и, возможно, более четкому определению границ скифского царства (Яценко И.В., 1959, с. 111). По всей вероятности, именно после войны с Дарием окончательно сложилась та картина расселения скифских племен, которую застал Геродот, будучи в Ольвии около середины V в. до н. э. и получив сведения от скифских и греческих информаторов (подробнее об этом ниже).

С целью обезопасить себя от новых посягательств персов скифы вторглись во Фракию и дошли до Херсонеса Фракийского (Геродот, VI, 40). До недавних пор большинство исследователей относили этот поход к 496 г. до н. э. А. Фол (1975, с. 163) достаточно обоснованно считает, что это событие имело место гораздо раньше, непосредственно после похода Дария через Дунай, т. е. после окончания скифо-персидской войны. Тогда же скифы замышляли поход против Персии, но он не состоялся. Ю.Г. Виноградов (1980, с. 108) полагает, что вторжение скифов во Фракию, предпринятое после войны с Дарием, открывает полосу фрако-скифских конфликтов, чередовавшихся в V–IV вв. до н. э. с мирными передышками. В V в. до н. э. таких конфликтов, видимо, было немало. Вместе с тем именно тогда же скифские и фракийские цари заключали династические браки, способствовавшие разрешению споров мирным путем.

Кроме столкновений с западными соседями, скифы в V в. до н. э. враждовали и с восточными соседями. Из Крыма они зимой переправлялись через Керченский пролив и беспокоили синдов (Геродот, IV, 28). Осложнились отношения скифов с греческими колониями, о чем говорит возведение оборонительных стен вокруг Ольвии. Помимо внешних событий скифской истории V в. до н. э., из сочинений Геродота известны два внутренних конфликта, связанных с именами Анахарсиса и Скила (Геродот, IV, 76–80) и отражающих борьбу политических группировок среди привилегированных слоев скифского общества.

IV в. до н. э. — время наивысшего экономического, политического, социального и культурного подъема Скифии. Такой вывод позволяют сделать письменные, но главным образом археологические источники — материалы из многочисленных скифских погребений, относящиеся именно к указанному времени.

Из сообщения Страбона следует, что в IV в. до н. э. царь Атей объединил под своей единоличной властью все племена Скифии от Дуная до Дона (Страбон, VII, 3, 18). Во время долгого правления этого царя происходят изменения как во внутренней жизни, так и во внешней политике Скифии. Отметим наиболее существенные моменты внешнеполитической истории царства в IV в. до н. э. Письменные источники совершенно определенно свидетельствуют о стремлении Атея расширить свои владения в западном направлении. Около середины IV в. до н. э. он достаточно прочно обосновался на правом берегу Дуная, захватив какую-то часть земли гетов на территории Добруджи. В ходе осуществления этой экспансии Атей воевал с трибаллами, о чем сообщает Полиен (VII, 44). В результате часть фракийцев была обложена тяжелыми повинностями, а скифы стали играть важную роль в политической ситуации на Балканах, сложившейся в IV в. до н. э. в связи с действиями Филиппа II Македонского.

Выражением могущества Атея на западных рубежах являются его переговоры «на равных» с Филиппом II Македонским, о которых подробно рассказывает римский историк Помпей Трог в передаче Юмиана Юстина (IX, 2), письмо, направленное скифским царем жителям г. Византия (Клемент Александрийский, V, 5, 31), а также чеканка Атеем собственной монеты в одном из западнопонтийских городов (Анохин В.А., 1963, с. 3–15; 1973; Шелов Д.Б., 1965, с. 16–40). Но силы македонян и скифов оказались все же далеко не равными, и в 339 г. до н. э. в битве с войском Филиппа II Македонского царь Атей погиб в возрасте 90 лет. Филипп захватил в плен 20 тыс. женщин и детей и множество скота. 20 тыс. чистокровных лошадей были отправлены в Македонию. Об этом столкновении, кроме Помпея Трога, сообщают, хотя и более кратко, Ю. Франтин, Страбон и некоторые другие греческие и римские авторы. Из рассказа греческого сатирика II в. н. э. Лукиана из Самосат (Долговечные, 10) мы узнаем, что битва между Атеем и Филиппом произошла у р. Истра (Дунай).

По-видимому, тогда, когда царь Атей сосредоточил свои действия за Дунаем, скифы потеряли какую-то часть своих владений на востоке страны. К середине IV в. до н. э. относится сообщение Псевдо-Скилака о сирматах на восточном побережье Меотиды (Азовского моря), т. е. на территории, считавшейся ранее скифской. Большинство современных исследователей видит в сирматах какую-то ветвь савроматов (Граков Б.Н., 1954, с. 21; Смирнов К.Ф., 1984, с. 37) Б.Н. Граков предполагал двоякое решение вопроса о причинах, побудивших скифов уступить хотя и небольшую, но все же принадлежавшую им территорию. Это могло произойти в результате пограничных столкновений и Атей предпочел уступить савроматам территорию или как нарушение традиционного союза скифов с сарматами (Граков Б.Н., 1954, с. 21). Из речи Демосфена (XXXIV, сказана около 328 г. до н. э.) известно, что при боспорском царе Перисаде (347–309 гг. до н. э.) происходила война боспорян со скифами, в результате которой греческий купец Формион не находил покупателей для привезенных им товаров. Это событие знаменует собой усилившееся при Атее давление скифов на греческие города Северного Причерноморья.

После поражения Атея геты перешли на левый берег Дуная и в их владении, видимо, оказалась гетская пустыня, т. е. территория между Прутом и Днестром. Однако скифы по-прежнему продолжали кочевать на этих землях, как свидетельствуют скифские погребения второй половины — конца IV в. до н. э., изученные в Днестровско-Прутском междуречье (Мелюкова А.И., 1979, Суничук Е.Ф., Фокеев М.М., 1984; Суничук Е.Ф., 1985), т. е. ослабления и тем более распадения Скифского царства, как полагают некоторые исследователи (Анохин В.А., 1973, с. 40, 41), не последовало. О сохранении значительного военного потенциала скифов свидетельствует эпизод с Зопирионом. Этот наместник Александра во Фракии в 331 г. вторгся в Скифию и осадил Ольвию, но его войско потерпело сокрушительное поражение от скифов, а сам он был убит (Ю. Юстин, XII, 1, 4).

В 309 г. до н. э. скифское войско (20 тыс. пехоты и 10 тыс. конницы) воевало на стороне боспорского царя Сатира в междоусобной войне с его братом Евмелом. Евмел взял верх, а сын Сатира Перисад бежал к союзному скифскому царю Агару (Диодор Сицилийский, XX, 22–26). Был ли Агар наследником Атея во всем царстве, сохранявшем прежние размеры, или только царем крымских скифов, сказать трудно. Источники об этом молчат. Достоверно известно, что лишь в III в. до н. э. в связи с интенсивным движением с востока сарматских племен, гетов и кельтов с запада территория Скифии сильно сократилась и вплоть до III в. н. э. ограничивалась степным Крымом до Таврики и бассейнами нижнего Днепра и Буга. Этот позднейший период составляет особую страницу в истории скифов и поэтому будет освещен в специальной главе.


Краткий очерк истории изучения скифов.
(Мелюкова А.И.)

Изучение скифов началось в России в XVIII в. в связи с возникновением научного интереса к истории славян и Русского государства. Первые раскопки кургана, давшего интересный комплекс скифских вещей, были произведены в 1763 г. генералом А.П. Мельгуновым недалеко от нынешнего Кировограда. В 1830 г. был случайно открыт и впоследствии раскопан каменный склеп в кургане Куль-Оба близ Керчи с чрезвычайно богатым скифским и греческим инвентарем. Раскопки этого кургана, описанные их участником П. Дюбрюксом, привлекли внимание к скифским и античным древностям юга России. Но вплоть до второй половины XIX в. большинство открытий скифских памятников носило случайный характер. Работы проводились главным образом любителями-археологами на низком методическом уровне с целью найти вещи из драгоценных металлов. Кроме того, в этот период изучение скифских памятников и истории скифов было лишь побочной ветвью проблем, связанных с изучением античных городов Северного Причерноморья.

Общее развитие исторической науки во второй половине XIX в. способствовало привлечению внимания исследователей, историков-археологов и языковедов к скифской проблеме. Именно тогда производились раскопки ряда крупнейших скифских курганов на нижнем Днепре, таких, как всемирно известные памятники Чертомлык, Александропольский, Краснокутский и др. Огромная заслуга в их осуществлении принадлежит И.Е. Забелину (1820–1908 гг.).

Во второй половине XIX в. как в России, так и за рубежом появился ряд серьезных работ по географии и этнографии Скифии, а также посвященных вопросам происхождения и этнической принадлежности скифов. Но в них более или менее глубокому анализу подвергались лишь данные античной письменной традиции, тогда как археологические материалы во внимание не принимались. И.Е. Забелин был одним из первых русских историков, использовавших археологический материал для трактовки сведений Геродота о скифах.

В конце XIX — начале XX в. велись интенсивные раскопки курганов в среднем Приднепровье, в бывших Киевской и Полтавской губерниях. Особенно много памятников было исследовано и опубликовано графом А.А. Бобринским (1887–1904) и Д.Я. Самоквасовым (1908). Археологические материалы, полученные благодаря их деятельности, а также в результате раскопок курганов Н.Е. Бранденбургом (Галанина Л.К., 1977), Е. Зноско-Боровским и другими значительно, обогатили фонд скифских древностей.

С 90-х годов XIX столетия вплоть до 1917 г. в степи Северного Причерноморья и на Кубани производил раскопки многочисленных курганов Н.И. Веселовский, старший член Петербургской археологической комиссии. С его именем связано исследование таких замечательных скифских памятников, как курган у станицы Костромской и Ульского аула в Кубанской обл., Деев курган, Огуз и знаменитая Солоха в нижнем Приднепровье. К сожалению, низкий уровень полевой методики, применяемой Н.И. Веселовским, отсутствие тщательной фиксации деталей погребальных сооружений и обряда, очень важные для общей характеристики скифской культуры, значительно снижают ценность его работ. Изданные Н.И. Веселовским «Отчеты» о раскопках содержат слишком краткие сведения об исследованных памятниках и не могут быть полноценным источником для обобщений. Тем не менее именно Н.И. Веселовским было добыто большинство сокровищ, составивших скифский золотой фонд Эрмитажа.

В предреволюционный период продолжались раскопки памятников скифского периода и в лесостепной зоне Северного Причерноморья. Здесь, кроме курганов, производились раскопки городищ (А.А. Спицын, В.А. Городцов), давшие богатый материал для изучения быта и хозяйства оседлых земледельцев VII–IV вв. до н. э. Успехи дореволюционных исследователей, как русских, так и зарубежных, в изучении истории и культуры скифов получили полное отражение в трудах М.И. Ростовцева, крупнейшего скифолога и антиковеда своего времени, сыгравших огромную роль в развитии науки о скифах. Особенную ценность до настоящего времени имеет его книга «Скифия и Боспор» (1925), в которой содержится обстоятельный разбор письменных и археологических источников о скифах. При этом впервые тщательно разработана их хронология, что позволило ученому выделить определенные хронологические пласты в истории и культуре скифов. Кроме того, М.И. Ростовцевым сделана попытка наметить локальные варианты скифской культуры. Не утратила своего значения и работа ученого, посвященная анализу скифского звериного стиля (Rostovtzeff М., 1929). Вместе с тем нельзя не отметить, что в исследованиях М.И. Ростовцева содержится ряд спорных и неприемлемых для нас положений, касающихся оценки роли скифов в истории местного населения лесостепи Восточной Европы и социального строя скифов.

С достижениями русской археологии конца XIX — начала XX в. ученых Запада познакомила обобщающая работа Э. Минза (Minns Е., 1913), в которой не только описаны скифские курганы, но и высказаны соображения относительно ряда основных скифских проблем. Подробный обзор работ дореволюционных русских и зарубежных ученых в книге М.И. Ростовцева избавляет от необходимости сколько-нибудь подробно останавливаться на их рассмотрении. Выше были намечены лишь основные вехи в истории науки о скифах. Но прежде чем перейти к советскому периоду, нужно подчеркнуть, что еще до Октябрьской революции ученые много сделали и по накоплению археологического материала, и по исследованию его в качестве полноценного исторического источника наряду со свидетельствами древних писателей. В результате уже тогда были поставлены основные проблемы в изучении скифов, такие как происхождение и этническая принадлежность, уровень социального и экономического развития, и ряд других, предложены неоднозначные решения их. Советские исследователи должны были подойти к этим проблемам с позиций исторического материализма, с учетом основных положений классиков марксизма-ленинизма в области развития человеческого общества.

Прежде всего большое внимание было уделено изучению общественного строя скифов. С.А. Семенов-Зусер и В.И. Равдоникас (1932 г.) сделали первую попытку обосновать с марксистских позиций выдвинутое в свое время А.С. Лаппо-Данилевским (1887 г.), но не разработанное им положение о том, что скифы стояли на стадии разложения родового строя. Почти одновременно А.П. Смирнов (1935 г.) отметил, что скифское общество нельзя рассматривать статично, в пределах одной формации, на всем протяжении его существования. По его мнению, до V в. до н. э. в Скифии еще существовал родовой строй, а позднее — рабовладельческое государство. В дальнейшем мысль о постепенном развитии скифского общества была подкреплена и развита в трудах М.И. Артамонова, Б.Н. Гракова, Э.И. Соломоник, а в последние 20 лет — А.И. Тереножкиным и А.М. Хазановым. Однако до сих пор вопрос о социальной структуре скифского общества нельзя считать окончательно решенным. Более подробно о существующих ныне точках зрения будет сказано в специальной главе.

Изучение этнической принадлежности скифов и их происхождения, вопроса о том, что́ именно следует понимать под терминами «скифы» и «Скифия» у Геродота, а также под термином «скифская культура», долгое время находилось в тупике из-за тормозящего влияния на их разработку «учения» Н.Я. Марра о стадиальности языка. Исследование этих проблем стало возможным только после 1950 г., когда были вскрыты несостоятельность и антимарксистский характер «учения о языке» Н.Я. Марра. Отказ от «марризма» открыл пути к подлинно научному исследованию основных проблем скифской истории. Стало очевидным, что скифы должны изучаться как племена, имевшие язык или языки, которые могут быть определены в рамках языковых групп, известных сравнительному языкознанию. Конференция ИИМК АН СССР 1952 г. по вопросам скифо-сарматской археологии подвела итог всему ранее сделанному в науке о скифах (Погребова Н.Н., 1954). Важным результатом конференции явился вывод о том, что скифы не могли быть непосредственными предками славян. На участие в славянском этногенезе могут претендовать лишь племена, жившие в скифское время на правобережье среднего Приднепровья. Дальнейшее развитие получила на конференции точка зрения об иранской принадлежности скифского языка, к которой склонялись еще в XIX в. такие видные ученые, как Мюлленхоф (Müllenhoff К., 1866, 1867). Окончательное утверждение этой точки зрения — крупное достижение советских лингвистов. Большая заслуга здесь принадлежит В.И. Абаеву (1949, 1965, 1971).

На конференции 1952 г. выяснились два главных направления в решении основной проблемы скифской археологии — этнический состав Скифии. Одно из них (Б.Н. Граков, А.И. Мелюкова, 1954) вкратце сводится к тому, что собственно скифами нужно считать лишь племена степных областей Северного Причерноморья с царскими скифами во главе. Племена лесостепных областей среднего Приднепровья и Прикубанья, которые по старой традиции, казалось, прочно входили в состав Скифии, исключались из скифского единства.

Второе направление (А.И. Тереножкин, В.А. Ильинская и П.Д. Либеров) заключается в том, что исследователи, признавая этнические и культурные отличия скифских степных племен от лесостепных, представляют Скифию лишь как крупное политическое образование, которое объединяло разноэтничные племена степи и лесостепи.

Отмеченные первой конференцией два направления в разработке проблемы этнического состава Скифии продолжают сохраняться по сей день. Это показала вторая конференция по вопросам скифо-сарматской археологии в 1967 г. (Петренко В.Г., 1971). Однако на ней А.И. Тереножкин подверг сомнению деление памятников степного и лесостепного Северного Причерноморья на две основные группы и отстаивал положение о существовании единой скифской культуры для разных по этнической принадлежности племен. В этой единой культуре, по мнению А.И. Тереножкина, выделяются лишь локальные варианты, которые и соответствуют племенным группировкам. Такой точке зрения А.И. Тереножкин оставался верен до конца жизни (Ильинская В.А., Тереножкин А.И., 1983).

Дискуссионной продолжает оставаться проблема этногенеза скифов. Письменные свидетельства не позволяют однозначно решать вопрос о том, откуда именно появились скифы в Северном Причерноморье. Три легенды-версии об их происхождении, переданные Геродотом, противоречивы и могут быть истолкованы по-разному. Археологические источники все еще недостаточны, да и менее показательны, чем письменные. М.И. Ростовцевым (1918а) была выдвинута гипотеза о приходе скифов-иранцев из Азии. Эту гипотезу особенно упорно отстаивал и развивал А.И. Тереножкин, который считал родиной скифов степные просторы Центральной Азии (1976, с. 183, 208). Его точка зрения в настоящее время имеет много сторонников, хотя она не менее уязвима, чем другая гипотеза, согласно которой скифы были потомками племен срубной культуры, продвинувшихся из поволжско-приуральских степей в Северное Причерноморье несколькими волнами начиная с середины II тысячелетия до н. э., частично вытеснивших, а частично ассимилировавших местное киммерийское население. Эта гипотеза была предложена в свое время А.М. Тальгреном (Tallgren A.M., 1926), а затем развита М.И. Артамоновым и Б.Н. Граковым (Артамонов М.И., 1950; Граков Б.Н., 1971а). К такой гипотезе склоняются и советские антропологи. Г.Ф. Дебец (1971) первым показал, что черепа причерноморских скифов по всем показателям не отличаются от черепов носителей срубной культуры и в то же время они не имеют никакого сходства с черепами среднеазиатских саков. Эти данные, по мнению ученого, свидетельствуют против предположения о смене населения или значительной части его при переходе от срубной культуры к скифской в степях Причерноморья и появлении скифов из Азии. Т.С. Кондукторова (1972, с. 3–22), располагая гораздо большим антропологическим материалом, чем Г.Ф. Дебец, фактически подтвердила его выводы, показав, что скифы в антропологическом отношении ближе всего к носителям срубной культуры и сходство с саками Хорезма у них отсутствует.

Разработке основных теоретических проблем истории Скифии и более частных вопросов науки о скифах советскими учеными во многом способствовал большой размах полевых раскопочных работ. В степных областях Северного Причерноморья, где в дореволюционный период производились раскопки лишь отдельных, так называемых царских курганов, исследованы многочисленные курганные могильники рядового населения Скифии. Особенно широкие археологические раскопки этих могильников осуществлены в последние 20 лет украинскими археологами в связи с работами в зонах строительства и сооружения оросительных систем в степном Причерноморье, в бассейне нижнего Днепра и Буга, а также в Днестровско-Дунайском междуречье. Кроме рядовых могильников, исследуются крупные курганы скифской аристократии, обогащающие науку новыми важными материалами. Еще в 1954 г. А.И. Тереножкиным и Е.Ф. Покровской были открыты богатые погребения скифской аристократии в г. Мелитополе, находившиеся под частично снесенной насыпью (Тереножкин А.И., 1955, с. 23–34; Покровская Е.Ф., 1955). Но планомерные раскопки «царских» курганов производятся лишь с середины 60-х годов. Именно с этого времени начался новый этап в их изучении, к которому советские археологи подошли вооруженными прогрессивной полевой методикой. Особое место в истории этих исследований занимают раскопки курганов Гайманова Могила, Толстая Могила, Бердянский курган (Бiдзiля В.I., 1971, с. 44–55; Мозолевський Б.М., 1979).

Кроме того, доследуется ряд «царских» курганов, насыпи которых были сняты дореволюционными археологами лишь частично (такова тогда была методика раскопок), в результате чего остались неоткрытыми значительные исторические ценности. Так, и 1959 г. под г. Ростовом произведено доследование кургана 8 в группе «Пять братьев», давшее неограбленное погребение богатого воина в полном воинском снаряжении (Шилов В.П., 1961). В 1973 г. экспедиция под руководством А.М. Лескова произвела дополнительные раскопки Мордвиновского кургана недалеко от Каховки, благодаря чему выяснены планировка погребальных сооружений, конструкция курганной насыпи, состав погребального инвентаря и т. д. (Лесков О., 1974). Очень важные материалы были получены благодаря доследованию одного из самых крупных курганов Скифии — 20-метрового кургана Огуз (Болтрик Ю.В., 1971, 1982). С 1980 г. и по сей день продолжаются раскопки останца кургана Чертомлык, которые позволят восстановить общий облик грандиозного надмогильного сооружения, а также дадут дополнительный материал для характеристики памятника в целом.

Исключительно большое значение до сих пор имеют многолетние раскопки Каменского городища на нижнем Днепре (Граков Б.Н., 1954), Елизаветовского городища и его могильника на нижнем Дону (Брашинский И.Б., Демченко А.И., 1969; Брашинский И.Б., Марченко К.К., 1978, 1980) давшие интересные данные для истории Скифии IV–III вв. до н. э. Большие раскопочные работы производились в Крыму, где открыто и исследовано несколько курганных могильников V–IV вв. до н. э. (Яковенко Э.В., 1974; Ольховский В.С., 1984, 1985, 1986).

Много нового принесли работы советских археологов в лесостепных областях Северного Причерноморья. После Великой Отечественной войны были открыты и исследованы поселения и могильники предскифского и скифского времени на среднем Днестре, на территории Молдавской ССР (Г.Д. Смирнов, Г.П. Сергеев, А.И. Мелюкова, И.Т. Никулицэ; Мелюкова А.И., 1958; Никулицэ И.Т., 1977), изучались малоизвестные до тех пор памятники Побужья и Подолии (Артамонов М.И., 1947, 1949в, 1952; Смирнова Г.И., 1961, 1977б, 1978б, 1979, 1981; Ганiна О.Д., 1965, 1984). Широкий размах после 50-х годов получили работы на среднем Днепре, где основное внимание было обращено на раскопки не исследовавшихся до революции городищ и поселений (Фабрицiус I.В., 1952; Покровська Е.Ф., 1951; Титенко Г.Т., 1956; Яковенко Е.В., 1968; Ковпаненко Г.Т., 1971, и др.). Тогда же возобновились раскопки погребальных памятников (Тереножкiн А.И., 1954; Покровська Е.Ф., 1957; Петровська Е.Ф., 1968, 1970; Ковпаненко Г.Т., 1977; Ильинская В.А. и др., 1980). Открытие памятников предскифского периода белогрудовской и чернолесской культур (А.И. Тереножкин, С.С. Березанская) дало возможность А.И. Тереножкину (1961) проследить ту основу, на которой на правобережье среднего Поднепровья во второй половине VII в. до н. э. сложилась культура скифского времени. Новые принципиально важные материалы были получены при раскопках поселений и курганов скифского времени в бассейне рек Ворсклы, Сулы и Псла (В.А. Городцов, М.Я. Рудинский, Б.Н. Граков, И.И. Ляпушкин, В.А. Ильинская, Г.Т. Ковпаненко, Б.А. Шрамко). Они способствовали появлению ряда обобщающих работ, посвященных памятникам отдельных локальных групп лесостепи (Ильинская В.А., 1953, 1957б, 1975, Ковпаненко Г.Т., 1967, 1981; Петренко В.Г., 1967).

Много интересного стало известно благодаря раскопкам поселений в лесостепной части Северского Донца и Посеймье (Либеров П.Д., 1962; Шрамко Б.А., 1962а; Алихова А.Е., 1962; Пузикова А.И., 1981). Начавшиеся в предреволюционные годы раскопки курганов скифского времени на среднем Дону (Спицын А.А., 1905; Макаренко Н.Е., 1911) были широко развернуты после Великой Отечественной войны П.Д. Либеровым, а затем А.И. Пузиковой. Они обогатили науку комплексами первоклассных вещей скифского типа, а также расширили представления о погребальных сооружениях и обряде племен среднего Дона, имевшиеся в работах С.Н. Замятнина (1946) и В.А. Городцова (1947) (Либеров П.Д., 1965; Пузикова А.И., 1966).

В Прикубанье за советский период и особенно в течение последних 20 лет производились раскопки протомеотских могильников (Анфимов Н.В., 1961, 1971), меотских и синдских городищ, поселений и могильников, которые дали возможность проследить сложение, развитие и своеобразие черт культуры Прикубанья скифского времени. На Ставрополье выявлены и исследованы интересные раннескифские курганы (В.Г. Петренко).

Необходимо отметить, однако, что в настоящее время наблюдается некоторая диспропорция в археологическом изучении памятников материальной культуры. Очень интенсивно ведутся исследования курганов, тогда как раскопки городищ и поселений, особенно в степной зоне Северного Причерноморья, носят лишь эпизодический характер.

Новые материалы, полученные за советский период, и обработка археологических данных, накопленных до революции, позволили советским исследователям более точно наметить локальные варианты культур скифского типа как в лесостепи, так и в степи Северного Причерноморья. Правда, не везде еще имеются равноценные материалы для подробных характеристик отдельных локальных групп, но особенности большинства из них наметились уже достаточно четко, что является крупным достижением советских археологов. Важность детального изучения локальных вариантов определяется теми задачами, которые ставит разработка проблемы этнического состава и этногеографии Скифии. Надо думать, что дальнейшие работы в этом направлении помогут приблизиться к ее решению.

Плодотворные исследования были проведены советскими учеными по хронологии скифских древностей. Если М.И. Ростовцев считал достоверно датирующими памятники только античные вещи, то теперь не представляет труда выяснить время того или иного памятника по массовому материалу — керамике, оружию, украшениям и т. д. Создана общая хронологическая периодизация, что дает возможность рассматривать скифскую культуру в целом и ее отдельные элементы не статично, а в развитии.

Абсолютно не поднимавшийся до революции вопрос о хозяйстве скифов и племен лесостепи интенсивно разрабатывается советскими учеными. Выявлены и изучены остатки металлургического производства, скотоводство и земледелие и другие производства — деревообделочное, кожевенное, гончарное (Граков Б.Н., 1954; Шрамко Б.А., 1965, 1966, 1984а). Разработка вопросов, связанных с производством, стала возможной благодаря применению естественнонаучных методов и связи археологии со смежными науками.

В работах советских ученых, особенно в последнее десятилетие, получили освещение и различные аспекты духовной культуры, идеологии, религии и искусства скифов. Этому способствовало глубокое исследование памятников скифской материальной культуры (Артамонов М.И., 1971а; с. 24–35; Шкурко А.И., 1977; Раевский Д.С., 1977; Бессонова С.С., 1983).

Накопление антропологических материалов из скифских курганов позволило советским антропологам выявить особенности физического типа людей, живших в различных районах Скифии. Так, М.С. Великанова (1975) убедительно показала отличительные черты кочевых и осевших на землю скифов нижнего Поднестровья, Т.С. Кондукторова (1972) отметила особенности нижнеднепровских скифов, С.И. Круц (1979, 1982) прослеживает сходство и различия поло-возрастного состава и физического типа рядового и зажиточного населения степей Скифии. Наблюдения антропологов, сделанные в последние 20 лет, существенно дополняют наши представления о внешнем облике скифов, полученные по изображениям на предметах греческой торевтики и скульптурным портретам, воссозданным М.М. Герасимовым еще в 50-х годах по черепам из нескольких скифских погребений.

Что касается зарубежных ученых, интересующихся скифской проблематикой, то как в более ранние годы, так и с 20-х годов XX в. по сей день большинство из них продолжает обсуждать дискуссионные вопросы, связанные с изучением географических и этнографических свидетельств Геродота без учета археологических материалов. Наиболее солидной работой на эту тему является труд венгерского ученого И. Харматта (Harmatta J., 1941).

Из других публикаций зарубежных историков начала 20-х годов следует отметить работу М. Эберта (Ebert М., 1931), в которой рассмотрены известные к тому времени скифские археологические памятники и данные письменных источников о киммерийцах и скифах.

В некоторых трудах зарубежные ученые исследуют легенду 1 о происхождении скифов, переданную Геродотом, с целью определить смысл упавших с неба золотых предметов. Ж. Дюмезиль и Э. Бенвенист, привлекая обширный сравнительный материал, установили, что символика перечисленных Геродотом даров отражает традиционное для индоиранских народов трехчастное социальное членение общества на общинников, военную аристократию, жречество (Dumézil G., 1930, 1958, 1962; Benveniste Е., 1938). Выводы этих исследователей получили дальнейшее развитие в трудах советских ученых (Грантовский Э.А., 1960; Хазанов А.М., 1975). Представляют интерес статьи Г. Коте (Kothe Н., 1968, 1969), в которых рассматриваются взаимоотношения земледельческого населения Скифии и кочевников-завоевателей, а также определяется содержание понятия «скифы» у Геродота.

Из числа зарубежных исследователей второй половины XX в., использующих археологический материал, следует упомянуть И. Потраца (Potratz J.A.H., 1963). Не претендуя на оригинальность суждений, его книга содержит обстоятельную характеристику не только исторических, но и археологических данных о скифах и Скифии, хотя последние отражены далеко не полно.

Наиболее обстоятельным исследованием, основанным целиком на археологических материалах, главным образом на тех, которые появились в 50-70-е годы нашего столетия, является книга Р. Ролле (Rolle R., 1980). В ней имеются сведения о наиболее ярких памятниках степи и лесостепи Северного Причерноморья, а также о «царских» захоронениях, открытых в Сибири, Казахстане и Туве. Автор описывает материальную культуру, быт, религиозные представления и обычаи кочевников степей Евразии, показывая сходство и различия между западным и восточным регионами. Описания сопровождаются прекрасно выполненными иллюстрациями.

Научные разработки основных и менее значительных проблем скифской истории и археологии, а также относительно подробные характеристики скифских памятников содержатся в ряде монографий крупнейших советских скифологов, вышедших в течение последних 15 лет, а также во втором томе «Археологии Украинской ССР» (1971, 1986). В 1971 г. увидела свет книга Б.Н. Гракова «Скифы», в 1974 г. — книга М.И. Артамонова «Киммерийцы и скифы», в 1983 г. — монография В.А. Ильинской и А.И. Тереножкина «Скифия VII–III вв. до н. э.». Читатели, интересующиеся скифами и их ближайшим окружением, найдут в этих исследованиях ответы на интересующие их вопросы и получат возможность самостоятельно присоединиться к тому или иному решению отмеченных выше дискуссионных проблем. Достаточно подробно с существующими ныне гипотезами по поводу наиболее важных вопросов науки о скифах знакомит специально проведенный журналом «Народы Азии и Африки» (1980, № 5, 6) «круглый стол» под названием «Дискуссионные проблемы отечественной скифологии».


География и этногеография Скифии в трудах советских ученых.
(Мелюкова А.И.)

Как справедливо отметил Б.Н. Граков, в греческой литературе существовало два понимания Скифии — географическое и этнографическое, которые не всегда совпадали. Во втором случае название «скифы» присваивалось народам за пределами географической Скифии, которые жили рядом со скифами или вели близкий к ним образ жизни. В эпоху эллинизма название «скифы» давалось многим, главным образом кочевым, народам далеко за пределами Северного Причерноморья, вплоть до Средней Азии. Географическое же положение Скифии со времени знакомства греков со скифами ограничивалось в основном степной Украиной между Дунаем на западе и Доном на востоке. Правда, в VII–VI вв. до н. э., во время переднеазиатских походов и некоторое время после возвращения из них, скифы, очевидно, чувствовали себя хозяевами и в степях Предкавказья, как об этом позволяют судить сведения того времени и особенно ярко — археологический материал (см. главу шестую части III настоящей книги). Но греческие авторы V и IV вв. до н. э. — Геродот, Гиппократ, Псевдо-Скилак — уже не включают Кавказ в пределы Скифии.

Наиболее полные данные о Скифии V в. до н. э. содержатся в труде Геродота, посетившего греческий город Ольвию около середины указанного столетия и получавшего информацию о скифах и их соседях от доверенного лица скифского царя некоего Гимна, а также использовавшего собственные наблюдения. Однако не все изложенное Геродотом можно назвать полноценным историческим источником. Некоторые данные очень кратки, другие противоречивы, третьи требуют серьезной проверки и сопоставления с другими источниками.

Не отличаются необходимой полнотой и содержат немало противоречий сведения Отца истории о географии и этногеографии скифских земель, изложенные в IV книге его «Истории». Следствием этого является то обстоятельство, что, начиная с XVIII в. и до наших дней в науке не выработалось единого мнения относительно местоположения на современной географической карте всех границ Скифии, а также рек, которые для Геродота служили основным ориентиром при определении территории расселения скифских и нескифских племен.

Если дореволюционные ученые при построении географической и этнографической картины Скифии по Геродоту исходили преимущественно из самого письменного источника и сопоставления его со сведениями других античных авторов, то в советское время на помощь исследователям пришел большой археологический материал. Однако, несмотря на это, в советской скифологии все еще существует много вариантов этнической карты Геродотовой Скифии, и пока трудно сказать, какой из них ближе к истине. В самом деле, если сравнить карты расселения собственно скифских и соседних с ними нескифских племен в работах Б.Н. Гракова, М.И. Артамонова, А.П. Смирнова, А.И. Тереножкина, а также специально посвященный Геродотовой Скифии труд Б.А. Рыбакова, то сразу же бросается в глаза противоречивость предложенных схем (карта 4). В настоящем издании нет возможности подробно останавливаться на всех имеющихся в наши дни взглядах на этногеографию Скифии. Всем, кто интересуется этим, следует обратиться к недавно вышедшей книге А.А. Нейхарт (1982), историографическому очерку и обширным комментариям к труду Геродота, изданным коллективом ленинградских историков (Доватур А.И., Каллистов Д.П., Шишова А.И., 1982). Здесь же я приведу наиболее распространенные в наши дни точки зрения советских ученых, не останавливаясь на подробной аргументации их.


Карта 4. Распределение племен, названных Геродотом, на современной карте.

1 — по М.И. Артамонову; 2 — по Б.Н. Гракову; 3 — по Б.А. Рыбакову; 4 — по А.П. Тереножкину, В.А. Ильинской.


Геродот представляет Скифию в виде квадрата, каждая сторона которого равна 20 дням пути, или 4 тыс. стадий. Южная граница проходила по побережью Черного моря от устьев Истра до киммерийского Боспора, западная — по р. Истру, восточная — по р. Танаис. Северная граница определялась Геродотом по расселению нескифских племен между Танаисом и Петром (IV, 101). Через страну текут реки, из которых Геродот называет восемь наиболее значительных: Истр с левыми притоками — реками Парата, Арар, Напарис, Ордесс и Тиарант; Тирас, Гипанис, Борисфен, Пантикап, Гипакарис, Геррос и Танаис. На современной карте легко распределяются далеко не все реки. Достаточно твердое соответствие находят следующие из них: Истр — это Дунай, но из его левых притоков современным определенно соответствуют лишь Парата — Прут и, по всей вероятности, Тиарант — Сирот. По поводу остальных притоков существуют различные мнения. Однако большинство русских дореволюционных исследователей полагало, что Геродот имел в виду притоки, находившиеся к западу от Прута, современные реки Алуту или Олт, отождествляемую с Тиарантом, Сирет — с Араром, Яломицу — с Напарисом, Арджеш — с Ордессом (Брун Ф., 1880, с. 30). Советские ученые, как правило, упоминание Геродота о левых притоках Истра, кроме Параты, ставят под сомнение, и границей Скифии эпохи Геродота обычно считается нижний Дунай в мосте его резкого поворота на юг в районе современного города Галаца. Что касается основных рек, протекающих по скифской земле, то установлено, что Тирас — это современный Днестр, Борисфен — Днепр. О приурочении рек Пантикап, Гипакирис, Геррос до сих пор идут научные споры. Нет единого мнения и относительно идентификации Танаиса и Гипаниса. Б.А. Рыбаков подверг критике распространенное представление об отождествлении Гипаниса Геродота с Южным Бугом и предложил отождествлять с Гипанисом не одну реку, а сочетание рек Тикич, Синюха и низовий Буга (1979, с. 31–36). К.К. Шилик (1979, с. 454) считает Гипанисом Геродота не весь Южный Буг, а сочетание рек Южный Буг, Синиха и Гнилой Тикич. Б.А. Рыбаков возражает и против принятого многими учеными отождествления Танаиса с Доном. По его мнению, Танаис — это Северский Донец плюс нижнее течение Дона (от устья Донца до моря), Река Пантикап большинством исследователей отождествляется с современным Ингульцом, иногда с р. Конкой. Лишь Б.А. Рыбаков предлагает считать ее Ворсклой. Еще сложнее приурочить к современной местности реки Гипакирис и Геррос, так как их местоположение указано Геродотом наиболее противоречиво. Под Гипакирисом чаще всего имеют в виду то р. Каланчак, то Каркинидский залив. По мнению Б.А. Рыбакова, Гипакирис — это сочетание р. Конки, гирл Днепра и р. Каланчак. Седьмую реку Скифии, названную Геродотом р. Геррос, определить еще труднее. Она отделяется от Борисфена в том месте, до которого он судоходен, а впадает в Гипанис. В то же время эта река впадает в море. Наиболее вероятным представляется, что Геродот здесь говорит о р. Молочной, впадающей в Азовское море.

Кроме восьми главных рек Скифии, Геродот называет еще Оар, Лик и Сиргис, впадающие в Меотиду — Азовское море. Б.А. Рыбаков предлагает отождествлять с ними небольшие современные речки — Корсак (Оар), Обиточную (Лик) и Чир — правый приток Дона (Сиргис), отличающийся большими размерами.

Из достопримечательностей Скифии Геродот упоминает горький источник — Эксампей, впадающий в Гипанис на расстоянии четырех дней плавания по нему до моря (IV, 52), настолько горький, что, несмотря на свою незначительную величину, он изменяет вкус воды в Гипанисе, с которым немногие реки могут сравниться по величине. Из многочисленных гипотез наиболее вероятной мне представляется та, которую недавно выдвинул К.К. Шилик (1979, с. 455), отождествивший Эксампей с р. Гнилой Еланец. Б.А. Рыбаков (1979, с. 37) видит в Эксампее также близко расположенную к устью р. Синюха небольшую речку Черный Ташлык, впадающую в Синюху со стороны Борисфена в 10–12 км от современного г. Первомайска.

Кроме рек, Геродот называет несколько раз большое лесное урочище Гилею (IV, 9, 18, 55, 76). До недавнего времени все исследователи единодушно считали, что речь идет о лесном массиве-плавнях на нижнем Днепре и в Олешковских песках. Б.А. Рыбаков предполагает, однако, что под термином Гилея Геродот имеет в виду не название определенного места, а нарицательное имя, обозначающее лес, рощу. В связи с этим, по мнению ученого, у Геродота идет речь о двух гилеях: одна находилась в низовьях Днепра и примыкала к Ахиллову Бегу, другая — при впадении Ворсклы в Днепр, т. е. в среднем Поднепровье. А.А. Нейхарт отметила, что анализ текста Геродота не дает оснований для категорического вывода о существовании двух Гилей (1982, с. 160).

Очень много споров в научной литературе вызвало сообщение Геродота о скифском квадрате. Пожалуй, большинство ученых принимает на веру рассказ Геродота о том, что Скифия по очертаниям напоминала квадрат, и спорят лишь о том, в каких стадиях измерялась длина сторон, насколько правильны данные Геродота о его границах и как эти границы можно перенести на современную карту. В наши дни наиболее убежденным сторонником Геродота является Б.А. Рыбаков, который строит четырехугольник с длиной сторон 700 км исходя из того, что Геродот пользовался аттическим стадием, равным 177,6 м, а день пути в 20 стадий составляет 35,5 км. При этом в Скифию включаются Прут и Сирет, а также истоки Днестра, а на востоке — низовья Дона, что «превращает квадрат в опрокинутую трапецию, у которой южная приморская сторона по прямой содержит 540 км, а северная должна иметь около 1000 км» (Рыбаков Б.А., 1979, с. 22–23).

Другого направления придерживался Б.Н. Граков. Он специально подчеркнул, что «указанные Геродотом строго геометрическое построение страны и равенство всех ее границ не позволяют серьезно оперировать таким представлением» (1971а, с. 15). Не так давно И.А. Шишова, на мой взгляд, хорошо обосновала условный характер скифского четырехугольника Геродота и измерений «дней пути» и «дней плавания». Она объяснила также, что появление такой фигуры в труде Геродота связано со стремлением дать всей картине Скифии зримую законченность, записать свои впечатления так, чтобы рассказ мог заменять карту (1981, с. 20–22).

Скифию, по Геродоту, населяли кочевые и земледельческие племена. Описание племен идет в направлении с юга на север, при этом отправным пунктом служит Ольвия. Первыми названы каллипиды или эллино-скифы; над ними другое племя — ализоны (или алазоны). И те, и другие жили по-скифски, по сеяли хлеб и употребляли в пищу также лук, чеснок, чечевицу и просо. Над ализонами живут скифы-пахари, которые сеют хлеб не для собственного потребления, а для продажи; еще выше — невры. Все эти племена обитали вдоль по течению Гипаниса, к западу от Борисфена (Геродот, IV, 17). Границы между каллипидами и ализонами Геродот нигде не указывает, зато по поводу ализонов в § 52 говорится, что вблизи их земли Тирас и Гипанис сближают свои излучины, а источник Эскампей находится в пределах (на границе) земель ализонов и скифов-пахарей на расстоянии четырех дней плавания от Ольвии по Гипанису.

К северу от Гилеи на протяжении 11 дней плавания по Борисфену жили скифы-георгои, которых ольвиополиты называли борисфенитами (Геродот, IV, 52). До недавнего времени термин «георгой» переводился как «земледельцы», и, таким образом, это племя считалось вторым оседлым земледельческим племенем в Скифии. В.И. Абаев предложил иное толкование термина «георгой», раскрыв его как огреченную передачу скифского названия gauvarga («разводящие или почитающие скот»), т. е. не скифы-земледельцы, а скифы-скотоводы (1981). Если это действительно так, то получает достаточно аргументированное объяснение непонятная ранее синонимичность в наименовании племен у Геродота «скифы-пахари» и «скифы-земледельцы».

В степи на восток от Борисфена до р. Герроса жили скифы-кочевники, дальше до Меотиды (Азовского моря) и р. Танаиса, а также в степном Крыму кочевали скифы царские, которые считали всех остальных своими рабами (Геродот, IV, 19–20).

Со всех сторон Скифию окружали уже не скифские племена. В горной части Таврии (Крыму) жили тавры, к югу от Дуная — геты. Непосредственными соседями скифов на северо-западе были агафирсы, на севере — невры, восточнее их — андрофаги, меланхлены. За Танаисом жили савроматы, на север от них — будины, на земле которых обитали гелоны и находился г. Гелон. Геродот считает гелонов по происхождению эллинами, выселившимися из торговых городов и говоривших отчасти по-скифски, отчасти по-гречески; вокруг Меотиды (Азовского моря) — меоты (Геродот, IV, 108). Перечисляя скифские и соседние с ними племена, Отец истории говорит об их образе жизни, отмечает некоторые обычаи, подчеркивая при этом, что у ряда нескифских народов образ жизни, одежда или обычаи были скифские. Но, как уже сказано выше, точных границ между племенами Геродот почти не называет, а если и называет, то это реки или местности, идентификация которых с современными вызывает в науке споры.

Что дает археология для определения границ Скифии и расселения племен, перечисленных Геродотом?

Уже со времен М.И. Ростовцева и А.И. Спицына на юге Восточной Европы стали выделять локальные группы памятников скифского времени. Особенно четко они определились в лесостепи благодаря работам 40-50-х годов нашего столетия — И.В. Фабрициус, М.Я. Рудинского, Е.Ф. Покровской, В.А. Ильинской, А.И. Тереножкина, Б.А. Шрамко, П.Д. Либерова. В настоящее время уверенно можно говорить о существовании в лесостепи следующих групп памятников: Молдавской, между Днестром и Прутом, Западноподольской и Побужской, Днепровского Правобережья, Ворсклинской, Посульской, Северскодонецкой, Сейминской и Среднедонской. При этом Молдавская группа памятников резко отличается от остальных, примыкая к памятникам фракийского населения Румынии. Близки между собой памятники правобережной лесостепной Украины (имеется в виду междуречье Днепра и Днестра) и Ворсклинская группа. Рядом специфических черт отличается от них Посульская и Северскодонецкая, наиболее существенно — Среднедонская. Особая локальная группа скифской культуры VII — начала V в. до н. э. выделяется на Северном Кавказе. Ниже будет дана подробная характеристика каждой из этих локальных групп. Однако не все они одинаково хорошо изучены и это создает большие трудности, препятствуя сопоставлению археологических источников с письменными.

Что касается территории степи, то на ней достаточно четко выделяются лишь памятники нижнего Дона и степного Крыма. Видимо, некоторые особенности имели и курганы Надпорожья. Однако они пока мало исследованы. Кроме того, нужно отметить, что различия в степных памятниках наблюдаются главным образом для послегеродотовского времени, т. е. для IV в. до н. э.

Существенным моментом, влияющим на распределение учеными племен Геродота на современной карте, является то, как исследователи понимают содержание термина «Скифия» у Геродота.

Широко распространено мнение, что Скифия — это прежде всего политическое образование, в которое входили как собственно скифские, т. е. иранские по языку, племена, так и нескифские по своей этнической принадлежности.

Иначе подходил к решению рассматриваемого вопроса Б.Н. Граков, который, анализируя текст Геродота, полагал, что Отец истории имел в виду страну, в которой все скифские племена, кочевые и оседлые, едины по происхождению, языку, религиозным верованиям и политически, т. е. Скифия, по мнению Б.Н. Гракова, — единое целое, этническое и политическое. Исходя из этого и принимая во внимание, что на основании данных археологии об этническом, а следовательно, и политическом единстве можно говорить лишь применительно к степной зоне Северного Причерноморья, исследователь ограничивал территорию Скифии именно пределами степи и на ней расселял все названные Геродотом скифские племена. На территории лесостепи и на Северном Кавказе, по мнению ученого, жили соседи скифов — носители скифообразной культуры VI–III вв. до н. э. (Граков Б.Н., 1971а, с. 14–18). Гипотезе Б.Н. Гракова противоречит отсутствие в степной части Северного Причерноморья сколько-нибудь заметных следов оседлой жизни в VI–V вв. до н. э.

М.И. Артамонов, который в большинстве работ рассматривал Скифию только как политическое образование, в последней книге (1974) изменил свое мнение и специально подчеркнул, что Скифия была населена только скифами, что по своим этническим признакам население г указанных Геродотом границах представляло собой тесное единство. Признавая реальными размеры Геродотова четырехугольника, он включил в скифское этническое единство и лесостепное земледельческое население, считая его родственным по происхождению скифам-иранцам степной зоны. Однако это последнее заключение М.И. Артамонова находится в серьезном противоречии с археологическими фактами.

Иначе объясняет этническое единство А.М. Хазанов. Он полагает, что в скифское этническое единство могли входить не только действительно родственные племена, но и те, которые, будучи покорены скифами царскими, лишь считались таковыми по преданию, т. е. были связаны со скифами фиктивным родством (Хазанов А.М., 1975, с. 50 сл.). Автор, на мой взгляд, убедительно обосновал это положение. Если это действительно так, то тогда вопрос о местоположении оседлого земледельческого племени Скифии — скифов-пахарей — может быть решен в пользу лесостепи, т. е. исконно земледельческой территории, населенной племенами, отличавшимися от собственно скифов.

Переходя к изложению современных точек зрения на расселение племен Скифии и их ближайших соседей в соответствии сданными археологии, замечу, что меньше всего споров вызывает вопрос о территориях, занятых каллипидами, скифами-кочевниками и царскими. Каллипидов все исследователи расселяют в окрестностях Ольвии, на обоих берегах нижнего Буга и к западу от Днепра.

Основываясь на указании Помпония Мелы, помещавшего каллипидов на правом берегу нижнего Буга до р. Асиак (современная р. Тилигул или Тилигульский лиман), принято считать Тилигул западной границей каллипидов, восточная граница их не заходила далее Херсона, северная не установлена. Б.А. Рыбаков расширяет пределы земли каллипидов на запад, считая, что западными прибрежными соседями каллипидов были тириты, жившие в устье Тираса (1979, с. 124).

До недавних пор каллипидам приписывались поселения нижнего Побужья VI–V вв. до н. э., имевшие греко-варварский облик материальной культуры (Штительман Ф.М., 1956, с. 27; Артамонов М.И., 1974, с. 115; Граков Б.Н., 1971а, с. 61; Рыбаков Б.А., 1979, с. 124). В настоящее время большинство исследователей отказалось от такого мнения и считает эти поселения основанными греками, хотя и включившими в свой состав выходцев из варварской среды (Доманский Я.В., Марченко К.К., 1975; Доманский Я.В., 1979; с. 85 сл.; Русяева А.С., Скржинская М.В., 1979, с. 32 сл.; Отрешко Б.М., 1981, с. 38 сл.).

Изменилось мнение и относительно характера хозяйства каллипидов. Если раньше их считали оседлыми земледельцами, занимавшимися также скотоводством и рыболовством, то ныне распространено представление о каллипидах как о полукочевниках. В связи с этим намечается тенденция искать археологические памятники каллипидов лишь среди курганных некрополей. Так, А.С. Русяева и М.В. Скржинская предлагают связывать с каллипидами курганы V–III вв. до н. э., исследованные на территории от г. Николаева до Новой Одессы, хотя несколько ранее археологами было высказано мнение относительно принадлежности памятников этого района ализонам (Ковпаненко Г.Т., Бунятян Е.П., 1978, с. 149). В.М. Отрешко считает памятниками каллипидов и сходных с ними по образу жизни ализонов небольшие временные стоянки кочевников, известные в нижнем Побужье и далее на север вплоть до лесостепи. Вполне справедливым мне представляется замечание В.М. Отрешко: «Возможно, каллипиды потому и названы „эллинами-скифами“, что подкочевывали в степные районы между лиманами, побережье которых было заселено греками» (1981, с. 40, карта на с. 28).

М.И. Артамонов (1949, с. 150) видел в каллипидах не особое племя, а выходцев из самых разных племен Скифии, как кочевых, так и оседлых. К.К. Марченко (1983, с. 67–78) поддерживает этот вывод и предлагает видеть в каллипидах варваров, обосновавшихся в греческих поселках нижнего Побужья. Однако мне представляется, что здесь допускается явное насилие над текстом Геродота, в котором каллипиды выступают как самостоятельный этнос.

Локализация ализонов (алазонов) зависит от локализации горького источника — Эскампея, которая до сих пор спорна, и от того, какое именно сближение Буга и Днестра принимается во внимание. Чаще всего землями ализонов считается северная окраина степи между Бугом и Днестром. По К.К. Шилику, южная граница должна была проходить в районе впадения р. Синюхи в Южный Буг или южнее, северная — в истоках Эксампея (р. Гнилой Еланец). Там же примерно берут начало истоки рек Мертвовода и Громаклеи — притоки Ингула, а также Черного Ташлыка.

Б.А. Рыбаков северную границу ализонов проводит по границе степи и лесостепи от г. Первомайска на Буге на запад через Балту к излому Днестра. В широтном протяжении он предполагает кочевание ализонов между Днестром и Ингулом или Ингульцом. Примерно так же размещал ализонов М.И. Артамонов. Б.А. Рыбаков считает западными соседями ализонов, кроме агафирсов, еще и тиритов (1979, с. 125). С этим положением трудно согласиться, так как Геродот называет тиритами греков, живших в устье Тиры (Геродот, IV, 51). Они хорошо известны археологически, находятся по левому берегу Днестровского лимана, т. е. далеко от тех мест, где жили ализоны. А.И. Тереножкин и В.А. Ильинская связывают с ализонами Молдавскую группу памятников в лесостепи междуречья Днестра и Прута, что явно находится в противоречии как с Геродотом, так и с археологическими материалами (Тереножкiн О.I., Iллiньска В.А., 1971, с. 34). Молдавскую группу, скорее всего, следует исключать из пределов Геродотовой Скифии и считать принадлежавшей агафирсам, основные земли которых размещались в северо-западной Румынии по р. Марешу (Мелюкова А.И., 1954, с. 101, 102; Рыбаков Б.А., 1979, с. 125–126).

Археологические памятники в предполагаемом районе расселения ализонов пока не изучены, если не считать ализонскими курганы VI–V вв. до н. э. нижнего Побужья, которые, как говорилось выше, могли принадлежать каллипидам.

Скифы-пахари жили выше ализонов и к западу от Днепра. Это единственное безусловно оседлое земледельческое племя, которое большинство исследователей локализует в исконно земледельческом районе лесостепи между Южным Бугом и Днепром, там, где находятся поселения, городища и курганы Днепровской Правобережной и Побужской локальных групп (Либеров П.Д., 1951, с. 178 сл.; Тереножкiн О.I., Iллiньска В.А., 1971, карта 3). М.И. Артамонов в ранних работах связывал со скифами-пахарями археологические памятники Буго-Днестровского междуречья, т. е. Западноподольскую группу памятников (1949а, с. 155). В последней своей книге он считал скифами-пахарями все оседлое земледельческое население лесостепи Восточной Европы от Днестра до Дона (Артамонов М.И., 1974, с. 94).

Б.Н. Граков предполагал, что скифы-пахари обитали где-то на северной окраине степи в Буго-Днестровском междуречье, и не связывал с ними какие-либо археологические памятники (1971а, с. 17).

Б.А. Рыбаков вслед за Л. Нидерле считает, что обозначения племен «скифы-аротеры» и «скифы-георгой» употреблены Геродотом по отношению к одному и тому же народу, т. е. эти названия синонимы. Исходя из убеждения о существовании двух гилей, одна из которых находилась на р. Ворскле, а вторая — в низовьях Днепра, Б.А. Рыбаков размещает пахарей и земледельцев там, где археологам известны лесостепные (в междуречье Днепра — Днестра и Ворсклинская) группы археологических памятников (Рыбаков Б.А., 1979, с. 127–144).

Замечу, однако, поскольку Геродот дает разные представления о территориях скифов-аротеров и скифов-георгой, трудно предполагать, что это один и тот же народ, обозначенный двумя синонимами. Выявленная археологическая близость памятников правобережной лесостепной Украины и бассейна Ворсклы не может иметь решающего значения для локализации племен. Кроме того, помимо близких черт, между группами имеются и довольно существенные различия. Территориально наиболее вероятна локализация геродотовских пахарей в пределах Днепровской Правобережной и Побужской групп археологических памятников.

Что касается скифов-георгой, то, если строго следовать за Геродотом, их невозможно оторвать от нижнего Днепра. Наиболее близким к истине мне представляется размещение этого племени на обоих берегах нижнего Приднепровья. Отсутствие поселений VI–V вв. до н. э. в этих районах лишь подтверждает предположение В.И. Абаева о том, что георгой не земледельцы, а кочевники или полукочевники. Связать с георгой какие-либо группы курганов, исследованных в нижнем Поднепровье, пока не представляется возможным.

Ряд исследователей предлагает видеть область обитания скифов-земледельцев в посульско-донецкой лесостепи (Ильинская В.А., 1968, с. 174), что плохо согласуется с Геродотом.

Основным населением степи были скифы-номады и скифы царские. Спорность идентификации рек Пантикапа, Гипакириса и Герроса с современными реками привела к разногласиям во мнениях ученых относительно локализации этих племен и границы между ними. Ясно лишь, что область кочевников располагалась к востоку от Днепра, вероятно, до Северского Донца, тогда как скифы царские жили в северной части Приазовья и степном Крыму (Граков Б.Н., 1971а, с. 14 и карта; Тереножкiн О.I., Iллiньска В.А., 1971, с. 128, карта; Рыбаков Б.А., 1979, с. 115).

М.И. Артамонов помещал скифов-кочевников в степном Крыму (1949а, с. 142, 144; 1974, с. 70). На современном уровне наших знаний археологические памятники скифов-кочевников и скифов царских разделить невозможно. Вместе с тем нельзя не отметить, что археология свидетельствует о принадлежности к каким-то кочевым скифским племенам населения степных просторов не только к востоку от Днепра и в степном Крыму, но и к западу от Днепра вплоть до нижнего Дуная. Эта территория, по Геродоту, входила в пределы исконной, или старой, Скифии, однако никаких племен на ней он не называет. Пет ясных свидетельств о насельниках степей Днестро-Дунайского междуречья и у более поздних античных авторов. Правда, Помпоний Мела (II, 7), как уже говорилось выше, называет реку Асиак (Тилигул), а между ней и Тирасом помещает племя асиаков, близкие упоминания асиаков содержатся у Клавдия Птолемея (III, 5, 6) и Плиния (Естественная история, IV, 82). Однако неизвестно, к какому именно времени относятся источники, использованные этими авторами. М.И. Ростовцев полагал, что в географической и этнографической картине, нарисованной Мелой, нет поздних источников и добавлений, но вряд ли можно относить упоминание об асиаках к геродотовскому времени, иначе Геродот должен был упомянуть и реку, и племя. Но даже если асиаки и населяли названные земли в эпоху, близкую к Геродоту, все равно мы ничего не знаем об этом племени и его отношении к населению Скифии VI–V вв. до н. э., поскольку этнографическая характеристика асиаков отсутствует.

Известные в настоящее время археологические памятники VI–V вв. до н. э., т. е. геродотовского времени, ясно показывают, что западная граница скифских кочевий в то время шла по нижнему Дунаю и низовьям Прута, там, где он течет по степи. Далее на юг и запад начинались земли гетов. Предложенное В.А. Ильинской и А.И. Тереножкиным расширение территории Геродотовой Скифии вплоть до Олта явно ошибочно, поскольку на ней нет скифских памятников, а известны лишь фракийские (Мелюкова А.И., 1969, с. 61 и сл.).

Нет у исследователей единого мнения относительно этнической принадлежности населения нижнего Дона (Танаиса), где, по Геродоту, проходила восточная граница Скифии. Выявленные здесь археологические памятники VI–III вв. до н. э. и прежде всего Елизаветовское городище и его могильник V–III вв. до н. э. одни археологи связывают с меотами (Каменецкий И.С., 1965а, с. 18; Граков Б.Н., 1971, с. 17), другие — с сарматами (Гайдукевич В.Ф., 1963, с. 297–298), третьи — со скифами (Артамонов М.И., 1949а, с. 29–30; Шилов В.П., 1962, с. 69; Брашинский И.Б., Марченко К.К., 1984), а четвертые предполагают смешанный скифо-меото-савроматский состав населения (Смирнов К.Ф., 1964а, с. 265–267; Шелов Д.Б., 1970, с. 69–70).

То скифскими, то савроматскими считаются курганы воинов VI в. до н. э., известные ныне в окрестностях г. Ростова-на-Дону (Максименко В.Е., 1983). Наиболее убедительной мне представляется гипотеза о скифской принадлежности Нижнедонской группы археологических памятников, хотя нельзя не признать, что эта группа весьма своеобразна и содержит элементы, не свойственные скифским памятникам основной зоны степей Северного Причерноморья. Однако скорее всего это объясняется пограничным ее положением на стыке с савроматской и меотской территориями.

Не менее спорны и противоречивы мнения ученых относительно локализации соседних со Скифией племен, особенно таких, как будины и гелоны, андрофаги и меланхлены, и отождествления с ними археологических памятников.

Наиболее благополучно обстоит дело с размещением восточных соседей скифов — савроматов, которым отводятся волго-донские степи, занятые памятниками савроматской культуры VI–IV вв. до н. э. (Смирнов К.Ф., 1964а), а также невров — северных соседей скифов-пахарей. Последних в настоящее время большинство ученых вслед за О.Н. Мельниковской (1967) помещает в области расположения милоградской культуры VI–III вв. до н. э. Начинаясь в верховьях Збруча и Случи, эта культура простирается в Северо-восточном направлении за Припять и Днепр, захватывая низовья Десны, Сожа и Березины. Только Б.Н. Граков в связи с предложенной им локализацией скифов-пахарей на северной окраине степи видел в неврах носителей локальных групп скифообразной культуры правобережной лесостепи от Днестра до Днепра (1971а, карта).

Восточными соседями невров по Геродоту были андрофаги — особое нескифское племя кочевников (IV, 100, 102). Они же ограничивали Скифию с севера, а на востоке граничили с меланхленами. Следуя не слишком ясному указанию Геродота, ученые отводили андрофагам очень разные территории и памятники, преимущественно к северо-востоку от Днепровских порогов. Так, Б.Н. Граков помещал андрофагов непосредственно в области порогов, считая, что им принадлежат курганы Надпорожья, лучше всего представленные Кичкасским и Волошским могильниками. П.Д. Либеров видел в андрофагах обитателей нижнего течения рек Сулы, Псла и Ворсклы (1969, с. 15). В бассейне Сулы помещает указанное племя Б.А. Шрамко (1962а, с. 233), тогда как В.А. Ильинская (1970, с. 23–29) отводит эту территорию скифам-земледельцам. Б.А. Рыбаков, как и А.И. Тереножкин, полагает, что андрофаги жили севернее Припяти и им принадлежала одна из групп памятников так называемой штрихованной керамики (Тереножкин А.И., 1961, карта; Рыбаков Б.А., 1979, с. 97). М.И. Артамонов не связывал с андрофагами никакой определенной группы памятников, по его мнению, андрофаги и меланхлены входили в состав большого племени будинов и жили в среднем Поднепровье ниже р. Рось (1949а, с. 160).

Так же очень по-разному помещаются меланхлены. Ряд исследователей связывают с ними население юхновской культуры, распространенной на верхней и средней Десне и по Сейму (Iллiнська В.А., Тереножкiн О.I., 1971, с. 35). Однако это противоречит свидетельству Геродота о том, что меланхлены были северными соседями скифов царских, хотя и жили на 20 дней пути от Меотиды. Наиболее близкими к истине и одинаково возможными мне представляются точки зрения Б.А. Рыбакова, который отводит меланхленам область среднедонской культуры, исследованной П.Д. Либеровым (Рыбаков Б.А., 1979, с. 121), а также Б.Н. Гракова и Б.А. Шрамко, связывающих меланхленов с населением Северского Донца (Граков Б.Н., 1971а, с. 160; Шрамко Б.А., 1975а, с. 84).

Рядом с меланхленами на среднем Дону в районе расположения Воронежской группы курганов Б.А. Рыбаков помещает скифов-отщепенцев, отделившихся от скифов царских, о которых Геродот говорит в § 22. С таким положением исследователя трудно согласиться, поскольку Геродот помещает этих скифов «выше иирков, если отклониться к востоку». Иирков же обычно помещают за Волгой в области ананьинской культуры. Поэтому наиболее вероятным, на мой взгляд, является мнение ученых, располагавших этих скифов где-то к востоку от Уральских гор, в Оренбуржье или Казахстане. Что касается археологических данных, то Воронежские курганы, пожалуй, больше других локальных групп лесостепи ближе всего к скифским кочевническим погребениям, хотя и имеют немало черт савроматской культуры.

Остро дискуссионным остается вопрос о размещении на современной карте в связи с данными археологии геродотовских будинов и гелонов, а также города Гелона. Свидетельства Геродота об этих народах противоречивы и неопределенны. Ясно лишь что они живут к северу от савроматов (IV, 108), и это дает повод исследователям связывать их с разными территориями от Днепра до верхнего или среднего Поволжья и с разными археологическими памятниками. В специальных статьях П.Д. Либерова, В.А. Ильинской, Б.А. Шрамко, посвященных гелоно-будинской проблеме, подробно рассмотрены все существовавшие до недавнего времени точки зрения (Либеров П.Д., 1969, с. 5–26; Iллiнська В.А., 1970, с. 23–39; Шрамко Б.А., 1975а, с. 94–127). Из этих работ следует, что большинство советских археологов, касавшихся этой темы, придерживается локализации будинов на территории среднего Дона. Однако по-разному рассматривались ее границы. Так, В.А. Ильинская и К.Ф. Смирнов определяли земли будинов в пределах Воронежской и Харьковской областей; Б.Н. Граков связывал ее только со Среднедонской группой памятников. Более определенно эта точка зрения выражена в работах И.Д. Либерова, который отводит будинам вместе с гелонами территорию, занятую Среднедонской локальной группой памятников, существование которой он прослеживает на обоих берегах среднего Дона, включая его левые притоки — Воронеж, Битюг, Хопер и, возможно, Медведицу. При этом вся правобережная часть среднего Дона, в границах от р. Сосны на севере до Тихой Сосны на юге, была занята оседлыми земледельцами гелоно-будинами, а левобережная часть — кочевниками-будинами. На Правобережье среднего Дона П.Д. Либеров предлагает искать г. Гелон, которым, по его мнению, может быть система из четырех городищ у д. Волошино Воронежской обл. Однако эти городища маловыразительны, а то, что они были объединены в одно целое, пока не доказано, поэтому гипотеза П.Д. Либерова не имеет сторонников.

Иначе предлагает рассматривать границы территории будинов Б.А. Шрамко. По его мнению, земли будинов и гелонов простирались на запад от среднего Дона, охватывая бассейн этой реки, верховья Оскола, всю Ворсклу и бассейн Псла. На севере они доходили до Сейма. От собственно скифов будинов и гелонов отделяли меланхлены, которые обитали на Северском Донце. При этом бассейн Ворсклы считается западной частью территории будинов, на которой они жили вместе с гелонами — переселенцами из правобережного среднего Поднепровья. С будинами Б.А. Шрамко связывает памятники всей остальной территории левобережья лесостепи, ибо, «в культуре этого населения очень много общего, хотя и имеются определенные локальные отличия» (1975а, с. 124). Город Гелон Б.А. Шрамко вслед за В. Щербаковским (Scerbakovsky V., 1930), М.И. Артамоновым (1949а) и Б.Н. Граковым (1971а) помещает на Ворскле, на месте Бельского городища, полагая, что именно этот археологический памятник более всего соответствует описанию Гелона у Геродота.

Точку зрения Б.А. Шрамко подвергла критике В.А. Ильинская (1977, с. 73–93), одновременно признавшая большие заслуги автора в изучении Бельского городища. Не видит В.А. Ильинская и серьезных оснований для того, чтобы отождествлять Бельское городище с Гелоном. По ее мнению, гелоны — население, оставившее памятники среднего Дона типа Воронежских курганов. В отличие от И.Д. Либерова В.А. Ильинская считает это население не местным по происхождению, а пришлым из нижнего Подонья. Будинов же она склонна видеть в носителях ананьинской или дьяковской культур. Город Гелон исследовательница не решается связывать ни с одним из известных ныне археологических памятников. В работе 1987 г. Шрамко считает гелонов выходцами с Кавказа.

Внимание гелоно-будинской проблеме уделил Б.А. Рыбаков. Построение исследователя отличается большой внутренней логикой. Подробно анализируя упоминания Геродота о будинах и гелонах, он рассматривает в связи с ними все известные сейчас археологические материалы. Однако источники таковы, что и точка зрения Б.А. Рыбакова не может претендовать на окончательное решение гелоно-будинской проблемы, она является еще одной из возможных гипотез. Исследователь предлагает считать будинами носителей юхновской культуры. Вместе с тем он присоединяется к мнению Б.А. Шрамко и других ученых, которые отождествляют г. Гелон с Бельским городищем, и именно данное положение служит важным ориентиром для локализации гелонов. Гелоны, по мнению Б.А. Рыбакова, это пришлые из Скифии племена, оставившие памятники скифской культуры Посульско-Донецкого типа на Левобережье. В первой половине VI в. до н. э. скифы или родственные им племена вторглись в зону обитания племен бондарихинской культуры, частично ассимилировали их, а частично оттеснили в районы левобережного Полесья — на Сейм и Десну. Здесь в лесной зоне деснинского Полесья бондарихинское-протобудинское население создало юхновскую культуру. Таким образом, гелоны — это скифы по происхождению, которые завоевали все лесостепное Левобережье, занятое в предскифское время племенами бондарихинской культуры. Они подчинили себе и ассимилировали туземное не только протобудинское (бондарихинское) население, но и претогеоргойское (чернолесское) на Ворскле. Б.А. Рыбаков полагает, что население, оставившее Ворсклинскую группу памятников, «наряду с будинами входило в тот племенной союз, где гегемонами были гелоны» (1979, с. 163).

Мне представляется, что в построении Б.А. Рыбакова имеется две существенные «натяжки». Во-первых, Ворсклинская группа памятников и в скифский период остается близкой к группе днепровского Правобережья. Памятники VI–IV вв. до н. э., известные на ее территории, не содержат никаких данных, подтверждающих мысль об ассимиляции чернолесского населения скифами-гелонами (Ковпаненко Г.Т., 1967). Что касается Посульско-Донецкой группы, то ее связь по происхождению с пришельцами из Скифии вполне возможна, хотя пока не доказана. Но если даже считать ее скифской, то она появилась на столетие позднее, чем имевшие здесь место ранее племена бондарихинской (протобудинской) культуры. Следовательно, о гелонах в стране будин вряд ли можно говорить сколько-нибудь определенно. Те остатки бондарихинского населения, которые продолжали жить на левобережье до прихода сюда родственного скифам населения, едва ли могли восприниматься информаторами Геродота как какая-то часть многолюдного племени будин.

Таким образом, археологам и историкам предстоит еще очень большая работа для того, чтобы решить остро дискуссионную проблему о расселении племен Скифии и их соседей.


Локальные группы скифской и скифообразной культур Восточной Европы

Скифская культура формировалась на протяжении второй половины VII в. до н. э. В середине указанного столетия вещи скифского облика встречены в некоторых позднейших комплексах предскифской поры вместе с вещами новочеркасского типа. Но лишь к концу VII в. до н. э. скифская культура выступает в окончательно сложившемся виде, вытесняет предшествующую и в дальнейшем постепенно развивается, обогащаясь новыми элементами в зависимости от различных контактов, а старые формы ее совершенствуются.

Вопрос о происхождении скифов и их культуры продолжает оставаться дискуссионным. А.И. Тереножкин считал, что скифская культура принесена в Причерноморье из глубин Азии в уже готовом виде и не обнаруживает в своем комплексе местных традиций, механически сменяя старую на юге европейской части СССР (1971, с. 22). По мнению М.И. Артамонова (1968, 1974), скифская культура сложилась во время походов скифов в страны Передней Азии и широко распространилась в Причерноморье лишь после их возвращения. Однако в настоящее время становится все более и более очевидной генетическая связь с предшествующими формами черногоровского и новочеркасского типов раннескифских погребальных сооружений, черт обряда, а также многих элементов вещевого комплекса — керамики, предметов конского снаряжения, бронзовых наконечников стрел так называемого жаботинского типа, железных наконечников копий и акинаков (Лесков А.М., 1975; Шрамко Б.А., 1984в). Это не исключает заимствований и влияний, появления ряда пришлых извне элементов, таких, как звериный стиль и защитное вооружение, сформировавшихся под воздействием переднеазиатских форм, или железных боевых топоров, воспринятых скифами у населения Кавказа. Не исключается приход некоторых категорий вещей и из Центральной Азии (зеркала). Поэтому в настоящее время представляется наиболее соответствующим истине то представление о происхождении скифской культуры, которое сформулировал Б.А. Шрамко: «Скифская культура сформировалась на юге Восточной Европы на базе культурно-экономических достижений предшествующей киммерийской эпохи при активном участии других нескифских племен, при важной роли населения лесостепи» (1983, с. 95). В период формирования и на ранней стадии своего развития она не была изолирована от одновременных культур других ираноязычных кочевников Евразии и имела с ними много общего.

Собственно скифских памятников в степях Причерноморья VII в. до н. э. известно пока очень немного. Наиболее яркие комплексы этого периода представлены на Северном Кавказе. Элементы скифской культуры (отдельные черты погребального обряда, оружие, конское снаряжение, звериный стиль) уже во второй половине VII в. до н. э. начинают проникать на Правобережье среднего Приднепровья и Побужья, а также в бассейн Ворсклы, но достаточно широко распространяются там в VI в. до н. э. Тогда же они появляются и на большей части территории левобережной лесостепи — на Посулье, в бассейне Северского Донца, в Посеймье и на среднем Дону. По-видимому, проникновение скифских культурных элементов в среду земледельческого населения лесостепи было связано не только с влияниями, шедшими от степных кочевников, но и с появлением в лесостепи какой-то части степных племен. Однако выделить собственно скифские погребения на территории лесостепи не представляется возможным вплоть до IV в. до н. э. Лишь в это время на южной окраине правобережной лесостепи и в левобережной террасовой лесостепи появились типично скифские погребения в катакомбах степного типа, что явно свидетельствует о присутствии там населения степной зоны Северного Причерноморья.

Несмотря на то что скифское воздействие в VI–IV вв. до н. э. сильно затронуло оседлые земледельческие племена лесостепи Восточной Европы, в их культуре сохранилось много местных особенностей, отличающих ее от собственно скифской культуры степей. Поэтому невозможно принять вывод А.И. Тереножкина, упомянутый выше, о существовании в VII–III вв. до н. э. единой скифской культуры на всей территории степи и лесостепи Восточной Европы: следует выделить лесостепные земледельческие племена в самостоятельную культурную общность, включающую несколько локальных групп или вариантов. В связи с этим особенности археологических памятников собственно скифов в степи Северного Причерноморья и лесостепных племен, воспринявших элементы скифской культуры, будут показаны отдельно в соответствии с принятым в настоящее время делением на локальные варианты. Характеристика вещевого комплекса в памятниках как степи, так и лесостепи Восточной Европы дается в особой главе. Скифские археологические материалы с территории Северного Кавказа будут описаны в III части настоящего издания на фоне культур кавказских племен.

Коротко следует остановиться на принципах хронологии скифских памятников, которой придерживаются исследователи нашего времени.

Еще А.А. Спицын (1918) разделил скифский период на три хронологических этапа — старшескифский, среднескифский и позднескифский. Такое деление сохраняется по сей день, уточняется лишь абсолютная хронология этапов и отдельных памятников внутри каждого из них. Старшескифский период, по А.А. Спицыну, в нашей литературе обычно называется раннескифским, датируется в пределах второй половины VII–VI в. до н. э., среднескифский занимает конец VI и V в. до н. э., позднескифский — IV — первую половину III в. до н. э. Кроме того, в позднейший скифский этап выделяются памятники III в. до н. э. — III в. н. э., исследованные на территории позднескифского царства.

Основными отправными точками при определении времени памятников являются импортные керамика и вещи, хронология которых хорошо разработана. Для раннескифского периода — это отдельные предметы ассирийского, урартского и малоазийского производства, а также родосско-ионийская керамика. Для средне- и позднескифского периодов — главным образом античная чернолаковая и расписная посуда аттического производства и особенно амфорная тара, поскольку именно она имеет наиболее короткий период обращения. По античной же керамике в основном определяется время позднейших скифских памятников. Но импортные сосуды и вещи встречаются далеко не в каждом памятнике, поэтому важное значение имеет разработка хронологии местных наиболее встречаемых вещей. Предпринятое еще в конце 20-х и в 30-х годах изучение местных комплексов (Рабинович Б.З., 1936) позволило исправить ошибки М.И. Ростовцева, исходившего только из импортных предметов и не учитывавшего развитие местных форм, в результате чего ряд памятников, содержавших достаточно яркие наборы раннескифских вещей, были отнесены им к позднему времени. Созданные советскими учеными типолого-хронологические классификации предметов вооружения, конского снаряжения, украшений, керамики и др., опирающиеся на датированные античные импортные древности, позволили выявить руководящие формы местных предметов для каждого из названных периодов (Rau Р., 1929; Манцевич А.П., 1941, с. 27–40; Iллiнська В.А., 1961б, с. 36–60; Мелюкова А.И., 1964; Ильинская В.А., 1968, 1973а, б; Черненко Е.В., 1968; Петренко В.Г., 1978; Гаврилюк Н.О., 1980, с. 19–22). Однако в пределах указанных периодов местные вещи, как правило, не позволяют производить более дробное хронологическое членение памятников, поскольку они меньше подвержены изменениям, чем античная керамика. Хронология последней постоянно уточняется, в связи с этим происходит уточнение времени сооружения курганов, в которых она найдена. В настоящее время скифологи широко пользуются работами антиковедов, советских и зарубежных, касающимися хронологии античной чернолаковой и расписной керамики или клейменой амфорной тары. Особенно важны для этой цели своды Н.А. Онайко, посвященные античному импорту в степи и лесостепи Приднепровья, отражающие современные представления о хронологии греческой керамики и вещей VII–III вв. до н. э. (Онайко Н.А., 1966, 1970). Не менее ценными для датировки скифских древностей являются труды И.Б. Брашинского (1965, 1980), успешно разработавшего хронологию клейменых амфор, в том числе и из царских курганов, и некоторых других. В последние годы важную работу по уточнению датировок царских курганов нижнего Приднепровья в пределах IV–III вв. до н. э. производит А.Ю. Алексеев (1982, 1985).

Таким образом, советские исследователи внесли немалую лепту для определения времени изготовления вещей и совершения захоронений, в которых эти вещи были найдены. Однако предстоит еще большая работа для определения точных дат памятников.


Скифские памятники степи Северного Причерноморья.
(Мелюкова А.И.)

В степях Северного Причерноморья, включая степной Крым, достаточно определенно выделяются три локальных группы памятников или три локальных варианта скифской культуры (карты 5–7): первая (мы ее называем основной степной) занимает большую часть северопричерноморской степи от Дуная до Приазовья, за исключением низовий Дона; вторую составляют памятники нижнего Дона, третью — памятники степного Крыма. Особенности каждой из групп хорошо заметны для послегеродотовской эпохи, а именно для IV–III вв. до н. э., хотя следует предполагать, что они должны были сформироваться в более раннее время. В каждой, из групп между памятниками нет полного тождества. Так, в основной степной группе несколько своеобразны памятники Днестровско-Прутского междуречья и нижнего Побужья. В Крыму исследователи, отмечают отличия между памятниками восточного, центрального и северо-западного Крыма.


Карта 5. Локальные варианты скифской и скифообразной культур в Северном Причерноморье и средней Европе в VI–III вв. до н. э.

а — Потисская, б — Трансильванская группа, в — Гето-фракийская, г — основная степная скифская, д — Крымская, е — Нижнедонская, ж — Западноподольская, з — Побужская, и — Правобережная Среднеднепровская, к — Посульская, л — Ворсклинская, м — Северодонецкая, н — Среднедонская, о — Сейминская, п — северная граница степи.


Основная степная группа.

Поселения. В степях Северного Причерноморья, где в эпоху Геродота основное население составляли кочевники, скифских поселений VII–V вв. до н. э. пока не обнаружено. Только в конце V в. до н. э. в глубине нижнеднепровской степи скифами было основано первое хорошо укрепленное поселение, превратившееся в IV в. до н. э. в ремесленный, торговый и, видимо, политический центр Скифии; (Граков Б.Н., 1954). Оно располагалось на левом: берегу Днепра на землях г. Каменка и с. Знаменка Запорожской обл. Часть его в настоящее время покрыта водами Каховского моря. В IV в. до н. э. появилось и второе городище на нижнем Днепре — Белозерское под Херсоном. Одновременно с ними на берегах нижнего Днепра и его притоков в IV–III вв. до н. э. существовали небольшие неукрепленные селища скифов.

В IV в. до н. э. возникают скифское городище у с. Надлиманское и многочисленные поселения на левом берегу Днестровского лимана (Дзис-Райко Г.А., 1966; Мелюкова А.И., 1975). Их появление в степи трактуется исследователями как показатель того, что в IV в. до н. э. в Скифии происходил процесс интенсивного оседания кочевников на землю, вызванный рядом причин и прежде всего — изменениями, которые произошли в социально-экономическом устройстве Скифского царства.

Каменское городище — самое большое из всех существовавших собственно скифских поселений (табл. 11, 19). Площадь его — около 12 кв. км. Почти со всех сторон оно защищено крутыми берегами Днепра, Конки и Белозерского лимана. Со стороны степи, на востоке и юго-западе, городище укреплено земляными валами и рвами. В юго-западной часто была устроена цитадель — дополнительно укрепленная площадка размером около 30 га. Валы, отгораживающие ее, сверху дополняла стена из сырцового кирпича, а средняя часть площадки была обнесена мощной каменной стеной. Возможно, цитадель служила не только для укрытия во время опасности, но и местом постоянной жизни скифской аристократии.

На основной площади городища обнаружены жилые постройки нескольких типов: овальные или четырехугольные в плане, окруженные с боков пристройками, близкими к четырехугольным, иногда со скругленными углами, состоявшими из двух-трех помещений, расположенных в ряд (табл. 11, 18). Эти жилища были наземными и сооружались из бревен, вертикально врытых в землю. Внутри жилищ находились глинобитные очаги. Крыши двускатные, поддерживались столбами, шедшими вдоль длинной оси дома. Кроме наземных домов, существовали землянки — четырехугольные в плане и разделенные на несколько комнат. Перед землянками находились углубленные в землю дворики.

Характерной особенностью Каменского городища является обилие находок всевозможных остатков металлургического производства — железоделательного и бронзолитейного, которые располагались вокруг каждого дома. Это позволило Б.Н. Гракову считать металлургию основным занятием патриархальных семей, живших на городище.

Каменское городище было тесно связано с населением степи, с одной стороны, и греческими городами Боспором и Ольвией — с другой. Изделия здешних металлургов расходились далеко за пределы городища и употреблялись как кочевниками, так и осевшим на землю населением степи. Около конца III или начала II в. до н. э. огромное Каменское городище прекратило свое существование. Но на площадке акрополя жизнь продолжалась до III в. н. э.

Открытые поселения IV–III вв. до н. э. известны на правом и левом берегах нижнего Днепра, у сел Б. Знаменка, Каменка, Водяное, Н. Рогачик, Быстрицкое, Капуловка, Нижне- и Верхне-Покровское, М. Гирлы и др. (Граков Б.Н. 1954, с. 154–165; Березовець Д.Т., Березаньска С.С., 1961, с. 40, 41). Они тянутся вдоль берегов рек и протоков на протяжении от 100–200 до 300–500 м, иногда встречаются на узких мысах первой надпойменной террасы. Культурный слой на них судя по раскопкам на поселении у с. Нижний Рогачик довольно тонкий, слабо насыщенный культурными остатками, т. е. жизнь на поселениях была кратковременной. У с. Нижний Рогачик вскрыты две довольно большие ямы, заполненные золистым слоем с обломками керамики и костями животных. На поселении возле совхоза «Приднепровский» у с. Михайловка Херсонской обл. обнаружены три хозяйственные ямы, круглые в плане, расширяющиеся ко дну. В заполнении одной из них, помимо костей животных, фрагментов скифской керамики и амфор, найден целый скелет ребенка, в других двух — разрозненные человеческие кости среди костей животных и керамики (Лагодовская Е.Ф., Сымонович Э.А., 1973, с. 240–242). Объяснить это явление трудно.

Надлиманское городище отличается малыми размерами (длина его 110 м, ширина 60 м). Расположенное на высоком плато на берегу Карагольского залива Днестровского лимана, оно было укреплено лишь с напольной стороны, где хорошо прослеживаются ров и остатки вала или каменной стены. Жилища наземные, многокамерные, представлены тремя типами строений: 1) с глинобитными сырцовыми стенами на каменных основаниях; 2) с каменными стенами (табл. 11, 1); 3) жилища типа юрты. Внутренние стены жилищ первого типа, возможно, возводились из камышовой или плетневой основы и обмазывались толстым слоем глины (Дзис-Райко Г.А., 1966, с. 172). В планировке внутреннего пространства домов наблюдается некоторое сходство с жилищами Каменского городища, а именно в наличии небольших загородок, видимо, хозяйственного назначения. Однако здесь эти загородки делались из каменных плоских плит, поставленных на ребро. В одном из помещений открыты остатки печи довольно сложной конструкции, состоявшей из топочной части и лежанки. Камень, использовавшийся в строительстве, — необработанный известняк, лишь в отдельных случаях применялись обработанные плиты. Относительно кровли жилищ пока нельзя сказать ничего определенного. Находки небольшого количества обломков античной черепицы позволяют предполагать, что по крайней мере некоторые дома имели черепичную кровлю.

Жилища типа юрты (их обнаружено шесть) — круглые в плане, немного углубленные в материк. Одно из них (наилучшей сохранности) имело диаметр 4,3 м. С юго-восточной стороны к нему примыкал тамбур — вход в виде ступеней высотой 0,2 м. В центре — яма для опорного столба и остатки очага из необработанных камней и обожженной глины. В двух других юртах частично сохранилась каменная обкладка заглубленной в материк части.

Поражает большое количество зерновых ям на городище (например, на площади около 400 кв. м обнаружено 40 ям), колоколовидных, грушевидных, с узкой высокой горловиной и сильно раздутым вместилищем, бочковидных (табл. 11, 2–5). Стенки многих ям покрыты глиняной обмазкой со следами растительных примесей, а устья некоторых из них обложены камнем; иные закрыты сверху необработанными каменными плитами или забиты глиняной пробкой. В одной из ям сохранился толстый слой шелухи проса. Столь большая насыщенность площади городища зерновыми ямами позволила Г.А. Дзис-Райко высказать предположение о товарном характере земледельческого производства на городище. А почти полное отсутствие таких ям на близлежащих одновременных с городищем поселениях, например, у с. Николаевка, наводит на мысль, что в Надлиманское городище для продажи грекам свозили зерно и жители округи. На поселении у с. Николаевка (табл. 11, 7) исследована большая землянка из двух помещений, в одном из которых находилась печь, вырубленная в виде пещерки в стене жилища (табл. 11, 9). Интересна яма-погреб, в которой лежали девять амфор (табл. 11, 6; Мелюкова А.И., 1975).

Об оживленной торговле с греками свидетельствует значительное преобладание в культурном слое Надлиманского городища и поселения у с. Николаевка обломков амфорной тары над всей остальной керамикой (до 80 %). Среди бытовой посуды как на городище, так и на поселениях нижнего Поднестровья, преобладала местная лепная, но вместе с ней употреблялась простая гончарная и чернолаковая античная керамика. На Надлиманском городище, кроме того, имеются находки нескольких античных терракот и одной истрийской монеты — колесика. На поселениях ни терракоты, ни монеты не найдены.

Надлиманское городище и скифские поселения на левобережье Днестровского лимана существовали в IV и начале III в. до н. э. Около середины III в. до н. э. жизнь на них прекратилась, хотя никаких следов разрушений или пожарищ, вызванных вражескими нападениями, на памятниках, подвергавшихся раскопкам, нет. Очевидно, обитатели покидали поселки без особенной спешки, захватив с собой все необходимое в быту.

На западной окраине северопричерноморской степи, у с. Этулия, на берегу озера Кагул, открыто несколько стойбищ кочевых скифов, на которых были найдены скифская керамика и фрагменты амфор IV–III вв. до н. э. (Чеботаренко Г.Ф., Щербакова Т.А., 1974, с. 140–142).

Погребальные памятники. Погребальные памятники скифов в степях Северного Причерноморья и Приазовья представлены преимущественно курганными погребениями. Известны лишь четыре бескурганных могильника V и IV вв. до н. э. (у с. Михайловка на Херсонщине, на о-ве Дубовом в Припорожье и два у с. Николаевка на левобережье Днестровского лимана) и несколько одиночных бескурганных погребений.

На одном из могильников (у с. Николаевка на левобережье Днестровского лимана), кроме бескурганных захоронений, имелись и курганные (Мелюкова А.И., 1975). По погребальным сооружениям и обряду бескурганные погребения мало отличались от курганных.

Известные в настоящее время степные скифские погребения распределяются по хронологии очень неравномерно. Подавляющее большинство их (более 2 500) относится к IV в. до н. э. и только около 120 — к концу VII–V вв. до н. э., причем из них лишь немногим более 20 могут быть уверенно датированы концом VII–VI вв. до н. э. (Ольховский В.С., 1978; Мурзин В.Ю., 1984). Сейчас, когда в степях Украины постоянно ведутся массовые раскопки курганов, редкие случаи обнаружения раннескифских погребений нельзя считать простой случайностью. Скорее всего — это факт, который может быть объяснен исторической ситуацией, связанной с характером ведения кочевого хозяйства, с одной стороны, с походами скифов в Переднюю Азию, оттянувшими значительные силы кочевников на Восток, — с другой. Кроме того, не последнюю роль сыграло, очевидно, то обстоятельство, что какая-то часть скифского населения перед и по возвращении из походов обосновалась в предкавказских степях.

К рубежу VII–VI вв. до н. э. принадлежат такие известные памятники, как Криворожский курган на р. Калитве и Мельгуновский недалеко от Кировограда на границе степи и лесостепи, к сожалению, раскопанные недостаточно тщательно задолго до революции и описанные неполно (Придик Е.М., 1911; Манцевич А.П., 1958).

Погребения VII–VI вв. до н. э. не составляют групп, разбросаны по всей степи между Дунаем и Доном, чаще всего они впускные в курганы эпохи бронзы, хотя есть и основные (Мельгуновский и Криворожский курганы, курган у с. Семеновка).

Памятники конца VI–V вв. до н. э., как и более поздние — IV–III вв. до н. э., концентрируются в нижнем Поднепровье, но они известны также в низовьях Южного Буга, в Днестровско-Дунайском междуречье и в Приазовье (см. карту 6).


Карта 6. Скифские погребения VII–V вв. до н. э. (составлена В.С. Ольховским).

а — катакомба; б — каменный ящик; в — яма; г — деревянная гробница; д — сырцовая гробница; е — погребальное сооружение неясно; ж — погребения с темнолощеной керамикой; з — погребения VII–VI вв. до н. э.; и — северная граница степи.

1 — Огородное; 2 — Шевченково; 3 — Червоный Яр; 4 — Арцыз; 5 — Холмское; 6 — Рахмановка; 7 — Новофилипповка; 8 — Константиновка (Запорожская обл.); 9 — хут. Анновка; 10 — Ковалевка; 11 — Константиновка (Николаевская обл.); 12 — Лупарево; 13 — Аджигол; 14 — Петуховка (Марицыно); 15 — Новорозановка; 16 — Нововасильевка; 17 — Рожновский (Херсонский) курган; 18 — курган Бабы́; 19 — Раскопана Могила; 20 — Показовое; 21 — Ольшанка; 22 — Медерово; 23 — Мельгуновский (Литой) курган; 24 — хут. Грушевка; 25 — Тимофеевка (Лиманцы); 26 — Новоалексеевка; 27 — группа Широкое II; 28 — Новокиевка; 29 — курган Малая Цимбалка; 30 — Семеновка; 31 — Первоконстантиновка; 32 — Новотроицкое; 33 — Нижние Серогозы; 34 — Любимовка; 35 — Шолохово; 36 — группа шахты 22; 37 — Чабанцова Могила; 38 — Завадские Могилы; 39 — Испановы Могилы; 40 — Приднепровка; 41 — Первомаевка; 42 — Никополь, Никопольское курганное поле; 43 — Острая или Томаковская Могила; 44 — Днепропрудное; 45 — Днепряны; 46 — Гусарка; 47 — Верхнетарасовка; 48 — Вел. Знаменка; 49 — Дубовый; 50 — Кичкас; 51 — Башмачка; 52 — Волошское; 53 — Новогригорьевка; 54 — Пролетарский; 55 — Подгородное; 56 — Перещепино; 57 — Владиславовка; 58 — Миновка; 59 — Верхняя Маевка; 60 — Александровка; 61 — Обиточное (Ногайск); 62 — Кремневка; 63 — г. Константиновск-на-Дону; 64 — Жданов; 65 — Владимировка; 66 — Березань; 67 — Ольвия (Парутино); 68 — Ростов-на-Дону; 69 — Райское; 70 — Елизаветовский могильник; 71 — Криворожье; 72 — Астанино; 73 — мыс Ак-Бурун; 74 — Аджимушкай; 75 — Каштановка (Кара-Меркит); 76 — Березовка (Тавкель-Найман); 77 — Колоски; 78 — Приветное; 79 — Аркадьевка (Такиль); 80 — бывш. имение Бобовича; 81 — Мирное (бывш. имение Пастака); 82 — Фруктовое (бывш. имение Талаевой); 83 — Белоглинка; 84 — Долинное (реки Альма — Кача); 85 — Аршынцево (Камыш-Бурун); 86 — Мартыновка; 87 — Танковое; 88 — Симферополь (Бахчи-Эли); 89 — совхоз им. Калинина; 90 — Надежда; 91 — Марьино-Лозовое (Симферопольское водохранилище); 92 — Изюмовка; 93 — Золотой курган; 94 — Филатовка; 95 — Фронтовое; 96 — Темир-гора; 97 — Семеновка (Акташский могильник); 98 — Рыбное; 99 — Нимфей; 100 — Ленино; 101 — Кирово; 102 — Ильичево; 103 — Золотое.


В начале V в. до н. э. число курганов с основными скифскими погребениями заметно возрастает, появляются целые группы скифских курганов с основными и впускными в них же погребениями скифских рядовых общинников (курганные могильники у сел Волошское, Кичкас в районе Днепровских порогов, под Ногайском и др.). В V в. до н. э. происходит заметное увеличение богатых погребений скифской знати. Одни из них, как и многие рядовые этого времени, были впускными в курганы бронзового века (курган 1 близ Херсона, Острая Томаковская Могила, курган Малая Цимбалка), другие представляют собой специально насыпанные курганы крупных размеров (Бабы, Раскопана Могила, Чабанцова Могила, Завадская Могила 1). Однако большинство известных в настоящее время крупных и богатых курганов, условно названных «царскими», сооруженных для погребения скифских царей и знати, датируются IV в. до н. э. Они сосредоточены на обоих берегах нижнего Днепра, но известны также в Приазовье под Бердянском (см. карту 7). Не составляя групп, царские скифские курганы окружены более мелкими, содержащими погребения дружинников и членов их семей.


Карта 7. Курганы и городища степной Скифии IV–III вв. до н. э. (составлена В.С. Ольховским).

а — катакомбы; б — каменный ящик; в — яма; г — деревянная гробница; д — погребальное сооружение неясно; е — городище; ж — северная граница степи.

1 — Островное; 2 — Борисовка; 3 — Балабаны; 4 — Буторы; 5 — Тираспольщина (Чобручи, Парканы, Суклея, Терновка, Глинное, Плоское, Сербская Земля); 6 — Николаевка; 7 — Коваленка; 8 — Александровка; 9 — Баратовка; 10 — Лупарево; 11 — Петуховка (Марицыно); 12 — Аджнгол (Солончаки); 13 — Белозерский могильник; 14 — Ольшанка; 15 — Самбросовка; 16 — Шолохово; 17 — Новоподкряж; 18 — урочище Морская кошара; 19 — Балтазаровка; 20 — Бабенково; 21 — Желтокаменка; 22 — Красное; 23 — Нагорное; 24 — Днепрорудное; 25 — урочище Носаки; 26 — Никопольское курганное поле; 27 — Волошское; 28 — Солоха, группа Солохи; 29 — Страшная Могила, группа Страшной Могилы; 30 — группа Лисьей Могилы; 31 — Капуловка; 32 — Кирово (Никопольский р-н); 33 — группа шахты 22; 34 — группа БОФ; 35 — Кут; 36 — Кичкас; 37 — Малая Лепетиха; 38 — Деев курган; 39 — Покровский курган; 40 — Чмырева Могила; 41 — курган Орел; 42 — курган Козел; 43 — Отрадное; 44 — Михайловка; 45 — Верхнетарасовка, Долинское; 46 — Львово; 47 — группа Острой Могилы; 48 — группа Шевченко II–III; 49 — группы Широкое I–III; 50 — Любимовка; 51 — Архангельская слобода; 52 — Вольная Украина; 53 — I Мордвинский курган; 54 — Великий Токмак; 55 — Бердянский курган (Нововасильевка); 56 — Мелитопольский курган; 57 — Шульговка (Новониколаевка); 58 — Башмачка; 59 — Толстая Могила; 60 — курган Огуз; 61 — Чертомлык; 62 — Гермесова Главная Близница; 63 — Краснокутский курган; 64 — Александропольский курган; 65 — Большая Белозерка (Большая Цимбалка, Сахнова Могила); 66 — Томаковская I Близница; 67 — Слоновская Главная Близница; 68 — Плавни; 69 — Красное Подолье; 70 — Балки (Гайманова Могила, Гайманово поле, урочище Носаки); 71 — Гюневка; 72 — Елизаветовский могильник; 73 — Куль-Оба; 74 — курган Патиниотти; 75 — курган Кекуватского; 76 — Ильичево; 77 — Ленино; 78 — Кирово (Крымская обл.); 79 — Астанино; 80 — Бранное поле; 81 — Огоньки (группа «Три брата»); 82 — Мирное (бывш. имение Пастака); 83 — Фруктовое (бывш. имение Талаевой); 84 — Долинное (реки Альма — Кача); 85 — Золотое; 86 — Фронтовое; 87 — Колоски; 88 — Приветное; 89 — Акташский могильник (Семеновка); 90 — Семеновка; 91 — Надлиманское; 92 — Пески; 93 — Калиновка; 94 — Хировка (Богдановка); 95 — Владимировка (Днепропетровская обл.); 96 — Дмухайловка; 97 — Беленькое; 98 — Шмальки (Казенная Могила); 99 — Чкалово; 100 — Выводово; 101 — Вольнянск; 102 — Вольногрушевское; 103 — Приморское (Двугорбая Могила); 104 — Каменское городище.


К IV в. до н. э. относится и основная масса известных в настоящее время курганов с погребениями рядовых скифских общинников — как кочевников, так и осевшего на землю населения. Часто такие могильники, состоящие из 10–15, а иногда и более (до 100) курганных насыпей — от едва заметных до 1,5–2 м высотой и диаметром 15–20 м, примыкают к курганам эпохи бронзы. В группах обычно выделяются один-два кургана значительной высоты, вокруг которых располагаются остальные насыпи. Наиболее известны и полнее исследованы курганные группы у г. Никополя (Граков Б.Н., 1962, с. 56–113), у с. Кут Днепропетровской обл. (Березовець Д.Т., 1960, с. 127–140), у сел Широкое и Шевченково Скадовского р-на Херсонской обл. (Бунятян Е.П., 1977; Черненко Е.В., 1977; Черненко Е.В., Бунятян Е.П., 1977); у сел Верхнетарасовка и Владимировка на юге Днепропетровщины (Чередниченко Н.Н., Болдин Я.И., 1977, с. 125–150; Бунятян Е.П., Чередниченко Н.Н., Мурзин В.Ю., 1977, с. 59–124), Гайманово поле в Запорожской обл. (Тереножкин А.И., Ильинская В.А., Мозолевский Б.Н., 1977, с. 152–199).

Курганные насыпи над погребениями рядовых общинников VI–IV вв. до н. э. сооружались из чернозема, взятого поблизости. Как правило, их основание окружал более или менее глубокий ров, земля из которого шла на сооружение насыпи (табл. 12, 17). В местах, где имелись выходы камня, в нижнем Побужье, в районе днепровских порогов, в нижнем Поднестровье, часто можно встретить каменные кольца-кромлехи в основании насыпи (табл. 12, 18). Иногда камни встречаются и в самой насыпи.

Более сложным и трудоемким был процесс сооружения насыпей над погребениями скифских царей и знати. Размеры курганов, относимых к этой категории населения Скифии VI–IV вв. до н. э., колеблются в пределах от 3 до 21 м в высоту и от 30 до 350 м в диаметре.

В настоящее время в нижнем Поднепровье насчитывается около 30 таких курганов. По высоте они делятся на три или четыре группы (Мозолевський Б.М., 1979, с. 152, табл. 4). Наиболее крупные из них высотой от 14 до 21 м объединены Б.Н. Мозолевским в четвертую группу. Это курганы Александропольский (21 м), Чертомлык (19 м), Огуз (20 м), Большая Цимбалка (15 м), Козел (14 м). Большинство же принадлежит ко второй и третьей группам, включающим курганные насыпи высотой 5,7–7,5 и 8-11 м. К их числу относятся курганы: Мелитопольский (6 м), Толстая и Гайманова Могилы (8,6 и 8 м). Всего три кургана, из числа условно называемых царскими, имели высоту от 3 до 4,5 м. Необходимо оговориться, что высота насыпей не всегда соответствует богатству погребенных под ними людей.

Большинство скифских царских курганов строилось в несколько приемов, причем для возведения насыпей использовались плитки дерна или специально изготовленные вальки. Иначе сооружалась насыпь Толстой Могилы у г. Орджоникидзе. Здесь лишь в верхней части кургана прослеживались плитки дерна, вся остальная насыпь сделана из лёссовидного грунта, привезенного за 5 км, с поймы р. Солонец.

В основании насыпи крупных курганов V в. до н. э. (Бабы́, курган близ Ногайска и у с. Владимировка) и IV в. до н. э., например, в Толстой Могиле, вокруг центральной гробницы был выложен кромлех. Однако гораздо чаще, чем кромлехи, в царских курганах встречаются каменные, крепиды, иногда из крупных каменных плит, представляющие собой более или менее высокую и широкую обкладку основания насыпи кургана.

Как рядовые, так и царские курганы окружал ров, который обычно располагался на некотором расстоянии от насыпи. Ширина и глубина рва в основном зависели от размеров кургана. Как правило, во рву имелись один или два разрыва.

На вершинах скифских курганов, содержавших погребения воинов, в ряде случаев воздвигались каменные изваяния, которые археологи находят обычно в поверженном состоянии в насыпи или во рву курганов. На древней поверхности под курганами, во рву, а иногда и в насыпи скифских курганов VI–IV вв. до н. э. обычно встречаются остатки тризны. В курганах рядового населения — это отдельные кости домашних животных, обломки амфорной тары и лепной керамики, лишь изредка среди остатков тризн там находят некоторые предметы конского снаряжения и наконечники стрел.

Этот же обряд тризны в курганах скифской аристократии IV в. до н. э., особенно в тех, которые принадлежали людям наивысшего ранга, представлен остатками грандиозного пиршества и различных подношений умершему. Так, под насыпью кургана Толстая Могила была обнаружена площадка размерами 20×6 м, сплошь устланная амфорным боем. На самом краю площадки выявлены 13 амфорных ножек, вкопанных в грунт. В раскопанной части рва находилось 11 больших скоплений амфорных черепков и костей животных, главным образом черепов. По определению В.И. Бибиковой, там были кости 35 коней, 14 кабанов и 2 оленей. Подсчет количества съеденного мяса этих животных позволил исследовательнице определить, что в царских похоронах должно было принимать участие не менее 1300 человек (Бибикова В.И., 1973, с. 67).

Кроме остатков поминального пира, в курганах высшей скифской знати на древней поверхности или в насыпи обычно находятся многочисленные вещи, относящиеся к жертвоприношениям и погребальному кортежу. Больше всего таких вещей в насыпи кургана Чертомлык, где найдено около 250 удил с псалиями, а также многочисленные бронзовые и золотые уздечные украшения, остатки седла, 10 бронзовых наверший, много наконечников стрел.

Б.Н. Мозолевский подметил интересную черту: остатки конских повозок и навершия встречались в насыпи тех курганов, которые были сооружены над богатыми женскими погребениями, или в курганах с женскими и мужскими богатыми захоронениями (1979, с. 172, 173). Следует заметить вместе с тем, что остатки повозок чаще встречаются не в насыпях богатых курганов, а во входных ямах или коридорах погребальных сооружений высшей скифской знати IV в. до н. э. Там они представлены в разобранном виде и закрывают входы в погребальные камеры с захоронениями мужчин и женщин.

Как рядовые курганы, так и большие курганные насыпи скифской знати могли воздвигаться над могилой с мужским или женским захоронением. Соответственно и впускными в курганы скифской знати могли быть мужские и женские погребения. Однако интересно, что нет ни одного кургана, в котором находилось бы только богатое женское погребение без впускного в тот же курган мужского, а иногда еще детского или подросткового. Курганы с одним основным мужским погребением известны, но достоверные случаи отсутствия впускных в них очень редки (Завадская Могила, Страшная Могила, Мордвиновский курган II). В большинстве случаев в связи с впускным погребением производилась досыпка насыпи кургана, более или менее значительная. Исследователи единодушно полагают, что курганы служили семейными усыпальницами. Это особенно хорошо видно на примере Толстой Могилы, где основным было погребение знатного мужчины-воина, а затем в тот же курган вскоре было впущено богатое женское погребение, видимо, его жены, сопровождавшееся захоронениями четырех слуг, рядом с которыми через некоторое время похоронили еще и ребенка.

Наиболее распространенной формой погребальных сооружений для VII–V вв. до н. э. были простые ямы, прямоугольные или близкие к овалу (табл. 12, 2, 8, 9). Среди учтенных В.С. Ольховским 92 памятников этого времени 64 представляют собой простые ямы (Ольховский В.С., 1978, с. 83). Наряду с ними зарегистрировано семь деревянных гробниц, восемь катакомб и одно погребение без сооружения на древней поверхности под насыпью кургана. Наибольшим разнообразием отличаются деревянные гробницы. В.С. Ольховский делит их на каркасные (бревна вкопаны вертикально), срубные (бревна лежат горизонтально вдоль стенок ям), срубно-каркасные. Деревянные гробницы встречались главным образом на древнем горизонте (например, Мельгуновский курган, Показовое, группа I, курганы 3 и 10), реже — в ямах (например, в кургане 1 Кичкасского могильника I). Деревянные гробницы всех трех типов довольно часто носят следы сожжения. В.С. Ольховский обратил внимание на то обстоятельство, что половина всех известных в степи деревянных гробниц расположена на северной окраине степи и имеет много сходного с лесостепными как в конструкции, так и в обряде сожжения. Исходя из этого исследователь высказал предположение, что по крайней мере некоторые степные гробницы оставлены представителями лесостепных племен, проникших в степь. Иначе подходят к решению вопроса о происхождении деревянных гробниц и обряда сожжения, встречающихся в скифских степных курганах, В.А. Ильинская, А.И. Тереножкин и В.Ю. Мурзин (Iллiнська В.А., 1970; Тереножкин А.И., 1971, с. 19; Мурзин В.Ю., 1984, с. 64). Они считают их исконно скифскими или вообще кочевническими степными, развившимися из гробниц степных племен срубной культуры. В настоящее время трудно решить, кто из исследователей ближе к истине.

Употребление дерева имело место и в простых ямах VII–V вв. до н. э., где довольно обычны деревянные перекрытия из бревен или плах. Поверх наката бывает слой камыша или камки. Изредка и в могилах с деревянным накатом наблюдались следы сожжения.

Катакомбные погребальные сооружения появились у скифов не позднее VI в. до н. э., но к этому времени относятся только три катакомбные могилы, причем все они впускные в курганы бронзового века (у сел Нижние Серогозы и Новотроицкое на Херсонщине, в кургане 5 группы «Серко» под Никополем). В V в. до н. э. количество таких могил несколько возрастает (известны пять случаев), а в IV–III вв. до н. э. они становятся господствующей формой скифских погребальных сооружений в большинстве областей степного Северного Причерноморья.

Б.Н. Граков впервые произвел типологическую классификацию катакомбных сооружений из скифских курганов Северного Причерноморья (1964), которую позднее развил и дополнил В.С. Ольховский (1977).

По В.С. Ольховскому, катакомбные сооружения, известные в степной Скифии в VI–III вв. до н. э., делятся на десять типов в зависимости от взаиморасположения длинных осей входных ям и камер, а также на пять вариантов, отражающих формы усложнения простейшей схемы катакомб каждого типа (Ольховский В.С., 1977, с. 109). Для VI в. до н. э. известны катакомбные могилы только I типа 1-го и 2-го вариантов, для которых характерно параллельное расположение входной ямы и катакомбы (табл. 12, 11, 12; обе обычно ориентированы с востока на запад). Вход в погребальное помещение находился в одной из длинных сторон входной ямы. Само помещение невелико и рассчитано на погребение одного человека с небольшим сопровождающим инвентарем. Вход из ямы в погребальное помещение закрывался заслоном из досок, жердей или камней (табл. 12, 10, 12, 15). Среди катакомбных погребальных сооружений V в. имеются не только простейшие, но и более усложненные варианты I типа, отличающиеся развитыми и обширными погребальными камерами, а иногда и двухкамерные (Бабы́, Раскопана Могила), в них находились погребения знатных и богатых скифов. Наряду с ними в могильниках известны гробницы иных типов, но также простейших вариантов — такие, у которых катакомба располагалась с одной из узких сторон входной ямы и была как бы продолжением ее (тип II; табл. 12, 16), или перпендикулярно ко входу (тип III; табл. 12, 13), или под углом к нему (типы V, VI; табл. 12, 14). Все катакомбные погребальные сооружения, встречающиеся в могильниках рядовых скифов, имеют сравнительно небольшие размеры и глубину, чаще всего не превышающую 2–2,5 м.

Катакомбные сооружения в богатых царских курганах иногда столь грандиозны по размерам, сложны по устройству и глубоки (от 4 до 14 м), что трудно поверить в сооружение их людьми, работавшими только кирками и деревянными лопатами без всяких землеройных машин. Однако все они относятся к одним и тем же типам с рядовыми, составляя их более или менее усложненные варианты: одни имеют длинный коридор, соединяющий входную яму с погребальной камерой (табл. 13, 2, 4, 6, 8, 12, 14), а иногда и с несколькими камерами (впускное погребение Солохи, Верхний Рогачик), иногда в обширной входной яме сделано несколько коридоров, ведущих в камеры.

В Чертомлыке, Козле и двух Мордвиновских курганах одинаковые погребальные сооружения состояли из обширной входной ямы, с каждого угла которой располагалось по одной погребальной камере (табл. 13, 15).

Основная гробница в Солохе (табл. 13, 11), катакомба 1 в Мелитопольском кургане представляют собой лишь усложненные варианты I типа, а основное погребение в Толстой Могиле (табл. 13, 9) является развитым вариантом рядовых гробниц III типа.

Кроме могилы, предназначенной для главного захоронения, во многих царских курганах имеются еще дополнительные погребальные камеры или погребения лиц, сопровождавших главного покойника.

От всех прочих нижнеднепровских царских курганов отличается курган Огуз. Погребальное сооружение его построено из тесаного камня на манер боспорских склепов, хотя и находилось в глубокой яме (6,4 м). Все пространство между склепом и стенами ямы было забито камнями. С трех сторон из стен ямы вырыты три ниши — погребальные камеры для сопровождавших главного покойника лиц (табл. 13, 5). Вход из ямы в погребальное помещение в царских курганах нередко бывает закрыт колесами от погребальных повозок (Гайманова Могила, Толстая Могила и др.).

Катакомбные погребальные сооружения IV–III вв. до н. э. преобладают в курганах рядовых общинников нижнего Приднепровья, но вместе с ними, составляя то больший, то меньший процент, почти в каждом могильнике имеются простые ямы.

В нижнем Поднестровье и Днестровско-Дунайском междуречье в IV в. до н. э., как и в более раннее время, решительно преобладают простые ямы, хотя известны и катакомбы, главным образом I типа. Показателен в этом отношении не только Николаевский грунтовый могильник, принадлежавший оседлому населению (табл. 12, 5–7), но и кочевнические курганные могильники, известные на Тираспольщине и севернее, у с. Буторы Григориопольского р-на, а также на правобережье Днестровского лимана и в Подунавье (Мелюкова В.И., 1979; Субботин Л.В., Охотников С.Б., 1981; Суничук Е.Ф., Факеев М.М., 1984). Для могильных ям в курганах у с. Буторы характерны мощные деревянные перекрытия, тогда как для Николаевского могильника — ямы с перекрытиями из камней и каменными набросками поверх них.

Существенным представляется то обстоятельство, что в курганах, где имеются не только центральные, но и впускные погребения, встречаются катакомбные погребальные сооружения разных типов, а также сочетание катакомбных могил с простыми ямами. Соответственно, и в могильниках нет единообразия, хотя, как правило, один из типов погребальных сооружений преобладает над остальными (Граков Б.Н., 1962). Если рассматривать курганные группы как семейные или родовые кладбища, как это делают многие исследователи, то разнообразие погребальных сооружений в них, видимо, надо считать признаком того, что в семейную или родовую общину принимали людей из других общин.

Что касается погребальных обычаев, то они мало менялись с течением времени.

На протяжении всего скифского периода в VII–III вв. до н. э. трупоположение было единственным видом захоронения как рядовых, так и знатных скифов. Только в пяти деревянных гробницах VII–V вв. до н. э., подвергшихся сожжению, имело место сгорание останков покойного. Однако в этих случаях не было намеренного сожжения трупов, оно являлось следствием сожжения гробницы.

Вытянутое на спине положение погребенных преобладало в могильниках с самого начала скифского периода. Обычно поза свободная, но встречаются погребения с тесной сведенностью ног, с перекрещенными в голенях или щиколотках ногами. В некоторых случаях отмечается положение кистей руки или рук на тазе. Ноги иногда ставились коленями вверх, а после сгнивания сухожилий или распадались в стороны, образуя фигуру в виде ромба, или падали набок. В редких случаях известны захоронения умерших в скорченной позе на левом или правом боку.

Как в VII–V, так и в IV–III вв. до н. э. в курганах Скифии чаще всего встречаются одиночные захоронения (80 %, от известных В.С. Ольховскому к 1977 г.). Лишь 12 % составляли парные и коллективные погребения (от двух до шести одновременно совершенных погребений в одном могильном сооружении), причем большинство таких погребений относится к IV–III вв. до н. э., и 8 % — повторные захоронения. Последние известны в степном Северном Причерноморье только для IV–III вв. до н. э. В одну яму или катакомбу через определенный промежуток времени хоронили от двух до восьми человек. При этом скелеты предшествующих погребений смещены, кости их отодвинуты к стене, сложены в кучу или лишь частично потревожены; иногда следующие покойники клались поверх более ранних. При повторных захоронениях в катакомбах обычно рыли вторую входную яму. Повторные погребения встречаются как в рядовых, так и в богатых могилах, в курганных и бескурганных могильниках.

Покойников клали в могилы на подстилках из тростника, травы, коры разных деревьев, реже — из шерстяной ткани, шкур, войлока. Для этих же целей достаточно часто применялись деревянные настилы и решетчатые носилки. Лишь в ряде случаев зафиксированы захоронения в гробах и в деревянных саркофагах. Последние имели место лишь в самых богатых погребениях, таких, как Чертомлык (два погребения), Мелитопольский курган, Огуз, Толстая Могила. Под голову покойным иногда ставили деревянные подставки или клали подушки из травы.

Что касается ориентировки погребенных, то, по подсчетам В.С. Ольховского, в течение всего скифского периода преобладали западная и северо-западная ориентировки, прочие редки. Корреляция ориентировок с погребальными сооружениями показала, что в ямах покойников большей частью клали головой на запад и реже — на восток. Западная ориентировка преобладала в катакомбах I и II типов, тогда как в катакомбах III и V типов чаще всего встречается северная ориентировка.

В могилы рядовых членов скифского общества следовал всегда очень небольшой комплекс предметов. Мужчин из среды кочевников как в VII–V, так и в IV–III вв. до н. э. обязательно сопровождало оружие. Колчан со стрелами или набор стрел без колчана обычно входил в их погребальный инвентарь. Часто, кроме стрел, в могилы клали по два или по одному копью, гораздо реже — меч или кинжал, очень редко — защитный доспех-щит или панцирь с металлическим набором. Мужчины из среды осевшего населения не всегда отправлялись «на тот свет» в вооружении. Судя по могильнику у с. Николаевка лишь отдельные мужские погребения содержали колчаны со стрелами и другое оружие. Редко в рядовых мужских погребениях встречаются предметы конского снаряжения — железные удила и псалии или бронзовые бляхи, еще реже захоронение взнузданной лошади, которое помещалось во входной яме (погребение 1 в кургане 29 на землях совхоза «Балки» Васильевского р-на Запорожской обл., в кургане 10 у с. Владимировка на юге Днепропетровщины). Встречаются в могилах воинов отдельные украшения — непарные бронзовые серьги, бронзовые или железные браслеты.

В женских рядовых погребениях чаще всего находят свинцовые или глиняные пряслица, а также мелкие украшения. В отдельные женские погребения клали и предметы вооружения. Обычно это 3-10 стрел, но встречаются женские погребения с довольно полным набором наступательного оружия, в который, кроме стрел, входили пара копий, меч или кинжал, а иногда и пояс, покрытый бронзовыми чешуйками. По подсчетам Е.П. Бунятян, оружие находилось в 27–29 % женских рядовых погребений IV–III вв. до н. э. (1981, с. 16).

Почти обязательно как в мужские, так и в женские погребения клали мясную пищу — бок с лопаткой овцы, реже — лошади или крупного рогатого скота. При этом мясо с воткнутым в него ножом помещалось на деревянном блюде или подносе в головах покойного. Лишь в Николаевском могильнике оно было в ногах.

В могильниках, расположенных поблизости от греческих городов, как в мужских, так и женских захоронениях, рядом с жертвенным мясом нередко находятся амфора и чернолаковые сосуды для питья — канфар, килик или скифос. В глубинных районах степи находки амфор и греческой столовой посуды в могилах рядовых общинников встречаются гораздо реже. Местная лепная посуда в погребениях рядовых кочевников также не слишком обычна. В таких могильниках, как Никопольский и Кутский, небольшие лепные горшки были найдены только в детских погребениях. Однако в некоторых курганных группах (например, в районе Краснознаменской оросительной системы на юге Херсонщины или под Каховкой) лепные сосуды довольно часто сопровождали не только детские, но и взрослые мужские и женские захоронения (Лесков А.М., 1971, с. 5; Бунятян Е.П., 1977, с. 137).

Следует заметить, что в могильниках рядового населения Скифии всегда встречаются одно, два, а иногда и несколько относительно более богатых погребений мужчин и женщин, содержавших то небольшое количество золотых и серебряных украшений, то греческую металлическую посуду (черпак для вина — киаф, серебряный килик или фиалу), скифский бронзовый котел или зеркало.

Видимо, какое-то особое положение занимали в обществе воины, погребенные под невысоким курганом (до 1 м), снабженные полным комплексом наступательного и защитного оружия. К их числу принадлежат погребения в кургане у с. Новорозановка Николаевской обл. (табл. 12, 4; Шапошникова О.Г., 1970), но наиболее примечательным является погребение у с. Красный Подол на Херсонщине. Под невысоким курганом, на вершине которого стояло антропоморфное изваяние скифа-воина, обнаружено мужское погребение, положенное на разостланный пластинчатый доспех, состоявший из рубахи с оплечьем, широкого защитного пояса и штанов, спускавшихся ниже колен, возможно, присутствовал и пластинчатый шлем. Воина сопровождал овальный щит с таким же пластинчатым набором и набедренник. В комплекс наступательного вооружения входили: стрелы, копье, дротик, меч, топор, булава и более 80 пращевых камней. Кроме того, в могиле обнаружены бронзовый котел с костями барана, золотые бляшки, серебряный сосуд и несколько ножей (Полин С.В., 1980, с. 87).

Весьма близким к нему было и впускное погребение в курган киммерийского времени на Днепропетровщине (курган 6 у с. Александровка Новомосковского р-на высотой 0,7, диаметром около 30 м; табл. 12, 3; Ковалева И.Ф. и др., 1978, с. 12–14).

Вместе с тем в ряде могильников отмечается присутствие очень бедных и безынвентарных мужских и женских погребений. Можно сказать, таким образом, что в среде простых свободных скифов существовала заметная имущественная дифференциация. По подсчетам Е.П. Бунятян (1981), произведенным на основании 534 погребений из девяти могильников нижнего Приднепровья, выделяются пять социальных категорий рядового населения Скифии IV–III вв. до н. э.; 1) беднейшие общинники (6,4 % мужских и 7,8 % женских); 2) основная масса производителей (60 % мужских и 66 % женских); 3) богатая прослойка (20,2 % мужских и 15,5 % женских); 4) самая зажиточная часть (4,5 % мужских и 3,88 % женских); 5) нижняя прослойка скифской аристократии (0,92 % мужских и 0,96 % женских).

Не менее заметная дифференциация существовала, видимо, и внутри слоя богатых скифов, ибо среди курганов, относящихся к разряду принадлежавших скифской знати, нет одинаковых не только по величине курганных насыпей, формам и размерам погребальных сооружений, но и по наборам инвентарей, а также по всей погребальной обстановке. Ограбление большинства богатых скифских курганов не позволяет выявить все их разнообразие. Но достаточно отчетливо намечается деление курганов скифской знати на более и менее значительные по богатству и составу погребальных инвентарей. Это деление подтверждается наличием в одних из них, вероятно, наиболее богатых, конских захоронений в специально вырытых ямах и сопровождавших главного покойника лиц. В других богатых курганах такие насильственно умерщвленные люди и кони отсутствуют; меньшей пышностью отличаются и погребальные инвентари. Но вместе с тем известны случаи, когда конские или человеческие погребения, сопровождавшие покойного, имели место в курганах, не отличавшихся особым богатством и разнообразием погребального инвентаря, т. е. по всем данным близкие к погребениям простых зажиточных скифов (курган 1 группы Страшной Могилы у г. Орджоникидзе). Следует заметить, что появление конских погребений в отдельных могилах поблизости от гробницы основного захоронения относится еще к V в. до н. э. (Завадская Могила, Мозолевский Б.Н., 1980, с. 86–110). Сопровождавшие человеческие погребения известны лишь для курганов IV в. до н. э. Существенно, что они встречены в богатых как мужских, так и в женских погребениях. Таблицы, составленные Б.Н. Мозолевским (1979, табл. 4, 5). наглядно показывают распределение основных впускных и сопровождавших их погребений в курганах высшей скифской знати, так называемых царских, IV–III вв. до н. э. Из них явствует, что могилы с захоронениями коней чаще сопровождали мужские погребения, но встречались и при женских (Хомина Могила, Гайманова Могила, Солоха, Александрополь). Количество конских захоронений в специальных могилах колеблется от 1 до 11, но чаще 1–3, причем в одной могиле могло быть погребено по 1–3 или все лошади, сопровождавшие то или иное погребение. Как правило, лошадей хоронили в богатых уздечных, а иногда еще и в нагрудных уборах с украшениями из золота, серебра или бронзы. В ряде случаев, кроме остатков уздечек и нагрудных наборов, встречены еще остатки седел. Это позволяет говорить о том, что лошади, погребенные в специально вырытых ямах, были верховыми.

Рядом с конскими довольно часто помещались захоронения конюших. Так, в Толстой Могиле рядом с двумя конскими могилами находились три погребения конюших: одно принадлежало молодому человеку, почти мальчику, два других — взрослым людям. Только при одном из них найден набор вещей: золотая гривна, железный браслет и колчанный набор стрел с двумя ножами. В Чертомлыке было две могилы конюших, каждого из которых сопровождали колчан со стрелами и скребница. Одежда их была расшита простенькими золотыми бляшками.

Разными были количество лиц, сопровождавших знатных покойников, а также их имущественное и, видимо, социальное положение, поскольку одни из умерщвленных слуг имели достаточно большой набор личного имущества, среди которого находились предметы из золота и серебра, другие были безынвентарными или имели очень скромный набор вещей. В целом же количество слуг, положенных с одним знатным покойником, не превышало пяти. Все слуги в кургане Толстая Могила относятся к числу бедных инвентарем. В Чертомлыке же «оруженосец», положенный в одной могиле с «царским» мужским погребением, снабжен золотой гривной, серебряными браслетом и кольцом, боевым поясом с бронзовым покрытием, мечом, колчаном со стрелами и ножом. Остальные погребения слуг более бедные, хотя безынвентарных среди них не отмечено.

Одновременно с мужским «царским» погребением в этом кургане в специальной камере, вырытой из той же входной ямы, было совершено женское погребение с таким же богатым и разнообразным инвентарем, как и «царское» мужское. Это один из примеров обычая, о котором писал Геродот, рассказывавший о «царских» похоронах, когда насильственной смерти подвергалась любимая жена или наложница «царя», последовавшая за ним в могилу. Убитые и следовавшие за своим повелителем в одну могилу женщины с богатым и разнообразным инвентарем встречены еще в нескольких царских скифских курганах (Чмырева Могила, Гайманова Могила). Однако в большинстве случаев, когда под одной насыпью встречались примерно одинаковые по богатству женские и мужские погребения, а основное погребение было мужским, женские погребения совершались во впускной могиле через какой-то промежуток времени после мужского, видимо, после естественной смерти.

Из-за ограбления большинства царских скифских курганов трудно установить поло-возрастной состав слуг, следовавших за своим господином. Однако в женских погребениях обычно встречаются сопровождавшие их женские же захоронения, хотя иногда вместе с ними присутствуют и мужские погребения, видимо, принадлежавшие телохранителям. В мужских — это обычно мужские захоронения с оружием или безынвентарные. Местоположение в могилах слуг, сопровождавших главное погребение, бывает разным. Вполне вероятно, что в какой-то степени оно отражало их положение при жизни по отношению к господину или госпоже, за которыми они следовали.

Стандарта в комплексах инвентарей, сопровождавших богатые погребения, не прослеживается. Вместе с тем наблюдаются некоторые общие черты, объединяющие многие богатые погребения, как мужские, так и женские. Прежде всего — это множество золотых бляшек (несколько сотен, иногда более 2 тыс.), которыми была расшита одежда погребенных, а также погребальные покрывала. В ряде случаев отмечена обшивка золотыми бляшками и обуви (женские погребения в Мелитопольском кургане, в Толстой Могиле). Достаточно обычными были и украшенные золотом головные уборы. Особенно хорошо они прослеживаются в женских погребениях (Толстая Могила, Чертомлык — четыре убора). В мужских и женских погребениях часто встречаются золотые широкие пластинчатые браслеты — количество их могло быть разным (от одного до пяти). В большинстве случаев браслеты находились на запястьях рук, но иногда и на предплечье. Так, например, пять браслетов украшали руки мужского погребения в кургане Солоха, два — руки «царя» из Чертомлыка. На руках «царицы» из Толстой Могилы было три браслета. Еще чаще, чем браслеты, встречаются золотые кольца. Во многих женских погребениях они находятся на каждом пальце обеих рук. Иногда на некоторых пальцах надето по два кольца. Так, в женском погребении в Толстой Могиле найдено 11 колец, а в погребении «царицы» из Чертомлыка — 10.

Очень характерны для скифских богатых мужских и женских погребений золотые гривны. Они есть в каждом неограбленном и в некоторых частично ограбленных погребениях. В тех и других могилах встречаются серебряные ритуальные кубки или сосуды иной формы, а также деревянные с золотыми обивками. Количество ритуальных сосудов могло быть различным, — от одного-двух до десяти (десять встречено лишь в Чмыревой Могиле), причем, как правило, ритуальные сосуды находились в специальных тайниках, лишь иногда рядом с погребенным. Интересно, что в Толстой Могиле серебряные ритуальные сосуды — кубки, ритон и чаша — обнаружены рядом с детским погребением и были изготовлены в миниатюре специально для ребенка. В женском погребении ритуальных сосудом не было, но в головах «царицы» стояло несколько стеклянных чаш и серебряная миска.

Часто в курганах высшей скифской знати встречаются амфоры и хозяйственная утварь, особенно бронзовые котлы, в них было положено жертвенное мясо лошади, овцы или коровы. В ряде наиболее богатых курганов хозяйственная утварь, которую полагалось класть как в мужские, так и в женские захоронения, располагалась в специальной хозяйственной нише.

Погребения богатых воинов-мужчин сопровождались большими наборами наступательного вооружения: редко один, чаще несколько горитов с луком и стрелами или колчанов со стрелами, которые часто украшались золотыми обивками или бляхами, один или несколько мечей с рукоятками и ножнами, окованными золотом, копья и дротики, а иногда еще и боевая секира. Что касается защитного вооружения, то обычны для всех богатых воинских погребений только чешуйчатые панцири, некоторые из них имели железный набор пластин, плакированных золотом. Далеко не всегда встречаются греческие бронзовые шлемы и еще реже — поножи. Положение предметов вооружения при погребенных бывает различным. Но обычно часть оружия находится там, где его носили при жизни, а другая — или в кладовых или в тайниках. Последнее особенно относится к предметам вооружения, украшенным золотом.

К числу предметов, характерных для погребений скифянок из высшей знати, следует отнести зеркала, ожерелья из золотых и стеклянных бус, золотые височные кольца и подвески, греческие веретена. Предметы вооружения в могилах знатных скифянок встречаются исключительно редко. Отметим находку меча в богатом женском погребении в кургане 22 у с. Больная Украина (северная могила).

Помимо перечисленных, как в мужских, так и в женских могилах скифской знати IV в. до н. э. известны еще различные предметы из драгоценных металлов, железа, бронзы, кости, преимущественно греческого, а также местного, скифского, производства. Дать полный перечень находок не представляется возможным.


Нижнедонская группа памятников.

Поселения. В настоящее время на территории описываемой группы открыто довольно много поселений главным образом V–III вв. до н. э., расположенных в дельте Дона (Шелов Д.Б., с. 63–55). Наиболее значительным из них является Елизаветовское городище — единственное большое и хорошо укрепленное поселение этого района. Как и на нижнем Днепре, возникновение поселений здесь связывается с оседанием на землю части кочевников.

Елизаветовское городище открыто в 1853 г.; тогда же П.М. Леонтьевым были произведены первые небольшие раскопки. Систематические и крупные работы на нем начались в 1966 г. под руководством И.Б. Брашинского, вскрывшего к 1980 г. более 5 тыс. кв. м. В настоящее время раскопки продолжаются под руководством К.К. Марченко. Городище расположено на главном острове современной дельты Дона примерно в 3 км от станицы Елизаветовской Азовского р-на Ростовской обл. В плане оно имеет форму, напоминающую разнобокую трапецию (табл. 11, 16). Площадь его около 55 га. Северная наиболее длинная сторона городища протяженностью около 1 км примыкает к крутому обрыву, по гребню которого заметны остатки невысокого вала. С западной, южной и восточной сторон проходит линия обороны, состоящая из рвов и валов. Внутренняя линия обороны отходит от северного края и ограничивает площадь в 12 га. Въезд на городище находился на юге, в средней части оборонительной линии и был фланкирован с напольной стороны двумя насыпями высотой до 1,5 м.

Оборонительные сооружения были построены в середине IV в. до н. э., опоясав открытое поселение, возникшее на этом месте еще на рубеже VI–V вв. до н. э. (Марченко К.К., 1974б).

Внешняя линия обороны состояла из трех элементов: клинообразного рва шириной от 11 до 14 м, глубиной более 2,2 м, вала на внешней щеке рва и оборонительной стены на внутренней, включавших четыре турлучные ограды, перевязанные поперечинами и раскрепленные опорными столбами. Промежутки между оградами были засыпаны землей. Внутренняя линия обороны складывалась из рва шириной 8 м и двух валов, насыпанных по обе его стороны из материкового выкида.

Во второй половине IV в. до н. э. все оборонительные сооружения были срыты и снивелированы и вскоре построены новые. Конфигурация их в основном повторяла раннюю схему. Но строительство оборонительных рубежей теперь велось на новом месте — все сооружения были сдвинуты в напольном направлении на 20–40 м. Внешняя линия обороны состояла теперь из рва шириной 8-11,5 м. Внутренняя его щека была укреплена каменной облицовкой. По обе стороны рва воздвигаются два сравнительно невысоких вала. Наиболее уязвимые участки укрепляются дополнительными сооружениями. Их остатки в виде следов каменной стены шириной 3 м зафиксированы с северной стороны внутреннего вала. Внутренняя линия обороны состояла из рва шириной 4 м и каменной стены, воздвигнутой у внутренней щеки рва и имевшей ширину около 2 м. За стеной, примыкая к ней, находился вал. Еще один вал был насыпан у внешней щеки рва. На гребне пала прослежены следы турлучных стен ограды. В таком виде городище существовало до первой трети III в. до н. э. Незначительно перестраивались лишь отдельные участки оборонительных сооружений «акрополя».

На территории «акрополя» открыты остатки более 20 строительных комплексов (Брашинский И.Б., Марченко К.К., 1978, с. 204–220; 1980, с. 211 сл.). Бо́льшая, периферийная, часть городища использовалась в хозяйственных или оборонительных целях. Все постройки принадлежат к земляночному типу (табл. 11, 10–15), их глубина 1,5–2,1 м. Среди них преобладают прямоугольные в плане, имевшие турлучные стены и двускатные перекрытия. Известны также постройки с использованием камня при возведении стен. Часто дома имели два изолированных помещения и выделенные, очевидно, хозяйственные отсеки. Общим признаком всех строительных комплексов является отсутствие очагов или печей внутри помещений. Вероятно, обогрев их производился при помощи переносных глиняных жаровен, а приготовление пищи — на открытых очагах вне домов. Остатки жаровен и очаги на древней поверхности встречались постоянно. В полу помещений находились ямы-погребы. Одни постройки были только жилыми, другие — только хозяйственными, третьи помещения сочетали в себе части как жилого, так и хозяйственного назначения. Площадь домов колеблется от 32 до 76 кв. м. По сочетанию находок помещения 6 и 7 считаются принадлежавшими крупному торговцу греческими товарами.

Значительное преобладание амфорной тары среди найденной на городище керамики (амфор — 80,35 %, лепной — 15,49 %, кружальной, античной — 4,5 %) свидетельствует о господствующей роли торговли в экономике городища. Вместе с тем хорошо прослеживается существование промыслового рыболовства. В слоях городища найдено большое количество каменных рыболовных грузил, иглы-челноки для вязки сетей, чешуя и кости рыб — карповых (сазан), осетровых (осетр, белуга), немного щуки. Немалую роль играло скотоводство. Больше всего найдено костей крупного рогатого скота (48 %), меньше — мелкого рогатого скота (26,88 %) и еще меньше — лошадей (25,12 %). Примечательно, что отсутствуют кости свиньи.

Охота играла подсобную роль. Найдены отдельные кости диких животных: кабана (16 особей), благородного оленя (10). лося (3), антилопы-сайги (4), лисицы (4), волка (4), зайца (4), а также птиц — уток, гусей, дроф, пеликана и совы.

О существовании земледелия говорят находки зерен пищевых злаков — проса, ячменя, полбы, а также орудий для их размола.

Находки готовых железных изделий и их заготовок, а также шлаков позволили исследователям считать, что на поселении изготавливали полный набор оружия и конской сбруи V–III вв. до н. э. — наконечники стрел, копья, мечи, оборонительные доспехи, удила, псалии и др., а также разнообразные ножи, в том числе и для разделки рыбы, кованые гвозди, проколки и т. д.

Находки четырех обломков каменных форм для изготовления бронзовых украшений свидетельствуют о существовании на городище мастерской, предназначенной для выпуска такого рода изделий в скифском зверином стиле.

Небольшие по площади поселения (их известно около 15–20) выявлены сейчас в ряде мест дельты Дона и в восточном Приазовье. Они одновременны Елизаветовскому городищу, датируются V–III вв. до н. э., но известны главным образом по подъемному материалу. Небольшие раскопки производились лишь на некоторых из них. Установлено, что в торговом отношении эти поселения полностью зависели от Елизаветовского городища, составляя район его торговой активности.

Изучение всего комплекса археологических источников позволило современным исследователям предполагать следующие основные функции Елизаветовского поселения: 1) центр крупной оптовой внешней и межплеменной торговли в дельте Дона в IV — начале III в. до н. э., 2) центральное поселение нижнего Подонья — северо-восточного Приазовья, 3) административный центр этого же района, сезонная и, возможно, постоянная резиденция родо-племенной верхушки, 4) убежище.

Елизаветовское городище с запада, юга и востока окружал курганный могильник. С востока на запад он простирался примерно на 6 км. На западе замыкался группой крупных курганов «Пять братьев», где в 1959 г. В.П. Шилов раскопал известное «царское» погребение (курган 8). Раскопки на могильнике начаты в 1853 г. П.М. Леонтьевым, но наиболее крупные исследования на нем в дореволюционные годы были произведены А.А. Миллером, а в советский период — В.П. Шиловым (1959, 1961) и И.Б. Брашинским (1973; Брашинский И.Б., Демченко А.И. 1969).

Всего к 1980 г. раскопано 302 кургана с 402 погребениями, из которых 393 скифских; из них надежно документировано 254 погребения. Наиболее ранние относятся к рубежу первой и второй четверти V в. до н. э., наиболее поздние — к началу III в. до н. э., основная масса — к IV в. до н. э. В 1966–1980 гг. открыта значительная группа курганов V в. до н. э.

Подавляющее большинство курганов составляют небольшие в настоящее время почти полностью снивелированные в результате многовековых паводков и наводнений насыпи. Могильник сильно поврежден современным хозяйственным строительством (особенно в первой половине 60-х годов). В насыпях и на древнем горизонте находятся остатки тризн — кости животных, обломки амфор и лепных сосудов. Могилы отличались от известных в других районах необычно большой длиной — до 4,5 м, сравнительно малой шириной — около 1 м и небольшой глубиной — до 1 м (табл. 14, 3, 7). Единичны катакомбы первого типа. Могилы перекрывались камышом, реже — деревянными плахами. В некоторых случаях перекрытие слегка обожжено. Погребенных клали в вытянутом положении на спине, руки вдоль туловища, голова преимущественно на запад с отклонениями.

Характерной особенностью могильника является местонахождение напутственной пищи и питья в ногах, а не в головах погребенных. Как правило, в погребении присутствуют амфора и лепная миска, а рядом с ними — кости животных. Обычен сосуд для питья, который помещался под устьем амфоры. Это мог быть килик, лепной одноручный кувшин — кубок или др.

Могильник в целом демонстрирует заметную социальную стратификацию общества. В нем имеются безынвентарные погребения людей, составлявших, очевидно, низший слой, погребения рядовых воинов, более богатые дружинные погребения и, наконец, курганы аристократии (Пятибратние курганы). Воинские погребения, как правило, содержат набор наступательного вооружения — колчан или горит со стрелами, копье и меч-акинак. Видимо, к числу дружинных можно отнести мужские погребения, в которых, кроме наступательного вооружения, находилось защитное — пластинчатые панцири, пояса и щиты.

Курганы местной знати по богатству инвентаря похожи на царские курганы нижнего Приднепровья. Среди них особенно выдающимся является курган 8 в группе «Пять братьев», имевший земляную насыпь высотой Эми диаметром 62 м. Под насыпью, чуть ниже древнего горизонта, находился каменный склеп с дромосом (табл. 15, 1). Для укрепления камней в толщу стен вмазаны бревна. Пол склепа был вымощен песчаниковыми плитами. Склеп перекрывал дубовый накат, поверх которого был настлан слой камыша. Так же, как в кургане Огуз на нижнем Днепре, здесь ощущается сильное влияние боспорской погребальной архитектуры и строительной техники (Шилов В.П., 1961, с. 150–168). В склепе обнаружены два погребения. Одно из них ограблено, второе полностью сохранилось. Оно принадлежало воину, которого сопровождал столь богатый и разнообразный набор предметов, что его можно сравнить только с самыми богатыми комплексами из царских скифских курганов нижнего Приднепровья IV в. до н. э. Достаточно сказать, что здесь найдены золотые обивки меча и горита, аналогичные чертомлыцким, золотая гривна и перстни, несколько серебряных сосудов и бронзовый котел, множество золотых бляшек, пронизок и других вещей. В особой могиле был погребен верховой конь с удилами и бронзовыми бляшками на узде. Рядом с покойником положена уздечка с серебряными украшениями. По количеству колчанов (их девять), содержавших более 1000 наконечников стрел, это погребение превосходит все царские погребения нижнего Поднепровья. Исследователи рассматривают его как принадлежавшее представителю родо-племенной знати, проживавшей на Елизаветовском городище, а в прошлом ведшей кочевой образ жизни.

Не менее богатым было, вероятно, и погребение воина в кургане (высота 6,4 м, диаметр 25,56 м), частично раскопанном И.И. Ушаковым в 1901 г. и доследованном В.П. Шиловым в 1960 г., входившем в обширный могильник Елизаветовского городища (Шилов В.П., 1966, с. 174–191). Женские погребения Елизаветовского могильника по набору инвентаря сходны с теми, которые известны и в других районах степи. И здесь выделяется целая группа погребений, в которых, кроме традиционного набора, присутствует еще оружие. По подсчетам Э.В. Яковенко процентное соотношение погребений вооруженных женщин в Елизаветовском могильнике было таким же, как в центральных районах Скифии по подсчетам Е.П. Бунятян (Яковенко Э.В., 1978, с. 64).

Как говорилось выше, до недавних пор исследователи по-разному определяли этническую принадлежность обитателей Елизаветовского городища. Появление за последнее десятилетие новой обширной и весьма важной информации о Елизаветовском поселении позволило И.Б. Брашинскому и К.К. Марченко достаточно убедительно обосновать вывод о значительной культурной и этнической гомогенности жителей Елизаветовского городища и их скифской принадлежности. Вместе с тем исследователи допускают возможность присутствия среди его населения небольшого числа представителей савроматов, меотов и даже греков (Брашинский И.Б., Марченко К.К., 1984). Это, а также постоянные контакты осевших на землю кочевых скифов с соседними савромато-сарматами и меотами определили своеобразие нижнедонского варианта культуры.

Другие погребения. Близость скифской и савроматской культур не позволяет современным исследователям уверенно отделить скифские погребения нижнего Подонья от савроматских на сопредельной территории. Кроме того, число известных в этом районе кочевнических погребений пока не велико. Видимо, все же скифскими, а не савроматскими, как думал К.Ф. Смирнов, а ныне считает В.Е. Максименко, следует признать погребения VI в. до н. э., исследованные на правом, западном, берегу нижнего Дона у г. Константиновска и на окраине г. Ростова (табл. 13, 1, 2; Кияшко В.Я., Кореняко Б.А., 1970, с. 170 сл.; Брашинский И.Б., 1973, с. 54 сл.), тогда как погребения того же времени, исследованные в курганах на левом, восточном, берегу нижнего Дона у сел Койсуг, Новоалександровка, Высочино, вероятно, нужно считать савроматскими (Кореняко Б.А., Максименко В.Е., 1978, с. 107 сл.; Кореняко Б.А., Лукьяшко С.И., 1982, с. 149 сл.). Такое предположение позволяет сделать указание Геродота о восточной границе Скифии по Танаису, хотя по погребальному обряду и комплексам инвентаря они мало отличаются друг от друга и от одновременных им кочевнических погребений основной территории степной Скифии (Мурзин В.Ю., 1984, с. 47 сл.).

Еще сложнее определить этническую принадлежность кочевнических погребений IV в. до н. э., поскольку в это время уже какие-то группы савромато-сарматов перешли Дон, овладели правым его берегом и побережьем Меотиды. Некрополь IV–III вв. до н. э. к западу от Таганрога у Беглицкой косы определяется И.С. Каменецким как савроматский (1965а, с. 352–353). Однако использование для подкурганных погребений этого некрополя катакомбных могил I типа говорит, скорее, в пользу скифской, а не сарматской этнической принадлежности погребенных. К числу скифских IV–III вв. до н. э. исследователи относят и разграбленные погребения в курганах 3 и 4 под Ростовом (табл. 14, 5). По твердые критерии для этого отсутствуют, как и для определения сарматской принадлежности некоторых захоронений IV–III вв. до н. э. в курганах между дельтой Дона и р. Обиточной (Граков Б.Н., 1953, с. 159). Требуются еще существенное накопление новых данных и детальное сопоставление их как со скифскими, так и с сарматскими материалами.

В заключение необходимо отметить, что область нижнего Дона и Приазовья была тем районом, где такое соседство и рано начавшееся передвижение разных этнических групп — скифов, савроматов и меотов должны были привести к значительному смешению населения и где поэтому трудно ожидать найти ту или иную культуру в чистом виде.


Крымская группа памятников.

На большей части территории степного Крыма нет скифских городищ и поселений ранее III в. до н. э. Это свидетельствует о кочевом образе жизни обитавшего там населения. Лишь в восточном Крыму, на Керченском п-ове, наблюдаются признаки оседания части кочевников на землю уже в VI–V вв. до н. э. Однако наибольшее число поселений и здесь относится к IV–III вв. до н. э. И.Т. Кругликова выделяет их среди множества деревень Боспорской хоры на том основании, что массовый материал здесь составляют фрагменты амфор и лепных горшков (гончарная столовая посуда незначительна), а также по облику строительных остатков. Такие поселения подвергались раскопкам у сел Марьевка, Марфовка, Сазоновка, Слюсарево. На них выявлены остатки построек, расположенных на расстоянии 30–40 м одна от другой. Они глинобитные на каменных цоколях и с глинобитными очагами. Около построек находились дворики, вымощенные каменными плитами, иногда черепками. На поселении у с. Марфовка возле домов обнаружены небольшие зольники, в которых находились обломки керамики, кости животных, т. о. обычный бытовой мусор (Кругликова И.Т., 1975, с. 52–63 сл.). Э.В. Яковенко отмечает, что на настоящем уровне наших знаний пока трудно выявить принципиальные различия между местными и боспорскими деревнями, а поэтому предполагает смешанный греко-скифский состав их населения. Вместе с тем она склоняется к мысли, что Узунларский вал был своего рода границей между местными скифскими и греческими, точнее боспорскими, деревнями. К западу от вала располагались скифские поселения, к востоку — боспорские (Яковенко Э.В., 1985).

Поселения носят ярко выраженный сельскохозяйственный характер. Существенную роль в их экономической жизни играла торговля с боспорскими городами, о чем в первую очередь свидетельствует большое количество амфорных обломков в слоях поселений. Вино и масло в амфорах местные жители получали в обмен на продукты земледелия и скотоводства. Вместе с боспорскими поселениями скифские, очевидно, были поставщиками товарного хлеба в античные города Боспора.

Погребальные памятники степного Крыма изучены намного лучше поселений, хотя далеко не равномерно. В восточном Крыму лишь за последние 15 лет раскопано несколько курганных могильников (Яковенко Э.В., 1974) и два бескурганных, Фронтовое I и у с. Золотое (Корпусова В.М., 1972; Корпусова В.М., Орлов Р.С., 1978; Масленников А.А., 1978), рядового населения, а в группе «Три брата» возле Керчи исследованы курганы скифской аристократии. Вместе с памятниками, открытыми до революции, представленными богатыми погребениями знатных скифов, в том числе и в некрополях греческих городов, такими, как курганы Куль-Оба, Патиниоти, Баксинский, и другими, они позволяют создать достаточно полное представление о погребальных сооружениях и ритуале местного населения восточного Крыма в VII–III вв. до н. э. (Яковенко Э.В., 1974).

Слабее изучены могильники северного, северо-западного и центрального Крыма, хотя и здесь накоплен и обобщен значительный материал (Троицкая Т.Н., 1954; Дашевская О.Д., 1971, с. 151–154). Наиболее раннее скифское погребение середины VII в. до н. э. впускное, обнаружено в кургане эпохи бронзы на Темир-горе в восточном Крыму (Яковенко Э.В., 1982, с. 259–267). К последней четверти VII в. до н. э. относится впускное погребение в курган бронзового века у с. Филатовка на Перекопском перешейке (Корпусова В.Н., 1980, с. 100 сл.). Погребения конца VII–VI вв. до н. э. (всего 14) известны главным образом в центральном Крыму, тогда как в северо-западном Крыму наиболее ранние скифские погребения датируются концом VI — началом V в. до н. э.

Курганный обряд захоронения господствовал на территории всего степного Крыма в течение всей скифской эпохи (VII–III вв. до н. э.). Как и в Причерноморье, курганные группы располагаются здесь по водораздельным гребням на возвышенности. Группы невелики, включают от пяти до 10 насыпей, среди которых нередко встречаются и курганы бронзового века. Рядовые курганы, как правило, невысокие, до 1–1,5 м. Курганы знати от 2 до 8 м и только Баксинский был высотой более 10 м. Курганы насыпались из земли, реже — из земли и камней. Известны крепиды, ограничивающие главным образом крупные насыпи снаружи, и кромлехи под насыпями невысоких курганов рядового населения. Примечательна крепида Баксинского кургана, насыпь которого с севера была укреплена шестью концентрическими стенками из тесаного камня.

Из сводки В.С. Ольховского следует, что довольно большое количество скифских погребений было сделано в курганах эпохи бронзы (41,5 %), 43,9 % составляли основные погребения, 6,8 % — впускные в скифские курганы и 5,8 % — неясно.

К числу впускных в курганы эпохи бронзы относятся 11 из 14 известных ныне погребений VII–VI вв. до н. э., но они нередки и для более позднего времени.

Как и в степном Причерноморье, в Крыму на некоторых курганах скифов-воинов устанавливались каменные изваяния. Однако большинство каменных скульптур (а их известно более 10) найдено в различных местах степного Крыма случайно. Из кургана 1 группы «Три брата» под Керчью происходит уникальный надгробный рельеф, выполненный боспорскими мастерами (Бессонова С.С., Кирилин Д.С., 1977, с. 128–139).

Обычай совершать тризну при погребении умерших имел место и у населения степного Крыма. Но в целом в крымских степных курганах он был распространен меньше, чем в Причерноморье, и не отличался пышностью.

Все исследованные к настоящему времени погребения VII–VI вв. до н. э. совершены в простых земляных прямоугольных с закругленными углами ямах. Лишь яма в кургане на Темир-горе была круглой. Некоторые из них обложены рваным камнем (в кургане у с. Березовки конца VI в. до н. э. в северо-западном Крыму) или каменными плитами (впускная могила 2 в кургане 3 в бывшем имении Бобовича недалеко от Симферополя). Многие могилы были завалены камнем. Более разнообразны могилы в погребениях V и особенно IV–III вв. до н. э., хотя простые земляные ямы часто с каменным перекрытием и для этого времени на всей территории степного Крыма остаются преобладающими (табл. 14, 8, 13, 16–18). Вместе с тем в восточном Крыму значительное место занимают погребения в каменных ящиках и склепах (табл. 14, 11, 12, 15). По подсчетам В.С. Ольховского, каменные гробницы V–III вв. до н. э. на Керченском полуострове составляют около 40 %, в северо-западном Крыму — 30, в центральном — 16 %. Катакомбные могилы известны только для IV–III вв. до н. э. и главным образом в центральном Крыму (табл. 14, 10), но и здесь доля их невелика — 28 %. Правда, неглубокие и небольшие подбойные могилы есть в грунтовом некрополе Фронтовое I V–IV вв. до н. э.

В.С. Ольховский считает, что каменные гробницы получили распространение у скифов Крыма под влиянием погребального обряда кизил-кобинцев или тавров (1978, с. 14). Э.В. Яковенко (1085) возражает против этого, по ее мнению, главная причина — богатство камнем Керченского полуострова. Каменные ящики и склепы сложены из известняка, в плане прямоугольные. Склепы отличаются от ящиков наличием входа с восточной стороны. Те и другие сооружались то из рваного камня, то из отесанных плит. Такие сооружения имели место как в могильниках рядового населения (могильники у сел Ильичево, Астанино, Ленино, Зеленый Яр и др.), так и в погребениях знати V–III вв. до н. э. (Яковенко Э.В., 1970, с. 115 сл.; 1974). Из каменных плит, в частности, сложены и перекрыты каменными плитами, заваленными сверху камнями, большинство из 13 богатых скифских погребений V в. до н. э. в некрополе Нимфея. В могилах типа каменных ящиков совершались некоторые богатые погребения в керченских курганах IV в. до н. э. Так, во втором Трехбратнем кургане второй половины IV в. до н. э. гробница, впущенная в материк, представляла собой массивный ящик из прямоугольных тесаных плит с плоским перекрытием из трех плит (табл. 15, 5). Более сложной конструкцией каменных гробниц отличаются многие могилы IV в. до н. э. Среди них известны склепы с плоским и уступчатым перекрытием (первые — в Белогорском р-не; Щепинский А.А., Черепанова Е.Н., 1967, с. 182).

Склепы с уступчатыми сводами — характерная форма погребальных сооружений как для богатых греческих погребений, так и для погребений эллинизированной скифской знати IV–III вв. до н. э. на Керченском полуострове. К числу таких гробниц относятся склепы в курганах Куль-Оба (табл. 15, 7), Патиниотти, Трехбратних (табл. 15, 6) и Баксинском.

В центральном Крыму известны большие грунтовые могилы IV–III вв. до н. э., стенки которых выложены камнем, иногда оштукатурены и перекрыты деревянным настилом (курган 1891 г. в бывшем имении Талаевой, табл. 15, 3; курган 2 1892 г. в бывшем имении Пастака).

Погребальный обряд скифов степного Крыма мало отличается от описанного в двух предыдущих разделах. В течение всего рассматриваемого периода было принято хоронить покойников в вытянутом состоянии головой главным образом на запад или реже на восток, иногда на юг. Лишь два погребения в кургане на Темир-горе (82 и 83) были совершены по обряду трупосожжения (Яковенко Э.В., 1972).

Одиночные погребения в могилах преобладали (66,2 %). Наряду с ними известны парные, коллективные, повторные. Последние составляют одну из отличительных черт могильников восточного Крыма, являющихся показателем оседлости у скифского населения этой части Крыма. В северо-западном Крыму многократные погребения в одну могилу появляются в IV в. до л. э. (Колоски, Ромашкино, Штормовое и др.), тогда как в центральном Крыму вплоть до середины III в. преобладали одиночные погребения.

Повторные захоронения в простых ямах, каменных ящиках и склепах фиксируются в восточном Крыму с V в. до н. э., но наиболее характерны они для IV–III вв. до н. э. Количество погребенных в одну могилу могло быть разным — от 2 до 25 умерших, при этом кости ранее погребенных, как и в могилах с повторными погребениями в степном Причерноморье, отодвигались к одной из стен или складывались в кучу возле вновь погребенного, иногда прямо на него. Пока нет в Крыму погребений знати, сопровождавшихся насильственно умерщвленными лицами. В большинстве погребений не отмечено никаких следов подстилок или остатков погребального ложа, гроба. Лишь для богатых захоронений эллинизированной скифской знати на Керченском полуострове применялись греческие деревянные (кипарисовые) саркофаги, которые представляли собой ящики на ножках или на колесиках и двускатной крышкой (Бессонова С.С., 1971). Стенки их украшались инкрустацией из кости, янтаря, резьбой, иногда были позолочены. Применение саркофагов началось со второй половины V в. до н. э. (скифские курганы в некрополе Нимфея). В одном из саркофагов в Нимфейском некрополе зафиксировано парное погребение мужчины и женщины (курган 1868 г., погребение А).

В Золотом кургане (центральный Крым) костяк лежал на покатой земляной лежанке, приподнятой в изголовье и опущенной в ногах до уровня материка (табл. 15, 4). В могиле у с. Аркадьевка (бывш. Такил) обнаружены подстилка из морской травы и кусочки угля, в богатом погребении у с. Ильичево — подстилка из камыша. Остатки деревянного гроба зафиксированы в кургане у с. Чистополье (бывш. Верхний Кульчук).

Намного реже, чем в степном Причерноморье, в Крыму встречаются конские захоронения в курганах скифской знати, а те, которые известны, находятся на Керченском полуострове (всего девять случаев: в пяти курганах в некрополе Нимфея, в одном из курганов на мысе Ак-Бурун, в Баксинском кургане и в двух курганах группы «Три брата»). Все они, за исключением баксинского, находились в специально вырытых могилах. Количество коней, сопровождавших погребенного, колеблется от одного до восьми. В Баксинском кургане вокруг саркофага с погребением богатого скифа-воина лежали три конских скелета. Сохранились колеса от повозки, на которой саркофаг был ввезен в склеп. Нет в Крыму захоронений конюхов в отдельных погребальных сооружениях. Что касается погребальной обстановки, то в большинстве случаев она мало отличается от той, которая была характерна для скифских погребений степного Северного Причерноморья. И все же некоторые отличия нельзя не отметить. В целом в скифских погребениях Крыма реже встречаются остатки жертвенной пищи (по В.С. Ольховскому — в 26,4 % погребений): кости коня, быка или барана. Соответственно и ножи, столь обычные в погребениях степного Причерноморья, далеко не всегда бывают представлены в скифских погребениях Крыма. Жертвенная пища помещалась у головы погребенного, иногда у плеча или сбоку у ног. Она была положена или прямо на дно могилы, или на деревянное или глиняное блюдо, а в ряде богатых курганов — в бронзовые котлы (Куль-Оба и некоторые другие).

В ранних скифских погребениях VII–VI вв. до н. э. часто находится по одному лощеному кизил-кобинскому сосуду с резным орнаментом. Как правило, сосуды ставили у головы покойного. В них редко имеется какой-либо инвентарь — отдельные наконечники стрел или пряслица. Лишь в кургане 1 у с. Березовка (бывш. Тавкель-Найман) VI в. до н. э. вместе с лощеным кубком найдены 13 бронзовых и 1 кремневый наконечники стрел, акинак, два украшения из кости (Троицкая Т.Н., 1951, с. 90). Из всех раннескифских погребений Крыма наибольший интерес представляет основное погребение 81 в кургане на Темир-горе, где были найдены родосская ойнохоя середины VII в. до н. э., бронзовая застежка колчана в золотой оправе, костяные пронизи, пуговицы и, что особенно важно, костяные наконечник и пряжка в зверином стиле — одни из самых ранних предметов, выполненных в манере скифского искусства (Яковенко Э.В., 1976, с. 236–240). В курганах V — первой половины IV в. до н. э. лепная керамика встречается без сопровождения античной в центральном, северном и северо-западном Крыму, тогда как в восточном преобладают находки греческих амфор, чернолаковой и расписной античной посуды. Лишь в одном из погребений Фронтовского могильника найден лепной горшок с резным орнаментом.

Богатые скифские погребения в некрополе Нимфея дают бронзовую античную посуду, много наступательного и защитного оружия, расположенного в могиле при погребенном так же, как в погребениях степного Причерноморья. Много там и личных украшений из золота — гривны, ожерелья, серьги, перстни. Кроме того, имеются бронзовые зеркала, а также довольно многочисленные предметы конского убора, среди которых особое место принадлежит украшениям в зверином стиле.

Присутствием золотых вещей характеризуется впускное погребение 6 в кургане 1 у с. Ильичево. В этом частично разграбленном погребении V в. до н. э. найдены золотые обкладки колчана со сценой терзания, нашивная бляха в зверином стиле, гривна и крупный предмет неизвестного назначения в виде усеченного конуса (Лесков А.М., 1968, с. 158–165).

Могилы рядового населения восточного Крыма V — первой половины IV в. до н. э. из оружия содержат главным образом наконечники стрел, гораздо реже — мечи и копья. Из украшений — бронзовые серьги, браслеты, кольца, стеклянные бусы. В некоторых погребениях Фронтовского могильника есть зеркала. В центральном, северном и северо-западном Крыму только в кургане Кара-Меркит V в. до н. э. найдены бронзовые античные черпак и сито. В других курганах античной посуды нет. В том же кургане находились золотые оковки деревянного сосуда — единственного в погребениях Крыма V в. до н. э., довольно полный набор вооружения, состоявший из 280 бронзовых наконечников стрел, копья, меча и железного чешуйчатого панциря. Кроме того, при погребенном были бронзовые бляшки в зверином стиле и две ворворки.

Обилием и разнообразием инвентаря характеризуется впускное погребение в Золотом кургане первой половины V в. до н. э. При погребенном найдены: лепной кувшин, точильный камень, нож, остатки деревянного лука и колчана со 130 стрелами, меч, железный чешуйчатый щит, серебряная бляха (от щита), боевой пояс и шлем. Кроме того, на шею погребенного была надета золотая гривна, а на груди лежала бронзовая львица, обтянутая золотым листом. В разных местах могилы находились бронзовые бляшки, золотые пуговицы и бронзовые ворворки (ОАК за 1890 г., с. 4–6; Граков Б.Н., 1971а, с. 73, табл. XXVIII).

В IV в. до н. э. в Крыму, особенно на Керченском полуострове, резко возрастает количество богатых погребений, а различия между богатыми и бедными инвентарем погребениями становятся еще более значительными. Как и в степном Причерноморье, в Крыму среди тех и других можно наметить разные уровни богатства или бедности. И все же если сравнивать наиболее богатые крымские погребения с нижнеднепровскими, то большинство из них по разнообразию и пышности инвентаря уступают нижнеднепровским. Пожалуй, только курган Куль-Оба, отчасти его двойник сильно разграбленный курган Патиниотти, первый из группы «Три брата» могут сравниваться с наиболее богатыми курганами нижнего Приднепровья. В инвентаре много золотых вещей, в которых скифские элементы сочетаются с греческими (Кирилин Д.С., 1968, с. 178–188).

В центральном и северном Крыму неизвестны столь богатые погребения. Но к числу зажиточных можно отнести Талаевский курган и курган 1 в бывшем имении Пастака. В них погребены мужчины-воины с относительно полными наборами оружия, золотыми украшениями, греческими сосудами. Особенно следует отметить ритон из оленьего рога в серебряной оправе из Талаевского кургана (Манцевич А.П., 1957, с. 155–173).

Мужские погребения из среды рядовых скифов IV — первой половины III в. до н. э. содержали, как правило, лишь по нескольку наконечников стрел, реже — еще один-два наконечника копий и еще реже — меч. Иногда встречались части чешуйчатых панцирей или щитов.

В женских могилах обычны бронзовые и серебряные мелкие украшения — серьги, перстни, а также ожерелья из стеклянных бус, пряслица. В восточном Крыму в женских могилах найдены бронзовые зеркала и браслеты, не встречающиеся в рядовых женских погребениях центрального Крыма.

Довольно частой находкой в рядовых мужских и женских погребениях IV — первой половины III в. до н. э., особенно в восточном Крыму, являются амфоры и чернолаковые сосуды для питья — килики и канфары. Однако наряду с ними встречаются и лепные сосуды, преимущественно типичные скифские горшки. В мужских и женских погребениях находят железные ножи, но главным образом там, где есть остатки жертвенной пищи. Существенной особенностью крымских скифских погребальных памятников является почти полное отсутствие женских погребений с оружием. Единственное такое погребение обнаружено в Трехбратнем кургане (курган 2, погребение 3). Оно находилось в каменной гробнице рядом с погребением вооруженного мужчины. При скелете женщины найдены следующие предметы вооружения: колчанный набор, часть лука и наконечник копья (Бессонова С.С., 1973, с. 252).

Вероятно, прав В.С. Ольховский, считая, что население степного Крыма не было чисто скифским, а включало в свой состав аборигенов — носителей кизил-кобинской культуры. Начало тесных контактов скифов с кизил-кобинцами относится к VI в. до н. э. В V в. до н. э. устанавливаются широкие и прочные связи между пришлым скифским населением и аборигенами. Скифы, обладая значительным военным превосходством, подчинили себе население предгорий и части побережья. В IV–III вв. до н. э. существовала значительная группа смешанного скифо-кизил-кобинского населения. Этим В.С. Ольховский склонен объяснять своеобразие крымской группы памятников по сравнению с основной группой скифских памятников в степи Северного Причерноморья (1982, с. 61–80).

Лепная керамика. Наряду с описанными выше погребальными сооружениями и обрядом она составляет особенность степной скифской культуры. До недавних пор о раннескифской лепной посуде чаще всего судили по находкам из Ольвии и прилегающих к ней поселений, которые считались оставленными каллипидами. Теперь, когда установлена принадлежность поселений нижнего Побужья ольвийской хоре, видимо, следует отказаться от такого суждения. Это не исключает того, что скифы наряду с другими жителями поселений нижнего Побужья могли пользоваться известными там лепными сосудами, но и не позволяет выявить формы, которые можно было бы считать собственно скифскими.

Несмотря на малочисленность находок керамики из скифских степных памятников, для VII–V вв. до н. э. выделяются три локальные группы лепной посуды, соответствующие трем описанным группам погребальных памятников. Общими для всех трех локальных групп являются простые кухонные горшки, сделанные из грубой глины с примесью шамота, песка, дресвы (табл. 16, 2-17). Они происходят от керамики срубной культуры, хорошо известной в Северном Причерноморье в памятниках собатиновского, белозерского этапов, а также в курганных погребениях позднейшего предскифского периода. Кроме посуды местного происхождения, скифы северопричерноморских степей в VI–V вв. до н. э. пользовались керамикой, заимствованной у соседей. Так, в кургане конца VI в. у г. Днепрорудный вместе с горшком были найдены кувшин и миска на ножке (Мурзин В.Ю., 1984, рис. 18, 12, 14), имеющие близкие аналогии среди керамики лесостепного левобережья Днепра. В кургане у с. Первоконстантиновка также VI в. до н. э. на юге Херсонщины найден лощеный сосуд с орнаментом (Лесков А.М., 1981, рис. 20), явно заимствованный у населения кизил-кобинской культуры предгорного Крыма.

Преобладание в погребениях VI и V вв. до н. э. лощеных сосудов с резным орнаментом, аналогичных кизил-кобинским (кубки, чаши, крупные кубковидные сосуды с орнаментом из свисающих вниз треугольников и вертикально расположенных орнаментальных полос; табл. 17, 1, 4, 5, 12, 13), отличает крымскую группу керамики, особенно характерную для центрального Крыма. В погребениях V в. в восточном Крыму кизил-кобинская керамика встречается лишь в одном из погребений грунтового могильника у с. Фронтовое (табл. 17, 2). Но о ее достаточно широком распространении там в VI–V вв. до н. э. свидетельствуют находки в ряде боспорских городов — в Нимфее, Мирмекии, Тиритаке.

Присутствие лощеной керамики кизил-кобинского типа в скифских курганах степного Крыма продолжается вплоть до конца V — начала IV и, до н. э. (табл. 17, 7).

Группа нижнедонской керамики VI–V вв. до н. э. совсем не содержит лощеной посуды кизил-кобинского типа. Но в ней, кроме кухонных горшков, известны лощеные сосуды иного облика. Так, из погребения начала VI в. до н. э. у г. Константиновска на правобережье нижнего Дона происходит большой лощеный кувшин с орнаментом на тулове из косых параллельных пролощенных линий (табл. 17, 17). Исследователи правильно считают этот сосуд импортом из Предкавказья (Кияшко В.Я., Кореняко В.А., 1976, с. 173). Кухонный горшок оттуда же (табл. 17, 16) они почему-то сближают с савроматской посудой. На мой взгляд, он ничем не отличается от скифской степной керамики.

Среди посуды из погребений V в. до н. э. курганного могильника у станицы Елизаветовской на Дону, выделенной К.К. Марченко, кроме горшков, известны лощеные кувшины двух вариантов (кубки по К.К. Марченко, табл. 17, 19, 27), которым он находит аналогии среди керамики в памятниках VI–V вв. до н. э. на днепровском лесостепном левобережье; там же имеются аналогии кру́жкам в виде перевернутого конуса с ручкой (табл. 17, 23) и миске на поддоне (табл. 17, 22). Кроме того, встречаются конические миски, близкие к найденным в погребениях степного Северного Причерноморья, но они относятся к IV и IV–III вв. до н. э.

Лощеная керамика исчезает на нижнем Дону к рубежу V–IV вв. до н. э. К этому времени локальные различия в лепной керамике из скифских погребений стираются. В погребениях IV — первой половины III в. до н. э. на территории всей степной Скифии чаще всего встречаются довольно грубые кухонные горшки, представляющие собой дальнейшее развитие местных форм более раннего времени. По классификации, предложенной Б.Н. Граковым и дополненной Н.А. Гаврилюк, выделяются четыре типа горшков в зависимости от формы шейки, которая может быть дуговидной в разрезе, раструбом, почти цилиндрической с отогнутым наружу венчиком или прямой горловиной (табл. 16, 2-17). В зависимости от расположения наибольшего диаметра тулова и формы плеча в типах горшков имеются два или более вариантов (Граков Б.Н., 1954; Гаврилюк Н.А., 1980, с. 17–30).

В каждом типе горшков очень значительно варьируют размеры — от маленьких горшочков-игрушек, находимых обычно в детских погребениях, до горшков высотой более 20 см, а иногда до 40 см. Довольно обычной, особенно для горшков II типа, является орнаментация края венчика или шейки, а иногда и шейки, и венчика пальцевыми защипами, наколами или углублениями бочком круглой палочки. Лишь на горшке III типа, найденном в одном из курганов Каховского р-на Херсонской обл., имеется рельефный узор в виде сосковидных налепов на тулове и валика в основании шейки (табл. 16, 15). Гладкие рельефные валики в основании шейки известны еще на нескольких сосудах из нижнего Приднепровья. Н.А. Гаврилюк сравнивает эти горшки с найденными на левобережье среднего Приднепровья в курганах у сел Волковцы и Келеберда.

Редкой формой кухонной керамики являются горшки с широко открытым устьем, диаметр которого превышает диаметр тулова. Они встречены лишь в нескольких курганах нижнего Приднепровья и скорее всего заимствованы из лесостепного среднего Приднепровья.

Нечасто в могилах степной Скифии находили лепные миски. По Н.А. Гаврилюк, из курганов IV–III вв. до н. э. происходит 10 экземпляров. Одни из них имеют вид перевернутого конуса (табл. 16, 21), т. е. ту же форму, что и миски из Елизаветовских курганов V в. до н. э. Миски другого типа характеризуются загнутым внутрь венчиком (табл. 16, 18–20). По-видимому, эта форма мисок пришла из лесостепи, где она стала известна на второй ступени развития чернолесской культуры.

Более разнообразны наборы керамики, происходящие из скифских поселений, особенно на западной и восточной периферии Скифии, в IV–III вв. до н. э. Так, на поселениях левобережья нижнего Поднестровья, помимо распространенных типичных скифских горшков и мисок отмеченных форм, до 20 % керамического комплекса составляет посуда, характерная для фракийских племен, в том числе для соседних гетов. Это кухонные горшки без выделенной или со слегка намеченной шейкой, имевшие заглаженную поверхность, снабженные ручками-упорами, украшенные различными рельефными налепами, а также довольно часто валиками с пальцевыми вдавлениями. Гето-фракийскими являются и миски с рельефным узором, нередко снабженные горизонтальными ручками. Поверхность мисок лощеная или заглаженная (Мелюкова А.И., 1975, рис. 20).

На нижнем Дону, на Елизаветовском городище V–III вв. до н. э., помимо типичной скифской керамики, имеются горшки с широким дном сарматского происхождения (табл. 17, 18) и широко открытые, преимущественно крупные сосуды с рельефным орнаментом и упорами, аналогичные меотским (табл. 17, 14). Кроме того, как на западной, так и на восточной окраине Скифии на поселениях, находившихся поблизости от греческих городов, встречаются лепные светильники и кухонные сосуды типа кастрюль, сделанные в подражание греческим.

На нижнем Дону и в Крыму в памятниках IV–III вв. до н. э. известны оригинальные лепные курильницы (табл. 17, 24).


Локальные группы скифообразной культуры лесостепи Восточной Европы.
(Петренко В.Г.)

Как уже говорилось, в настоящее время в лесостепи Восточной Европы выделяется восемь локальных групп: к западу от Днепра — Правобережная Среднеднепровская (далее — Правобережная), Побужская и Западноподольская; к востоку от Днепра — Ворсклинская, Сейминская, Северодонецкая, Посульская и Среднедонская (карты 5, 8).


Карта 8. Основные памятники локальных групп скифообразной лесостепной культуры VII–III вв. до н. э.

I — Среднедонская; II — Сейминская; III — Северодонецкая; IV — Ворсклинская; V — Посульская; VI — Правобережная днепровская; VII — Побужская; VIII — Западноподольская.

а — городища; б — селища; в — курганы; г — грунтовый могильник.

I. 1 — Частые; 2 — Мастюгино; 3 — Архангельское; 4 — Большое Сторожевое; 5 — Титчиха 1; 6 — Мостище; 7 — Русская Тростянка; 8 — Волошино; 9 — Дуровка; 10 — Кировское.

II. 11 — Щуклинское; 12 — Нартовское; 13 — Переверзевское; 14 — Липинское; 15 — Кузина гора; 16 — Плаксинское; 17 — Александровское; 18 — Марицкое; 19 — Лавочное; 20 — Шебалиновское.

III. 21 — Большая Гомольша; 22 — Водяное, Шмаровка; 23 — Островерховка; 24 — хут. Городище, Черемушны; 25 — Караван, Шелковая; 26 — Люботинское; 27 — Циркуны, Большая Даниловка.

IV. 28 — Полковая Никитовка; 29 — хутора Покровский и Настельный; 30 — Коломак; 31 — Пожарная Балка; 32 — Мачуха; 33 — Кучлиевка; 34 — Большие Будищи; 35 — Лихачевка; 36 — Бельское; 37 — Глинище, Чернетчина; 38 — Сосенка; 39 — Каменка; 40 — Кириковка; 41 — Борисовка.

V. 42 — Броварки; 43 — Кнышевка; 44 — Будки и Малые Будки; 45 — Басовское; 46 — Волковцы; 47 — Аксютинцы; 48 — Герасимовка; 49 — Поповка; 50 — Ромны; 51 — Ярмолинцы; 52 — Сурмачевка; 53 — Хитцы; 54 — Поставмуки; 55 — Лубны; 56 — Веремеевка; 57 — Гладковщина; 58 — Лепляво; 59 — Круполь; 60 — Малый Каратуль; 61 — Любарцы; 62 — Старинская птицефабрика; 63 — Иванков; 64 — Козинцы; 65 — Сеньковка.

VI. 66 — Казаровичи; 67 — Пирогово; 68 — Хотов; 69 — Глеваха; 70 — Малая Салтановка, хут. Скрипки; 71 — Малая Офирня; 72 — Марьяновка; 73 — Триполье; 74 — Щучинка; 75 — Трахтемиров; 76 — Григоровка; 77 — Кагарлык; 78 — Зеленки; 79 — Берестняги; 80 — Лазурцы; 81 — Пищальники; 82 — Синявка; 83 — Куриловка; 84 — Гришенцы; 85 — Бобрица; 86 — Селище; 87 — Пекари; 88 — Канев; 89 — Яблунов; 90 — Емчиха; 91 — Гамарня; 92 — Беркозовка; 93 — Таганча; 94 — Ивановка; 95 — Медвин; 96 — Мошны; 97 — Богдановка; 98 — Андрусовка; 99 — Янич; 100 — Мельники; 101 — Лубенцы; 102 — Плискачевское; 103 — Гуляй-город; 104 — Жаботин; 105 — Пруссы; 106 — Грушевка; 107 — Ташлык; 108 — Константиновка; 109 — Смела; 110 — Теклино, курганы; 111 — Макеевка; 112 — Буда-Макеевская; 113 — Матусов; 114 — Пастырское; 115 — Оситняжка; 116 — Шарповское; 117 — Медерово; 118 — Мартоноша; 119 — Защита; 120 — Болтышка; 121 — Омельник; 122 — Капитановка; 123 — Турья; 124 — Журовка; 125 — Шпола; 126 — Васильков; 127 — Рыжановка.

VII. 128 — Новоселки; 129 — Сорока; 130 — Ильинцы; 131 — Немировское; 132 — Мизяков; 133 — Якушинцы; 134 — Севериновское; 135 — Периорки; 136 — Куриловка.

VIII. 137 — Селище, урочище «Скрипки»; 138 — Ленковцы; 139 — Оселивка; 140 — Долиняны; 141 — Перебыковцы; 142 — Иване-Пусте; 143 — Бильче-Золотое; 144 — Городница; 145 — Братышов; 146 — Залесье; 147 — Городница; 148 — Раковкат; 149 — Новоселка-Гримайловская; 150 — Сухостав; 151 — Ивахновцы; 152 — Серватинцы; 153 — Крагле; 154 — Сапогов.


Все названные локальные группы охватывают большой массив оседлых земледельческо-скотоводческих племен, имевших много общего в характере поселений, системе оборонительных сооружений, домостроительстве, хозяйстве, верованиях. Особая близость прослеживается в культуре локальных групп к западу от Днепра и Ворсклинской, что объясняется единой основой, на которой они сформировались.

Близость культурных групп левобережья побудила В.А. Ильинскую объединить памятники Сулы, Псла и Северского Донца в единую Посульско-Донецкую группу и предположительно присоединить к ним в то время слабо исследованные памятники Посеймья (1971б, с. 28). Однако каждая из упомянутых групп имеет свои особенности, поэтому мы придерживаемся предложенного выше деления. Подкрепляет это положение и предпринятое недавно А.В. Щегленко (1983) исследование погребального обряда всей левобережной лесостепи в скифский период.

Правобережная среднеднепровская группа охватывает бассейны рек Тясмина, Роси и междуречье Роси и Ирпеня (см. карту 8). Скифский период на Правобережье начинается с середины VII в. до н. э. По мнению В.И. Ильинской, именно с этого времени в местной среде происходит резкое и коренное изменение погребального обряда и сопровождающего инвентаря (1975, с. 169). Напротив, Г.Т. Ковпаненко на материалах курганов Поросья, составляющих единую локальную группу с памятниками бассейна Тясмина, выявила постепенное развитие погребального обряда от предскифского периода к скифскому (1981, с. 134 сл.). К тому же мнению пришла в свое время и Е.Ф. Покровская (1953б), изучая памятники бассейна р. Тясмин.

Существенные перемены в жизни населения днепровского Правобережья произошли в начале VI в. до н. э. Вернувшиеся из переднеазиатских походов скифы, по-видимому, направляют свою экспансию в сторону лесостепи, что побудило местное население сплотиться для отражения опасности. В то время строится целая цепь городищ по южной границе лесостепи и по правому берегу Днепра. Это Пастырское, Макеевское, Будянское, Шарповское, Матронинское, Трахтемировское, Григоровское, Хотовское и ряд других городищ (Петренко В.Г., 1967, с. 9 сл.). В большинстве своем они невелики, в пределах 16–20 га, но в бассейне каждой крупной реки одно городище выделялось своими размерами и сложностью планировки: в бассейне Тясмина — Матронинское городище площадью 200 га (табл. 18, 7), в бассейне Роси — Трахтемировское площадью 500 га. Эти городища были политическими и религиозными центрами племенных объединений определенных районов. В V в. до н. э. ряд городищ прекращает существование (Макеевское, Трахтемировское), однако в бассейне Тясмина не позднее IV в. до н. э. возникает новое городище — Плискачевское.

По планировке городища делятся на две группы: мысовые, укрепления которых защищают участки, лишенные естественной защиты, и городища, оборонительные сооружения которых идут по всему периметру поселения и, кроме того, включают особо укрепленный участок — акрополь. В ряде случаев к основному городищу примыкают укрепленные предградья (табл. 18, 1). Система укреплений состояла из земляных валов, дополняемых в большинстве случаев деревянными стенами, и рвов (табл. 18, 9, 10; Моруженко А.А., 1969). Значительная часть населения жила в селищах, располагавшихся как вблизи городищ, так и на значительном расстоянии от них, на пологих склонах, по берегам небольших речек и оврагов. Особенно много их зафиксировано в бассейне р. Рось. Однако неукрепленные поселения Правобережья очень слабо исследованы.

Жилища представлены округлыми и прямоугольными в плане наземными домами каркасно-столбовой конструкции и землянками — обычно округлой формы с деревянной облицовкой стен или без таковой (табл. 18, 14, 17). Печи в обоих типах построек имели овальную в плане форму, глиняный под и каркасно-глинобитный свод. Встречены и открытые очаги. Около печи часто выкапывали яму для ссыпания золы и кухонных отходов. Размеры жилищ варьируют от 3 до 7 м в поперечнике. Оба типа домов бытовали на протяжении всего скифского периода, однако в IV–III вв. до н. э., видимо, преобладали наземные жилища. Постройки большого размера (до нескольких сотен квадратных метров), вероятно, служили общественными зданиями. Значительная часть жизни населения, особенно летом, видимо, проходила на улице, о чем свидетельствует большое количество очагов и разного рода хозяйственных ям вне стен жилищ.

Для совершения религиозных церемоний, прежде всего связанных с культом солнца и магией плодородия, сооружались специальные помещения с жертвенниками. Традиция их возведения восходит к предскифскому периоду (Покровская Е.Ф., 1962, с. 73 сл.). На Трахтемировском городище глинобитный жертвенник, орнаментированный рельефными спиралями, находился в юго-восточной части строения, имевшего площадь 20 кв. м. На нем лежали родосский килик и лепной сосуд в виде птицы (Ковпаненко Г.Т., 1971, с. 117). На Пастырском и Матронинском городищах открыты одинаковые жертвенники в виде глиняных столбов с чашеобразными углублениями сверху, по которым прочерчено по семь концентрических бороздок. Докрасна обожженные, окруженные углями и золой, в которой находились необмолоченные стебли пшеницы, они свидетельствовали о неоднократности проводимых тут действий, связанных с земледельческим культом (Хвойко В.В., 1905). Фрагментированный глинобитный жертвенник обнаружен и на Большом Каневском городище (Богусевич Б.А., 1952).

Земледельческая магия плодородия включала также ряд иных обрядов, вещественные свидетельства которых сохранились среди материалов со всех поселений лесостепи в весьма близкой форме. Это антропоморфные и зооморфные статуэтки, вотивные модели лепешек и зерен, культово-магические знаки, главным образом на керамике, являющиеся астральными символами и символами земли и растительности и т. п. (Андриенко В.И., 1974, с. 89–96).

Погребальный ритуал скифского периода продолжает развитие местных форм обряда предшествующего времени; при этом интересно отметить сохранение отдельных черт обряда, свойственных еще чернолесской культуре. К ним относятся: захоронения как в курганах, так и в грунтовых могильниках, воспроизведение в погребальном сооружении жилой постройки с вертикальной облицовкой стен, закрепленной в канавках, сочетание трупоположений с трупосожжениями, в ряде случаев скорченное положение на боку.

Могильники располагались на высоких плато. Курганы в больших могильниках, состоящих из нескольких сотен насыпей, концентрировались группами. Многие могильники, на которых хоронили в скифское время, возникли еще в эпоху бронзы. На них продолжали хоронить в чернолесский и жаботинский периоды и далее от VII в. до н. э. до конца скифского периода (Тенетинковский, Гуляй-городский, Оситняжский, Берестняговский, Куриловский и др.). С VI в. до н. э. появляются малые курганные могильники — места погребений привилегированных родов или воинской верхушки (например, могильники в урочищах Униатово и Криворуково у с. Шуровки). Захоронения в них, как правило, относятся к короткому промежутку времени в пределах столетия.

Рядовых членов общества хоронили не только под невысокими курганами, но и в грунтовых могильниках. Для VI в. до н. э. известны Масловский и Пироговский могильники (Петровська Е.О., 1970). Для V–III вв. до н. э. — Грищенецкий и между курганами Чернолесского могильника (Петренко В.Г., 1962).

Погребения совершались в ямах и на уровне погребенной почвы. При первом способе захоронения различаются прямоугольные, квадратные, реже — округлые небольшого размера ямы, вырытые в грунте или в насыпи более ранних курганов, обширные прямоугольные и квадратные ямы только с деревянным перекрытием или с деревянным сооружением внутри. В обоих последних случаях в ямах с одной из узких сторон часто устраивался наклонный спуск — дромос, который, так же, как и яма, имел облицовку и перекрытие из дерева.

На уровне погребенной почвы обнаружены захоронения как без следов могильного сооружения, так и в деревянных гробницах, подобных ямным. Основой их конструкции были столбы по углам, в центре, а в ряде случаев — и по середине сторон у углов входа (табл. 19, 3, 5). Срубы встречаются значительно реже и преимущественно в определенных могильниках (Макеевский). Стены ям в большинстве случаев облицовывали деревянными плахами, досками или вертикально поставленными более мелкими по сравнению с угловыми бревнами. Концы их закрепляли в канавках, прорытых по периметру дна могилы. Встречены два вида перекрытий: накат из бревен или плах в один ряд (табл. 19, 13) или в два крест-накрест (табл. 19, 1) и двускатные кровли (Бобринский А.А., 1905б, с. 14). В ряде случаев над склепами зафиксированы шатровые сооружения (табл. 19, 7) диаметром 16–28 м (Ковпаненко Г.Т., 1984). Такие же шатровые сооружения устраивали и над склепом, построенным на уровне древнего горизонта (Бокий Н.М., 1974). Дно оставалось материковым или покрывалось деревом, а иногда подмазывалось глиной. В кургане 447 у с. Шуровки отмечены оштукатуренный потолок и узорчатый карниз у стен.

Простые ямы или небольшие с перекрытием, а иногда и с обкладкой стен деревом применялись при захоронениях рядового населения на протяжении всего скифского периода. Наиболее характерны они для таких могильников, как Чернолесский, Тенетинковский, Старосельецкий, Куриловский, Грищенецкий.

В склепах и обширных грунтовых ямах с накатом хоронили представителей аристократии. Эти типы погребальных сооружений, восходящие к предскифскому периоду, известны вплоть до IV–III в. до н. э. (табл. 19, 13), однако наибольшее количество их приходится на VI — начало V в. до н. э. Площадь склепов VI–V вв. до н. э. достигает 30 кв. м. Могилы IV–III вв. до н. э. имеют более простое устройство, и размеры их не превышают 12 кв. м. Наиболее хорошо сохранившиеся деревянные склепы VI в. до н. э. раскопаны у сел Глеваха (Тереножкин А.И., 1954), Малая Офирня (Петровська Е.О., 1968), Матусов (табл. 19, 2; Ильинская В.А. и др., 1980), а V и IV вв. до н. э. — у сел Журовка и Бобрица (Бобринский А.А., 1901, 1905).

В IV в. до н. э. в пограничных со степью областях появляются захоронения в катакомбах степного типа (табл. 19, 12). Значительный процент катакомбных могил (до 30) в узкой контактной зоне скорее всего объясняется мирным проникновением степного населения в IV–III вв. до н. э. в южные районы лесостепи.

В погребальном обряде преобладают трупоположения. Обычно покойников клали на дно могилы на какую-нибудь подстилку. В курганах VI и V вв. до н. э. отмечены гробовища, подстилка из коры и поперечные доски.

На протяжении всего скифского периода сохраняется и обряд трупосожжения. Количество трупосожжений заметно возрастает к концу этого периода в Поросской группе, при этом сжигали на стороне, а прах ссыпали в кучку на дно могилы. Трупосожжения с ссыпанием праха в урны единичны (Яблоновка, курганы 1, 4). В VI в. до н. э. широко применялся обряд сожжения шатрового деревянного погребального сооружения, при котором находившийся в склепе погребенный иногда сгорал полностью, но чаще был немного обожжен или не затронут горением (Ковпаненко Г.Т., 1984). В отдельных могильниках сожженными оказывалось 50 % могил со склепами (Гуляй-городский могильник). В V в. до н. э. этот обряд еще сохраняется в полной мере, но с IV в. до н. э. приобретает уже символический характер: над могилой разводится небольшой костер. Культ огня играл весьма значительную роль в погребальном ритуале. Из числа различных его проявлений следует отметить также разведение огня в могиле до погребения, посыпку пола холодным углем, золой, присутствие в могилах красной краски.

Среди трупоположений преобладают вытянутые на спине, но в течение всего скифского периода сохраняется и скорченное положение покойных. Ориентировки как могил, так и погребенных разнообразны. Можно отметить только преобладание северной ориентировки на северной окраине лесостепи и западной — в Поросской группе, а также общее увеличение западной и восточной ориентировок в могилах IV–III вв. до н. э. В могилах достаточно большой процент парных погребений, а в VII–VI вв. до н. э. встречаются и коллективные захоронения. Определенный процент последних — захоронения зависимых лиц, о чем свидетельствуют их положение в ногах главного покойника и отсутствие инвентаря (табл. 19, 9). Социальная значимость погребенного определялась как размерами погребального сооружения и высотой кургана, так и полнотой набора, количеством и оформлением отдельных категорий предметов. Состав инвентаря женских и мужских могил имеет существенные различия. Мужские погребения содержат предметы вооружения, конской узды (табл. 19, 4, 9, 10), женские — украшения, пряслица, зеркала, каменные переносные алтарики — блюда и плиты. Однако встречаются женские могилы с оружием и конской уздой. Обязательной принадлежностью мужских и женских погребений были напутственная пища в горшках и сосуды для еды, а также, особенно с V в. до н. э., куски туш животных с воткнутым в них железным ножом.

Хотя положение уздечек в могилы известно с VII в. до н. э., обряд захоронения верхового коня появляется здесь, как и в степном Северном Причерноморье, только с V в. до н. э. и широкого распространения не получает. Коней (от одного до трех) клали в могилы представителей воинской верхушки (табл. 19, 5). С IV в. до н. э. появляются отдельные конские могилы, вырытые рядом с погребением воина (курган 487 у с. Капитановки). Количество уздечек, положенных в одну могилу, обычно невелико — одна-две. Однако в могилах высшей аристократии их бывает значительно больше. Так, в Репяховатой Могиле VI в. до н. э. обнаружено 16 уздечек, в кургане 400 у с. Журовки V в. до н. э. — 12; в IV–III вв. до н. э. количество уздечек в могилах уменьшается и не превышает четырех. К IV в. до н. э. погребальная обрядность обедняется, уменьшаются размеры погребальных сооружений, сокращается количество инвентаря, сопровождающего погребенного. В то же время именно в IV в. до н. э. появляются захоронения представителей высшего сословия, наполненные золотыми украшениями, бронзовой и серебряной посудой, находящими ближайшие аналогии в царских курганах степной Скифии (курганы у с. Рыжановка, у местечка Шпола). Греческий импорт не сокращается, а, напротив, несколько возрастает в IV–III вв. до н. э., свидетельствуя о стабильности экономики Правобережья.

Формы вооружения и конской упряжи, золотые личные украшения, зеркала, нашивные бляшки, применявшиеся населением Правобережья, — общескифские. Своеобразие инвентаря более всего проявляется в керамике и рядовых украшениях. Судя по неограбленным погребениям в могилу ставили набор сосудов, состоящий из горшка, миски и черпака, кубка или кружки в различных числовых соотношениях. Присутствуют три основные категории посуды: кухонная, тарная и столовая. Они встречаются как в культурных слоях поселений, так и в могилах. Различие состоит в соотношении категорий: на поселениях преобладает кухонная, а в погребениях — столовая посуда.

Истоки основных форм кухонной посуды восходят к керамике чернолесской культуры, где, кроме наиболее распространенного тюльпановидного горшка, встречаются как баночные, так и формы с отогнутым наружу венчиком, дуговидной шейкой и широким корпусом (Тереножкин А.И., 1961, с. 61–63, рис. 36, 37, 44). В жаботинский период увеличивается количество горшков баночной формы, которые становятся преобладающими в раннескифское время (табл. 20, 17); обе формы спорадически встречаются до IV в. до н. э. (табл. 20, 36). Изменяется и орнаментация. Во второй половине VII в. до н. э. горшки украшаются нелепым валиком, расчлененным пальцевыми защипами по тулову и наколами под венчиком (табл. 20, 15). В VI в. до н. э. ведущим типом становится сосуд баночной формы с валиком под венчиком в сочетании с проколами и наколами, сделанными изнутри круглой палочкой (табл. 20, 17, 19). К V в. до н. э. сосуды баночной формы почти выходят из употребления. В V и IV–III вв. до н. э. большинство кухонной посуды имеет вид горшка с отогнутым наружу венчиком, суженным горлом, покатыми плечиками и яйцевидным туловом. Орнамент в виде пальцевых защипов или вдавлений наносился по краю отогнутого венчика, а иногда и по горлу (табл. 20, 28). Этот тип сосудов, плохо прослеживаемый в керамике VI в. до н. э., скорее всего связан с группой горшкообразной посуды чернолесского периода (Тереножкин А.И., 1961, с. 62 сл.).

В качестве тарной керамики употребляли главным образом корчаги, форма которых также восходит к чернолесской посуде. В VI в. до н. э. наибольшее распространение получают хорошо лощеные корчаги типа вилланова (табл. 20, 16). Наряду с ними употреблялись и более мелкие корчаги разных форм (табл. 20, 14). В V в. до н. э. корчаги изредка еще сохраняют сосковидные выступы и лощеную поверхность, однако качество лощения их ухудшается и четкость формы утрачивается (табл. 20, 38). В IV в. до н. э. они выходят из употребления.

Столовая посуда, как и тарная, изготавливалась из хорошо промешанной глины без видимых примесей. Поверхность ее обычно покрывали особым составом и лощили, в результате чего она становилась однотонной, чаще всего черной и блестящей.

К столовой посуде относятся черпаки, кубки, миски, кружки и другие мелкие сосуды редких форм. Наиболее часто встречающимся видом лощеной посуды в архаический период были черпаки (Ильинская В.А., 1975, с. 116; Ковпаненко Г.Т., 1981, с. 80). Выявляя эволюцию черпаков на протяжении VII — первой половины VI в. до н. э., В.А. Ильинская писала: «…от глубоких черпаков с густо и разнообразно заполненными поясами к более широким черпакам с густо заполненным орнаментальным полем и от них к черпакам мелким с радиальной орнаментацией, позднейшие из которых отличаются легкостью и простотой рисунка» (1975, с. 123). В середине VI в. до н. э. орнаментированные черпаки выходят из употребления. Наряду с ними в VII — начале VI в. до н. э. бытуют неорнаментированные черпаки различных пропорций с высокими ручками (табл. 20, 2, 4), которые во второй половине VI в. до н. э. сменяются черпаками с грушевидной формой тулова (табл. 20, 5). В V в. до н. э. эта категория посуды не представлена, а в IV в. до н. э. на смену ей появляются кружки с петельчатыми ручками (табл. 20, 33). Г.Т. Ковпаненко выделила три группы черпаков раннескифского времени и внутри этих групп провела распределение по типам, определив их ареалы (1981, с. 80–86). Появление нестандартных форм сдвоенных черпаков и двуручных (табл. 20, 6, 7) она связывает с влиянием западных культур — лужицкой и высоцкой.

Кубки — некрупные сосуды с отогнутым наружу венчиком, дуговидной или цилиндрической шейкой и округлым туловом, оканчивающимся плоским или округлым днищем с ямкой в центре. Они бывают с орнаментом на тулове и без него. Среди первых Г.Т. Ковпаненко (1981, с. 86) выделила кубки с высокой шейкой и округлым туловом (табл. 20, 8, 9). Система орнаментации кубков в общем аналогична орнаментации черпаков. Кубки без орнамента разделены Г.Т. Ковпаненко на четыре типа. Среди них больше всего с высокой выделенной шейкой и округлым корпусом, а также с прямым коротким горлом и биконическим туловом (табл. 20, 10–12).

В составе лощеной столовой посуды, бытовавшей весь скифский период, наиболее полно представлены миски. Большинство их имеет полусферическое или коническое тулово и загнутый внутрь или реже — прямо поставленный край. Дно мисок бывает плоским, округлым, с вмятиной посредине или же с невысоким поддоном, изредка полым. Хотя на протяжении всего скифского периода встречаются все формы мисок, для раннего времени можно отметить преобладание мисок с полусферическим туловом, с округлым или плоским дном (табл. 20, 23, 24), а для позднего — с коническим туловом на четко выделенном поддоне (табл. 20, 31, 32). Изменяется и орнаментация. Разного рода выступы по краю, каннелюры, резные узоры, заполненные белой пастой, полностью исчезают к V в. до н. э., до конца скифского периода продолжает употребляться только орнаментация в виде наколов с образованием горошин на наружной стороне (табл. 20, 44).

Появившиеся на жаботинском этапе под влиянием культуры Басараби миски с широко отогнутым наружу орнаментированным венчиком и вазообразные формы (табл. 20, 21, 22) на высокой полой ножке (Ильинская В.А., 1975, с. 138 сл.; Мелюкова А.И., 1979, с. 10 сл.) были в употреблении только до середины VI в. до н. э.

В керамическом комплексе V в. до н. э. появляется ряд новых форм столовой посуды — кувшины (табл. 20, 26, 27), вазообразные сосудики на высокой ножке (табл. 20, 39, 40), мелкие сосудики разных форм (табл. 20, 35, 41–43), происхождение которых еще не вполне выяснено.

Ввоз греческой керамики засвидетельствован на Правобережье с конца VII в. до н. э. (Онайко Н.А., 1966). Однако массовое поступление греческих ваз, а также вина и масла в амфорах начинается только со второй половины VI в. до н. э. С V в. до н. э. отмечен ввоз серой гончарной керамики, возможно, из Фракии (Петренко В.Г., 1967, с. 12–13). Одновременно с керамической посудой поступали и бронзовые чаши, черпалки, кубки, ситулы и ойнохои. Вероятно, массовое поступление античной керамики послужило одной из причин упадка местного производства столовой посуды. В это же время в аристократической среде под влиянием скифов распространяется мода на деревянную посуду, украшенную золотыми накладками с изображениями в зверином стиле (Рябова В.О., 1984, с. 31 сл.).

С начала скифского периода на Правобережье складывается своеобразный комплекс украшений, связанный своим происхождением как с местными формами предскифского периода, так и с украшениями позднего бронзового века соседних европейских культур (Петренко В.Г., 1978).

В культуре Правобережья на протяжении всего скифского периода достаточно отчетливо прослеживаются различия между памятниками, тяготеющими к бассейну р. Тясмин, и теми, которые расположены в бассейне р. Рось[1]. Своеобразие этих групп объясняется их различным территориальным положением. Тясминская группа находится на границе со степью, поэтому в ней отчетливо проявилось скифское влияние. Здесь скрещивались торговые пути, шедшие от побережья Черного моря по Ингулу, Ингульцу, и Южному Бугу. Посредничество местной аристократии в торговле обусловило се обогащение, что способствовало и установлению мирных контактов со скифами. В Тясминской группе мы находим наиболее богатые погребения, в курганах этого района сосредоточено особенно большое количество греческого импорта. А в предскифское и раннескифское время здесь наиболее отчетливо прослеживается фракийское влияние. Разнообразные контакты с соседними племенами, по-видимому, явились причиной пестроты погребального обряда, прослеживаемого в данной группе. В Поросской группе влияние соседних культур ощущается значительно меньше. Здесь наблюдается последовательное развитие местных форм погребального обряда и инвентаря. В погребальном ритуале более устойчиво сохраняется обряд трупосожжения, в инвентаре дольше бытуют лощеные формы посуды, меньше греческого импорта. В то же время на северных окраинах группы, особенно в районе Киевщины, чувствуются большая близость с Побужской группой и влияние подгорцевской культуры, выразившееся в распространении сходных типов украшений и керамики.

Побужская группа. Археологические памятники Побужья изучены в значительной степени фрагментарно. Отсутствие здесь погребений VII–V вв. до н. э. препятствует окончательному решению вопроса о правомерности выделения памятников Побужья в качестве самостоятельной локальной группы (Граков Б.Н., Мелюкова А.И., 1954; Археология УССР, 1971, с. 94–97) или включения их в Западноподольскую группу (Смирнова Г.И., 1961, с. 103). Основой сложения культуры скифского периода в Побужье была, как и на Правобережье, чернолесская культура, что определило значительную близость соседних локальных групп.

Наиболее ранним памятником рассматриваемого нами периода является Немировское городище, возникшее на берегу р. Мирки (левый приток Южного Буга) в VII в. до н. э. Площадь его 110 га, высота валов достигает 8 м (табл. 18, 4). В центре на правом высоком берегу располагается акрополь площадью 12,5 га (Моруженко А.А., 1975, с. 66–70). Исследование городища было начато С.С. Гамченко, затем продолжено А.А. Спициным (1911) и М.И. Артамоновым (1949а, в). Остатки жизнедеятельности обнаружены только на акрополе. Здесь расположены фрагментарно сохранившиеся наземные жилища с каменными и глинобитными очагами и землянки. Землянки имели вид круглых помещений. Стенки их вертикальные, диаметр от 4,5 до 7 м, заглублены в грунт до 1,5 м. Шатровообразные крыши опирались на толстые деревянные столбы, прослеженные в центре жилищ, где располагались и глинобитные очаги. Между жилищами обнаружены многочисленные зерновые ямы колоколовидной формы с маленьким верхним отверстием. На дне одной из них найдены обугленные зерна пшеницы (Артамонов М.И., 1952). Немировское городище, являвшееся, по-видимому, племенным центром, было и крупным торговым местом, регулярно посещаемым греческими купцами (Граков Б.Н., 1959), что подтверждается также сравнительно большим количеством находок фрагментов родосско-ионийской расписной керамики VII–VI вв. до н. э. и аттической чернофигурной и чернолаковой VI в. до н. э. (Онайко Н.А., 1966).

Следующий хронологический этап (вторая половина VI–V вв. до н. э.) на Побужье характеризует Севериновское городище (Смирнова Г.И., 1961). Оно расположено на высоком берегу р. Ров (правый приток Южного Буга) и с напольной стороны защищено валом высотою до 5 м и рвом. Разведочное обследование городища выявило часть округлой землянки диаметром около 9 м, углубленной в землю на 1,5 м, с глинобитным очагом.

Поселений V в. до н. э. в бассейне Южного Буга не обнаружено. Скорее всего это объясняется слабой исследованностью района.

Среди поселений позднескифского периода известны два городища у сел Периорки и Якушинцы (Артамонов М.И., 1949в), раскапывалось же только селище Сорока, расположенное на правом берегу р. Соб в Ильинецком р-не (Хавлюк П.I., 1979, с. 34 сл.), которое существовало долго — в IV–III и III–II вв. до н. э. Многочисленные фрагменты амфор и обломки чернолаковой посуды, найденные на нем, датируются в основном IV–III вв. до н. э. По находкам отдельных вещей (гвоздевидные булавки, фрагмент серьги с грибовидной шляпкой) можно предполагать наличие здесь и более раннего слоя, VI–V вв. до н. э. Три жилых помещения, обнаруженные на поселении, были наземными со слабо заглубленным полом. Они имели каркасно-плетневую конструкцию стен, обмазанных глиной. Размеры жилищ 130–150 кв. м.

Погребальные памятники Побужья известны только для IV–III вв. до н. э. Исследовались как погребения рядового населения у сел Периорки и Мизяков (Артамонов М.И., 1947; Лобай Б.I., 1977), так и курганы знати у сел Ильинцы, Париевка, Новоселицы (Бранденбург Н.Е., 1908; Bydlowsky А., 1904).

Рядовое население хоронили под насыпями небольших курганов высотой до 1,5 м, диаметром до 13 м, на уровне древнего горизонта или в неглубоких могильных ямах, изредка со столбовыми конструкциями в них (табл. 19, 16, 16а). Захоронения обычно одиночные, но встречаются и парные. Погребенные лежали вытянуто на спине, головой на север в сопровождении незначительного количества инвентаря, который состоит из керамики, булавок, бус и других мелких украшений. Из оружия изредка встречаются наконечники копий и стрел.

Курганы аристократии достигали высоты 8,5 м, а погребальные сооружения в них в виде деревянных склепов на столбах с дубовой крышей имели площадь до 32–39 кв. м. Погребения, как правило, парные. Обоих, мужчину и женщину, укладывали вытянуто на спине, головой на запад. Погребенных обычно сопровождали одно-два конских захоронения с набором сбруи. В состав инвентаря мужских захоронений входил набор наступательного оружия, состоящий из меча, копий, дротиков, колчана со стрелами, а наиболее богатые имели еще и защитные доспехи. В грабительском ходе кургана у с. Ильинцы была найдена золотая обивка горита с изображениями сцен из жизни Ахилла, такая же, как в богатейших погребениях степной Скифии: Чертомлыке, Мелитопольском и кургане 8 Елизаветовского могильника на Дону.

Украшения в мужских погребениях редки. Женские погребения, напротив, сопровождались предметами украшения одежды и головного убора (в богатейших погребениях золотыми), зеркалами и керамикой. Последняя в большинстве представлена чернолаковыми греческими сосудами и амфорами (Bydlowsky А., 1904).

Распространенные в Побужье погребальные сооружения и обряд находят ближайшие аналогии в правобережной днепровской лесостепи; особенно близки последней обряды рядового населения, среди которых наряду с трупоположениями известны случаи трупосожжения с захоронением праха в урне и возжигание костра над могилой (Периорки). Тезис о слабом влиянии скифской культуры и случайном характере торговых связей Побужья с античными колониями Северного Причерноморья (Смирнова Г.И., 1961, с. 103) следует пересмотреть. Скифское влияние практически не чувствуется в рядовых памятниках, но аристократия подверглась ему не менее, чем среднеднепровская.

Керамику Побужской группы довольно трудно разделить четко по хронологическим периодам, так как в подавляющем большинстве она известна нам из слоев поселений, которые имеют сравнительно широкие хронологические рамки. В целом эта керамика близка среднеднепровской правобережной. Отличают ее на раннем этапе прежде всего качество обработки поверхности (применение лощения кухонной посуды и прекрасное черное лощение столовой и тарной) и резкое преобладание рельефного орнамента при весьма слабом употреблении резного на всех формах столовой посуды (табл. 21, 19, 21–23, 26). Преимущественно данной локальной группе свойственна котлообразная форма посуды, орнаментированной валиками в ранней и неорнаментированная в группе VI–V вв. до н. э. (табл. 21, 34, 35); только здесь найдены баночные сосуды с двумя петельчатыми ручками под краем (табл. 21, 28). Среди мисок значительный процент составляют экземпляры с широким отогнутым наружу венчиком, украшенным рельефным орнаментом (табл. 21, 23). На позднем этапе при большой близости горшковидных форм и мисок (табл. 21, 37–39, 41–43) отсутствует ряд форм, встречающихся на Правобережье (кувшины, мелкие сосуды, мисочки на высоких ножках). В основном это те типы посуды, которые имеют соответствия в керамике Левобережья.

Сходная картина наблюдается и в украшениях. В ранний период в Побужье встречаются в основном те же формы серег, браслетов и булавок, что и на правобережье Среднего Приднепровья, за исключением отдельных локальных форм, например, гвоздевидных булавок с прогнутой в виде пастушеского посоха верхней частью. С IV в. до н. э. Побужье, как и все лесостепные группы, включается в единую область распространения украшений степного скифского типа.

Западноподольская группа охватывает памятники бассейна среднего течения Днестра. Впервые она была охарактеризована как самостоятельная группа Т. Сулимирским (Sulimirski Т., 1936). Он полагал, что в западной Подолии существовали две культуры — скифов завоевателей и местного населения — носителей культуры голиградского типа. А.И. Мелюкова (1958) на основании комплексного исследования поселений и погребений установила единство культуры Западноподольской группы в скифское время, сложившейся в результате смешения существовавшей здесь в предскифское время культуры Гава-Голиграды и продвинувшейся с востока чернолесской культуры. Г.И. Смирнова (1980) видит три слагающих компонента в культуре западной Подолии: гава-голиградский, чернолесский и скифский при определяющей роли последних двух.

Разведочные работы на среднем Днестре выявили очень плотную заселенность данного района в раннем железном веке (Мелюкова А.И., 1958, с. 32; Гуцал А.Ф., 1979, с. 66). Однако раскопки производились лишь на нескольких памятниках.

Поселения раннего скифского времени конца VII–VI вв. до н. э. раскопаны у сел Залесье и Иванэ-Пустэ Барышевского р-на Тернопольской обл. (Ганiна О.Д., 1965, 1984). Ко второй хронологической группе середины VI — начала V в. до н. э. (по А.И. Мелюковой) относятся селища у сел Селище, Долиняны, Оселивка Черновицкой обл. (Мелюкова А.И., 1953; Смирнова Г.И., 1978б; Никитина Г.Ф., 1979). Поселения располагались на склонах у небольших речек и оврагов. Судя по наиболее исследованному поселению у с. Долиняны жилые помещения образовывали вместе с находящимися вокруг них хозяйственными постройками и надворными печами единые хозяйственно-бытовые комплексы, отделенные друг от друга незастроенными участками (Смирнова Г.И., 1981, с. 60). Открытые на поселениях жилища представлены: а) наземными или слабо заглубленными в грунт каркасно-глинобитными постройками овальной или прямоугольной формы площадью 10–25 кв. м с глинобитными печами и открытыми очагами (табл. 18, 15); б) округлыми землянками площадью 15–20 кв. м., очаги которых бывают вынесены за пределы помещения. В восточной части поселения у с. Иванэ-Пустэ находился зольник диаметром 36 м, высотой 3 м. Начатые на нем раскопки выявили погибшую в пожаре постройку с гончарной печью и обломки массивных жаровен диаметром 60–80 см, в тесто которых были замешены зерна злаков и семена бобовых культур. Большое количество зерен хлебных злаков, проса, ячменя, пшеницы оказалось и рядом с жаровнями.

Среди керамического материала поселений у сел Залесье и Иванэ-Пустэ выявлено значительное количество привозной посуды. Греческий импорт на поселении у с. Залесье представлен фрагментами расписных хиосских и сероглиняных лесбосских амфор, а также полихромных родосских и навкратнийских киликов, датирующихся VII и VII–VI вв. до н. э. К VI в. до н. э. относится греческая керамика с поселения у с. Иванэ-Пустэ (Ганiна О.Д., 1984, с. 68, 74, 77). Среди прочего материала много пряслиц, катушек, фигурок животных. Вещевой комплекс поселений, помимо единичных предметов вооружения (стрелы) и конской узды общескифских типов, содержит отдельные украшения и многочисленные булавки.

Орудия труда представлены бронзовыми и железными шильями, железными ножами, резцами, фрагментом серпа. Особенностью западноподольских поселений является употребление вплоть до VI в. до н. э. кремневых орудий-проколок, скребков, вкладышей для серпов и сверл, а также широкое применение в быту костяных и роговых изделий. В то же время находки льячек, слитков и обрезков бронзы, а также железных шлаков говорят о существовании местного бронзолитейного и железоделательного производств.

Погребальные памятники скифского времени были раскопаны во многих местах западной Подолии: у сел Братишов, Новоселка-Гримайловская, Серватинцы, Городница, Бильче-Золотое, Качановка, Ладычин и др. (Sulimirski Т., 1936), а также у сел Ленковцы. Перебыковцы, Долиняны (Мелюкова А.И., 1958; Смирнова Г.И., 1977б, 1979).

Захоронения обычно совершались под курганами, насыпанными из земли и камней. Бескурганные погребения в каменных ящиках, обнаруженные ус. Раковкат (Sulimirski Т., 1936, с. 81), являются исключением. Специфической особенностью Западноподольской группы является применение камня в устройстве насыпи и конструкции могил (каменные оградки вокруг могил, камнем обставлялись степы и выкладывался пол) (табл. 19, 14, 15). В остальном конструкции погребальных сооружений в форме деревянных склепов подобны среднеднепровским (Смирнова Г.И., 1977б, с. 126).

В обряде погребения скифского периода устойчиво сохраняется биритуализм, при этом трупоположения и трупосожжения встречаются в одной могиле. Трупосожжения совершались как на месте погребения, при этом сжигалось погребальное сооружение, так и на стороне с ссыпанием очищенного от костра праха на дно могилы; урновые захоронения редки (Шидловцы, Новоселка-Гримайловская). Вытянутые погребения головой на запад единичны, обычно встречаются скорченные захоронения, в которых преобладает северная ориентировка с отклонениями к западу и востоку.

Большинство известных к настоящему времени погребений относятся к VI в. до н. э., и лишь некоторые могут датироваться началом V в. до н. э.; погребения более позднего периода неизвестны. Набор погребального инвентаря западноподольских могил очень близок среднеднепровскому как по составу (керамика, оружие, конская узда, украшения, зеркала, каменные блюда, ножи), так и по формам.

Местное своеобразие в инвентаре сказывается в значительно более широком распространении топоров и редкой встречаемости мечей в погребениях западноподольских воинов, а также в присутствии отдельных вещей, заимствованных из фракийской узды, и почти полном отсутствии блях, выполненных в зверином стиле. Как в погребениях, так и на поселениях западной Подолии в ранних комплексах постоянно присутствует серая гончарная керамика. Вопреки мнению Т. Сулимирского, причислившего ее к кругу кельтских древностей III–II вв. до н. э., новые исследования позволили отнести серую керамику к северофракийской гончарной посуде VI–V вв. до н. э. (Smirnova G., 1965). Ленная керамика обнаруживает наибольшее сходство с побужской и среднеднепровской правобережной (табл. 21, 1, 2, 4–8, 13–16). Но в отличие от последней здесь почти не встречаются кубки и черпаки, орнаментированные резными и штампованными узорами. Черпаки обычно имеют гладкую лощеную поверхность и высокую ручку с отростком (табл. 21, 11, 12, 17, 18). В орнаментации здесь, как и в Побужье, преобладают каннелюры и выпуклины (табл. 21, 2, 4, 10). Своеобразие керамики западной Подолии объясняется исследователями наличием фракийской основы и влиянием соседних культур.

Специфическими для данной группы являются костяные и бронзовые булавки, завершающиеся стилизованными головками грифонов, и местный вариант бронзовых гвоздевидных булавок с очень маленькой шляпкой и прямым или раздутым в верхней части стержнем, иногда украшенным нарезками. Окраинное положение и наличие фракийской подосновы обусловили более заметные связи Западноподольской группы с культурами средней и Южной Европы — лужицкой и фракийской.

Ворсклинская группа сформировалась на основе культуры правобережного населения, продвинувшегося в бассейн р. Ворсклы на чернолесском этапе (Рудинський М.Я., 1928, с. 48; Ковпаненко Г.Т., 1967, с. 173). Продвижение это было достаточно интенсивным и, возможно, неодноразовым. В раннескифское время бассейны среднего и верхнего течения Ворсклы и ее притоков, рек Коломак, Мерла, Ворсклица и Боромля, заселены уже достаточно плотно; из 66 известных поселений скифского времени не менее 30 возникли в VII–VI вв. до н. э. (Ковпаненко Г.Т., 1967, с. 50). Первые городища строились в тот же период. Наиболее значительные раскопки проводились на селищах VII–VI вв. до н. э. у сел Мачуха (Рудинський М.Я., 1949; Ковпаненко Г.Т., 1970), Пожарная Балка (Ляпушкин И.И., 1961, с. 99–126; Андриенко В.П., 1981) и на городищах VI–V вв. до н. э. у с. Лихачевка (Моруженко А.А., 1984), V–IV вв. до н. э. у пос. Коломак (Ляпушкин И.И., 1982) и VII–III вв. до н. э. у с. Бельск (Городцов В.А., 1911; Шрамко Б.А., 1975а, б; 1983). Все 16 известных ныне ворсклинских городищ расположены по правым высоким берегам Ворсклы и ее притоков, в большинстве случаев на естественно защищенных местах. Склоны плато, на которых находились городища, дополнительно эскарпировались; мысовые городища, помимо вала и рва, ограждавших их с напольной стороны, имели иногда еще дополнительные укрепления, а в ряде случаев вся площадь охватывалась валами, как и на городищах, располагавшихся на плато (Моруженко А.А., 1975).

Исследование оборонительных устройств некоторых городищ Поворсклья привело А.А. Моруженко к выводу о близости их конструкции с оборонительными сооружениями Правобережья и о значительности применяемой фортификационной системы, представляющей серьезное препятствие в случае нападения. Уязвимым местом оказывались деревянные степы (табл. 18, 10), следы сгорания которых послужили в свое время поводом для утверждения о преднамеренном обжигании валов (Фабрицiус И.В., 1949, с. 85–88). Следы пожарищ, датируемых в большинстве случаев концом VI в. до н. э., обнаружены в валах нескольких городищ Поворсклья (Моруженко А.А., 1975).

При общей близости к правобережным, особенностью ворсклинских поселений является наличие на каждом от 10 до 25 зольников, а в единичных случаях — свыше 50 и большое количество следов жертвоприношений в культурном слое и особенно на зольниках. Открыты глинобитные побеленные площадки округлой формы со скелетами или черепами животных и глиняными сосудами на них, жертвенные ямы — также с костяками или черепами животных, а иногда и людей, и отдельные скопления костей животных (череп, моги, часть бока), сложенных кучкой. Исследователи отмечают, что зольники встречались и на территории могильников или вблизи них; известны находки зольников в курганах, где они связаны с основными погребениями. В урочище Осняги возле курганного могильника раскопан зольник с уложенными по кругу черепами и рогами быков (Щегленко А.В., 1983, с. 117).

Среди поселений Поворсклья особое место принадлежит Бельскому городищу, расположенному в междуречье рек Сухая Грунь и Ворскла (табл. 18, 3), — самому большому городищу Восточной Европы скифского времени. Общая площадь его 4020,6 га, протяженность укреплений 25 200 м, при этом высота валов достигает местами 7,5–9 м, а глубина рвов 5,5 м. Это была мощная крепость, укрепленная рвами, валами и деревянными стенами, включавшая три городища: Западное (72 га), Восточное (65,2 га), Куземинское (15,4 га) и не менее девяти больших заселенных участков.

Западное городище, как все поселения ворсклинского типа, покрыто зольниками, их здесь 53. Раскопки выявили на нем культурный комплекс, аналогичный правобережному, начиная с раннежаботинского периода.

Восточное городище, возникшее не позже рубежа VII–VI — начала VI в. до н. э., имеет ряд черт, отличающих его от Западного: иная конструкция оборонительных сооружений, отсутствие зольников, различия в формах и размерах жилищ. Если для Западного городища были характерны большие квадратные землянки площадью около 50 кв. м, заглубленные в грунт на 0,6–1 м, то для Восточного — наземные деревянные постройки площадью около 40 кв. м; землянки же (табл. 18, 16) небольшого размера (9-20 кв. м) встречаются здесь очень редко. Но главное отличие составляет керамика. Если на Западном городище она полностью аналогична правобережной (табл. 22, 1-26), то керамика Восточного городища (табл. 22, 27–54) более близка посуде Северодонецкой группы (Шрамко Б.А., 1983). Особенности двух городищ, входивших в одну оборонительную систему, побудили Б.А. Шрамко выдвинуть гипотезу о существовании на Бельском городище двух этнокультурных групп, характерных для всего Левобережья. Исходя из этого он определяет Бельское городище как центр племенного объединения Левобережья — области расселения будинов и гелонов (Шрамко Б.А., 1975а, с. 119 сл.; 1983, с. 90–92).

В результате многолетних раскопок на Бельском городище было выявлено и его значение как крупного торгового и ремесленного центра. Здесь открыты остатки различных мастерских и производств (табл. 18, 18, 18а, 20, 20а). Кроме того, обнаружено большое святилище с жертвенниками и огромным количеством глиняных вотивных скульптурок, связанных с земледельческим культом плодородия.

Учитывая все приведенные факты, а также значительное сосредоточение населения на городище, количество которого могло достигать 40–50 тыс. человек, и предполагая достаточно высокий уровень развития социальных отношений, Б.А. Шрамко (1984б) пришел к выводу, что Бельское городище являлось поселением городского типа. Это и был город Гелон в земле будинов, описанный Геродотом. В такой гипотезе, несомненно, есть и уязвимые места (Ильинская В.А., 1977), но на данном уровне наших знаний она кажется наиболее правомочной.

Впервые в полном объеме погребальные памятники Поворсклья были изучены Г.Т. Ковпаненко (1967). Курганы составляют как небольшие группы, так и весьма обширные могильники, расположенные вблизи поселений. Около Бельского городища в урочищах Скоробор и Осняги насчитывалось около 1000 курганов (Шрамко Б.А., 1976, с. 409), в Мачухинском могильнике — 160 насыпей (Ковпаненко Г.Т., 1970, с. 146). Большинство курганов сооружено над одним погребением. Впускных погребений немного, они совершались как в курганах эпохи бронзы, так и скифского времени.

Погребальные сооружения в курганах Поворсклья представлены грунтовыми ямами, ямами, перекрытыми накатником из дубовых плах или колод в один-два ряда или склепами различного вида внутри них, такими, как конструкции на 7-14 столбах или со стенами, облицованными деревом, и крышей. Изредка склепы имеют дромос, также облицованный деревом. В ряде курганов в могилах были зафиксированы срубы. Характерной особенностью ворсклинских погребений является покрытие пола лубом, закрепленным с помощью деревянных брусьев, опущенных в поперечные канавки (табл. 23, 1, 1а, 2, 2а).

Подавляющее большинство умерших хоронили по обряду трупоположения на спине с вытянутыми руками и ногами, головой на юго-восток или юго-запад, реже встречаются другие ориентировки. В VI в. до н. э. были погребения и в скорченном положении, чаще так положены впускные погребения. Этот обычай доживает спорадически до IV в. до н. э.

Трупосожжения редки. В кургане Опишлянка остатки трупосожжения ссыпаны в урну и поставлены на дно могилы, в кургане 5 у с. Лихачевки обнаружены остатки сожжения, вероятно, шатровой конструкции на уровне древнего горизонта. В результате длительного горения оказалась прожженной насыпь кургана. В могилу клали одного покойника, по отмечены случаи парных погребений мужчины и женщины и изредка погребений подчиненных лиц, положенных в ногах основного захоронения в скорченном положении.

Состав инвентаря в значительной степени зависел от социальной значимости погребенных. Богатейшие воинские погребения VI в. до н. э. в курганах Опишлянка и Виттова Могила сопровождались предметами вооружения, среди которых в первом погребении встретился горит и колчан — во втором, богато украшенные золотыми бляшками, выполненными в зверином стиле. В горите было 174, в колчане — 238 бронзовых наконечников стрел. Кроме того, в каждую могилу было положено до 10 уздечек. В рядовых могилах предметы вооружения и конской узды встречены в незначительном количестве в мужских погребениях. Изредка встречаются погребения женщин с оружием (курган 1 группы Г у хут. Настельного). Обязательной принадлежностью всех могил является глиняная посуда. В могилах VI в. до н. э. в наборе могло быть до пяти сосудов. С V в. до н. э. количество посуды уменьшается. В IV в. до н. э. лепная посуда в богатых погребениях заменяется привозной греческой чернолаковой и амфорами, ее дополняют бронзовые котлы и чаши, а также деревянная посуда.

В целом Ворсклинская группа по устройству поселений и жилищ, формам погребальных сооружений, вещевому комплексу, несомненно, близка к Правобережной. Наиболее отчетливо эта близость проявляется в раннескифское время. С V и особенно в IV–III вв. до н. э. происходит значительная нивелировка культуры Поворсклья и соседних левобережных групп, что особенно заметно в керамике.

Сейминская группа. Памятники этой группы, которые исследователи относят к скифообразной лесостепной культуре (Ляпушкин И.И., 1950; Iллiнська В.А., 1953), представлены пока только городищами. Значительные раскопки были проведены на городищах Кузина гора (Алихова А.Е., 1962), Переверзево I, Нартово и Марица (Пузикова А.И., 1975, 1978, 1981). Исследователями определено, что заселение Посеймья племенами скифообразной культуры произошло в VI в. до н. э. В V в. до н. э. племена юхновской культуры начинают вытеснять это население и к IV в. до н. э. полностью занимают бассейн Сейма. На городищах данное событие в ряде случаев отмечено слоем пожарищ.

Все городища небольшие, земляные палы их имеют внутри деревянные конструкции, с внутренней стороны перед валами обнаружены деревянные стены, с наружной — рвы (табл. 18, 8). Городища были плотно заселены. Так, на наиболее полно исследованном городище Марица обнаружено 26 жилищ. Все жилища наземные, заглубленные в грунт на 20–40 см, имели в среднем размеры 10–20 кв. м. Стены домов — каркасно-глинобитные. В центре (табл. 18, 11) находился очаг, основание которого иногда заглублялось на 20–45 см. Рядом с жилищами располагались открытые очаги и хозяйственные ямы, многие из них зерновые (Пузикова А.И., 1981).

Керамика состоит из грубых лепных сосудов, главным образом горшковидной формы, орнаментированных по венчику защипами и насечками в сочетании с проколами и наколами под ним, нелощеных мисок, мисок-плошек и значительного количества миниатюрных сосудов (табл. 24, 58–69). Наибольшую близость керамический комплекс Посеймья обнаруживает с лепной посудой Северского Донца, отличаясь большей грубостью фактуры и некоторым примитивизмом форм; здесь полностью отсутствуют кувшины, сравнительно редки миски.

Культурный слой городищ достаточно насыщен находками, характеризующими земледельческо-скотоводческий быт населении, развитие таких производств, как прядение и ткачество, косторезное, бронзолитейное. Интересно отметить значительное количество ранних форм гвоздевидных булавок, найденных на поселениях.

Погребальный обряд населения Посеймья неизвестен. Отдельные курганы в междуречье Сулы и Сейма у сел Обмачев и Борзна и могильник у с. Долинское, отнесенные В.А. Ильинской (1953, с. 121) к памятникам Посеймья, судя по характеру инвентаря скорее всего следует считать памятниками Посульской группы.

Северодонецкая группа. Занимает бассейн верхнего течения Северского Донца с притоками Кды, Мжа, Гомольша, Берестовая в пределах лесостепной зоны. Район этот в древности был очень плотно заселен. Здесь известны 13 курганных могильников, 18 городищ и более 70 селищ скифского периода (Шрамко Б.А. и др., 1977, с. 30 сл.). Около городищ обычно располагаются одно или несколько селищ и курганный могильник. Каждый такой комплекс, по мнению Б.А. Шрамко (1962а, с. 189), принадлежал одной патриархально-родовой общине. Наиболее полно в настоящее время раскопаны городища у хут. Городище, г. Люботин, у сел Караван, Циркуны, Большая Гомольша и селища у сел Островерховка, Шмаровка, Мерефа. Известны три типа городищ: 1) мысовые, 2) окруженные одним валом и 3) состоящие из основного двора и нескольких предградий. Многие городища имеют мощные культурные слои, свидетельствующие о длительности обитания на них, по есть и городища-убежища (Яковлевское, у с. Водяное). Наиболее крупное (площадью 26 га со сложной системой укреплений, тройной линией валов и рвов) находится в центре группы у хут. Городище (табл. 18, 6; Либеров П.Д., 1962). Большинство городищ существовало с начала VI по III в. до н. э., тем же временем датируются и погребения в расположенных рядом могильниках. Как и в бассейне Ворсклы, поселения Северского Донца характеризуются наличием на них зольников, являвшихся местами ритуального ссыпания золы и отходов из домашнего очага. На селище у с. Островерховка их оказалось 60, расположенных пятью группами. Жилища находились вблизи зольников. Формы жилых построек различные: встречаются землянки (Люботинское городище) и наземные постройки овальной и круглой форм площадью до 48 кв. м с каркасно-глинобитными стенами, опорой которым служили неглубоко врытые столбы. Очаги открытые, основание их иногда заглублено. Очагов обычно два, один в жилище и второй — недалеко от наружной стены. Крыша дома могла быть конической, так как в центре помещения в ряде случаев имелась столбовая яма (селища Шелковая и у с. Островерховки). Особый интерес представляет открытое на городище у с. Караван культовое сооружение с зольником, огражденное серповидным валом. В центре его располагались три ямы и овальный тарелкообразный глинобитный жертвенник, поверхность которого была докрасна обожжена и покрыта слоем чистой золы, возможно, от сгоревшей соломы. К нему вела вымощенная песчаником дорожка. В расположенном рядом зольнике и слое было найдено много антропоморфных и зооморфных фигурок, миниатюрных сосудиков, глиняных лепешек с примесью в тесте зерен и соломы, а главное — множество моделей зерен различных культурных растений: пшеницы, ячменя, ржи, гороха, жута, чуфы, проса. По мнению Б.А. Шрамко (1957), обнаруженный им земледельческий культовый комплекс был связан с культом огня и домашнего или родового очага. Значительное количество отходов ремесленного производства, специальная печь для цементации железа, обнаруженные на Люботинском городище (табл. 18, 21, 21а), говорят о том, что городища были крупными производственными центрами по изготовлению большинства железных и бронзовых предметов, употреблявшихся в быту местного населения (Шрамко Б.А., 1966). Обращают на себя внимание весьма ограниченные находки изделий из кости и особенно предметов конского снаряжения.

Основную массу находок на поселениях составляют фрагменты лепных горшков различного размера. Достаточно большой процент греческой, в основном амфорной, керамики (Либеров П.Д., 1962, с. 47) говорит об интенсивных связях с северопричерноморскими колониями, начало которых относится к первой половине VI в. до н. э. Кроме посуды, в слоях поселений встречено довольно много керамических изделий — пряслиц, грузил, лепешек, бус, вотивных фигурок и т. п.

Курганные могильники весьма различны по размерам: встречаются небольшие группы по 10–20 курганов (у с. Циркуны, поселков Печенеги, Коротич) и огромные могильники по 500–700 насыпей (у г. Люботин, с. Большая Гомольша), отдельные насыпи в которых достигают семи-восьмиметровой высоты (табл. 23, 14). В настоящее время раскопано около 50 курганов, главным образом в двух могильниках у с. Большая Гомольша и у г. Люботин (Шрамко Б.А., 1983). Ограбление подавляющего большинства погребений не позволяет проследить развитие форм погребального ритуала. Однако в настоящее время установлено, что в Северодонецкой группе бытовали различные типы погребальных сооружений. При рядовых захоронениях устраивались четырехугольные ямы, перекрытые бревенчатым накатником, в курганах знати — деревянные склепы разного типа с дромосами (табл. 23, 12-15а; Шрамко Б.А., 1983, с. 56–60). В большинстве могил обнаружены одиночные погребения, положенные вытянуто на спине головой на юг или юго-юго-запад, иногда на запад (табл. 23, 16); в ряде случаев прослежена посыпка дна углями, золой и мелом.

Инвентарь погребений из-за ограбления немногочислен. Оружие представлено общескифскими типами бронзовых и железных наконечников стрел до 24 штук в наборе, изредка мечами и копьями. Украшения и предметы туалета состоят из гвоздевидных серег, стеклянных бус, перстней, браслетов, зеркал и бронзовых булавок типов, широко распространенных во всех лесостепных погребениях. Немногочисленная керамика из погребений обычно повторяет формы сосудов, найденных на поселениях, но в кургане 10 у Люботина оказались слаболощеная корчага (табл. 22, 58) и фрагмент сосуда с резным орнаментом. Такая керамика на поселениях Северского Донца неизвестна.

В керамическом комплексе представлены горшки с цилиндрическим, коническим или дуговидно изогнутым горлом, слабо отогнутым венчиком, яйцевидным туловом и небольшим поддоном. По краю венчика и под ним нанесен орнамент, состоящий из пальцевых защипов и отпечатков пальца или косо вдавленной палочки; обычно он дополняется проколами или наколами под венчиком (табл. 22, 59, 60, 68). Орнаментация налепным валиком встречается крайне редко. Среди кухонной посуды известны также крупные сосуды с невыраженным горлом и широко раздутым туловом, служившие, по-видимому, для хранения зерна. С переработкой молока связаны многочисленные цедилки. Довольно большой процент керамики составляют миски, сделанные из хорошо промешанной глины, но обычно без лощения (табл. 22, 55). И, наконец, небольшую группу керамики представляют узкогорлые кувшины (табл. 22, 57, 65). К ним, по-видимому, относятся широкие ручки, украшенные в ряде случаев каннелюрами (табл. 22, 62). Эта форма керамики была характерна для всего Левобережья. Малых сосудиков баночных и кубковидных форм на поселениях встречается немного (табл. 22, 56, 61, 63, 66).

Происхождение культуры скифского времени на Северском Донце, как и в Посулье, остается невыясненным окончательно. Попытка Б.А. Шрамко (1972) связать ее генезис с бондарихинской культурой вызывает справедливые возражения (Ильинская В.А., 1977).

Посульская группа. Археологические раскопки курганов в Посулье и на Псле производились в основном в конце XIX — начале XX в. как археологами, так и местными помещиками. В.А. Ильинской (1968) удалось ввести в научный оборот только 120 из более чем 400 раскопанных курганов. В тех же районах, что и могильники, на Суде обнаружены восемь городищ и следы семи поселений скифского времени. Исследовалось только одно самое крупное городище у с. Басовка (Макаренко Н.Е., 1907; Ильинская В.А., 1965а) площадью 87 га, являвшееся, по-видимому, центром посульской племенной группировки. Оно состоит из трех мысовых городищ общей площадью 12 га, укрепленных по всему периметру, и обширного предградья протяженностью около 2 км, огражденного валом высотой до 3 м и рвом глубиной 2 м (табл. 18, 5). Раскопки на участке «Башта» показали, что возникновение жизни здесь относится к VI в. до н. э. Однако ранний слой небольшой. Басовское городище — памятник прежде всего V–III вв. до н. э. (Ильинская В.А., 1968, с. 186). Тем же временем датируется Кнышевское городище на р. Псел (Ильинская В.А., 1957б). Поселения архаического времени как на Суде, так и на Псле пока не обнаружены.

С ранним слоем на Басовском городище связана землянка округлой формы диаметром около 9 м с небольшим очагом в центре (Iллiнська В.А., 1952, с. 36). В последующие периоды жизни основным типом жилищ были квадратные в плане ориентированные по оси запад-восток наземные столбовые постройки с глинобитными полами площадью от 15 до 50 кв. м (табл. 18, 12). В некоторых из них отмечены внутренние перегородки из прутьев, обмазанных глиной. Печи имели глинобитный под и купольный свод на каркасной основе. Дома неоднократно перестраивались (Ильинская В.А., 1965а). Кроме того, обнаружены три круглых в плане помещения диаметром 3–4 м со слабо заглубленным полом, плетеными обмазанными глиной стенами и центральным столбом (табл. 18, 19). Отсутствие очагов в этих постройках ставит под сомнение использование их в качестве жилищ.

При раскопках найдено большое количество местной лепной керамики и вещи, обычные для всех земледельческо-скотоводческих культур лесостепи: шилья, проколки, серпы, зернотерки, терочники, глиняные пряслица. Интересной особенностью хозяйства жителей Басовского городища является относительно большой процент костных остатков диких животных, отражающий значительную роль охоты.

Несомненное своеобразие Посульской группе придают курганные могильники, сосредоточенные главным образом в двух местах бассейна р. Сулы: в районах городов Лубны и Ромны. У Ромен находятся наиболее обширные могильники (у сел Волковцы, Будки, Аксютинцы, Басовка, Герасимовка и др.), состоявшие некогда из 300–600 насыпей, среди которых было по одному-два грандиозных кургана высотой до 20 м и вокруг несколько 8-10-метровых. Курганы высотой до 20 м известны только среди царских скифских могил степи. Учитывая это обстоятельство, а также концентрацию на Посулье архаических могил (VI–V вв. до н. э.) и их насыщенность вещами воинского обихода при малочисленности архаических погребений в степи и неясности местоположения Герроса — архаического некрополя скифов, В.А. Ильинская обосновала выдвинутую Д.Я. Самоквасовым гипотезу о том, что скифский Геррос времени Геродота следует искать в Посулье, правда, не исключается и другая возможность — считать курганы Посулья воинскими дружинными некрополями земледельческо-скотоводческого населения левобережной лесостепи (Ильинская В.А., 1968).

Трудность разрешения этой проблемы дополняется тем, что курганы Посулья и Псла раскапывались выборочно, преимущественно самые крупные в группах. Это и определило в известной степени теорию о чисто воинском дружинном характере посульских могильников. Без объективного полевого изучения данного района на современном уровне вопрос об «историко-культурном феномене на северо-восточной окраине скифского мира» не может быть разрешен.

Итак, в Посулье, в противоположность другим группам мы имеем дело преимущественно с погребальным обрядом племенной верхушки. Все курганы насыпаны из земли, по-видимому, не за один прием, так как в насыпи многих из них прослежены остатки тризн в виде углей, костей животных, фрагментов керамики. Совершение этого обряда производилось до полного создания кургана. Довольно часто тризна устраивалась и непосредственно на перекрытии могилы или на глинобитной площадке над ним, на которой разводился обширный костер; в остатках костров встречались сожженные кости животных.

Погребальные сооружения представлены тремя основными типами: 1) грунтовая яма, перекрытая бревенчатым накатом; 2) так называемые срубы в ямах, представляющие собой деревянную конструкцию с угловыми, а иногда и боковыми столбами, промежуток между которыми забран горизонтально положенными бревнами или брусьями (табл. 23, 3, 5), и 3) склепы также деревянной конструкции со столбами по углам, а иногда и посередине стен с канавкой по периметру дна, в которой укреплялась вертикальная обшивка стен. Склепы V–IV вв. до н. э., аналогичные по устройству, бывают впущены в насыпи более ранних курганов (табл. 23, ). В ряде могил отмечены уступы для спуска. Особенно сложно устройство могилы в кургане 2 урочища Стайкин Верх V в. до н. э. (табл. 23, 4).

Могильные ямы ориентированы по линии север-юг, а погребенные лежали вытянуто на спине, головой на юг, иные ориентировки встречены сравнительно редко. Для погребений у с. Поповка была характерна посыпка пола известью; в других могильниках она встречается реже, так же, как угли, зола и красная краска; иногда дно могилы обмазывалось глиной и посыпалось известью и охрой.

Случаев трупосожжения в курганах VI в. до н. э. неизвестно, однако в могильнике у с. Поповка, большинство погребений которого относится к VI в. до н. э., почти над каждой могилой обнаружены следы огненного ритуала в виде кострища, разведенного на глиняной площадке над перекрытием; аналогичный обряд зафиксирован и в могильнике у с. Ярмолинцы. Начиная с V в. и в IV в. до н. э. применялся обряд сожжения погребального сооружения, при котором кости скелета оказывались обожженными.

Преобладающее большинство могил содержало захоронения мужчин-воинов, которые в 25 % случаев сопровождались женскими захоронениями; одиночные женские погребения составляют примерно 10 % от общего числа погребений, а один раз было открыто коллективное захоронение девяти человек в одной могиле (Махно Е.В., 1953).

Сопоставление погребального обряда Посулья и других групп лесостепи не приводит нас к выводу о его своеобразии, как это представлялось В.А. Ильинской. Сходные с посульскими деревянные погребальные сооружения неоднократно встречены на Правобережье и в Поворсклье.

Богатые воинские погребения Посулья обычно содержат полный набор вооружения (табл. 23, 5), включающий меч, топор, колчан со стрелами, копья. У стены складывалось защитное вооружение и запасное оружие. Справа от погребенного у восточной стены клали конские уздечки в количестве от двух-трех до 20 в одной могиле и навершия. Украшения личного убора встречаются в мужских погребениях только с V в. до н. э. Это гривны, части парадного головного убора, пронизи.

Женские погребения сопровождаются украшениями, бронзовыми зеркалами, каменными жертвенниками. Напутственную пищу клали в могилы как в виде части туши животного с железным ножом, так и в сосудах.

Керамика из погребений Посулья, хранящаяся в музеях, к сожалению, в значительной части депаспортизована. Однако сохранившие паспорта сосуды из погребений VI в. до н. э. очень важны, так как на поселениях столь ранняя посуда плохо известна. В.А. Ильинская пришла к выводу, что все типы керамики Посулья остаются неизменными с VI в. до н. э. до конца скифского периода, составляя своеобразный комплекс, восходящий к посуде позднесрубной культуры Северного Причерноморья. Исключение в этом комплексе, по мнению В.А. Ильинской, составляют лишь семь-восемь сосудов, близких к правобережным (Iллiнська В.А., 1957а, в). Однако такой вывод не соответствует действительности. Если мы обратимся к комплексам посуды из курганов VI–V вв. до н. э., то увидим, что правобережные формы в них занимают значительный процент: из 39 сосудов из курганов VI в. до н. э. 11 составляют миски (табл. 24, 15, 16), корчаги (табл. 24, 6), чарки (табл. 24, 1–3) правобережных форм, а четыре представлены формами, подражающими правобережным. Среди остальных сосудов многие хотя и не характерны для Правобережья, но встречаются здесь (табл. 24, 4, 12, 17, 33–35 и др.). Кроме того, среди депаспортизованных сосудов из курганов у сел Попонка и Аксютинцы имеются большие чернолощеные корчаги с выступами-упорами на тулове (табл. 24, 5) и чернолощеные миски, а из района г. Ромны происходит типичный для Правобережья черпак с резным и штампованным орнаментом. Ряд корчаговидных форм, мисок и сосудов типа кубков и биконических горшков, покрытых коричневым, серым и черным лощением, происходит из различных мест Посулья. Особенностью посульских погребений является положение в могилы большого количества мелких сосудов, возможно, чисто ритуального назначения.

Основная масса посуды из городищ, большая часть слоя которых датируется V–III вв. до н. э., представлена фрагментами и целыми формами горшков с высоким днищем, округлым туловищем, невысокой шейкой и дуговидно отогнутым венчиком, край которого орнаментирован пальцевыми вдавлениями или насечками и сквозными проколами под ним (табл. 24, 20, 22). Эта категория керамики наиболее близка северодонецкой и сейминской. Столовую посуду Посулья, состоящую из мисок с прямым или отогнутым внутрь краем и узкогорлых кувшинов с ленточными ручками, украшенными продольными желобками, отличает тщательность обработки поверхности, которая покрывалась лощением (табл. 24, 18, 20). Реже встречаются горшочки с носиком-сливом, кружки, вазочки и миниатюрные сосудики. Небольшое количество фрагментов горшков с налепным валиком и чернолощеные черпаки, найденные при раскопках Басовского городища, свидетельствуют о близости посуды раннего слоя с правобережной керамикой.

Не вполне верен и вывод В.А. Ильинской о незначительном месте украшений правобережно-ворсклинских типов (гвоздевидные серьги и булавки) в архаических комплексах Левобережья. Этих украшений на Посулье мало, но мало и женских могил. В тех же случаях, когда украшения имеются, они представлены в VI в. до н. э. исключительно правобережными формами (Герасимовка, Сурмачевка, Ярмолинцы и др.), как и в Северодонецкой группе и на Сейме. Таким образом, основные элементы культуры: характер поселений и жилищ, погребальные сооружения и обряд, керамика и формы украшений Посулья — находят целый ряд параллелей на Правобережье. Это не снимает вопроса о локальном своеобразии Посулья и других левобережных групп, но невозможно не отметить, что близость этих групп к правобережным наиболее отчетливо проявляется в VI в. до н. э. Особенности же каждой из групп более выразительно выступают в следующем, V в. до н. э. В то время в Посулье складывается действительно своеобразный комплекс керамики (табл. 24, 18–22, 26–29) и украшений (крупные гвоздевидные булавки и рубчатые браслеты, серьги в виде опрокинутого конуса и т. п.; Ильинская В.А., 1968, с. 171).

Своеобразие Посулья проявляется в широком употреблении кости для изготовления деталей конской узды и в разработке образов звериного стиля, украшающих преимущественно оружие и узду. Уже с VI в. до н. э. наблюдаются некоторые особенности в трактовке отдельных образов, отличающие их от найденных в других местах. В середине V в. до н. э. происходит оформление локальных вариантов скифского звериного стиля (в лесостепи это Правобережный, Левобережный и Среднедонской), причем искусство Левобережья этого периода, представленное в основном материалами из Посулья, характеризуется большой художественной замкнутостью и самобытностью (Шкурко А.И., 1976, с. 90 сл.).

Среднедонская группа памятников охватывает бассейн среднего Дона в его правобережной части, включающей бассейн р. Тихая Сосна, а в левобережной — междуречье Дона и Воронежа в его нижнем течении. Памятники по левому притоку Дона, р. Битюгу, плохо исследованы, но те, которые известны, позволяют предполагать наличие здесь населения с иной системой хозяйства (Либеров П.Д., 1965, с. 6, 7).

В настоящее время на указанной территории изучены два крупных могильника — Мастюгинский и Частые курганы (Либеров П.Д., 1960а, 1961, 1965, где имеется полная сводка данных о раскопках и публикациях разного времени). Несколько курганов исследовано у сел Русская Тростянка и Дуровка (Пузикова А.И., 1962, 1966).

Кроме курганов, известны 18 городищ и около 20 селищ, из которых раскапывалось около 10. Городища сосредоточены в междуречье Дона и Тихой Сосны. Из 22 поселений этого района 18 составляют городища. Совершенно иная картина прослежена в междуречье Дона и Воронежа, где на 17 поселений приходится только одно городище (у с. Дальняя Чижовка). Преобладают мысовые городища небольшого размера площадью 1,5–8 га (табл. 18, 2), наиболее крупные достигают 15 га. С напольной стороны они ограждаются одним или двумя-тремя рядами валов и рвов. Ограждения по всему периметру встречаются редко (Волошино I–II, Стрелецкое). Валы относительно небольшого размера, земляные, но в ряде случаев в основании вала встречены остатки деревянных конструкций (Большое Сторожевое, Русская Тростянка). Жилища наземные (табл. 18, 13) и полуземлянки с каркасно-глинобитными и столбовыми конструкциями стен. Среди тех и других есть как небольшие по размерам (10–13 кв. м), так и крупные постройки размером до 170 кв. м с несколькими очагами (Архангельское городище). Кроме того, встречаются каркасно-глинобитные наземные длинные дома с углубленной центральной частью, в которой находятся три-четыре очага (поселение Титчиха I). Эта форма постройки не имеет аналогий среди лесостепных памятников скифского времени, а восходит к позднебронзовому периоду Подонья (Москаленко А.Н., Пряхин А.Д., 1969). Все обнаруженные очаги оказались открытого типа с глинобитным подом, иногда на каменном основании; основание очага или несколько возвышалось над полом или, напротив, было заглублено на 10–40 см. Находки на поселениях представлены главным образом глиняной посудой местного производства, импортная керамика немногочисленна. Встречены, кроме того, наконечники стрел IV–III вв. до н. э., фрагменты меча, пращевые камни, ворворки, бляха от конской узды, многочисленные бусы, подвески, перстни, бронзовое зеркало IV–III вв. до н. э., гемма III в. до н. э., железные ножи, топоры, шилья, проколки.

Знакомство населения с бронзолитейным и железоделательным производствами отражают находки бронзовых и железных шлаков, бракованных железных изделий, глиняные льячки, а многочисленные пряслица различных форм, иглы, проколки, кочедыки, отпечатки тканей свидетельствуют о развитии ткачества.

Культовые предметы на городищах представлены глиняными фигурками животных, каменной антропоморфной статуэткой и жертвенными «блюдами» диаметром около 100 см. Вблизи них найдены человеческие черепа, которые А.И. Пузикова (1969а, с. 79) связывает с человеческими жертвоприношениями.

Для погребального обряда Подонья (Либеров П.Д., 1965; Пузикова А.И., 1971) характерны захоронения под насыпями земляных курганов. Курганы располагались группами по 40–50 насыпей на возвышенных местах в 2–8 км от поселений. Большинство погребений основных, но известны и впускные в курганы эпохи бронзы. Погребения в насыпи и на уровне погребенной почвы сравнительно немногочисленны, но встречаются до IV–III вв. до н. э., в то же время на уровне погребенной почвы сооружаются и деревянные столбовые гробницы (табл. 23, 11) с шатровым перекрытием и изредка срубы.

Преобладающей формой могилы с рубежа VI–V вв. до н. э. является прямоугольная грунтовая яма, ориентированная северо-восток — юго-запад и северо-запад — юго-восток (Мастюгино, Русская Тростянка, Дуровка) и север-юг (Частые курганы), в которую иногда ведут спуски — дромосы (Мастюгино, Дуровка). Встречаются ямы, перекрытые деревянным накатом, стены которых в ряде случаев облицованы досками, и наряду с ними — сложные деревянные конструкции на 4-17 столбах (табл. 23, 7, 7а, 8, 8а). Последние характерны для богатых погребений местной знати.

Преобладает обряд трупоположения. Погребенные кладутся вытянуто на спине, головой на северо-восток и юго-запад, остальные ориентировки встречаются значительно реже. Отмечены в основном одиночные погребения, но примерно в 35 % случаев встречаются парные, а изредка и коллективные. Ложе покойника часто бывает выделено с помощью растительных подстилок, глиняных подмазок или деревянных помостов, иногда с деревянным ограждением в виде гроба. Каких-либо заметных изменений в обряде на протяжении VI–III вв. до н. э. не наблюдается.

В 10 % случаев отмечен обряд трупосожжения (Мастюгино, Русская Тростянка, Дуровка), при котором сжигалось все погребальное сооружение, а остатки кострища иногда сбрасывались в яму (табл. 23, 9, 10). Погребения с трупосожжениями встречены лишь в курганах IV в. до н. э., однако исследователи считают, что они органично входят в культурный комплекс Подонья (Башилов В.А., 1963).

Погребенных сопровождали напутственная мясная пища, в которой преобладали части туш лошади и крупного рогатого скота, и разнообразный инвентарь, включающий предметы вооружения, конского снаряжения, украшения, посуду и орудия труда. В погребениях обнаружены довольно много золотых и серебряных оковок деревянных сосудов и металлическая посуда — бронзовые котлы, чаши, гидрия, серебряные ритоны и кубки. Особенностью среднедонских погребений является наличие в инвентаре разнообразных орудий труда. Украшения в отличие от других лесостепных групп, как вооружение и конская узда, имеют общескифские формы, булавки практически не встречаются. Своеобразие вооружения здесь проявляется в значительном проценте железных наконечников прел в колчанных наборах, широком употреблении дротиков и наличии большой группы крючков с зооморфными изображениями, употреблявшимися для застегивания пояса, ремней портупеи, одежды, подвешивания оружия (Гуляев В.И., 1969). Следует отметить, что в погребения из местной посуды ставили преимущественно кувшины (табл. 24, 39) и чашевидные сосуды с проколами (табл. 24, 54–57), из привозной — амфоры.

Кухонная керамика среднего Дона представлена в основном горшками, которые по форме тулова и отогнутости венчика делятся на пять типов. Керамика рубежа VI–V вв. до н. э. орнаментирована налепным валиком с защипами или насечками, в следующий период преобладает орнаментация пальцевым или ногтевыми вдавлениями по краю; сквозные проколы, характерные для украшения посуды левобережной лесостепи, встречаются очень редко (табл. 24, 43, 44, 45, 47). Среди столовой посуды наиболее часты миски, в большинстве случаев покрытые лощением и лишенные орнаментации (табл. 24, 48, 50). Наряду с ними известны чашки-плошки (табл. 24, 50, 52). Характерной особенностью посуды среднедонского комплекса являются кувшины. Среди них преобладают узкогорлые, одноручные, покрытые светлым лощением, но встречаются и двуручные, и без ручек (табл. 24, 39, 40). Орнаментировались на кувшинах только ручки. Особой разновидностью кувшинов являются вазообразные сосуды, украшенные налепными орнаментами (табл. 24, 38).

Только для данной группы памятников характерны некрупные чашечки на выделенных поддонах разной высоты, орнаментированные рельефными полосами и снабженные сквозными отверстиями на противоположных сторонах венчика, вероятно, для подвешивания (табл. 24, 53–55). На основе этой формы здесь возникают в III в. до н. э. подражания античным канфарам (табл. 24, 56, 57).

Положение Среднедонской группы обусловило тесные контакты ее населения с савроматами, племенами ананьинской и городецкой культур, что, в частности, отразилось на появлении отдельных форм ананьинских украшений, орнаментации керамики мотивами, свойственными савроматам, формировании своеобразного искусства звериного стиля (Шкурко А.И., 1976, с. 99–100).

Вопрос о происхождении населения, которому принадлежат памятники среднего Дона, остается пока открытым. П.Д. Либеров (1965) выдвигал гипотезу о местном происхождении культуры раннего железного века. Однако, не говоря уже о памятниках эпохи бронзы, даже немногочисленные комплексы VIII–VII вв. до н. э., открытые на территории среднего Дона, не могут быть связаны непрерывной линией развития с культурой, которую мы знаем здесь только с рубежа VI–V вв. до н. э. В.А. Ильинская считала, что происхождение носителей Среднедонской группы памятников объясняется миграцией скифского племени гелонов с нижнего Дона (1977, с. 90–92). Однако на известных сейчас материалах обосновать и эту гипотезу трудно.


Культура тавров.
(Крис Х.И.)

Вопрос о происхождении названия «тавры» остается пока не вполне ясным. М.И. Ростовцев считал, что это грецизация местного названия племени по принципу народной этимологии (созвучное греческому слову tauvri — «быки»). В последнее время и топонимисты, и историки убедительно доказывают, что этноним «тавры», вероятнее всего, происходит от одноименного названия горной гряды. По Малоазийскому тавру античные авторы называли и другие горные хребты от Кавказа до Пиренеев, что в свою очередь позволяет предположить перенесение этого термина на прибрежную горную часть Крыма, названную Таврикой. Следовательно, не тавры дали название местности, а, наоборот, народ был назван по местности (Соломонiк Е.I., 1976, с. 50).

Геродот так описывает юго-западное побережье Крымского полуострова, заселенное таврами до «Херсонеса Скалистого»: «От Истра уже начинается собственная (старая) Скифия, обращенная к полудню и к ветру ноту до города, называемого Керкинитидою; отсюда страну, прилегающую к этому же морю, гористую и выступающую в Понт, заселяет племя тавров до так называемого Скалистого полуострова; этот последний выступает в море, омывающее его с востока» (Геродот, IV, 99). Несмотря на столь четко указанные Геродотом границы обитания тавров, в настоящее время нет единой точки зрения на их территорию. Основные противоречия проявляются в том, как тот или иной исследователь определяет таврскую и кизил-кобинскую культуры. Последнюю, о чем мы говорили выше, некоторые ученые рассматривают как наиболее ранний этап таврской культуры и в связи с этим определяют северную границу расселения тавров предгорной частью Крыма.

В настоящем очерке тавры рассматриваются в качестве обитателей собственно горной и прибрежной части юго-западного Крыма, соответственно свидетельству Геродота (Крис Х.И., 1981, с. 34–42). Эта часть полуострова и по рельефу, и по природным условиям резко отличается от степи и предгорий; она была мало пригодна для обитания. Не случайно здесь нет ни стоянок каменного века, ни поселений эпохи бронзы, известных на остальной части Крыма. Тем не менее, именно в прибрежной и горной частях юго-западного Крыма найдены многочисленные могильники из монументальных каменных гробниц, которые с конца XVIII в. привлекали внимание путешественников П.С. Палласа и Дюбуа де Монпере, сравнивавших их с дольменами Кавказа и Бретани.

Исследование этих памятников во второй половине XIX в. носило эпизодический характер (Уваров, Кеппен, Чекалев, Филимонов), систематические же раскопки были начаты в 1906 г. Н.И. Репниковым (1909, 1910, 1927, 1935), продолжены А.С. Семеновым-Зусером (1931, 1940) в 30-х годах. Так был получен основной, наиболее значительный и хорошо документированный материал. В послевоенные годы проведены фиксация сохранившихся могильников и раскопки на некоторых из них. Прежде всего поражает при таком обилии могильников (более 50) полное отсутствие поселений. По свидетельству Плиния, на побережье были порты тавров (Plin., IV, 86). Однако создание искусственного берега в наше время и строительство курортов изменили береговую линию, а строительство современных городов окончательно стерло с лица земли остатки таврских поселений на берегу (карта 9). Подтверждением свидетельства Плиния является расположение могильников на возвышенных плато выше береговой линии на 1,5–2 км у источников воды — основного места для поселений. Чаще всего могильники состоят из двух групп, в каждой более 50 гробниц. Расстояние между группами не превышает 400 м.


Карта 9. Таврские могильники VI–V вв. до н. э.

а — Южнобережная группа; б — Южнобайдарская; в — Северобайдарская группа.

1, 2 — Планерское (бывш. Коктебель); 3 — Щеботовка (бывш. Отуз); 4 — Лагерное (бывш. Козы); 5–7 — Богатовка (бывш. Токлук); 8 — Судак; 9, 10, 17–19 — Алушта; 11 — Изобильное (бывш. Корбек); 12 — Шелковичное (бывш. Коуш); 13 — Лесниково (бывш. Стила); 14 — Счастливое (бывш. Биюк); 15 — Зеленое (бывш. Татар-Осман); 16 — Соколиное (бывш. Кокозы); 20 — Гурзуф; 21–26 — Ялта; 27, 28 — Чехово (бывш. Аутка); 29–31 — Гаспра; 32 — Кореиз; 33 — Симеиз; 34 — Голубой Залив (бывш. Лимены); 35 — Оползневое (бывш. Кекенеиз); 36 — Подгорное (бывш. Календо); 37 — Орлиное (бывш. Байдары); 38 — Павловка (бывш. Сахтик); 39 — Родниковое (бывш. Скеля); 40 — Россошанка (бывш. Саватка); 41, 42 — Новобобровское (бывш. Бага); 43–48 — Передовое (бывш. Уркуста); 49, 50 — Широкое (бывш. Биюк-Мускомья); 51 — Чернореченское (бывш. Чоргунь); 52 — Хмельницкое; 53 — Крепкое (бывш. Черкес-Кермен); 54 — Верхнесадовое (бывш. Дуванкой); 55 — Тургеневка (бывш. Тиберти); 56 — Баштановка (бывш. Пычки); 57 — Бахчисарай; 58 — Мраморное (бывш. Биюк-Янкой); 59 — Кроснолесье (бывш. Тавель); 60 — Заречье (бывш. Шумхай).


Крымские дольмены в отличие от кавказских опущены в землю и лишены отверстий в боковой стенке. Они состоят из четырех массивных вертикальных плит. В продольных плитах иногда имеются пазы для установки поперечных плит, концы продольных плит всегда выступают. Плиты покрытия особенно массивны, но толщине иногда превышают 0,5 м. Внутренние размеры каменных ящиков свидетельствуют о скорченном положении погребенных. Неоднократное использование гробниц и грабительские раскопки нарушили первоначальное положение погребенных. Но на основании остатков костяков устанавливается состав погребенных: каменные ящики представляли собой семейные гробницы, содержавшие по нескольку захоронений. Антропологический материал указывает на принадлежность погребенных к европеоидной расе с южносредиземноморским уклоном (Крис Х.И., 1981, с. 55).

Конструктивные особенности, ориентировка гробниц и некоторые детали погребального обряда позволяют в горной части юго-западного Крыма выделить три территориальные группы могильников: южнобережную, южнобайдарскую и северобайдарскую (Крис Х.И., 1981, с. 34–43). В южнобережную группу входит более 20 могильников (между Судаком и Балаклавой). Гробницы расположены рядами, без оград, ориентированы в направлении запад-восток (табл. 25, 63). Наряду с трупоположением в некоторых гробницах этой группы наблюдаются следы трупосожжения и обряда очищения огнем и белым веществом.

В южнобайдарскую группу входит четыре могильника. Все они сильно разрушены; у большинства гробниц отсутствуют ограды. Аналогично южнобережной группе они расположены рядами. Исключение составляют четыре каменных ящика у деревни Скеля, особенностью которых являются примыкающие ограды (табл. 25, 62). В отличие от южнобережной, ящики южнобайдарской группы ориентированы север-юг. В них отсутствуют следы трупосожжения.

Среди могильников южнобайдарской группы наибольший интерес представляет комплекс из семи каменных ящиков в урочище Мал-Муз (из них только один ограблен; табл. 25, 64). Несмотря на их многократное использование, они оказались не потревоженными грабителями и поэтому важны для выяснения особенностей обряда и вопроса о дате каменных ящиков горного Крыма; из них происходит самое значительное количество могильного инвентаря: предметы вооружения и конской узды, украшения. Керамика, как и в южнобережной группе, отсутствует, исключение составляет каменный ящик 6 из Мал-Муза, в котором найдены три сосуда (табл. 25, 18–20).

В северобайдарскую группу входят тоже четыре могильника. Каменные ящики расположены рядами или грядами; каждый ящик заключен в квадратную или прямоугольную оградку из необработанных камней, что составляет специфику этой группы могильников. Гряды ориентированы в направлении северо-запад — юго-восток, ящики — северо-восток — юго-запад (табл. 25, 65), в некоторых случаях устанавливалось положение погребенных головой на северо-восток. В отличие от южнобайдарских и аналогично южнобережным в северобайдарских могильниках встречены следы трупосожжения.

Различия в конструктивных особенностях гробниц и деталях обряда трех указанных групп могильников горного и прибрежного Крыма проявились значительно четче, чем различия в погребальном инвентаре, вероятнее всего, из-за разграбления гробниц кладоискателями. Категории находок одинаковы для всех трех групп: они представлены предметами вооружения, конского снаряжения, украшениями (Крис Х.И., 1981, с. 44–51). Довольно редки находки кинжалов. Кинжалы скифского типа с антенным навершием и почковидным перекрестьем относятся к VI — первой половине V в. до н. э. (табл. 25, 1, 2). К этому же времени принадлежит большинство наконечников стрел (табл. 25, 7-17). Исключение составляют лишь два железных листовидных наконечника, найденные в южнобережной группе могильников, которые относятся к VII в. до н. э. (табл. 25, 6). Отсутствие столь ранних находок в южнобайдарской и северобайдарской группах, возможно, позволяет говорить о постепенном освоении этих районов прибрежными племенами.

Предметы конского снаряжения — железные удила и псалии — являются довольно редкой находкой; они известны во всех группах могильников и синхронны основной массе предметов вооружения (табл. 25, 3–5).

Наиболее многочисленны украшения, значительное число которых происходит из неразграбленных ящиков Мал-Муза, хотя многократное их использование для повторных захоронений не позволяет определить комплекс находок каждого погребения (в одном из ящиков Мал-Муза найдены останки 68 погребенных). Это бронзовые украшения головного убора и нагрудные, браслеты, височные кольца, перстни, детали пышных фибул гальштатского типа, серьги, пронизи, очковидные спирали, булавки, восьмеркообразные бляшки, бусы (табл. 25, 21–30, 32–49, 50–61). Все они синхронны предметам вооружения. Отсутствие надежных закрытых комплексов погребений не позволяет выявить различия между набором предметов, сопровождавших женские, мужские и детские захоронения, которые находились почти в каждой гробнице. Однако относительно хорошо сохранившиеся, не потревоженные ограблениями каменные ящики Мал-Муза дают возможность говорить о том, что некоторые типы украшений в разной степени характерны для различных групп могильников. Так, например, широко распространенные в южнобережной и северобайдарской группах могильников бронзовые восьмеркообразные бляшки найдены только в одном из ящиков Мал-Муза (южнобайдарской группы).

Относительно хорошая сохранность этого комплекса позволяет рассмотреть принципиально важный вопрос для характеристики могильников горного Крыма: следует ли керамику относить к предметам сопровождающего инвентаря? В разграбленных ящиках в некоторых случаях находили обломки разновременной керамики (эллинистической, средневековой и даже современной), и если поздняя керамика не принималась в расчет при датировке погребений, то керамика эллинистического и римского времени некоторым исследователям служила основанием для нее (Лесков А.М., 1965). Каменные ящики Мал-Муза, кроме одного, не содержали керамики; это позволяет говорить о том, что керамика, как правило, не входила в сопровождающий инвентарь таврских могильников. Три сосудика малых размеров из грубой глины, найденные в одном из ящиков (табл. 25, 18–20), ни по форме, ни по характеру обработки поверхности не похожи на сосуды из могильников предгорного Крыма, в которых они являлись основным сопровождающим инвентарем. Этот факт приобретает особое значение при рассмотрении вопроса о единстве и различиях в погребальном обряде племен, населявших горный и предгорный Крым.

Черкес-Керменский могильник, расположенный на северной границе северобайдарской группы, особенно интересен сочетанием разнородных элементов. Одна из гряд этого могильника — гряда Е резко отличается от основной его части и конструкцией ящиков, и характером сопровождающего инвентаря. Она находят аналогии в могильниках предгорного Крыма, принадлежащих кизил-кобинской культуре.

Сравнение конструкции сооружений и сопровождающего инвентаря позволяет четко определить различия могильников прибрежного и горного районов, с одной стороны, и района предгорий, где расположены поселения кизил-кобинской культуры, — с другой. Хотя антропологический материал недостаточен для категорических заключений, он позволяет отметить значительно большее сходство между могильниками предгорий, чем между последними и могильниками горного Крыма. Таким образом, на основании различий могильников удается выделить две группы населения в юго-западном Крыму во второй четверти I тысячелетия до н. э., одна из которых обитала в предгорьях и основала поселения кизил-кобинской культуры, а другая — на побережье и в горах, которую можно идентифицировать с историческими таврами.

Время их появления в прибрежном Крыму достоверно определяется не позднее VII в. до н. э. не только по инвентарю могильников южнобережной группы. Подтверждение этой дате мы находим и в письменных источниках. Описывая войну скифов с Дарием, Геродот сообщает: в ответ на обращение скифов к таврам, как и к другим соседним народам, оказать сопротивление персидскому царю, тавры отказались выступить в составе скифского войска, аргументируя свой отказ тем, что «ни тогда ничем не обидели этот народ (персов. — Х.К.), ни теперь не станем первые его обижать; если враг ворвется и в нашу землю и первый обидит нас, то и мы не стерпим этого, но пока этого не увидим, мы останемся в нашей земле» (IV, 119). По этому упоминанию, восходящему ко времени скифских походов в Переднюю Азию в VII в. до н. э., можно говорить о существовании этнического термина «Тавры» уже в VII в. до н. э.

Сведения письменных источников о таврах значительно пополнены археологическими материалами, однако единственные достоверно связанные с таврами мегалитические памятники — могильники из каменных ящиков — датируются не позднее V в. до н. э. Поистине загадочным остается полное отсутствие археологических источников, которые датировались бы позднее V в. до н. э. В письменных же источниках термин «тавры» существует до эпохи средневековья. После рубежа н. э. появляются новые термины — «тавро-скифы» и «скифо-тавры», которые отражают сложные этнические и культурно-исторические явления, происходившие на территории Крыма, однако в источнике IV в. до н. э. о войне боспорского царя Евмела с варварами (в том числе с таврами) мы находим прямое свидетельство о наличии этих племен в прибрежном Крыму при том, что археологических данных не имеется. Не исключено, что основание Херсонеса в V в. до н. э. сказалось на исторических судьбах прибрежных пиратских племен, не оставивших нам памятников позднее V в. до н. э. По свидетельству Плиния мы знаем о пиратских гаванях тавров на берегу, тавров упоминает Страбон, а у Аммиана Марцеллина говорится о трех племенах тавров, что любопытно при сопоставлении с результатами изучения таврских могильников, позволивших наметить три территориальные группы, возможно, соответствовавшие трем племенам, упоминаемым Аммианом Марцеллином. Эти свидетельства достаточно достоверны для вывода о том, что и в послегеродотово время юго-западный Крым и особенно его прибрежная часть остается областью обитания тавров.

Некоторые источники римского и средневекового времени называют одновременно тавров и тавро-скифов. Так, по Плинию, скифы занимали степной Крым, тавры жили вдоль Южного берега, а между ними, в предгорном и горном Крыму, — скифо-тавры. Даже у Прокопия раздельно упоминаются тавры и тавро-скифы.

Вопрос о происхождении тавров до сих пор не решен. Ф. Брун, М. Эберт, С.А. Жебелев рассматривали тавров как потомков киммерийцев (Брун Ф., 1868, с. 235–256; Ebert М., 1921; Жебелев С.А., 1953, с. 256). М.И. Артамонов высказал мнение о фракийском происхождении тавров (1953, с. 178, 179). П.Н. Шульц, находя сходство таврской культуры с синхронными на Северном Кавказе, отмечал и значительное влияние фракийцев (1959, с. 238, 272). А.М. Лесков высказал предположение о приходе тавров в Крым с территории Северного Кавказа (1965, с. 159). Оба последних исследователя, как мы видели, связывали с таврами и носителей кизил-кобинской культуры, воспринимая их как ранний этап развития таврских племен. Существует взгляд на тавров как на аборигенное население Крыма (Стржелецкий С.Ф., 1962; Щепинский А.А., 1957б, 1977). Х.И. Крис допускает возможность появления тавров на берегах Понта из районов восточного Средиземноморья. При этом она исходит из принадлежности тавров к антропологическому типу восточносредиземноморского варианта европеоидной расы и из сходства образа жизни тавров со средиземноморскими пиратами. Другие предположения она считает маловероятными. Отметим, однако, что из-за недостатка источников каждая из перечисленных гипотез пока не имеет достаточного количества серьезных оснований.


Культура фракийских племен Днестровско-Прутского междуречья в VI–III вв. до н. э.
(Мелюкова А.И.)

В отличие от всех остальных памятников раннего железного века Северного Причерноморья памятники Молдавии тождественны Карпато-Дунайским и Балкано-Дунайским, определенно принадлежавшим фракийским племенам. Лучше всего они известны на территории лесостепи, где присутствие племен фракийской этнической принадлежности устанавливается с XI в. до н. э. Для IV–III вв. до н. э. фракийские памятники зарегистрированы в степи на правобережье нижнего Днестра и Днестровского лимана, а также в двух местах на левобережье нижнего Днестра (Мелюкова А.И., 1979).

Как было сказано выше, вплоть до середины VI в. до н. э. в лесостепи Днестровско-Прутского междуречья продолжали обитать племена, оставившие памятники Шолданештской группы фракийского гальштата. Вторая половина VI–V вв. и начало IV в. до н. э. до сих пор очень слабо представлены археологическим материалом. Поселений VI–V вв. до н. э. в Днестровско-Прутском междуречье неизвестно. К концу VI — началу V в. до н. э. относится пока только единственное погребение, случайно открытое в с. Пыржолтены. Оно бескурганное, совершено в яме с дерево-глинобитным перекрытием, над которым был разведен костер (табл. 26, 1). Сожжение покойного произведено на стороне. Урна с кальцинированными костями была накрыта миской. Погребение сопровождали: полный набор наступательного вооружения, в который входило 37 бронзовых наконечников стрел, железные меч-акинак и наконечник копья; предметы конского убора — железные удила с псалиями, бронзовая лунница и кольцо, железный культовый нож (табл. 27, 1-14). Может быть, к украшениям конской узды относятся обломки небольших изделий из кости в зверином стиле (Лапушнян В.Л., 1979, рис. 3–4). Кроме того, в могиле находился набор керамики, состоящий из четырех лепных и двух гончарных сосудов (табл. 27, 15–20). Если обряд погребения и керамика типично фракийские, то весь металлический инвентарь и украшения из кости относятся к числу вещей, характерных для скифской культуры. Видимо, контакты со скифами обитателей лесостепной Молдавии в конце VI — начале V в. до н. э. были более тесными, чем ранее. Скорее всего этому способствовало проникновение в молдавскую лесостепь какой-то части кочевников из степи в VI в. до н. э., о чем позволяет говорить впускное погребение скифского воина — в одном из курганов эпохи бронзы у с. Старые Куконешты. Оно совершено в катакомбе I типа по обряду, характерному для кочевников-скифов степного Северного Причерноморья (Дергачев В.А., 1979, с. 239–241).

Признаки сильного скифского воздействия наблюдаются и на материалах, полученных при раскопках могильника конца V — начала IV в. до н. э. у с. Данчены, недалеко от Кишинева. Здесь было исследовано более 40 погребений, большинство которых совершено по обряду трупосожжения (27). Значительное число трупоположений (15) исследователи склонны объяснять скифским влиянием (Лапушнян В.Л., 1979, с. 50–60).

Особенностью описываемого могильника, как и близкого к нему могильника у с. Слободзея в Прутско-Сиретском междуречье в Румынии (Buzdugan C., 1968), являются большие размеры могильных ям, предназначенных для захоронения остатков трупосожжения. В таких ямах могли помещаться как одиночные, так и коллективные погребения (от двух до четырех человек). В могильнике у с. Данчены преобладали безурновые погребения, тогда как в Слабодзее — урновые. В Данченском могильнике открыты две могилы, сделанные по образцу скифских степных погребальных сооружений, представлявших собой подражания катакомбам I типа (табл. 26, 2; погребения 93 и 308). Погребения в могильнике оказались сильно разграбленными, но в ряде могил, главным образом таких, которые содержали трупоположения, сохранились бронзовые и костяные наконечники стрел скифских типов V — начала IV в. до н. э. (табл. 27, 24–29), железные наконечники копий (табл. 27, 34), лепная и гончарная посуда (табл. 27, 21–23, 30, 43). Керамика имеет полные аналогии во фракийском мире и по своему происхождению связана с более ранней посудой культуры фракийского гальштата.

Несколько случайных находок железных акинаков VI–V вв. до н. э. в лесостепи Молдавии дополняют наши сведения о скифских элементах в культуре фракийских племен этой территории.

Существенным моментом для характеристики взаимодействий скифов с фракийцами в начале V в. до н. э. является то обстоятельство, что погребение скифского воина у с. Суручены было совершено поблизости от фракийского могильника у с. Данчены. Оно находилось в разрушенном кургане и представляло собой трупоположение, сопровождавшееся набором стрел и мечом-акинаком (табл. 27, 33; Сергеев Г.П., 1961, с. 18, рис. 3).

Очень небольшое число археологических памятников VI — начала V в. до н. э. не позволяет выяснить полную картину жизни в лесостепных районах Молдавии в тот период. Объясняется ли отсутствие поселений простым пробелом в наших знаниях или здесь имела место какая-то более существенная причина, покажет будущее. М.И. Артамонов высказал предположение, что во время похода Дария значительная часть населения покинула земли Днестровско-Прутского междуречья, переселившись на запад (1974, с. 56).

Для IV и III вв. до н. э. известны поселения (их 122), городища (около 40) и несколько могильников (Никулицэ И.Т., 1977). Большое количество археологических памятников свидетельствует о значительной густоте заселения изучаемого района в указанный период. К сожалению, состояние источников не позволяет ответить на вопрос, имел ли здесь место естественный прирост населения или приход родственных племен из соседних областей Карпато-Дунайского района.

Городища строили на правобережье Днестра и в Днестровско-Прутском междуречье, главным образом в центральных районах Молдавии (карта 10). В степной части нижнего Поднестровья известно лишь одно городище у с. Пивденное, расположенное на западном берегу Днестровского лимана, недалеко от Тиры. Одно городище известно и на левобережье среднего Днестра у с. Выхватинцы. Как правило, городища находятся в труднодоступных местах. По конфигурации и системе оборонительных сооружений они делятся на три вида: мысовые, кольцевые и подковообразные (табл. 26, 8, 9). Некоторые городища были защищены конструкцией, в основе которой находились деревянные стены (Бутучены, Матеуцы, Гыртоп-Маре), другие имели лишь земляные валы и рвы (Выхватинское), третьи — земляные валы с прослойкой из кольев, обмазанных глиной, и рвы (Большое Сахарнянское). На отдельных городищах фортификационные сооружения построены из камня. Отмечено наличие бастионов, сложенных из камней (Малое и Большое Сахарнянское) и эскарпирование недостаточно крутых склонов или берегов рек. Городища различны по размерам. Наиболее крупным является Бутученское, его площадь около 20 га (табл. 26, 9), но есть и такие, площадь которых всего 0,6–1 га (Выхватинское, Гыртоп-Маре). Иногда городища располагались гнездами или находились в гуще открытых поселений. Нередко мощно встретить парное расположение городищ, при этом одно имеет большие размеры, второе — малые (например, Большая и Малая Сахарна; Большая и Малая Городка и др.). Большинство городищ служило не только укрытием во время опасности, но и постоянным местом жительства населения; их характеризует довольно мощный культурный слой, насыщенный находками и различными жилыми и хозяйственными сооружениями. На крупных городищах, кроме постоянно обитаемой части, были еще и участки, предназначенные, вероятно, для загона скота (Бутученское). Малые городища являлись убежищами для населения ближайших поселков. Культурный слой на них беден и маловыразителен.


Карта 10. Готские памятники Днестровско-Прутского междуречья (по И.Т. Никулицэ).

а — городища; б — поселения; в — могильники.

1–4 — Крестоуцы II–V; 5 — Липник; 6 — Маркауцы; 7 — Михалашены; 8, 9 — Рудь; 10, 11 — Клокушна IV, VII; 12 — Маркулешты; 13, 14 — Рашков; 15 — Катериновка; 16 — Куратуры; 17 — Глинжены; 18 — Матеуцы; 19, 20 — Стохная I, II; 21 — Парканы; 22 — Олишканы; 23, 24 — Сахарна; 25 — Выхватинцы; 26 — Гульбоака; 27 — Городище; 28, 29 — Требужены II, III; 30, 31 — Фурчены I, II; 32 — Скок; 33 — Будей; 34 — Бранешты; 35 — Исаково; 36 — Кодрянка; 37–42 — Иванча II–VIII; 43 — Бутучены; 44 — Гыртоп-Маре; 45 — Балабанешты; 46 — Калфа; 47 — Коржево; 48 — Балцаты; 49 — Городиште; 50 — Пыржолтены; 51 — Буда; 52, 53 — Городка I, II; 54, 55 — Городка Малая и Большая; 56 — Лозово; 57 — Браила; 58 — Бачой; 59 — Дурлешты; 60–62 — Ульма IV, V, VIII; 63–65 — Костешты I, III, V; 66 — Лопушна; 67 — Пожарены; 68–74 — Ханска; 75–77 — Горешты; 78–80 — Чигирлены; 81 — Малешты; 82 — Липовены; 83 — Фетица; 84, 85 — Бужор; 86 — Ларгуца; 87 — Манойилешты; 88 — Копанка; 89 — Каушаны; 90 — Тудорово; 91 — Паланка; 92 — Семеновка; 93 — Коса; 94 — Пивденное; 95 — Затока; 96 — Сергеевка; 97 — Чебановка; 98 — Широкое; 99 — Заречное; 100 — Желтый Яр; 101, 104 — озеро Ялпуг; 102 — Измаил; 103 — Орловка; 105 — Зернешты; 106 — Кукоара; 107 — Готешты; 108–110 — Гряденица III–V.


Открытые поселения располагались поблизости от воды в окружении плодородных, удобных для обработки земель. Они известны как на пологих склонах оврагов, по берегам небольших рек, так и на высоких плато. Площадь поселков, как и городищ, могла быть разной, но в основном 25–40 тыс. кв. м. Обычно селища располагались компактными группами по четыре-пять и до восьми в одном «гнезде». Реже встречаются одиночные.

На основании немногочисленных данных, полученных в результате раскопок на некоторых селищах, можно говорить об их внутренней планировке. Так, на селище Ханска-Кэпрерия жилые комплексы располагались группами по три-четыре постройки вместе, составляя один ряд вдоль склона. Расстояния между постройками не превышали 8 м, а между группами — 10–15 м. Очевидно, группы жилищ принадлежали родственным семьям, связанным к тому же хозяйственной, социальной и идеологической общностью (Никулицэ И.Т., 1977).

Жилища представлены тремя типами: 1) наземные, 2) со слегка углубленным в материк основанием, 3) полуземлянки. Однако все еще небольшие по площади раскопки на поселениях не позволяют определить, какой тип жилищ преобладал. Большинство наземных домов построено из глины на деревянном каркасе. Традиции постройки таких каркасно-глинобитных домов IV–III вв. до н. э. восходят к приемам строительства эпохи поздней бронзы — начала железного века. Некоторые каркасно-глинобитные дома обкладывали по основанию камнями. На городищах Бутучены и Пивденное известны наземные дома на каменном фундаменте с глинобитными стенами. На городище Пивденное, кроме того, обнаружены остатки домов, стены которых были сложены из сырцового кирпича на основании из рваного камня (Сальников А.Г., 1966, с. 180–182). Видимо, этот прием заимствован обитателями поселения у жителей соседнего античного г. Тира. Дома с углубленными в материк на 0,2–0,5 м стенами по конструктивным особенностям не отличаются от наземных. Площадь их различна. Встречаются большие жилища до 50–70 кв. м и такие, площадь которых колеблется в пределах 12–24 кв. м. Внутри жилищ обнаружены глинобитные очаги, а рядом с жилищами, иногда и прямо в них известны хозяйственные ямы, а также небольшие постройки, видимо, хозяйственного назначения.

Полуземлянки, исследованные на поселениях в Ханске и Пивденном, имеют небольшие размеры. Они углублены в материк на 1,2–1,3 м и имели наземные глинобитные стены.

Основное содержание культурного слоя на городищах и поселениях составляют обломки керамики, среди которых преобладают принадлежащие местной лепной посуде, но немало фрагментов эллинистических амфор. Наряду с ними встречаются обломки античной простой и реже — чернолаковой посуды. На городище Большая Сахарна и на поселении Ханска-Лутэрия обнаружены железные шлаки, что говорит о наличии местного железоделательного производства, а также керамические шлаки — следы деятельности местных гончаров.

Могильники IV в. до н. э. известны главным образом на южной окраине молдавской лесостепи и один в степи. У с. Ханска Котовского р-на на небольшом расстоянии друг от друга открыты три могильника, принадлежавших жителям трех разных поселений. Все могильники грунтовые, без явных следов насыпей (Никулицэ И.Т., 1977). На могильнике Ханска-Лутэрия вскрыты 68 погребений. Лишь 11 из них были погребены по обряду трупоположения, остальные — трупосожжения. Все они совершены в неглубоких и небольших ямах, причем трупосожжения, как и в более раннее время, совершались на стороне, а кальцинированные кости в большинстве случаев помещались в урну. Как и в VIII–VI вв. до н. э., кости складывали в урну в определенном порядке: на дно урны — кости черепа, на них — остатки позвоночника и ребра, а выше — остатки костей рук и ног. В качестве урн использовали обычные бытовые сосуды. Урны сверху покрывали миской-крышкой, иногда другим горшком или камнем. В ряде погребений урны оставались ненакрытыми. Вокруг урны часто ставили один или два сосуда с жертвенной пищей. Изредка встречены мелкие украшения, главным образом бусы, и пряслица. Только и одном погребении с трупосожжением найдена золотая серьга (табл. 27, 40), а в двух погребениях — бронзовые наконечники стрел скифского типа (табл. 27, 31, 32). Так же бедны находками погребения, известные в других местах молдавской лесостепи. Все они принадлежали рядовому населению, не имевшему дорогих вещей. О существовании зажиточной прослойки среди местного фракийского населения в Днестровско-Прутском междуречье IV–III вв. до н. э. говорят случайные находки обломков двух золотых гривен у с. Лэргуцы, серебряных гривны и браслета в с. Матеуцы, выполненных в манере фракийского искусства (табл. 27, 41, 42, 44). Курганы фракийской аристократии IV–III вв. до н. э. хорошо известны в Добрудже и на правобережье нижнего Дуная, где жили родственные описываемым фракийские племена.

На севере Молдавской ССР, у с. Косоуцы Сорокского р-на, исследован курган, в котором обнаружена могила IV в. до н. э. с двумя вставленными друг в друга деревянными сооружениями в виде срубов из вертикально вкопанных плах и бревен (табл. 26, 5; Манзура И.В., 1982, с. 122–129). Погребальное сооружение аналогично гробнице из кургана 2 у с. Перебыковцы в западной Подолии, хотя последнее датируется VI в. до н. э. (Смирнова Г.И., 1979, с. 41–51). Кому принадлежало погребение в кургане у с. Косоуцы, пока определить невозможно.

Особенность Молдавской группы памятников IV–III вв. до н. э., как и для более раннего времени, наиболее ярко проявляется в местной лепной керамике. Последняя существенно отличается от скифской и той, которая в IV–III вв. до н. э. была распространена на других территориях лесостепи Северного Причерноморья. Она представлена сосудами разных размеров в основном тех же форм, которые были характерны для конца VI–V вв. до н. э. Это горшки без шейки или со слабо выделенной шейкой, с почти вертикальными или слегка выпуклыми стенками, сужающимися к устью. Часто горшки имеют ручки-упоры и орнамент в виде валика с защипами, который иногда, как сеткой, оплетает весь сосуд; кроме того, отмечены крупные, сосковидные налепы или иной рельефный орнамент. Встречаются миски разных размеров и форм, которые также часто имеют ручки-упоры у края, и кувшины с невысокой ручкой. Характерной формой являются массивные корчаги с высоким горлом и грушевидным туловом. Они имеют рельефный орнамент и массивные ручки-упоры. Поверхность сосудов, как правило, заглажена, иногда со следами лощения. Из орудий на поселениях представлены железные серпы (табл. 27, 38, 39) такой же формы, как на многих других памятниках оседлого земледельческого населения раннего железного века, и каменные зернотерки. Среди остеологического материала на поселениях лесостепной Молдавии IV–III вв. до н. э. преобладают кости крупного рогатого скота, на втором месте — кости мелкого рогатого скота, на третьем — лошади; кости свиньи составляют всего 6 %.

Фрагменты эллинистических амфор, простой и чернолаковой керамики, найденные на поселениях и городищах лесостепной Молдавии IV–III вв. до н. э., свидетельствуют о взаимодействии местного населения с греками и прежде всего — с греческим г. Тирой в устье Днестровского лимана. Особенно много античной посуды поступало в близлежащие районы к жителям поселений, расположенных на правобережье нижнего Днестра и Днестровского лимана, связанных с этим городом более тесными узами. В меньшем количестве античная импортная посуда встречена на поселениях, удаленных от низовий Днестра, но она имеется на всех памятниках, вплоть до самых северных, таких, как городище Рудь.

Связи фракийского населения Молдавии с племенами правобережной лесостепной Украины, прослеживаемые для VIII — начала VI в. до н. э., для IV–III вв. не наблюдаются. Ничто не говорит и о сколько-нибудь тесных взаимоотношениях со степными скифскими племенами. Из скифских вещей IV–III вв. до н. э. в Молдавии найдены только наконечники стрел, но и они редки. Во всем сходные с памятниками Карпато-Дунайского района и севера Балканского полуострова памятники Молдавии IV–III вв. до н. э. принадлежали гетам — фракийским племенам, которые известны в этих местах по письменным источникам. В более раннее время, в VI–V вв. до н. э., эти земли, вероятно, были подвластны агафирсам.


Скифообразные памятники в средней Европе.
(Мелюкова А.И.)

Распространение памятников скифообразной культуры не ограничивается западными пределами Советского Союза. На территории Карпатского района выделяются две основные локальные группы, где исследовано значительное количество могильников и отдельных погребений с наборами вещей скифского типа. Одна из указанных групп находится в Румынии и занимает главным образом бассейн р. Муреша, другая — в северо-восточной Венгрии, на Потисье. К последней примыкают памятники на территории юго-запада Словакии — так называемая Хотинская группа памятников. Эти группы в 20-х годах нашего столетия были выделены Н. Феттихом и вошли в работы М.И. Ростовцева как скифские памятники в средней Европе (Ростовцев М.И., 1925), появившиеся в результате скифской экспансии на запад.

К интерпретации и характеристике названных памятников обращались в довоенные годы многие зарубежные историки и археологи, такие, как П. Рейнеке, В. Пырван, Г. Чайлд, М. Рошка, Т. Сулимирский, и др. В послевоенные годы значительно увеличилось число исследованных в каждой группе могильников, в результате чего стала возможной более развернутая и полная характеристика групп и оставившего их населения.


Трансильванская группа памятников.

Изучение ее связано с именем румынского ученого В. Пырвана (Pârvan V., 1926). В послевоенные годы раскопки и описания вновь открытых могильников и погребений часто в связи со старыми находками были сделаны И.Г. Кришаном, К. Дайковичем, Д. Попеску, И. Ференци, И. Власа и др. Более полное отражение памятники Трансильванской группы получили в недавно вышедшей монографии В. Васильева, где имеется и полная библиография (Vasiliev V., 1980).

Судя по представленной автором сводке в настоящее время могильники и отдельные погребения скифского типа обнаружены в 93 пунктах Трансильвании. Всего насчитывается 225 погребений, при этом такие могильники, как Теюш, Блаж, Кристешты, Чумруд, и некоторые другие полностью раскопаны. В. Васильев установил, что все могильники грунтовые, не имеют курганных насыпей и состоят из сравнительно небольшого числа погребений (около 20).

Во всех могильниках, кроме исследованного у с. Бэица, который автор считает наиболее поздним, преобладают трупоположения. Трупосожжений только 14 из 225, при этом 7 встречены в упомянутом могильнике у с. Бэица. Такое положение резко отличает могильники скифского типа от местных гето-дакийских погребальных памятников, в которых обряд трупосожжения всегда был единственным или преобладал над трупоположениями.

Погребальные сооружения представляют собой небольшие и неглубокие могильные ямы (в среднем 2×1,5×0,3–1,5 м) прямоугольной или овальной формы (табл. 28, 35–37), не имеют никаких деревянных или каменных конструкций, засыпаны землей, иногда с камнями. Довольно часто встречается посыпка дна могил красной краской, мелом, известью. Скелеты лежат вытянуто, ориентировка неустойчива, но чаще других встречается положение черепом на северо-запад. В головах покойных бывает положена жертвенная мясная пища. Мужские, женские и детские погребения сопровождаются одним-двумя сосудами местных форм. Обычно это крупная корчага, а также миска или черпак. Вся керамика характерна для фракийских племен VI–V вв. до н. э. (табл. 29, 1-17). В ряде могил, видимо, мужских, было положено оружие. Чаще всего встречаются наконечники стрел (они найдены в 60 пунктах), реже — боевые топоры и акинаки, еще реже — наконечники копий. В нескольких могилах с оружием найдены предметы конского снаряжения — удила и псалии, а также небольшое число украшений уздечек.

В могилах без оружия, видимо, женских, находятся глиняные пряслица, украшения — стеклянные глазчатые бусы, бронзовые браслеты, серьги, очень редко — гривны, бронзовые зеркала. В ряде могил как с оружием, так и без оружия встречены бронзовые фибулы. Все известные в Трансильванской группе наконечники стрел (в основном бронзовые, но есть и костяные) относятся к скифским типам VI — начала V в. до н. э. (табл. 28, 1-12). Среди 36 акинаков имеются экземпляры, совершенно идентичные скифским, и оригинальные местные изделия, подражающие скифским, но существенно отличающиеся в деталях. К ним принадлежат кинжалы с очень короткими клинками (табл. 28, 14), однолезвийные короткие мечи (табл. 28, 13), длинный меч с орнаментом в зверином стиле из Деболии-де-Жос (табл. 28, 16). Оригинален, видимо, вотивный бронзовый акинак в бронзовых ножнах из Фирминиша (табл. 28, 15, 18, 20).

Ближайшие параллели в скифских древностях, преимущественно в находках из курганов лесостепи, находят железные боевые топоры с длинным обухом (табл. 28, 19), тогда как двулезвийные железные секиры относятся к числу древностей фракийского круга (табл. 28, 25). К раннескифским типам принадлежат и редко встречающиеся в нескольких погребениях Трансильванской группы наконечники копий (табл. 28, 17). Все находки удил и псалиев В. Васильев относит к древностям скифского типа, что неверно.

К числу скифских принадлежат лишь железные трехдырчатые псалии из погребения 9 у с. Кристешты и бронзовые — из погребения в Чипэу (табл. 28, 32). Как те, так и другие характерны для скифской архаики. Не имеют аналогий в скифских древностях удила и псалии с петлями в разных планах из погребения в Аюде (табл. 28, 21, 24) и удила с крупными кольцами в петлях — из того же могильника (табл. 28, 30). К числу гальштатских форм относятся бронзовые пронизи для перекрестных ремней и другие бронзовые украшения, которые, видимо, являются принадлежностью конского убора (табл. 28, 27–29, 31, 33, 38).

Скифскими по происхождению следует считать бронзовые крестовидные бляхи, по-видимому, относящиеся к колчанам (табл. 29, 21, 22). Близкие параллели в Скифии имеют лишь те из них, которые украшены в зверином стиле (табл. 29, 22). Наряду с ними есть гладкие и орнаментированные параллельными насечками, лишь по форме напоминающие скифские (табл. 29, 21). К числу скифских принадлежит большинство найденных на территории Трансильванской группы бронзовых зеркал (табл. 29, 18, 19). Но наряду с ними встречены два зеркала с геометрическим рельефным орнаментом на обратной стороне диска, не имеющих аналогий в скифском мире (табл. 29, 23). Скифскими можно считать и случайно найденные в двух местах бронзовые навершия (табл. 28, 39), хотя следует отметить, что наиболее близкие к ним по форме происходят с территории Венгрии, а не из Северного Причерноморья.

Что касается личных украшений, то браслеты и серьги с шишечками на концах, а также с обрубленными концами (табл. 29, 20) связаны с кругом фракийских или гальштатских древностей, которые в VI в. до н. э. проникают в лесостепные районы Северного Причерноморья. К типичным фракийским относятся фибулы нескольких типов VI в. до н. э. (табл. 29, 26, 29). Возможно, дериватом скифских украшений являются бронзовая витая гривна и серьги с грибовидными и коническими шляпками (табл. 29, 27, 28).

Из двух бляшек в зверином стиле одна (из погребения 10 в Бэица) близка к типично скифским (табл. 29, 30), а вторая (случайная находка из Шейка-Мика) весьма оригинальна по стилистическим особенностям (табл. 29, 25).

Всесторонний анализ находок позволил В. Васильеву подтвердить высказанное ранее мнение о датировке Трансильванской группы памятников в пределах начала VI — первой половины V в. до н. э. Более поздних материалов скифоидного типа на этой территории пока пет.

В. Пырван впервые сопоставил так называемые скифские памятники бассейна р. Муреш с агафирсами Геродота. В настоящее время к такой точке зрения склоняется большинство как зарубежных, так и советских исследователей. Однако в определении территории, запятой этим пародом, мнения ученых расходятся. Одни (к их числу принадлежит и В. Васильев) ограничивают земли агафирсов только пределами Трансильванской группы памятников, другие, например, А. Вульпе, расширяют локализацию агафирсов, включая в их пределы территории по обе стороны Карпат. В современной Румынии к землям агафирсов А. Вульпе относит район восточных Карпат, занятый памятниками группы Бирсешты-Фериджеле, а на Украине — район памятников Куштановицкой группы (Vulpe A., 1967, р. 206). Однако А. Вульпе считает, что район восточных Карпат был периферийной областью агафирсов, где жили другие племена, лишь в VI — начале V в. до н. э. находившиеся под властью агафирсов.

Существует мнение об еще более значительной территории агафирсов, в которую включаются земли племен, оставивших памятники не только Куштановицкой, но и Западноподольской групп на правобережье лесостепной Украины, а также памятники VI — начала V в. в лесостепи Молдавской ССР и Румынской Молдове. Однако Трансильванская группа памятников существенным образом отличается от названных групп прежде всего обрядом, а также значительным числом вещей, сделанных на месте, хотя и по скифскому образцу. Вместе с тем упомянутые группы дают близкую к трансильванской керамику фракийского облика.

Существенные разногласия имеются по сей день среди ученых относительно этнической принадлежности и происхождения агафирсов. Все исследователи признают пришлый характер населения Трансильванской группы и его отличие от фракийцев — местного населения Карпато-Дунайского района. Отсутствие стабильных поселений и небольшое количество погребений в могильниках позволили В. Васильеву считать пришлое население кочевниками и присоединиться к тем исследователям, которые видят в нем скифов. Вместе с тем, разбирая черты обряда и вещевой комплекс, В. Васильев пришел к выводу, что памятники Трансильванской группы ближе всего к лесостепным, особенно левобережным. А отсюда следует заключение о происхождении пришлого населения с территории лесостепной Скифии. Этот вывод уже подверг справедливой критике С.А. Скорый, который предполагает, что в создании этой группы должны были участвовать скифские кочевники из степи Северного Причерноморья наряду с обитателями лесостепных районов (1983, с. 90).

Наиболее близкой к истине мне представляется гипотеза, высказанная А. Вульпе, по которой агафирсы — это иранцы, народ, родственный скифам, но не скифы (Vulpe A., 1980, р. 220). Придя на территорию современной северо-западной Румынии в начале VI в. до н. э., он был ассимилирован местным фракийским населением и в первой половине V в. до н. э. окончательно растворился в местной среде.


Венгерская, или Потисская, группа памятников.

Венгерская группа скифообразных памятников включает могильники, единичные погребения и случайные находки. Поселений пока не известно. Большинство памятников расположено в северо-восточной Венгрии между Тисой и Дунаем и в изгибе Дуная на правом его берегу, т. е. на Большой Венгерской низменности.

Первая сводка древностей скифского облика, главным образом случайных находок, была сделана Я. Хампелем в 1893 г., а более полная — П. Рейнеке в 1896–1897 гг. Позднее появились работы Мартона Лайоши и Гезы Надь, учитывающие и ставшие известными к тому времени могильники и отдельные погребения. По наиболее значительными из исследований, вышедших до и в начале второй мировой войны, следует признать статьи II. Феттиха (Fettich N., 1928, 1931) и М. Пардуца (Parducz M., 1940, 1943). Крупные раскопки могильников, получивших название «скифские», проводились в 30-х годах и особенно интенсивно — в конце 40-х и в 50-х годах нашего столетия. Наиболее полное отражение и осмысление получили материалы, сопоставляемые со скифскими древностями в работах А. Боттиана (Bottián А., 1955) и особенно М. Пардуца (Parducz M., 1952, 1954, 1955, 1965а, б, 1973). Хотинская группа скифообразной культуры в южной Словакии, близкая к Потисской, известна по работам М. Душека (Dušek M., 1955, 1964, 1971).

В настоящее время на территории Венгрии исследованы более 20 могильников, значительное количество одиночных погребений и несколько курганов. Всего обнаружено около 1 400 погребений. В юго-западной Словакии изучен огромный Хотинский могильник. Венгерские археологи разделяют все открытые ныне памятники на три территориальные подгруппы, но различия между ними слабо заметны как по обряду, так и по инвентарю. Наиболее полно исследованные могильники, такие, как Сентеш-Векерзуг (151 погребение), Бекешчаба-Фениеш (77 погребений), Чаньтелек (28 погребений), дают погребения с трупоположениями и трупосожжениями. Способы захоронения в тех и других случаях неодинаковые. Среди трупоположений есть погребения в скорченном состоянии на правом и реже — на левом боку, вытянутые на спине и изредка сидячие (табл. 30, 39, 40). Ориентированы погребения по-разному, по преобладают западная и восточная ориентации покойников или с отклонениями к югу и северу. Трупосожжения, как правило, производились на стороне. Кальцинированные кости и зола ссыпались в урны или погребались на дне ямы в рассыпанном состоянии (табл. 30, 38, 41, 42). В могильнике в Чаньтелек известны случаи частичного трупосожжения. Все погребения, как трупоположения, так и трупосожжения, находились в сравнительно неглубоких ямах до 1 м глубиной без каких-либо деревянных или каменных конструкций.

Процентное соотношение тех и других погребений в могильниках различное. В Сентеш-Векерзуге преобладают вытянутые трупоположения. В остальных число погребений с трупоположениями и трупосожжениями примерно равно, по среди трупоположений в могильнике в Бекешчаба-Фениеш и Чаньтелек преобладают скорченные погребения, а в Тапиосело вытянутые на спине погребения совсем отсутствуют (64 трупосожжения и 48 скорченных трупоположений).

Помимо могильников, для которых характерно сочетание двух обрядов погребения, известны могильники только с трупосожжениями (Parducz M., 1954, с. 55, рис. 18).

В могильнике в Сентеш-Векерзуг, кроме захоронений людей, найдены 14 конских погребений, расположенных главным образом на специально отведенной площади, на юго-восточном краю могильника. В трех из них находились парные погребения с остатками колесниц. Конские могилы известны также в Диошдьере и Мезёньек. В других могильниках конских захоронений не обнаружено, но в инвентаре погребенного изредка встречались конские удила с псалиями. В могильнике Сентеш-Векерзуг, по-видимому, можно говорить о существовании тризны. Остатками таковой, на мой взгляд, являются четыре «посудных захоронения» (по терминологии М. Пардуца). Разбитые горшки лежали без ям, возле них не было кальцинированных костей и золы или каких-либо других следов погребений.

По наборам погребального инвентаря трупосожжения и трупоположения в грунтовых могильниках не отличаются друг от друга. Однако если сравнивать между собой могильники, то наблюдаются некоторые различия в инвентаре погребений, хотя в целом типы вещей одинаковы. В могильнике Бекешчаба-Фениеш совсем нет оружия и орудий труда. Инвентарь, сопровождавший погребенных, чрезвычайно беден и однообразен: это керамика (от одного до девяти сосудов), ожерелья из пастовых бус, пронизки из кости, из раковин каури, бронзовые браслеты, височные бронзовые кольца и глиняные пряслица. В одном погребении найдена железная дужка фибулы. Несколько более многочислен комплекс вещей в могильнике в Чаньтелек. Еще разнообразнее комплекс предметов из погребений в могильнике Сентеш-Векерзуг. Керамика (от одного до трех сосудов) часто встречается в могилах, содержавших вытянутые трупоположения и трупосожжения. При этом во многих случаях сосуды находились над погребениями, в засыпи могильных ям. В могилах со скорченными трупоположениями керамики меньше, но все же и здесь она известна.

Почти во всех погребениях встречается разнос количество бус, довольно обычны бронзовые браслеты. Те и другие украшения происходят как из женских, так и из мужских погребений. Реже, чем керамика и упомянутые украшения, вместе с погребенными клали другие вещи. Так, только в 31 могиле из 151 раскопанных обнаружены железные ножи, всегда по одному в погребении. В 10 могилах найдены наконечники стрел (от одного до трех) и только в одном случае — 13. Еще реже встречаются копья (в восьми погребениях) — почти всегда по одному и лишь один раз два. В трех могилах найдено по железному топору.

Если правильно было сделано определение пола погребенных, то ножи и наконечники стрел находятся не только в мужских, но изредка и в женских погребениях. Специфически женскими украшениями являются височные кольца или подвески, ни разу по найденные в мужских погребениях с трупоположениями и в могилах с трупосожжениями, вероятно, также женских.

Из других находок следует отметить обломки зернотерок в некоторых могилах с вытянутыми трупоположениями, куски реальгара или серы в 16 преимущественно женских могилах с вытянутыми трупоположениями, но встречающиеся также в погребениях с трупосожжениями и при мужских скелетах.

Помимо перечисленных предметов, в некоторых могилах находятся другие вещи. В женских погребениях с трупосожжением встречены глиняные пряслица, бронзовые кольца и спирали-подвески. В одной могиле (61) с трупосожжением и в погребении (125) с вытянутым женским костяком найдены бронзовые фибулы. В мужском захоронении были найдены железные удила (142). В могильнике Сентеш-Векерзуг лучше, чем в других памятниках этой группы, прослеживается по инвентарю некоторая имущественная дифференциация, поскольку здесь имеются погребения без вещей (их немного), погребения, сопровождавшиеся весьма скромным набором инвентаря, и относительно богатые (таких тоже немного).

Отличаются друг от друга по комплексу сопровождавших предметов и конские захоронения. В одних встречаются только удила с псалиями, в других, кроме удил и псалий, имеются бронзовые бляхи — украшения узды. В могилах, в которых были погребены пары лошадей, найдены остатки колесниц. Интересно, что колесницы положены в могилы или в сожженном, или в поломанном виде.

В трех конских могилах, помимо удил с псалиями, найдена керамика, в двух — по одному железному ножу. В некоторых случаях в могилах коней известны находки бус, раковин Cipraea и обломков зернотерок, т. е. тех вещей, которые встречаются вместе с погребениями людей. Вместе со скелетами копей в двух могилах обнаружены скелеты собак.

Особое место среди рассматриваемой группы памятников в Потисье занимают четыре погребения, близких по обряду захоронений к описанным, но отличающихся богатством погребальных комплексов. Два найдены под курганными насыпями в Зольдхаломпуште (комитат Боршод; Fettich N., 1928) и в Дьёме (АЕ, 1905, р. 235), два представляют собой грунтовые погребения (Тапиосентмартон и Матраселе). Три из них содержат остатки трупосожжений и только в кургане в Дьёме найдено погребение с трупоположением. Курган в Дьёме имел 8 м высоты. Погребение находилось в ямс с четырехугольной деревянной камерой внутри и было ориентировано головой на северо-запад. Вместе с покойником положены обломки двух сосудов и украшения из серебра, золота и электра: височные кольца с конусами на концах, массивный золотой перстень, электровая булавка и обломки бронзового зеркала или бронзовой пластины.

В погребении в Зольдхаломпуште найдены тонкая золотая пластина с изображением бегущего оленя с повернутой назад головой (табл. 30, 34), два обломка цепи из электра с фигурками львов на концах и золотые бляшки-пуговицы полусферической формы с ушком на обороте. Данные о кургане и погребении не сохранились.

В Тапиосентмартон вместе с остатками трупосожжения отмечены электровая бляха с изображением галопирующего оленя (табл. 30, 35), золотое височное кольцо с конусом на конце (табл. 30, 33) и невыразительные обломки сосуда.

В Матраселе в погребении с трупосожжением найдены: бронзовая крестообразная бляха, украшенная в зверином стиле, 35 бронзовых трехгранных наконечников стрел, каменный оселок, две костяные пуговицы от конской узды (для перекрещивающихся ремней), небольшой обломок костяной поделки, вероятно, конец псалия в виде конского копыта, каменный оселок и обломки железного браслета.

Следует отметить еще одно погребение, несколько отличающееся от остальных по погребальному сооружению и деталям погребального обряда. Оно было обнаружено в Монай (Monaj А.Е., 1887, 61). В яме на глубине 1,70 м под слоем сгнившего дерева, очевидно, от перекрытия могильной ямы найдены кальцинированные человеческие кости, зола и угли. Среди остатков трупосожжения лежали 20 бронзовых наконечников стрел, сильно пострадавших от действия огня, и обломки сосуда. Наличие золы и угля, а также следы огня на стрелах свидетельствуют о том, что сожжение производилось на месте погребения.

Что касается форм керамики и вещей, то они в целом сходны с найденными в Трансильванской группе. Большинство вещей так называемого скифского типа здесь так же, как и там, имеют особенности, которые позволяют считать их сделанными на месте (табл. 30, 1, 2, 4, 5, 13, 14, 16–18, 25, 31, 33). Оригинальны удила и псалии. В отличие от скифских псалии наглухо соединены с удилами (табл. 30, 36). М. Пардуц датирует описанную группу памятников VI–IV вв. до н. э. Нижняя дата определяется на основании скифских вещей и бронзовой гидрии из погребения в Артанде, верхняя — на основании присутствия во многих могилах гончарной керамики — черпаков, мисок, горшков, которые считаются кельтскими. Следует заметить, однако, что отнесение гончарной керамики из памятников Потисья к разряду кельтской неубедительно. Ныне доказано появление ее не позднее начала V в. до н. э., видимо, под южнофракийским воздействием (Smirnova G., 1965). Вещи скифского облика на Потисье датируются в пределах от середины VI до первой половины V в. до н. э. Более поздних находок пока нет. Анализируя погребальный обряд могильника Сентеш-Векерзуг и привлекая данные из других могильников этой группы, М. Пардуц пришел к заключению, что пестрота погребальных обрядов объясняется неоднородным составом населения Потисья. Обычай хоронить покойников в вытянутом положении головой на запад или восток, а также трупосожжения и специальные погребения коней, очевидно, относящиеся к могилам воинов, хотя и расположенные отдельно, М. Пардуц считает принесенными скифами. Этот вывод делается на том основании, что для местного бронзового века подобные обычаи не были характерны и распространились только в скифскую эпоху. Погребения с сожжением считаются скифскими, поскольку именно в них было найдено большинство вещей, наиболее характерных для скифов. Скифы, по мнению М. Пардуца, принесли на территорию Потисья и обычай класть вместе с покойниками реальгир или серу. Скорченные погребения, но мнению М. Пардуца, а также А. Боттиана, представляют на Большой Венгерской пизменности местные фракийские элементы. Вместе с тем Пардуц отмечает существование многих черт сходства в погребальном обряде и инвентаре с погребальными памятниками Боснии, принадлежавшими иллирийцам. На этом основании автор предполагает, что в местном населении Потисья преобладал иллирийский этнический элемент, наряду с которым имели место и фракийцы.

Отмечая близкую связь венгерских памятников с памятниками Трансильванской группы, М. Пардуц так же, как и его предшественники (Н. Феттих, М.И. Ростовцев, Т. Сулимирский и др.), считает, что скифы пришли на Большую Венгерскую низменность через северо-западную Румынию. Он обращает внимание на большую архаичность инвентаря трансильванских «скифских» погребений. Это обстоятельство М. Пардуц склонен объяснить тем, что продвижение скифов через Карпаты шло двумя волнами. Первая миграция происходила около 600 г., когда скифы осели на Трансильванском плато, вторая — около середины VI в. через этот район на территорию Венгрии. Первая волна характеризуется вытянутыми погребениями, ориентированными с запада на восток, и серией скифских находок, относящихся к погребальной обстановке. Вторая — погребениями остатков сожжения на дне могилы, погребениями лошадей и, может быть, украшениями колчанов в форме креста (Parducz M., 1954, с. 73). Эта стройная концепция М. Пардуца лишена твердых оснований. Обряд трупосожжения никак нельзя считать скифским по происхождению, так как скифам он был чужд, а вытянутые трупоположения покойных с западной или восточной ориентировкой свойственны не только скифам. Вместе с тем весь комплекс данных свидетельствует, что возникновение Потисской группы памятников не обошлось без прихода на Большую Венгерскую низменность каких-то носителей скифообразной культуры, слившихся с местным населением. По мнению ряда ученых, Потисскую группу памятников следует связывать с сигиннами Геродота (V, 9), которые, по преданию, считали своими предками мидян.

В других местах средней Европы нет групп памятников с комплексом элементов скифской культуры. Однако ареал находок предметов скифских типов очень широк. В бассейнах рек Савы и Дравы на территории иллирийцев встречаются отдельные вещи скифского облика VI — начала V в. до н. э., имеющие наибольшее сходство с найденными на Потисье. М. Пардуц считает, что именно оттуда они и пришли к иллирийцам.

Скифское вооружение — лук со стрелами и акинаки — были распространены у фракийцев. В VI — первой половине V в. до н. э. они чаще встречались в Карпато-Дунайском районе, на территории Румынской Молдовы и Молдавской ССР. В IV в. до н. э. они более известны у фракийских племен Балкано-Дунайского района. В ряде мест Карпато-Балканского района найдены предметы, выполненные в манере скифского искусства звериного стиля. Однако чаще встречаются изделия, лишь подражающие скифскому звериному стилю, отвечающие вкусам и традициям фракийского искусства. Особенно яркое выражение это нашло в украшениях конских уборов IV в. до н. э., сделанных местными мастерами для лошадей фракийской знати (Мелюкова А.И., 1979).

На территории лужицкой культуры в Польше к 1972 г., по З. Буковскому, были известны 84 пункта с находками наконечников стрел второй половины VI–IV в. до н. э., нескольких акинаков, главным образом в западных районах, и гвоздевидных височных колец VI–V вв. до н. э., преимущественно в восточных районах Польши. Наконечники стрел были найдены в единичных экземплярах в лужицких погребениях, на многих городищах со следами разрушений, в скальных убежищах и пещерах. В связи с этим исследователи предполагают, что появление оружия на территории Полыни объясняется военным походом или походами скифов в конце VI — начале V в. до н. э., достигавших западных окраин лужицкой культуры. По мнению З. Буковского, это был скифский набег, совершенный как продолжение второй волны скифского вторжения на территорию средней Европы. В результате этого образовались Кустановичская, Векерзугская (Потисская) и Хотинская группы, т. е. появились памятники, которые можно считать оставленными сигиннами. Эта волна, по мнению исследователя, двигалась со стороны лесостепи среднего Приднепровья. Кочевники степи исключаются. Принадлежностью убитого или раненого предводителя скифского военного рейда 3. Буковский считает и знаменитый клад золотых вещей, состоящий из украшений, оружия и нескольких уздечных блях, найденный у с. Виташково (бывшее Феттерсфельде; Furtwängler А., 1883).

В восточной зоне лужицкой культуры отмечены находки отдельных наконечников стрел скифского типа VI–IV вв. до н. э. в некоторых могилах Тарнобжегской и Высоцкой групп, а также сделанные случайно. Бронзовые височные кольца и булавки, близкие к найденным в лесостепной Скифии, особенно многочисленны в междуречье Вислы и Сены. 3. Буковский вполне справедливо считает лишь некоторые из них импортом с Востока, тогда как большинство должно быть определено как местные, подражавшие импортным. Попадание украшений в восточную зону лужицкой культуры объясняется существованием торговых связей ее носителей с лесостепным населением по пути, который шел из района Киева через Полесье вплоть до Ютландии (Bukowski Z., 1977).

Стройная концепция З. Буковского, которая является как бы дальнейшим развитием и конкретизацией точки зрения, высказанной в свое время Т. Сулимирским, весьма уязвима для критики. Скифское вооружение, бывшее передовым для своего времени, могло попадать в отдаленные районы необязательно в результате набегов или каких-то военных вторжений скифов, по и в результате прямых и опосредствованных связей, как и украшения. Явное тому свидетельство — ареал скифских стрел, помимо средней Европы, охватывает западную территорию вплоть до французского побережья Атлантики.


Скифская материальная культура

Выше было сказано о различиях, которые существовали в культурах степных и лесостепных племен Северного Причерноморья, и об особенностях локальных вариантов в той и другой культуре.

Остановимся теперь на общих элементах, свойственных всем племенам, жившим на этой обширной территории. К их числу принадлежат прежде всего оружие, конское снаряжение и звериный стиль, господствовавший в искусстве скифов и их ближайших соседей. Много общего, кроме того, наблюдается в личных украшениях, предметах туалета и других вещах.


Оружие, конское снаряжение, повозки, навершия.
(Мелюкова А.И.)

Оружие. Самый распространенный вид наступательного вооружении представлял собой лук со стрелами. Скифские луки были сложными, сделанными из нескольких деревянных частей, деталей из коры, рога, кости и, очевидно, сухожилий. В погребениях целые луки не сохранились. Единственный лук сравнительно неплохой сохранности происходит из кургана 2 группы «Три брата» под Керчью. Он состоял из трех деревянных пластин, обмотанных по спирали полоской коры (Бессонова С.С., 1973, с. 247, рис. 6). В нескольких курганах сохранились наконечники из кости или рога и пластины из распиленной трубчатой кости, видимо, от средней части луков. К концам луков Е.В. Черненко относит и скульптурные головки хищной птицы или барано-птицы, найденные в некоторых курганах VII–VI вв. до н. э. (1981, с. 15, рис. 5, б). Довольно полное описание скифского сложного лука сохранилось у Аммиана Марцеллина: «В то же время как луки всех пародов сгибаются из гнущихся древков, луки скифские… вогнутые с обеих сторон широкими и глубокими внутрь рогами, имеют вид лупы во время ущерба, и середину их разделяет прямой и круглый брусок» (История, XXII, 8, 10). Достаточно ясное представление о форме скифского лука можно составить по изображениям на предметах торевтики, а также по бронзовым моделям, найденным в ряде мест (табл. 34, 3; 31, 2, 3). Скифский лук имел форму, близкую к греческой букве Σ, и длину 0,6–0,7 м, по были луки длиной около 1 м. Форма и размеры скифского лука приспособлены для стрельбы с коня, однако такие же луки употреблялись и в пешем бою.

Стрелы соответствовали лукам и поэтому имели длину 60–70 см и небольшой бронзовый (реже железный) или костяной наконечник. Древки стрел с оперением на конце часто окрашивали в красный или красный с черным цвет. Сохранившиеся в погребениях древки гладкие, тщательно отшлифованные. Оканчиваются древки небольшим расширением с выемкой для тетивы. Для изготовления древков использовались разные породы дерева — береза, ясень, тополь, а также тростник. Известны случаи употребления составных древков, когда из дерева делали верхние и нижние их концы, а середину — из тростника (Яковенко Э.В., 1972, с. 263 сл.). Скифские луки, по-видимому, оставались неизменными в течение всего скифского периода. Постепенно совершенствовалась форма наконечников стрел, что приводило к увеличению дальнобойности стрельбы из лука и росту пробивной силы стрелы (Мелюкова А.И., 1964). В VII–VI вв. до н. э. употреблялись главным образом довольно массивные двулепестные наконечники стрел листовидной или ромбической формы без шипа или с острым шипом на выступающей втулке (табл. 31, 4). Наряду с ними существовали трехлопастные и трехгранные наконечники, имевшие выступающую втулку, иногда с шипом (табл. 31, 5–7). Появившиеся в то же время массивные трехлопастные наконечники с внутренней втулкой, головка которых имела треугольную или сводчатую форму, вытеснили двухлопастные в конце VI — начале V в. до н. э. В колчанных наборах первой половины V в. до н. э. они господствовали (табл. 31, 8, 9). Вместе с ними употреблялись наконечники стрел с головкой такой же формы, но имевшие выступающую короткую втулку, а также трехгранные с внутренней и выступающей втулкой (табл. 31, 9, з, к).

Во второй половине V в. до н. э. меняются пропорции трехгранных и трехлопастных наконечников стрел. Они становится уже в основании и более вытянутыми в длину. Концы лопастей или граней часто оформляются как острые шипы.

В IV–III вв. до н. э. сколько-нибудь заметных изменений форм не происходило, но более широкое распространение получили небольшие трехгранные наконечники с внутренней втулкой (табл. 31, 20–24).

Длительное использование бронзы для изготовления наконечников стрел было вызвано тем, что большие серии наконечников легче и быстрее отливать из бронзы, чем ковать из железа. Колчанные же наборы скифов состояли из 50–60 и более (до 200) стрел. Многие воины, особенно дружинники и знать, имели по нескольку колчанов. Железные наконечники стрел появились одновременно с бронзовыми, но, находясь с бронзовыми в некоторых колчанах VI в. до н. э., отсутствовали в большинстве колчанных наборов V и IV вв. до н. э. В IV–III вв. до н. э. они вновь появляются, но лишь на среднем Дону составляют комплексы, часто преобладая над бронзовыми, или заполняют колчан целиком без сопровождения бронзовых (табл. 31, 25, 26).

Все найденные в Северном Причерноморье железные наконечники стрел втульчатые, имеют плоскую или трехлопастную головку, по форме повторяют бронзовые. Костяные наконечники стрел встречаются в небольшом количестве в некоторых колчанных наборах на протяжении всей скифской эпохи. Формы их мало меняются с течением времени. Они трехгранные, пирамидальной формы или пулевидные, круглые в сечении.

Для ношения лука и запаса стрел скифы использовали гориты и колчаны. Специфическими для скифов и их ближайших соседей были гориты — футляры для лука и стрел. Они хорошо известны по изображениям скифов на предметах северопричерноморской торевтики и на скифской монументальной скульптуре, а также по находкам в царских курганах IV в. до н. э. золотых и серебряных пластин, покрывавших целиком наружную поверхность футляра (Черненко Е.В., 1981, рис. 53, 54, 56, 58). То обстоятельство, что на всех изображениях скифов представлен именно горит, а не колчан, позволяет считать этот вид воинского снаряжения у скифов основным приспособлением для ношения лука и стрел. С течением времени форма горитов, видимо, существенно не менялась. Изменения происходили в системе и сюжетах украшений их наружной поверхности.

Горит имел форму продолговатого футляра, несколько сужающегося книзу (табл. 31, 27–30). В разрезе он мог быть овальным или круглым. Нижние края его слегка закруглены. В левой верхней части — прямоугольный выступ для защиты тетивы лука, помещенного в большое отделение горита. Сверху этого отделения — небольшой карман для стрел. В одних случаях карман сверху закрывался прямоугольным клапаном, в центре нижнего края которого помещалась застежка. Застежки в виде продолговатой рифленой палочки или палочки с зауженными концами и выемкой в центре, сделанные из кости, рога, а иногда из бронзы или бронзы, обтянутой золотом, найдены во многих курганах, особенно VI–V вв. до н. э. (табл. 31, 10–16). В IV–III вв. до н. э., видимо, более широко были распространены гориты, у которых устье кармана для стрел не закрывалось клапаном. Такие гориты мы видим на большинстве изображений. Они изготавливались из дерева (топких досок) и покрывались кожей. Горит из кургана Опишлянка на Харьковщине сделан из бересты, покрытой коротким черным мехом. Для придания необходимой прочности вдоль боков и низа размещались железные стержни.

О существовании колчанов наряду с горитами определенно свидетельствуют находки в курганах 31 и 32 Бобрицкого могильника на Каневщине остатков кожаных мешочков с небольшим количеством наконечников стрел. Е.В. Черненко, однако, полагает, что в таких мешочках носили не стрелы с древками, а только запасные наконечники стрел.

Горит или лук с колчаном скифы всегда носили на левом боку прикрепленным к поясу, как мы видим это на изображениях.

Второй широко распространенный вид наступательного вооружения скифов и их соседей — копья. Это оружие могло использоваться в ближнем конном и пешем бою и тогда применялось как колющее, но могло быть и метательным. Скифские копья имели железные наконечники, железные подтоки, надевавшиеся на нижний конец древка. Длина большинства скифских копий от 1,70 до 2,20 м. Эволюция копий шла в том же направлении, что и стрел. Копью, вернее, его железному наконечнику, старались придать такую форму, которая бы наиболее эффективно поражала противника, имевшего щит и кожаные или металлические доспехи. Самая удачная форма наконечника копья была выработана к IV в. до н. э. (табл. 31, 36, 37). В более раннее время, в VI–V вв. до н. э., применялись копья с довольно тонкими и легкими наконечниками лавролистной формы (табл. 31, 32–35). В IV–III вв. до н. э. скифские копья имели наконечники с длинным пером остролистной формы, ромбическим или овальным в разрезе (табл. 31, 36, 37).

В это же время в Скифии появились копья, длина которых намного превышала отмеченную выше и равнялась 2,5–3,1 м. По определению Е.В. Черненко, такие копья были «штурмовыми» пиками подобными тем, которые изображены в руках тяжеловооруженных сарматских воинов на стенах боспорских склепов. Ими можно было сражаться конному воину с конными противниками, достать пешего воина, вооруженного коротким копьем, оставаясь вне пределов его досягаемости. Если короткое копье воины держали в одной руке, то длинное брали обеими руками (Черненко Е.В., 1984б, с. 231–234).

Специально для метания служили дротики. Появившись еще в VI в. до н. э., они широко распространились в IV–III вв. до н. э. у степных племен, на среднем Дону и в меньшей степени — у населения среднего Приднепровья. Железные наконечники дротиков отличались от наконечников копий тем, что имели короткое жаловидное перо на конце длинного стержня, являвшегося продолжением втулки (табл. 31, 38). Нижний конец древка, так же, как у копий, оковывали железом. Длина дротика равнялась длине копья. Использовались они главным образом конными воинами.

Оружием ближнего боя конных и пеших воинов были железные мечи и кинжалы. Этим видом вооружения пользовались главным образом дружинники и скифская знать. В погребениях рядовых воинов-общинников мечи и кинжалы встречаются гораздо реже, чем копья, особенно в тех, которые датируются VII–V вв. до н. э. В IV–III вв. до н. э. количество рядовых погребений с мечами несколько возрастает. Наиболее ранние экземпляры определенно VII в. до н. э. происходят с территории Северного Кавказа. Именно там, очевидно, вырабатываются характерные для скифского периода мечи и кинжалы. Прототипами для них, по всей вероятности, служили биметаллические и железные кинжалы киммерийской эпохи (Лесков А.М., 1971, с. 75–91; Шрамко Б.А., 1984в, с. 22–33).

По форме мечи и кинжалы абсолютно одинаковы и отличаются друг от друга только размерами. Большинство скифских мечей довольно короткие. Их длина колеблется от 0,50 до 0,70 м. Реже встречаются мечи длиной до 1 м или несколько более. Кинжалы имели длину 30–40 см.

Меч использовался как колющее и рубящее оружие. Об этом мы можем судить по изображениям. Так, воспроизведенные на гребне из Солохи пеший и спешившийся скифы действуют мечом, как колющим оружием, а на серебряной пластине от горита из того же кургана один из скифов, участвующих в бою, действует мечом, как рубящим оружием. Рубящим оружием конных воинов были длинные мечи (Скорый С.А., 1981, с. 19–25).

Короткие мечи, происходящие из курганов Северного Причерноморья, служили прежде всего колющим оружием. Именно с этой их функцией связана эволюция, наблюдаемая в форме клинка мечей от VI до III в. до н. э. В VI–V вв. до н. э. существовали мечи с клинками двух форм; 1) с почти параллельными лезвиями и 2) в виде треугольника с довольно широким основанием (табл. 32, 1, 4, 5). В IV–III вв. до н. э. клинки большинства мечей имели форму треугольника с узкими основанием, вытянутого к вершине — острию (табл. 32, 12–15). Мечи с такими клинками так же, как копья с остролистым пером, наиболее эффективно наносили колющий удар. Они отличались от греческих или иллирийских мечей, имевших широкий однолезвийный клинок, приспособленный прежде всего для рубящего удара.

В IV–III вв. до н. э. у скифов появились, по не получили широкого распространения однолезвийные мечи (табл. 32, 16). Однако их клинок был также узким с острым концом, как и у двулезвийных мечей. Поэтому однолезвийные скифские мечи по своим функциям, по-видимому, ничем не отличались от двулезвийных.

Заметно изменялась с течением времени форма наверший и перекрестий мечей и кинжалов. В VI в. до н. э. преобладали брусковидное навершие, массивное сердцевидное, бабочковидное или почковидное перекрестья (табл. 32, 1, 3–5). В V в. до н. э. эти формы сохраняются, но наряду с ними получают распространение мечи и кинжалы с антенным навершием (табл. 32, 7–9). Часто такое навершие, особенно в IV в. до н. э., оформлялось в зверином стиле, и тогда оно имело вид птичьих когтей с изображением пары глаз в основании (табл. 32, 15, 17).

В IV–III вв. до н. э. большинство мечей и кинжалов имело овальное навершие и узкое, легкое перекрестье в виде треугольника с выемкой в основании (табл. 32, 12–15, 17). Изредка встречаются мечи с трапециевидным перекрестьем.

Скифские воины носили мечи в деревянных ножнах, обтянутых кожей. У верхнего края ножен с одной стороны располагалась лопасть с отверстием для продевания ремня, посредством которого ножны прикреплялись к поясу у правого бока. Рукояти мечей и ножны, принадлежавшие богатым воинам-дружинникам, имели золотые обкладки с рельефными изображениями, главным образом в зверином стиле (табл. 32, 6, 11, 13, 13а, 17). Некоторые ножны с такими обкладками, как и парадные гориты, о которых шла речь выше, в IV в. до н. э. были изготовлены, вероятно, в мастерских Боспора (Онайко Н.А., 1966, с. 159–175).

Из всех видов наступательного вооружения меньше всего использовались топоры-секиры. Они сравнительно редко встречаются в собственно скифских погребениях в стенных областях Северного Причерноморья и известны преимущественно по находкам в курганах лесостепи и по изображениям на каменных изваяниях (Iллiнська В.А., 1961в, с. 27 сл.). Больше всего железных секир найдено в курганах Посульской группы VI в. до н. э. Отмечено несколько типов секир, отличающихся друг от друга по форме обуха и лезвия, но чаще других встречаются секиры с довольно длинным обушком и нешироким лезвием. Наряду с ними употреблялись секиры с коротким обушком и такие, которые по своей форме и массивности близки к рабочим топорам (табл. 32, 19–22).

Небольшим числом находок представлены клевцы — оружие в виде секиры с длинным киркообразным обушком. Среди них есть один бронзовый клевец, найденный на Таманском полуострове в погребении конца VII–VI в. до н. э. (Прушевская Е., 1917). Скифские боевые топоры имели довольно длинную деревянную рукоять. Такая секира изображена в руках одного из воинов на серебряной пластине от горита из кургана Солоха. На секиры с длинными рукоятями опираются три воина, изображенные на воронежском серебряном сосуде. Этот вид оружия употреблялся в ближнем бою пешими воинами. Очевидно, поэтому такие секиры чаще находят в курганах, расположенных на территории, запятой оседлым земледельческим населением.

Повседневный костюм скифов — двубортная куртка без воротника, подпоясанная поясом, башлык и штаны — использовался и в военное время. Рядовые воины-общинники, как правило, не имели специального доспеха. Единственным видом защитного вооружения у них были, очевидно, щиты, сделанные из дерева и кожи. В курганах такие щиты не сохранились, поэтому мы можем судить о них только по изображениям. Некоторые щиты покрыты железными или костяными пластинами. Остатки щитов с таким покрытием известны в ряде курганов степи и лесостепи Северного Причерноморья.

Щиты, изображенные на куль-обском и воронежском сосудах, на пластине от горита из кургана Солоха и в руках пешего воина на гребне оттуда же, а также на чаше из Гаймановой Могилы, имели овальную, прямоугольную или почти квадратную форму и разные размеры (Манцевич А.П., 1909, с. 22 сл.; Черненко Е.В., 1968, с. 99–111).

Находки остатков щитов с металлическим покрытием позволяют говорить о том, что покрытие делалось из узких длинных пластин, соединенных с кожаной основой и между собой бронзовой или железной проволокой. По краю щиты обшивали кожаной полосой, образующей валик (табл. 33, 17). Щит в виде полумесяца, изображенный в руках спешившегося воина на солохинском гребне, скорее всего сплетен из веток или кожи (табл. 34, 6).

О существовании круглых щитов, покрытых сплошной железной пластиной, свидетельствует находка в Костромском кургане VI в. до н. э. на Северном Кавказе. В центре его укреплена эмблема — золотой олень. На щите с покрытием из железных пластин, найденном в кургане IV в. до н. э. у г. Орджоникидзе, укреплена массивная бронзовая рыба (табл. 33, 20). Как показывают изображения (табл. 34), щиты употреблялись как конными, так и пешими воинами в ближнем бою, предохраняя от ударов копьем, мечом или секирой.

Богатые воины-всадники, представители скифской аристократии, и богатые всадники из числа земледельческих племен лесостепи имели не только щиты, но и более основательное защитное вооружение Самым распространенным видом его были панцири, покрытые металлическим пластинчатым набором (Черненко Е.В., 1968, с. 7–56). Наиболее ранние находки остатков панцирей относятся к VII в. до н. э. (курган 9 у хут. Красное Знамя на Северном Кавказе, курган 524 у с. Жаботин), но большинство их происходит из курганов IV–III вв. до н. э.

Основой панцирей с металлическим набором служила толстая кожа, а основным материалом для изготовления панцирных пластин — железо, реже — бронза и еще реже — кость. Встречаются также железные пластины, обтянутые тонким золотым листом. Панцирные пластины имеют продолговатую форму, нижний край их закруглен или заострен, а вдоль верхнего края сделаны отверстия для крепления (табл. 33, 13–15). К кожаной основе пластины прикреплялись кожаными ремешками так, что пластины находили друг на друга, а каждый ряд покрывал верхний край следующего. Такой способ крепления делал панцирь гибким, не стеснявшим движения воина и надежно защищавшим его от прямых ударов копьем или мечом. Большинство панцирей имело вид двубортной куртки с вертикальным разрезом на боку (табл. 33, 26). Части его скреплялись ремешками с ворворками на конце. Одни панцири имели наборное покрытие только на груди, другие покрывались металлическими пластинками целиком. Среди них были панцири с короткими и длинными рукавами, а также такие, которые имели еще и оплечья (табл. 33, 24, 27, 28). Последние найдены в курганах с V в. до н. э., появились они, по-видимому, под греческим влиянием.

Значительно реже, чем наборные, встречаются панцири с одной или двумя металлическими крупными пластинами, находившимися в передней части доспеха. Бронзовая пластина-нагрудник происходит из кургана 493 у с. Ильинцы в Побужье (табл. 33, 16).

Большинство панцирей с металлическим набором, найденных в курганах Северного Причерноморья, было изготовлено скифскими мастерами-оружейниками. Однако по своему происхождению скифские панцири связаны с Передним Востоком. Скифы восприняли способ изготовления панцирей с металлическим пластинчатым набором во время своих азиатских походов от урартов, ассирийцев или индийцев.

Необходимой принадлежностью костюма скифа-воина был пояс. На нем прикреплялись горит или лук с колчаном, меч, а иногда еще секира и оселок, необходимый для заточки оружия.

Как свидетельствуют изображения скифов на предметах торевтики, а также каменные стелы, передающие мужчин-воинов, чаще употреблялись простые кожаные пояса. Наряду с ними существовали кожаные пояса с металлическим набором из тонких узких железных или бронзовых пластин, нашивавшихся поперек основы с небольшим напуском одна на другую (табл. 33, 5, 28). В состав такого пояса входили более крупные пластины с отверстиями для ремней, на которых висело оружие. Пластины с отверстиями, расположенные на концах поясов, служили для шнурков, предназначенных для завязывания пояса. Некоторые пояса украшались бляшками в зверином стиле (из Мельгуновского кургана, Золотого у Симферополя, у сел Журовка, Берестняги и др.; табл. 33, 6). Ширина поясов с металлическим набором обычно не превышала 10 см, известны лишь несколько поясов шириной 15 см, сделанных из пластин разной величины и формы (табл. 33, 12). Они служили дополнением к короткому панцирю и защищали живот и поясницу. Для застегивания поясов применялись специальные крючки или пряжки (табл. 33, 4, 7, 8-11).

Пояса с металлическим набором появились в Скифии в середине VI в. до н. э., но большинство находок в курганах относится ко времени между серединой V и III в. до н. э. (Манцевич А.П., 1941, с. 9–30; Черненко Е.В., 1968, с. 57–73). Они изобретены скифами и были распространены не только у скифов, но и у лесостепных племен, а также меотов Прикубанья.

Металлические шлемы не являлись обязательными даже для самых богатых и знатных воинов. На это указывает, например, отсутствие шлема в одном из самых богатых курганов, каким является Чертомлык. Однако скифам данный вид вооружения был известен уже в VII в. до н. э. (Рабинович Б.З., 1941, с. 99–171; Черненко Е.В., 1968, с. 74–98). В VII–VI вв. до н. э. бытовали массивные литые шлемы горшковидной формы с выемкой спереди для верхней части лица и отверстиями для крепления нащечников. Поскольку большинство находок таких шлемов сделано в Прикубанье, местом изготовления их считается Северный Кавказ (Рабинович Б.З., 1941, с. 105–111).

В V и особенно в IV–III вв. до н. э. скифы пользовались греческими шлемами. Большинство их принадлежит к аттическому типу, но есть коринфские, халкидские и фракийские (табл. 33, 22, 23). Некоторые подвергались переделке скифскими мастерами. Например, у шлемов аттического типа из кургана Солоха и халкидского из Талаевского кургана были удалены нащечники и назатыльники (табл. 33, 21).

В IV–III вв. до н. э. наряду с греческими употреблялись и местные шлемы с металлическим набором, сделанные по тому же принципу, что и панцири (табл. 33, 27).

Богатые воины носили и греческие металлические поножи для защиты ног. К концу 60-х годов были известны 34 пункта находок поножей в наиболее богатых скифских курганах в степи и лесостепи Восточной Европы (Галанина Л.К., 1965, с. 5 сл.; Черненко Е.В., 1968, с. 112 сл.). Они бронзовые, античного происхождения (табл. 33, 1, 2). Только три пары из найденных относятся к V в. до н. э., они происходят из скифских погребений в некрополе Нимфея и из кургана у с. Ромейковка. Остальные датируются IV–III вв. до н. э.

Существенно заметить, что в Греции поножи были одной из составных частей защитного вооружения гоплита. В Северном Причерноморье поножи входили в состав вооружения конных воинов. Для тех же целей, что и поножи, употреблялись наколенники, набранные из отдельных металлических пластин так же, как и панцири (Черненко Е.В., 1968, с. 118; 1981, рис. 95, табл. 33, 3). Этот вид защитного вооружения не имел широкого распространения и зафиксирован лишь в нескольких курганах Северного Причерноморья.

Все описанные виды наступательного и защитного вооружения были распространены не только в среде собственно скифских племен, у населения лесостепных областей и меотов нижнего Дона и Прикубанья, но и в греческих городах Северного Причерноморья. Население Ольвии и Пантикапея и других античных центров почти не пользовалось характерным для греков оружием. Найденные при раскопках греческих некрополей Северного Причерноморья наконечники стрел, копий, мечи принадлежат к скифским типам. Скифскими же являются изредка встречающиеся в тех же некрополях панцири с металлическим набором. От скифов или их лесостепных соседей восприняли в VI в. до н. э. защитное вооружение с металлическим набором фракийские племена Карпато-Дунайского и Балкано-Дунайского регионов. Однако там оно не имело столь широкого распространения, как в Скифии.

Конское снаряжение. Громадное значение лошади в военном быту скифов способствовало тому, что конскому снаряжению уделялось не меньше внимания, чем оружию. По сохранившимся в курганах остаткам можно составить достаточно полное представление о конской уздечке. Гораздо меньше данных имеется о других частях конской сбруи. В VII и первой половине VI в. до н. э. в Северном Причерноморье, на Северном Кавказе и в Прикубанье продолжали бытовать литые бронзовые удила, известные еще в киммерийскую эпоху. Правда, двукольчатые удила встречаются редко и только в памятниках правобережной лесостепи конца VII в. до н. э. (курганы 2 у сел. Жаботин и Мошны; Ильинская В.А., 1975, с. 109). Удила со стремечковидными кольцами на концах (табл. 35, 1, 2) продолжали довольно широко употребляться до середины VI в. до н. э. (курган 8 у с. Волковцы). Железные удила появились на Северном Кавказе в VII в. до н. э., а на остальной территории — в начале VI в. до н. э. и окончательно вытеснили бронзовые к концу столетия. Однако бронзовые и железные удила по принципу устройства не отличались друг от друга. Все они двусоставные: два звена подвижно соединялись в середине при помощи круглых петель. Те и другие не имели специальных колец на концах для скрепления с уздечными ремнями. Роль этих последних выполняли псалии. В VII–VI вв. до н. э. существовали удила, по форме подражающие литым бронзовым, со стремевидными, наглухо откованными петлями на концах (табл. 35, 3). Во второй половине VI в. до н. э. они были заменены железными удилами с загнутыми в петли концами (табл. 35, ). Такой тип просуществовал без значительных изменений до конца скифской эпохи. В IV–III вв. до н. э. на стержни удил у петлевидных концов нередко надевались кольца с четырьмя шипами (табл. 36, 12). Очевидно, это приспособление было предназначено для того, чтобы получить возможность легче управлять лошадью, особенно строптивой. Острые шипы, легко вонзающиеся в губы животного, заставляли его повиноваться воле всадника.

С бронзовыми удилами в конце VII в. до н. э. иногда употреблялись бронзовые псалии новочеркасского типа (табл. 35, 8). Но уже в то время появились железные трехпетельчатые псалии с прямым или загнутым стержнем (табл. 35, 6) и бронзовые такой же формы, иногда с головкой в зверином стиле на одном конце (Петренко В.Г., 1983, с. 46, рис. на с. 47). В VI в. до н. э., особенно в украинской лесостепи и на Посулье, были широко распространены трехдырчатые псалии из кости и рога, орнаментированные в зверином стиле (табл. 35, 7, 9).

Псалии из разных материалов, но имевшие три отверстия в стержне или три петли, привязывали к бронзовым или железным удилам через среднее отверстие или петлю. В этом же отверстии крепился средний отросток нащечного ремня уздечки, тогда как крайние отверстия или петли псалия служили для крепления двух боковых отростков нащечного ремня (Iллiнська В.А., 1961, с. 38–60).

В начале V в. до н. э. псалии с тремя отверстиями были заменены псалиями с двумя отверстиями, помещенными в восьмеркообразных расширениях (табл. 35, 5б, в, 10, 12, 13, 18). Такие псалии просуществовали до конца скифской эпохи. Они крепились с удилами и ремнями узды иначе, чем псалии с тремя отверстиями: их не привязывали к удилам, а вставляли в концевые петли удил (табл. 35, 4, 13, 18, 23). Утолщения на месте отверстий, расположенные выше и ниже центральной части, удерживали псалии в петлях удил. Употребление двудырчатых псалий привело к некоторым изменениям в строении уздечки. Нащечные ремни оголовья раздваивались на конце и прикреплялись только к псалиям.

Для крепления повода в IV–III вв. до н. э. применялись пряжки. Они имеют вид кольца с треугольной рамкой. Кольцо продевали в петлю удил, а к рамке прикрепляли повод (табл. 36, 31–33). При едином принципе крепления двудырчатых псалиев их форма, характер украшения и отделка концов отличались друг от друга. Основными были четыре типа псалиев: S-образной, С-образной, Г-образной форм и в виде прямого стержня с плоскими шляпками на концах. Все четыре типа псалиев появились в начале V в. до н. э., но в V в. до н. э. преобладали S-образные и Г-образные, многие из них отливались из бронзы (табл. 35, 4, 12, 13, 18). В IV–III вв. до н. э. господствовали прямые железные псалии, наряду с ними встречались железные С-образные формы с небольшими шляпками на концах (табл. 36, 7, 8, 10).

Бронзовые псалии S- и С-образной форм в V в. до н. э. довольно часто имели концы, оформленные в зверином стиле (табл. 35, 4, 5б, в, 10, 12).

Конские уздечки делали из сыромятных ремней. Все они были украшены бляшками, особенно в местах их соединения, где это имело еще утилитарный смысл — укрепить узды. В курганах ременные части уздечек, как правило, не сохраняются. Лишь в кургане у хут. Шумейко на Посулье были найдены остатки узды, которые позволяют говорить о том, что ременная узда, употреблявшаяся в Северном Причерноморье, была близка к алтайской (табл. 35, 5; Iллiнська В.А., 1961, с. 38–60). Находки в Пазырыкских курганах помогли создать ее точную реконструкцию (Грязнов М.П., 1950; Руденко С.И., 1953). Уздечка состояла из затылочного, налобного, наносного и подбородочного ремней, прикреплявшихся к нащечным ремням. Налобный ремень не всегда применялся скифами.

В VII–V вв. до н. э. для скрепления перекрестных ремней надевались бронзовые или костяные пронизки в виде кубиков или цилиндров с четырьмя круглыми отверстиями, через которые продевали ремни (табл. 35, 5, г, д, 24–25). Иногда для тех же целей служили бляшки с ушками на обороте (табл. 35, 21, 22). Многие пронизи имели на одной из сторон украшение в зверином стиле. В зверином стиле выполнено и большинство бляшек. В тот период ремни часто украшали бронзовыми обоймочками или небольшими бляшками, например, узда из кургана 1 у с. Волковцы (Ильинская В.А., 1968, с. 114, рис. 29). В IV–III вв. до н. э. для закрепления перекрестных ремней узды применялись довольно крупные или более мелкие круглые бронзовые, золотые или серебряные бляхи с ушком на обороте (табл. 36, 4, 20–23, 27, 28).

Начиная с V в. до н. э. в состав уздечки обычно входили: одна фигурная, реже — пластинчатая бляха, которая употреблялась в качестве налобника или наносника, две парные плоские бляхи, служившие нащечниками. Те и другие обычно изготовлялись из бронзы, реже — из серебра или золота и, как правило, были выполнены в зверином стиле.

Фигурные наносники, надевавшиеся на среднюю часть наносного ремня, имели более или менее узкий, продолговатый, щиток, от верхнего конца которого отходила вперед скульптурная головка животного или птицы, обращенная в фас (табл. 35, 20; 36, 2, 24, 29). В месте основания головки находится круглое отверстие для поперечного ремня. В некоторых случаях отверстие заменяет поперечная петля. Самый ранний наносник такого типа происходит из кургана 383 у с. Грушовка конца VI — начала V в. до н. э.

В качестве нащечных блях с V в. до н. э. распространяются такие, которые имеют вид стилизованного птичьего крыла или изображают бедро хищника или копытного животного с парой ног в профиль (табл. 35, 14, 18, 19, 23).

Существенным дополнением к описанным наносинкам и нащечникам на уздечках лошадей знатных скифов в IV в. до н. э. были не только круглые бляхи, по и выполненные в зверином стило в виде солнечного колеса с четырьмя головками грифонов или коней (табл. 36, 13).

Появление больших массивных пластинчатых налобников из бронзы, закрывающих всю переднюю часть морды коня от лба до ноздрей, относится еще к раннескифскому времени. Вероятно, прав Е.В. Черненко, полагая, что эти налобные пластины не столько имели орнаментальное значение, сколько были средством защиты боевого коня своеобразным конским доспехом. Своим происхождением они обязаны знакомству скифов с защитными доспехами боевых коней, применявшимися в ассирийской армии (1980, с. 162). Дальнейшее развитие защитные пластинчатые налобники получили в V в. до н. э. (табл. 35, 18, 19; Черненко Е.В., 1980, с. 165, рис. 10). Они несколько отличаются друг от друга и от налобников VI в. до н. э. по форме и орнаментации, по сохраняют большие размеры (36 и 43 см в длину) и выполнены в технике литья. На налобнике из Завадской Могилы 1 вместо петель имеются две пары прорезей для крепления налобника к ремням узды (табл. 35, 18).

Помимо налобников-доспехов, с V в. до н. э. существовали и пластинчатые налобники, видимо, чисто орнаментального назначения. Наиболее простым видом их являются вытянутые ромбовидные пластины из бронзы длиной 7-10 см с продольным ушком на обратной стороне (Ильинская В.А., 1968, с. 122). К первой половине V в. до н. э. относится золотой ромбовидный налобник из кургана 401 у с. Журовка, украшенный в зверином стиле (табл. 35, 11). Золотые пластинчатые налобники хороню известны по находкам в ряде богатых курганов скифской знати IV–III вв. до н. э. (Мозолевский Б.М., 1979, с. 31, рис. 17, 20, 1).

В комплект украшений уздечек с пластинчатыми налобниками с изображением змееногой богини входили бляхи для перекрестных ремней, передающие женское лицо в фас, и более мелкие бляшки с розеткой (табл. 36, 18, 19, 31). Чисто греческие сюжеты и стилистические особенности позволяют считать эти комплекты конских украшений сделанными в одной из греческих мастерских Северного Причерноморья. Оригинальный золотой пластинчатый налобник с изображением сцены из скифской мифологии происходит из кургана 1 у с. Волковцы на Посулье (раскопки 1897 г.) IV в. до н. э. (Ильинская В.А., 1968, с. 124, рис. 34; Безсонова С.С., 1977, с. 13–14). Все описанные золотые пластины тонкие, изображения на них штампованные. Основой для налобников служило дерево.

По принципу устройства, способам крепления удил с псалиями уздечки скифов и их ближайших соседей — лесостепных племен, а также меотов не отличались от савроматских и уздечек, употреблявшихся народами Сибири и Средней Азии. Однако, как и в вооружении, скифы создали ряд местных форм псалиев и уздечных наборов. Особенно заметны различия в металлическом наборе уздечки V–IV вв. до н. э. Налобники и нащечники, известные по находкам в курганах Северного Причерноморья, не имеют прямых аналогий в савроматских, сибирских и среднеазиатских комплексах.

Помимо уздечных, в IV в. до н. э. скифам были известны нагрудные украшения коней (табл. 36, 5, 17). Они встречены в ряде степных курганов скифской знати, при конских погребениях (в курганах Мелитопольском, Толстой Могиле, Огузе, Солохе, Чертомлыке и др.; Ильинская В.А., 1973б, с. 50 сл.; Мозолевский Б.Н., 1982, с. 200).

Очень мало данных в нашем распоряжении для суждения о седельной упряжке у скифов и их ближайших соседей. Судя по изображениям на Чертомлыцкой вазе и на костяной пластине из Куль-Обы седла у скифов были, по-видимому, подушечного типа, бел твердой деревянной основы. Другие изображения передают еще более простой тип седла, имевшего вид небольшого покрывала или подстилки с нагрудником и подпругой (на рукояти меча и золотой обкладке пожен из Чертомлыцкого кургана, на серебряном сосуде со сценой охоты из Солохи).

Однако есть некоторые основания для того, чтобы предполагать существование во второй половине IV — начале III в. до н. э. твердых седел с деревянной основой. В конских погребениях некоторых царских курганов были найдены тонкие золотые пластины седельного набора с мелкими дырочками по краям, которые могли набиваться только на твердую основу. Золотые пластинки — фигурные и четырехугольные — служили для обивки передней и задней луки седла. Такие же по форме, но серебряные пластины найдены при погребениях двух коней в кургане Желтокаменка (Мозолевский Б.Н., 1982, с. 200).

Для крепления подпружных ремней употреблялись железные, бронзовые, иногда серебряные пряжки и кольца (табл. 36, 33–35). Пряжки были такой же формы, как и то, которые употреблялись для крепления повода. Встречаются пряжки другого типа, также служившие для стягивания подпружных ремней. Среди них особенно часты круглые литые бронзовые с выступом-пуговкой или с тремя выступами (табл. 36, 35).

Скифским всадникам не были известны металлические стремена, вероятно, они пользовались мягкими ременными. Некоторые исследователи ошибочно трактуют в качестве стремени изображение свисающего ремня у стреноженного коня на чертомлыцкой амфоре. Такое допущение, отметила В.А. Ильинская, совершенно невозможно, ибо стремя не может находиться под передней ногой коня и составлять продолжение подпруги (1973б, с. 60).

Повозки. Скифские повозки — неотъемлемая часть быта кочевников — известны нам далеко не полно. Из описания Псевдо-Гиппократа, приведенного выше, следует, что скифские повозки могли быть четырех- и шестиколесными. Лишь в последние 10–15 лет благодаря археологическим раскопкам стали известны отдельные их детали. До этого времени такие находки были сделаны лишь в Краснокутском и Александропольском курганах. Специально занимавшаяся данным видом скифского снаряжения С.С. Бессонова собрала сведения о 12 остатках повозок из степных скифских курганов IV в. до н. э., в основном относящихся к числу наиболее богатых, принадлежавших скифской аристократии (1982, с. 102–117). В курганах повозки встречаются в разобранном или разломанном виде, что затрудняет восстановление их конструкции. Наиболее выразительные находки сделаны во входной яме 1 во впускном погребении Гаймановой Могилы. Это стенка повозки, скрепленная железными обоймами, к которой были прислонены четыре колеса, снятых с осой (Бiдзiля В.I., 1971, с. 40). Хотя известны еще несколько случаев находок стенок повозок, реконструировать кузов на основании сохранившихся остатков невозможно. Достаточно определенное представление сейчас можно составить лишь о колесах, их размерах и конструкции.

Большинство скифских повозок, видимо, было четырехколесными, так как чаще встречаются в курганах остатки именно четырех колес (Гайманова Могила, Краснокутский курган, Казенная Могила и др.). Находка шести колес в боковом погребении Александропольского кургана позволила С.С. Бессоновой предположить, что здесь находились остатки двух повозок — четырехколесной и двухколесной. Однако отсутствие сколько-нибудь убедительных данных о применении скифами двухколесных повозок не позволяет присоединиться к этому мнению. Вместе с тем приведенное выше свидетельство Псевдо-Гиппократа не исключает возможности существования шестиколесных телег.

Колеса всех скифских повозок многоспицевые, с ободом и ступицей. Диаметр их колеблется в пределах 0,80-1,20 м. Лишь одно из восьми найденных в Казенной Могиле колес имело диаметр около 0,60 м. Количество спиц 10–12, ступицы были боченковидными или цилиндрическими. Большинство известных в настоящее время колес сделаны из дерева без применения металла или с очень небольшими металлическими деталями. Так, в Толстой и Гаймановой Могилах ободы колес состояли из четырех дуг, скрепленных железными обоймами, а колеса из входной ямы Гаймановой Могилы имели железные оковки по краям ступицы.

Наряду с деревянными использовались колеса более сложной конструкции — с железными шинами, набитыми на деревянные ободья, и с железными оковками ступиц и наосьниками (табл. 37, 19). Кузова повозок с такими колесами имели большое количество металлических скрепляющих деталей. Наиболее значительный набор железных деталей от колес и кузовов двух повозок происходит из Краснокутского кургана (Мелюкова А.И., 1981, с. 18–36). Помимо Северного Причерноморья, остатки повозок с применением железных шип, оковок ступиц и наосьников были найдены в нескольких меотских курганах IV–III вв. до н. э. в Прикубанье. У сарматов, как и на Алтае, существовали лишь сплошь деревянные повозки.

Скифские повозки с применением железных деталей могут быть сопоставлены с одновременными им фракийскими. Возможно, они имеют общее происхождение, хотя не исключено, что такие повозки делали для скифов в мастерских античных городов.

Общий вид фракийской четырехколесной повозки передан на рельефе V–IV вв. до н. э. из Шаплы-Дере. Это телега с относительно невысоким кузовом прямоугольной формы. Такой же кузов, видимо, изображен на рельефе из Трехбратнего кургана (табл. 37, 20; Бессонова С.С., 1982). Как на одном, так и на другом рельефах хорошо показаны решетчатые, а не сплошные борта повозки. В кургане 43 Гайманова поля были обнаружены отпечатки заднего борта телеги высотой 45 см, состоявшего из горизонтального бруса, на котором под углом были закреплены две планки. В пространстве между планками на горизонтальном бруске были закреплены деревянные прутья (?) толщиной 1,2 см. Остатки сплошного деревянного борта обнаружены в кургане 13 в группе БОФ. Очевидно, одни скифские телеги имели кузова с решетчатыми бортами, близкие к фракийским, другие — со сплошными бортами.

Погребальные повозки скифских царей и знати, видимо, имели какой-то полог и были украшены по углам навершиями. Об этом свидетельствуют находки множества нашивных блях, вероятно, некогда составлявших орнамент на пологе, и четырех или шести наверший в наиболее богатых скифских курганах, таких, как Чертомлык, Толстая и Гайманова Могилы, Краснокутский курган, и др.

Во всех царских курганах, где найдены остатки повозок, обнаружены конские могилы. Однако в большинстве случаев в этих могилах погребены верховые, а не упряжные кони. С.С. Бессонова предполагает, что отсутствие в большинстве погребений упряжных коней объясняется обычаем приносить их в жертву во время погребального обряда. По мнению С.И. Руденко, упряжными животными у скифов были преимущественно волы. Думаю, что это касается обычных повозок, употреблявшихся в быту и сделанных из дерена. Повозки с металлическими деталями, на которых везли к месту погребения знатных лиц, скорее всего были предназначены для конской упряжки. Косвенным свидетельством этого могут быть находки остатков повозок со сходными металлическими конструкциями в ряде меотских курганов Прикубанья вместе со скелетами лошадей (Карагодеуашх, Елизаветинские 1914 и 1915 гг., Васюринский, Марьевский).

Запрягали в повозки как волов, так и лошадей при помощи ярма и дышла. Выразительные остатки дышла, окованного бронзовой пластиной с изображением богини Иштар, происходят из кургана 1 у хут. Красное Знамя на Ставрополье (Петренко В.Г., 1980, с. 15–19). Дышловый тип упряжки в Евразии до конца римского времени оставался единственно известным не только для воловьей, но и для конной тягловой силы.

Навершия. Одну из достопримечательных категорий вещей скифской материальной культуры составляют металлические навершия, назначение которых до сих пор окончательно не установлено (подробно о существующих точках зрения см.: Iллiнська В.А., 1963, с. 33–60). Условия находок их и погребениях весьма разнообразны. Навершия от одного-двух до десяти встречаются вместе с уздечными наборами, с остатками повозок и без них среди приношений погребальной тризны, а также в составах погребального инвентаря. Из этого следует, что навершия не составляли часть какого-то определенного предмета, применение их скорее всего было не обычным бытовым, а культовым и поэтому могло быть связано с различными церемониями (Iллiнська В.А., 1963, с. 33–60). Всего в настоящее время известно более 140 экземпляров наверший. Появление их в скифском быту относится ко второй половине VII в. до н. э. Большинство раннескифских наверший происходит из памятников Северного Кавказа — Прикубанья и Ставрополья, откуда известны наиболее древние экземпляры VII — начала VI в. до н. э. Вторым районом, где в VI — начале V в. до н. э. были распространены навершия, является Посулье. На правобережье среднего Приднепровья и в степи в VII–V вв. до н. э. находки наверший немногочисленны. Навершия IV — начала III в. до н. э. происходят в основном из степных курганов скифской знати. В Прикубанье и на Посулье для этого времени их мало, а в правобережной лесостепи они и вовсе отсутствуют.

Раннескифские навершия VII — начала V в. до н. э. отличаются от более поздних по форме и орнаментации. Среди них преобладают экземпляры в виде полых круглых, овальных, грушевидных или биконических бубенцов с прорезями и металлическим шариком внутри. Втулки их более или менее высокие, круглые в сечении, расширяются к нижнему концу. Сверху большинство наверший украшено скульптурными изображениями головок животных в зверином стиле — быка, птицы, грифона (табл. 37, 2–3, 5, 7, 9, 11). Иногда на бубенце передана целая фигурка животного (табл. 37, 8). На тех бубенцах, где нет скульптурных изображений, имеется солярный знак. Преобладают литые бронзовые экземпляры, реже встречаются навершия, выполненные из железа. Последние вместо втулки для насада имели довольно длинный железный стержень-черешок (табл. 37, 4). На железные стержни насаживалась и значительная часть бронзовых наверший. Нижняя часть такого стержня, очевидно, вставлялась в древко. Судя по остаткам древка, сохранившимся в Старшей Могиле, длина жерди с навершием достигала приблизительно 1,75 м.

Существовали в раннескифское время и навершия без бубенца, украшенные головкой коня или плоской головой птицы (табл. 37, 6).

Навершия V–IV — начала III в. до н. э., происходящие из степных скифских курганов, редко имеют прорезной бубенец с металлическим шариком внутри. Наиболее выразительные образцы таких наверший происходят из Толстой Могилы (табл. 37, 10). Однако в отличие от более ранних, их грушевидные бубенцы имеют не продольные или подтреугольные вырезы, а ажурный орнамент, в основе которого лежит пальметный рисунок. В основании бубенцов расположены ушки — петельки для привязывания колокольчиков, что характерно почти для всех наверший из степных скифских курганов IV–III вв. до н. э.

Из нескольких степных курганов IV в. до н. э. происходят бронзовые навершия, у которых вытянутой формы бубенец со стрельчатыми прорезями является одновременно и втулкой с двумя петельками по сторонам. Украшены такие навершия фигуркой птицы с распростертыми или прижатыми крыльями (табл. 37, 12, 14). Однако в IV — начале III в. до н. э. преобладали плоские ажурные навершия на втулках, преимущественно овальных или прямоугольных в разрезе с подвязными колокольчиками. Украшения представлены изображениями фантастических животных: крылатых львиноголовых грифонов, дракона или грифона-гиппокампа, сильно стилизованного оленя и козла. На навершиях из Краснокутского кургана переданы сцены терзания хищника кошачьей породы грифоном-гиппокампом (табл. 37, 15), а на наверший из Слоновской близницы — герой-человек, поражающий крылатое чудовище, которое душит молодого оленя (табл. 37, 1). На двух навершиях из Алсксандропольского кургана изображена крылатая богиня (табл. 37, 17). Навершие с антропоморфным божеством Панаем найдено в урочище Лысая Гора под Днепропетровском (цв. фото 1).

Сюжеты и стиль позднескифских наверший существенным образом отличаются от раннескифских, хотя по происхождению позднескифские навершия, безусловно, связаны с раннескифскими. В отличие от многих произведений скифского искусства IV в. до н. э. на навершиях, пожалуй, менее всего сказалось античное влияние. Думается, что среди них нот изделий, вышедших из греческих мастерских. Ареал наверший не ограничивается упомянутыми областями. Для VI — начала V в. до н. э. известна локальная группа наверший в Карпатском районе, главным образом на территории Венгрии и меньше — Румынии (табл. 28, 39; 30, 18, 30). В отличие от описанных большинство их найдено не в погребениях, а случайно или в кладах вместе с удилами и псалиями. В.А. Ильинская и специально детально изучивший их К. Бакаи вполне справедливо считают эту группу связанной по происхождению со скифскими навершиями (Bakay K., 1971, р. 1–12). Совершенно очевидно, что навершия, найденные в Карпатском регионе, были изготовлены на месте, хотя и по скифскому образцу. К. Бакаи отрицает предположение об использовании скифских наверший в качестве украшений погребальных катафалков и считает их своеобразным музыкальным инструментом шаманов. В.А. Ильинская, говоря о семантике изображений на скифских навершиях конца VII — начала V в. до н. э., пришла к выводу, что она связана с культом солнца — верховного божества и идеей плодородия, как и на более ранних навершиях из Передней и Малой Азии и Кавказа. Следовательно, такой же культовый смысл, по В.А. Ильинской, заключали в себе сами навершия (Iллiнська В.А., 1963, с. 55 сл.). Навершия из степных скифских курганов IV в. до н. э. отражают антропоморфизацию скифского пантеона, о чем говорит появление наверший с изображениями верховного бога Папая, крылатого женского божества, возможно, Аргимпасы, Геракла-Таргитая (Граков Б.Н., 1950, с. 12; Артамонов М.И., 1961, с. 68). Иначе подошли к раскрытию смысла скифских наверший Е.В. Переводчикова и Д.С. Раевский, которые связывают эти предметы с идеей мирового дерева — одной из широко распространенных в древности мифологических концепций, свойственной в том числе и скифам (Переводчикова Е.В., Раевский Д.С., 1981, с. 46 сл.). В этой связи им представляется вполне правдоподобной мысль К. Бакаи о связи наверший с ритуалами шаманского типа.


Скифское искусство звериного стиля.
(Мелюкова А.И.)

Звериный стиль, господствовавший в искусстве племен Евразии в скифскую эпоху, получил название «скифо-сибирского». У саков Средней Азии, кочевников Казахстана, Алтая и Тувы и у скифов Северного Причерноморья первые изделия, выполненные в этом стиле, появились в VII в. до н. э., у савроматов они стали известны в VI в. до н. э.

В предшествующих культурах юга СССР нет ничего, что можно было бы прямо связать со скифо-сибирским звериным стилем. Изображения животных, существовавшие в эпоху бронзы у таежных племен Приуралья и Западной Сибири, а также у населения северных предгорий Кавказа, стилистически настолько не похожи на те, которые характерны для скифской эпохи, что их невозможно считать основными прототипами скифо-сибирского искусства. Вместе с тем один из крупнейших знатоков скифо-сибирского звериного стиля Г.И. Боровка подоснову этого искусства все же усматривал в искусстве северных охотничьих племен лесной полосы (Borovka G., 1929). У степных племен эпохи бронзы изображения животных отсутствуют. Благодаря этому появление предметов, украшенных в зверином стиле, на обширной территории Евразии представляется внезапным, не подготовленным предшествующим развитием.

Однако общие элементы звериного стиля, наблюдаемые на всей территории его распространения, особенно ясно выступающие на раннем этапе, позволяют предполагать существование единого источника происхождения указанного стиля. Этот источник пока окончательно не определен, но многие исследователи склонны считать, что прародина скифо-сибирского звериного стиля находилась на Ближнем Востоке, в областях северного Ирана. Названная гипотеза, высказанная в свое время М.Н. Ростовцевым, разрабатывалась М.И. Артамоновым и Н.Л. Членовой. Большую роль сыграла находка «клада» в Зивие (в районе г. Саккыз в северо-западном Иране), состоявшего преимущественно из золотых предметов конца VII в. до н. э.

Анализируя художественные особенности изображений на предметах этого «клада», М.И. Артамонов отмечал: «Представленное здесь искусство, отличающееся от ассирийского, скорее всего было общим для всех народов северного Ирана, этнически и исторически тесно связанных не только между собой, по и с номадами степей Евразии, вследствие чего оно и легло в основу искусства европейских скифов и азиатских саков» (1961б, с. 35).

По мнению Н.Л. Членовой, скифский и сибирский звериный стили связаны с древневосточным искусством Месопотамии и Ирана, с искусством Луристана и Митанни (печати типа Керкук), чем и объясняются их общие черты (1962; 1971, с. 208–217).

Существуют, однако, и другие точки зрения относительно происхождения скифо-сибирского звериного стиля. Обращая внимание на то, что вещи «клада» на Зивие, выполненные в стиле, близком к скифскому, как бы стоят особняком среди всех других находок на Ближнем Востоке, ряд исследователей полагает, что этот стиль не был свойствен пародам северного Ирана. Они считают «клад» принадлежащим скифскому вождю или дарю, погибшему во время похода в Переднюю Азию, а предметы, выполненные в манере скифского искусства, сделанными по заказу скифов. Территорией сложения скифо-сибирского стиля являются южные районы Евразии — от степей Украины до Средней Азии и южной Сибири, а ведущая роль в формировании его отводится скифам Причерноморья и сакским племенам Средней Азии. При этом не отрицается большая роль искусства Ближнего Востока. Некоторые из сторонников указанной гипотезы (Черников С.С., 1965) полагают, что звериный стиль начал складываться в евразийских степях в более древние времена, чем появление на исторической сцене ранних кочевников. Однако первоначально он воплощался в нестойких материалах (дерево, кожа, войлок) и поэтому не дошел до нас. Во время походов в Переднюю Азию создалась особенно благоприятная обстановка для дальнейшего развития и усложнения образов, характерных для этого стиля. «Стремясь по мере сил подняться до уровня древневосточных владык, кочевая знать использует древние и привычные изображения зверей в организации пышных ритуальных церемоний, в частности погребальных. Их начинают делать из золота и бронзы» (Черников С.С., 1965, с. 138). Именно на этом этапе переднеазиатские мастера внесли значительный вклад в развитие звериного стиля.

В последнее десятилетие все большее и большее признание получает гипотеза об отсутствии какого-то единого источника происхождения и формирования описываемого стиля. Так, М.П. Грязнов полагает, что его возникновение связано с единым процессом сложения и развития скифо-сибирских культур в степях от Дуная до Китая (1980, с. 57 сл.). А.М. Хазанов и А.И. Шкурко склоняются к мысли, что скифский звериный стиль — это новообразование, как и вся скифская культура и идеология кочевников, в обществе которых развивались процессы классообразования. Не отрицая и не уменьшая роли переднеазиатского искусства в рождении скифского звериного стиля, эти исследователи считают его созданным скифами, как отражение новых потребностей скифского общества (1976, с. 43 сл.).

По-разному подходя к решению вопроса о происхождении скифо-сибирского стиля, исследователи одинаково оценивают экономическую и социальную среду, в которой возникло это искусство, и выявляют прямую связь его с культом военной доблести. Звериный стиль был свойствен воинственным племенам Евразии, находившимся на стадии уже далеко зашедшего разложения родо-племенного строя. Именно воинская среда определяла формирование эстетических принципов скифского искусства, которые проявились не только в выборе сюжетов, но и в стиле изображений. Ведущая роль в создании оригинальных сюжетов и образов этого искусства принадлежала аристократии, связанной с войной. В зверином стиле украшали преимущественно оружие и предметы конского снаряжения, а также ритуальную посуду и костюм. Мотивы хищных животных и птиц или их частей — глаза, когти, лапы, раскрытая пасть — не только имели орнаментальное назначение, но носили еще и сакрально-магический характер. Они как бы усиливали боевые качества оружия и коня, придавали особую силу, смелость, меткость удара, быстроту воинам-всадникам. Предполагают, кроме того, что у скифов животные (притом различные), образы которых представлены в зверином стиле, могли находиться в связи с представлением о божественной благодати. При этом одни и те же животные служили для олицетворения различных божеств. Полисемантичность религиозной стороны звериного стиля могла выступать также в многозначности его функциональной нагрузки (Хазанов А.М., Шкурко А.И., 1976, с. 46).

Искусство звериного стиля, органически связанное с вещами определенного назначения, отличается приспособленностью к формам этих вещей, умением размещать фигуры в пространстве, сочетанием живого реализма со своеобразной стилизацией образов.

На обширной территории распространения скифо-сибирского звериного стиля уже на начальном этапе его существования сложилось несколько групп или областей, отличавшихся друг от друга по ряду признаков. Скифские племена степной части Северного Причерноморья, Крыма, скифы и меоты Северного Кавказа и население лесостепных областей Украины были создателями одной из групп скифо-сибирского звериного стиля. Особенности, отличающие эту группу от остальных, выступают главным образом в употреблении некоторых местных мотивов и особых стилистических приемов, не свойственных другим областям, в сильном влиянии не только переднеазиатского, но и греческого искусства, распространявшемся через соседние города-колонии. Они прослеживаются как в ранний период существования звериного стиля, так и особенно в процессе его развития. О локальных вариантах внутри группы можно говорить для V–III вв. до н. э., когда заметно выступают некоторые своеобразные черты в искусстве племен правобережья и левобережья Среднего Приднепровья, среднего Дона, Кубани, степной части Северного Причерноморья (Шкурко А.И., 1976, 1977). Возникновение локальных вариантов в значительной степени было связано с различными преобладающими в том или ином районе центрами производства, а также с внешними влияниями. Так, на среднем Дону прослеживается воздействие савроматского звериного стиля, а в степи — греческого и фракийского искусства.

В истории искусства скифского звериного стиля наблюдается три основных этапа его развития: 1) вторая половина VII–VI в. до н. э.; 2) V в. до н. э. и 3) IV–III вв. до н. э. Эволюция идет в направлении от достаточно четких, лишь обобщенно трактованных, но реальных образов к их орнаментальной схематизации, тогда как основные мотивы мало меняются с течением времени.

Остановимся коротко на характеристике каждого из трех этапов развития скифского звериного стиля. Еще недавно считалось, что наиболее древние произведения скифского искусства этого стиля относятся ко времени Келермесского и Мельгуновского курганов, а также находок в Зивие, т. е. к рубежу VII–VI вв. до н. э. В настоящее время достаточно хорошо выявлен более древний пласт изделий, относящийся к середине — второй половине VII в. до н. э. Он представлен в ряде мест Предкавказья (Петренко В.Г., 1983, с. 43 сл.; Виноградов В.Б., Дударев С.Л., 1983, с. 49 сл., рис. 1), в погребении на Темир-Горе под Керчью (Яковенко Э.В., 1976б, с. 128 сл.), а также в нескольких погребениях на правобережье среднего Приднепровья (Ильинская В.А., 1975, табл. VII). Это преимущественно столбики для перекрестных ремней с изображением орлиной головы или одного клюва (табл. 35, 24, 25) и фантастического образа барано-птицы или грифо-барана — комбинации головы барана с клювом орла. Последний наиболее ясно выступает на головке из кости, исполненной в круглой скульптуре, найденной в погребении середины — второй половины VII в. до н. э. на Темир-Горе (табл. 38, 6). На поверхности ее имеются дополнительные изображения — две фигурки лося и одна лошади. Сочетание образов лошади и лося с образом барано-птицы указывает на круг солярной символики, хорошо известной на многих предметах раннескифского искусства (Яковенко Э.В., 1976б, с. 129). Изображения орлиной головы или одного клюва, а также фантастического образа грифо-барана или барано-птицы были широко распространены в скифском искусстве конца VII–VI в. до н. э. Из курганов Посулья VI в. до н. э. происходит несколько бронзовых наверший, украшенных головками странных фантастических зверей, сочетающих черты грифона с длинными ушами и морду какого-то тупоносого зверя (табл. 37, 7).

В докелермесское время появился образ свернувшегося в кольцо хищника (табл. 38, 4, 5) и козла с подогнутыми ногами и повернутой назад головой (табл. 39, 21). К предскифской эпохе относятся находки бронзовых псалиев с концами, оформленными в зверином стиле. На одном конце псалия из кургана у хут. Алексеевского изображено конское копыто (Иессен А.А., 1954, рис. 4), оба конца псалия из меотского погребения 39 у хут. Кубанского украшены грифоньими головами (Анфимов Н.В., 1971, с. 175, рис. 4). Изображения копыта травоядных особенно широко распространяются в лесостепи в конце VII–VI вв. до н. э. на костяных псалиях, на одном конце которых голова птицы, барана или коня, а на втором — копыто (табл. 39, 2, 9).

Наиболее яркие образцы звериного стиля, относящиеся к первому этапу, происходят из Мельгуновского и Келермесских курганов. Они выполнены в золоте и представлены изображениями галопирующего оленя на выступах ножен мечей, остальные части которых украшены в стиле переднеазиатского искусства. Такие же фигурки оленей повторены 25 раза на пластине — обивке горита или колчана из Келермесского кургана (см. ниже). Вертикальные края этой пластины снабжены бордюром из ряда одинаковых фигурок хищника, вероятно, пантеры. Этот же хищник в такой же позе представлен массивной золотой бляхой из Келермеса, служившей украшением щита. Лапы и хвост пантеры заняты воспроизведениями свернувшегося хищника. Известны также изображении стоящего и как бы присевшего на корточки хищного зверя кошачьей породы (табл. 39, 23). Из копытных животных наиболее распространенными в искусстве первого этапа были фигурки галопирующего оленя (табл. 38, 7; 39, 5), лося или лосихи. В одних случаях последние переданы в позе, близкой к галопирующему оленю, в других лось передан с повернутой назад головой (табл. 39, 4, 10).

Перечисленные образы хищных и копытных животных известны на всей территории распространения скифо-сибирского звериного стиля. Однако по стилистическим особенностям скифские изображения отличаются от одновременных им изделий Сибири и Средней Азии. Показ лося (лосихи) в VII–VI вв. до н. э. свойствен преимущественно искусству племен Северного Причерноморья. Может быть, этот образ был введен в круг мотивов скифского звериного стиля лесостепными племенами, хорошо знакомыми с таким животным местной фауны. По-видимому, не случайно самые ранние воспроизведения лосей происходят с территории лесостепного правобережья Днепра, из кургана 2 у с. Жаботина конца VII или рубежа VII–VI вв. до н. э. В лесостепи же получили особенно широкое распространение, правда, в V в. до н. э., бляхи в виде головы лося или лосихи (табл. 39, 38).

В передаче отдельных частей животных, встречающихся в Северном Причерноморье, не менее отчетливо, чем целых фигур, просматриваются местные черты. Для звериного стиля Сибири не были характерны обычные в искусстве племен Северного Причерноморья изображения головы лошади, барана, грифо-барана или копыта травоядных. Эти образцы относятся к самобытным произведениям скифского художественного творчества. Некоторые приемы стилизации зооморфных образов, восходящие к технике резьбы по дереву и кости, также отличают скифское искусство от сибирского.

Для скифского звериного стиля VII и VI вв. до н. э. характерны четкость и выразительность форм, позволяющие воспринимать не только образ в целом, но и отдельные его детали. В изображениях подчеркивались особенности того или иного вида животных — плечо и круп хищников и травоядных, рога оленей, козлов и баранов, клюв и глаза хищной птицы. Для этого чаще всего использовались резко ограниченные плоскости и гораздо роже — дополнительные изображения. Раннему искусству не свойственна «боязнь пустоты». Подчеркивание детален и украшение отдельных частей тела животного дополнительными звериными мотивами получают развитие в конце VI — начале V в. до н. э. (табл. 38, 8, 18; 39, 38). В плечо или бедро хищника и травоядного как бы вписывается голова или целая фигура другого зверя, а рога, когти, хвост превращаются в птичьи головки. Наиболее ярким примером является бронзовая бляха в виде свернувшейся пантеры из кургана Кулаковского в Крыму. На плече животного изображена фигура лежащего козла, а под ней — голова лося (Яковенко Э.В., 1976б, рис. 6). Лапы и хвост дополнены птичьими головками. Птичья головка помещена и на бедре. При сравнении этой бляхи с более ранними образцами того же мотива можно видеть еще одну особенность скифского искусства V в. до н. э.: фигура пантеры из кургана Кулаковского отличается удлиненностью пропорций и схематизмом.

Наблюдается еще ряд изменений в зверином стиле, происходивших в V в. до н. э. Исчезают головки в виде коня, барана и грифо-барана, но получают распространение бляхи в виде головы лося, кабана (табл. 38, 11, 21; 39, 30, 38, 55), а также в виде ноги или пары задних ног копытного животного или хищника, когтей, лап, уха. Некоторые изображения достаточно реалистичны, другие более стилизованы (табл. 38, 12, 19, 20; 39, 50, 54). Вместе с тем продолжает сохраняться скульптурная выразительность образа. Черты некоторой деградации отчетливо выступают на произведениях с другими мотивами. Из кургана Бабы и некоторых других на нижнем Днепре, например, происходят золотые бляшки с изображением оленя (табл. 38, 9, 10, 13). По общей схеме эти изображения близки к более ранним, но благодаря иной трактовке некоторых деталей образ лишен динамики, стремительности движения, присущих оленям на бляшках VI в. до н. э.

Отличается от ранних и передача в V в. до н. э. мотива орлиной головы. Элементы орнаментальной стилизации хорошо прослеживаются, например, на навершиях из кургана начала V в. до н. э. близ Ульского аула на Кубани, имеющих форму больших голов орла. Клюв птицы трактован в виде спирали, а глаз изображен в виде человеческого. По краю нанесены стилизованные птичьи головки (клюв и глаз). Свободное пространство в основании одного из наверший занято фигуркой горного козла (Артамонов М.И., 1966, табл. 58).

Становится обычным прием, когда в единый мотив сливаются отдельные элементы, характерные для одного или разных животных. Так, в основании наверший мечей, имеющих форму когтей хищной птицы, вписывались птичьи глаза (табл. 32, 9). На бронзовых бляхах из Защиты с изображением крылатого козла копыта этого животного заменены когтями птицы (табл. 39, 34). Из кургана Г у с. Журовка происходит бронзовая бляха, на которой лапа хищника служит как бы постаментом для полной фигуры лося (табл. 39, 35). На другой бляхе пантера стоит на постаменте, завершающемся когтями хищной птицы.

В V в. до н. э. в скифское искусство мощной струей вливаются античные мотивы. Этому способствуют не только тесный контакт местных племен с обитателями греческих городов Северного Причерноморья, но и то обстоятельство, что ряд произведений в скифском зверином стиле производился в мастерских этих городов. В Ольвии, например, уже в VI в. до н. э. изготавливались крестообразные бляхи, орнаментированные головками орлов и грифонов или фигурками хищников, зеркала с барсом на ручке, бляхи в виде головы льва с раскрытой пастью и некоторые другие (табл. 39, 51).

Работая на скифских заказчиков, греческие мастера вносили некоторые элементы античного искусства в трактовку того или иного привычного для скифов образа. Это хорошо видно на примере бронзовых ажурных блях в виде головы грифона с большими звериными ушами, торчащим гребнем, хищно открытым клювом с вертикально торчащим языком (Капошина С.И., 1956, с. 184–186). Изображение гребня и уха в виде рубчатой пальметты указывает на связь образа с греческим орнаментальным мотивом. Под греческим влиянием в V в. до н. э. внедряется в скифский звериный стиль растительный орнамент. Показательна золотая бляшка, вероятно, обивка деревянного сосуда с изображением задней ноги копытного животного из кургана Бабы на нижнем Днепре. На ней чисто скифский мотив звериного стиля сочетается с греческой пальметкой. Сочетание пальметки в одном случае с изображением головы орла, а в другом — головы лося мы видим на бронзовых уздечных бляхах из кургана 401 у с. Журовка и 459 у с. Турья (табл. 39, 38, 49).

Заимствованным от греков считается мотив борьбы зверей, впервые появившийся в скифском искусстве в V в. до н. э. и распространившийся в IV в. до н. э. К V в. до н. э. относятся золотая бляха из кургана близ Ульского аула на Кубани, на которой изображен грифон, терзающий оленя, и золотая колчанная накладка из с. Ильичево (на ней — орел, змея и хищник, терзающие оленя; табл. 38, 8).

В V в. до н. э. начинают складываться местные особенности звериного стиля у населения среднего Дона, наиболее четко проявившиеся в IV–III вв. до н. э. Наряду с обычными для всего Северного Причерноморья зооморфными изображениями здесь встречаются изображения животных лесной фауны, прежде всего медведя, а также кабана, волка и оленя в трактовке, свойственной предметам звериного стиля савроматов и племен ананьинской культуры.

Сравнение зооморфных изображений из курганов среднего Дона с происходящими из савроматских памятников позволяет говорить о том, что искусство звериного стиля населения среднего Дона в своем генезисе и развитии было связано с савроматским (Смирнов К.Ф., 1964).

Черты схематизма и орнаментальной стилизации, появившиеся в V в. до н. э., постепенно развиваясь, приводят в IV в. до н. э. к серьезным изменениям в искусстве звериного стиля. Теряются четкость и скульптурная выразительность образов, изображения превращаются в линейно-плоскостную схему и смысл их улавливается с большим трудом, только при сопоставлении с более ранними произведениями.

В IV–III вв. до н. э. в греческих колониях Северного Причерноморья для местной аристократии изготавливалось большое количество вещей скифского типа, но с греческими мотивами украшений или скифскими сюжетами в греческой трактовке. Наиболее богатые скифские курганы — Куль-Оба, Солоха, Чертомлык, Мелитопольский, Толстая Могила и другие содержат большое количество изделий такого рода. Многие из них отличаются высокими художественными качествами, свидетельствуя о первоклассном мастерстве их творцов.

Внедрение в быт скифской аристократии изделий, сделанных греческими торевтами, привело к тому, что греческие элементы проникают в местное искусство сильнее, чем в V в. до н. э. Однако и в это время они стилистически перерабатываются, приспосабливаясь к местным сюжетам и формам. Несмотря на существенные изменения, скифский звериный стиль и в IV–III вв. до н. э. не теряет своей самобытности.

Наиболее яркие образцы скифского искусства последнего периода его существования представлены на предметах конского убора, происходящих из конских погребений в царских курганах нижнего Приднепровья. Для указанного района в IV–III вв. до н. э. особенно характерны наборы украшений уздечки из курганов Чертомлык, Чмырева Могила, Краснокутский. Из конской могилы, относящейся к центральному погребению кургана Солоха середины IV в. до н. э., происходят уздечные наборы, еще во многом близкие к образцам звериного стиля V в. до н. э., но уже с элементами схематизма и стилизации, характерными для более поздних произведений скифского искусства. Новые элементы стилизации зооморфных изображений более отчетливо выступают в украшениях узды лошадей, находившихся в могиле, расположенной рядом с боковым погребением этого кургана. Особенно показательны парные нащечные бляхи в виде ноги животного или пары задних ног (табл. 38, 40). Все они плоскостные. Поверхность одних разделена тисненым растительным орнаментом, на других орнамент нанесен гравировкой. Последние нащечники и по форме своей уже далеки от исходных изображений того же мотива в V в. до н. э.

В основании ног появился выступ, передающий голову птицы, тогда как бедро является как бы ее крылом. Впечатление крыла мастер подчеркнул тонкими гравированными линиями. Две лапы животного, по-видимому, хищника, имеют вид стилизованных птичьих головок. Дальнейшую разработку тот же мотив получил на нащечниках во второй половине IV в. до н. э. Золотые и серебряные нащечные бляхи, находившиеся в конских погребениях в кургане Чертомлык, и серебряные, найденные в некоторых других курганах, по форме уже лишь отдаленно напоминают ноги животного. Бедро имеет вид сидящей птицы с маленькой головкой и пушистым оперением, а лапы превратились в мотив бегущей волны, поверхность блях искусно разделана топкой гравировкой. По стилю изображения птицы являются не скифскими, а греческими, приспособленными к украшению типичных скифских предметов (табл. 38, 39).

В курганах Чмырева Могила, Огуз и Краснокутский найдены нащечные бляхи, по форме также восходящие к изображению пары ног животного, но оформленные иначе, чем описанные выше. По стилистическим особенностям они примыкают к нащечникам, найденным во фракийских памятниках севера Балканского полуострова. Здесь со второй половины VI в. до н. э. существовали свои центры производства предметов звериного стиля. В основе его лежали скифские образцы, но фракийские мастера внесли в скифский звериный стиль ряд своих элементов, которые особенно заметны на изделиях V–IV вв. до н. э. К ним относятся прежде всего обрамление блях и изображение деталей на них полосами из заштрихованных линий, выполненных тиснением или гравировкой, применение орнамента в виде спиралей и кружков. Что касается зооморфных образов, то здесь еще шире, чем в Скифии, использовались греческие мотивы — орлиноголовый и львиноголовый грифон в характерной для греков стилизации. Однако и во Фракии греческие мотивы применяются для украшения изделий, по форме связанных со скифским звериным стилем, — нащечников в виде пары задних ног, конских налобников и блях, украшавших узду. Стилизация зооморфных изображений на некоторых изделиях заходит столь далеко, что они превращаются в растительный орнамент (Венедиков И., Герасимов Т., 1973).

Во второй половине IV в. до н. э. предметы, выполненные в зверином стиле из серебра и золота в мастерских северной Фракии, попадают в Северное Причерноморье наряду с произведениями чисто фракийского искусства. В результате в богатых погребениях нижнего Поднепровья найдена целая серия вещей или привезенных из Фракии или изготовленных на месте, но близких к оформленным фракийскими мастерами. Кроме названных нащечников, к ним принадлежат серебряные парные бляхи в виде свастики из Краснокутского кургана, на которых вокруг центрального выпуклого кружка расположено по четыре стилизованные лошадиные головки (табл. 36, 13). Близки к ним по форме серебряные бляхи из кургана Огуз, на которых конские головы изображены в более реалистической манере и даже в уздечках (Манцевич А.П., 1980).

К этой же серии следует относить нащечные серебряные бляхи с изображением гиппокампов (табл. 38, 28) на одной из них и сильно стилизованных ног — на другой из Краснокутского кургана (Мелюкова А.И., 1981, рис. 27).

До некоторой степени с изделиями фрако-скифского звериного стиля схожи конские налобники со скульптурными головками льва, львиноголового или орлиноголового грифона и плоским щитком в основании, найденные во многих царских курганах нижнего Приднепровья (табл. 36, 29). Одинаковые по форме и воспроизводимым образам скифские налобники, однако, отличаются от фракийских приемами стилизации, особенно манерой передачи образа на переднем щитке.

Степень фракийского вклада в скифское искусство звериного стиля пока окончательно не выяснена. Правда, приведенные выше примеры показывают, что по крайней мере во второй половине IV в. до н. э. скифское искусство испытало некоторое влияние фракийского. Однако изделия, близкие к фракийским, не имели широкого распространения в Северном Причерноморье: они встречаются только в курганах скифской аристократии на нижнем Днепре. Целые наборы таких блях происходят из курганов Хомина Могила (табл. 36, 1, 3; Мозолевский Б.Н., 1975, с. 166–179) и Огуз (Манцевич А.П., 1980).

Говоря об особенностях скифского искусства звериного стиля IV–III вв. до н. э., необходимо отметить, что в отличие от более раннего времени его связь с чисто военным бытом заметно уменьшается. Оно перестает быть доминирующим видом изобразительного искусства у воинской аристократии. В то время растет популярность антропоморфных образов и сюжетов. Распространение получают жанровые сцены, видимо, связанные с героическим эпосом. Рост социальной стратификации скифского общества и усиливающаяся эллинизация скифской аристократии привели к тому, что в IV–III вв. до н. э. звериный стиль перестал быть знамением времени, уменьшилось значение его религиозных функций. Быстрое и полное исчезновение этого стиля происходит в III в. до н. э. Может быть, оно вызвано рядом политических потрясений в связи с движением сарматов, которые могли прервать традиции и в развитии скифского искусства.


Скифская каменная скульптура.
(Петренко В.Г.)

Памятники скифской монументальной скульптуры открыты и впервые опубликованы в конце прошлого века (Ястребов В.Н., 1886), однако атрибуцию и интерпретацию они получили только в работе А.А. Миллера (1925б). С тех пор новые находки скифских «каменных баб» неоднократно привлекали внимание многих исследователей. Обобщающие работы по скифским изваяниям связаны с именами П.Н. Шульца (1967, 1976), Е.А. Поповой (1976), Д.С. Раевского (1983; здесь же см. историю вопроса).

Изваяния устанавливались на вершинах курганов, как содержавших скифские захоронения, так иногда и на курганах с погребениями значительно более раннего времени. В тех случаях, когда под курганом оказывалось скифское захоронение, оно не всегда соответствовало времени установки изваяния и погребенный мог принадлежать к любой социальной прослойке общества. Большинство скульптур найдено перемещенными с их первоначального местоположения. Общее количество скифских изваяний невелико: в настоящее время в степях от Северного Кавказа до Добруджи их известно около 100. И только в поздний период отмечено по нескольку экземпляров в одном могильнике.

Скифские изваяния представляют собой изображения воинов с оружием. Они выполнены из монолитных каменных глыб или плит, которые отесывали, придавая им обобщенную форму человеческой фигуры. Последующей обработкой резцом в низком рельефе обозначались детали.

Изваяния делятся на шесть типов: 1) столб овального сечения со скругленной верхней частью, голова отделена с помощью гривны, которая проходит по нижнему краю лица (табл. 40, 5); 2) столб с выделенной головой, подчеркнутой изображением гривны, шея отсутствует, плечи прямые или покатые, подтянуты до уровня рта, подбородок опущен на грудь (табл. 40, 3); 3) столб на четырехугольном или овальном основании, голова выделена и отделена от туловища шеей, иногда закрытой гривной, но подбородок при этом всегда выше уровня плеч (табл. 40, 4, 7); 4) на плоской плите случайной формы высечено изображение частей человеческого тела (табл. 40, 16); 5) круглая скульптура с выделенными формами фигуры (табл. 40, 9, 18); 6) на стеле барельефное изображение человеческой фигуры с выделенными частями.

Три первых типа были основными в ранней скифской скульптуре. Они появляются в VII и существуют до IV в. до н. э. Четвертый тип редок. Пятый и шестой относятся только к V–IV вв. до н. э.; они возникли в районах, близких к греческим колониям, и отражают влияние греческого искусства.

Определяющим признаком при датировке изваяний является оружие. Однако во времени изменяются и формы изобразительных приемов, передающих лицо, руки, набор и расположение аксессуаров.

Только среди самой ранней скульптуры VI в. до н. э. встречены изваяния, на которых детали лица отсутствуют (табл. 40, 6). Большинство же изваяний VII–VI вв. до н. э. имеет лица с крупными миндалевидными глазами, прямым, немного расширяющимся книзу носом, доходящим до усов подковообразной формы с опущенными вниз, ровно подрезанными концами (табл. 40, 2–5). Руки, контуры которых переданы прямыми линиями, массивные, со слабо выделенными кистями, все пальцы изображены в одной плоскости или совсем не обозначены (табл. 40, 3, 4). Руки согнуты под прямым углом и сложены над поясом одна над другой или направлены друг к другу так, что пальцы сближаются. В большинстве случаев воин изображен в шлеме с нагайкой в руке, одетый в «кожаный» доспех с оплечьями и нагрудными бляхами, подпоясанный широким поясом, вооруженный мечом, боевым топором и луком в горите. Конечно, не на всех статуях представлен полный набор вооружения, однако сочетание трех-четырех перечисленных деталей обычно. Обязательными аксессуарами для статуй того времени были защитный пояс и массивная гривна, иногда витая. Ритон изображался редко (табл. 40, 5). Меч часто находится с правого бока перед топориком. Гориты раннего периода, по-видимому, отличались от поздних, так как на архаических изваяниях лук никогда не выступает наружу, а всегда закрыт фигурным клапаном, чаще всего имеющим завершение в виде крупной головы орла (табл. 40, 1, 4).

Изваяния VII–VI вв. до н. э. были распространены на широкой территории от Предкавказья до Дуная (Воровсколесская, Александровская, Ставропольский музей, Татарка, Бесскорбная, Красный Маныч, Эрделевка, Киевский музей, Ступина, Сибиоара), но больше всего их найдено на Северном Кавказе. Несколько изваяний VI–V вв. до н. э. наряду с каноническими изображениями раннего стиля по-новому передают черты лица, положение рук и т. д. (Станишино, Кировоградский музей, Семеновка).

В некоторых случаях изваяния в стиле раннескифского искусства продолжали изготавливаться и в V в. до н. э. (Ольховчик). Однако приемы изображений V и IV вв. до н. э. оказываются разными (табл. 40, 8-18). На лице с V в. до н. э. высекаются круглые глаза, нос имеет вид петельки, рот прямой. Усы редки, зато в ряде случаев переданы лица с бородой (Васильевка, Буторы). Так же, как и в ранний период, редко обозначен половой признак. Изменяются форма и положение рук. Руки делаются более тонкими, пальцы растопырены. Правая согнута под острым углом и держит ритон, который становится обязательным аксессуаром. Левая рука под тупым углом опущена вниз к мечу. Последний теперь всегда располагается не на боку, а спереди, подвешенным справа налево. Обязательным делается изображение на левом боку горита с выступающим из него луком. Иногда поверх горита подвешена чаша (?). Гривна и пояс также обязательны, но формы их иные. Гривны обычно узкие, иногда многовитковые; пояса часто показаны в виде узких полос, а среди широких встречаются чешуйчатые бронированные.

В Предкавказье изваяния V–IV вв. известны только в Прикубанье, большинство же их происходят из районов нижнего Приднепровья и Крыма. Форма и аксессуары каменных изваяний изменяются во времени, никаких локальных особенностей проследить не удастся, напротив, можно говорить о стандартизации изваяний на широкой территории от Подунавья до Предкавказья.

Интересно отметить факт совпадения находок раннескифских изваяний с районами распространения наиболее выдающихся погребальных памятников на Кировоградщине, в Крыму, на Нижнем Днепре, на Донце, в Прикубанье и на Ставрополье. Вероятно, такое расположение скифской скульптуры отражает топографию скифских племенных объединений с местами ставок, где сосредоточивалась общественная жизнь, совершались захоронения, отправлялись культы, устанавливались статуи вождей-родоначальников. Количественное преобладание ранних изваяний в районе Предкавказья, а поздних на нижнем Днепре и в Крыму, вероятно, отражает обстановку в скифской степи, перемещение политического центра из Предкавказья в Причерноморье после возвращения скифов из переднеазиатских походов.

Вопрос о том, кого изображали скифские изваяния, неоднократно дискутировался в литературе. Высказывались мнения о том, что на них изображены: божество, аналогичное греческому Арею (Мелюкова А.И., 1952); умерший царь с регалиями, пожалованными ему божеством в знак царской власти (Елагина Н.Г., 1959), обожествленный герой, мифический первопредок скифов Таргитай (Артамонов М.И., 1961); героизированный умерший (Граков Б.Н., 1971а); племенной вождь (Попова Е.А., 1976). По мнению П.Н. Шульца, со временем менялось смысловое содержание памятников — от образа героя-родоначальника до вождя, царя (1967, с. 233).

Наиболее полное исследование по интерпретации скифских изваяний с обстоятельным разбором «всех трех аспектов их семиотической природы: семантического (кто изображен), синтактического (какими средствами) и прагматического (с какой целью)» — проведено Д.С. Гаевским (1983, 1985). Он пришел к выводу, что скифские изваяния изображали Таргитая-Геракла, выступающего в скифской мифологии в качестве прародители скифов и первого царя. Возводились они по случаю смерти царя, являвшегося земным воплощением Таргитая, и были призваны устранить причиненное ею нарушение космической и социальной стабильности.


Украшения и булавки.
(Петренко В.Г.)

Общий облик скифской одежды известен нам по многочисленным изображениям на предметах торевтики, происходящих из курганов скифской аристократии. Попять же своеобразие костюма отдельных областей Скифии помогает изучение украшений и булавок (Петренко В.Г., 1987). Украшениями служили гривны, ожерелья, серьги и височные подвески, браслеты, перстни и разного рода золотые бляшки, которые нашивали на одежду и обувь.

Булавки как характерная деталь костюма были распространены у населения лесостепей. В степной зоне они встречаются крайне редко и только один тип, как будет сказано ниже, получил распространение у незначительной группы степного населения в IV–III вв. до н. э. Булавки, хотя и служили для закалывания одежды и прически, одновременно являлись и украшением последних. Формы их различаются как в разные периоды бытования, так и по отдельным областям (табл. 41, 42). Они встречаются преимущественно в женских погребениях в районе черепа и на груди, в мужских только на груди. Булавки, лежащие у черепа, скрепляли ткань головного убора женщины, булавки на груди скрепляли верхнюю одежду типа плаща, поэтому здесь их иногда находят по две скрещенных. Одежду, скрепленную булавками, употребляли только жители лесостепи.

В VII — начале VI в. до н. э. в лесостепи были распространены булавки с конической шейкой, плоской или грибовидной шляпкой и раздутым в верхней части стержнем, а также с широкой округлой посоховидной головкой и с головкой в виде спирали (табл. 41, 5, 8, 9, 11). Серьги и браслеты имели форму простых или спиральных колец (табл. 41, 15, 16), гривны также имели форму кольца, свернутого из кованного прута, четырехгранного в сечении (табл. 41, 20). Украшений этого периода мало, поэтому проследить их ареал затруднительно.

В VI в. до н. э. украшения и булавки одинаковых типов с некоторыми вариациями распространились по всей лесостепи, при этом в выработке отдельных типов наблюдается стандартизация изделий. Для описываемого периода характерны бронзовые (в редчайших случаях золотые) гвоздевидные булавки нескольких типов, а также булавки со свернутой в петлю головкой (табл. 41, 1, 2, 6); серьги или височные подвески с S-видно или петлевидно изогнутой дужкой и округлым щитком в форме шляпки гриба (табл. 41, 14); стержневые браслеты с обрубленными концами, украшенные гравированным орнаментом (табл. 41, 22), а также с копиями в виде конических шишечек и стилизованных змеиных головок (табл. 41, 23–27); гривны из круглого или квадратного в сечении стержня, перекрученного в нагретом состоянии, концы которого сворачивались в виде петель (табл. 41, 21); ожерелья, составленные из длинных низок голубого и желтого рубленого бисера из египетского фаянса, бус из того же материала в виде конических розеток, боченковидных, рубчатых и иных форм; янтарных разделителей для бус и крупных и мелких янтарных бус различной формы, бус из хрусталя, халцедона, агата, крупных боченковидных гешировых и весьма еще немногочисленных сердоликовых и глазчатых стеклянных, а также из одноцветного стекла. Золотые бляшки этого периода в лесостепи немногочисленны и связаны главным образом с украшениями головного убора (Ильинская В.А., 1971а).

При общем единстве основных типов украшений и булавок в каждой из лесостепных групп можно отметить некоторую специфику. Так, для Западноподольской группы характерны гвоздевидные булавки с очень маленькой шляпкой (табл. 41, 3). Кроме того, только здесь известны булавки, оканчивающиеся головкой грифона (табл. 41, 10, 12). В Северодонецкой группе встречены булавки с витым стержнем (табл. 41, 4). Серьги с грибовидным щитком численно преобладают в правобережных группах, только здесь обнаружены спиральные височные кольца (табл. 41, 15).

Украшения лесостепи VII–VI вв. до н. э. отражают в основном связи с культурами средней и Юго-Восточной Европы. Влияние греческой культуры еще невелико. Оно отмечено появлением в погребениях аристократии единичных золотых вещей: серег в виде полого калачика с высокой дужкой (Глинище; табл. 41, 18), браслетов и серег, выполненных в греко-варварском стиле (Емчиха; табл. 41, 19). Возможно, что и какая-то часть простых бронзовых украшений и булавок изготавливалась в греческих колониях, о чем свидетельствуют материалы Ягорлыцкого поселения и Ольвии (Островерхов А.С., 1981б, с. 29–31; Капошина С.И., 1956).

В погребениях степного Северного Причерноморья VII–VI вв. до н. э. найдено незначительное количество украшений. Это единичные экземпляры серег, имеющие вид простого проволочного колечка или калачика (табл. 42, 2, 3). Единственная известная нам гривна конца VI в. до н. э. (Острая Могила у с. Томаковка) сделана из прямоугольного в сечении золотого стержня, свернутого в кольцо (табл. 42, 15). Изделия греческих ювелиров представлены подвесками — лунницами серповидной формы, орнаментированными зернью и эмалью (табл. 42, 1).

В V в. до н. э. в лесостепи наблюдаются обособление отдельных районов и тяготение их к различным производственным центрам. На Правобережье выходят из употребления булавки гвоздевидной формы, по широко распространяются посоховидные и в виде шпильки с прогнутой верхней частью (табл. 41, 29, 31), сокращается употребление и изменяется форма гвоздевидных серег. На Посулье и в Посеймье вырабатываются локальные варианты гвоздевидных булавок, массивных, с крупной шляпкой и длинным стержнем (табл. 41, 30, 32, 33), и серег с сильно вытянутым концом конусовидного щитка (табл. 41, 50). В это же время здесь распространяются массивные литые рубчатые ножные и ручные браслеты, оканчивающиеся стилизованной головкой животного (табл. 41, 35–37, 40) и без орнамента (табл. 41, 34).

В V в. до н. э. увеличивается импорт греческих ювелирных изделий, которые представлены ожерельями из золотых рубчатых и гладких бус и пронизок, как и в VI в. до н. э. (табл. 41, 13), включающими иногда амулеты из полудрагоценных камней, оправленных в золото. Широкое употребление получают крупные бусы из сердолика, изредка еще встречаются из агата и хрусталя. По особенно много в ожерельях уже стеклянных бус, крупных одноцветных и полихромных, среди которых можно выделить в качестве специфических для данного периода чуть сплющенные крупные бусы с синими с белым глазками на ярко-желтой основе. В курганах знати появляются художественно оформленные золотые импортные перстни (табл. 41, 43, 45) и серьги в виде калачика, украшенного зернью и сканью (табл. 41, 53).

В степной Скифии в начале V в. до н. э. вырабатывается характерный тип золотых гривен в виде гладкого литого кольца, утоньшающегося к концам (табл. 42, 14). Эта форма получила распространение в среде как скифской воинской аристократии, так и верхушки общества в лесостепи (табл. 41, 42).

IV в. до н. э. характеризуется унификацией всех видов украшений, особенно из богатых курганов, как в степной, так и в лесостепной Скифии. Украшения, употреблявшиеся представителями высшей знати в степи и в лесостепи, обычно выполнялись из золота в мастерских греческих городов Северного Причерноморья, преимущественно Боспора (Онайко Н.А., 1970).

Украшения мужчин из царских погребений обязательно включают массивную золотую гривну из витого стержня или гладкого, оканчивающегося литыми фигурками хищников или втулками со скульптурными изображениями и геометрическим и растительным орнаментом, выполненным в технике филиграни и зерни с эмалевыми вставками (табл. 42, 19–22). В кургане Толстая Могила найдена золотая пектораль с тремя ярусами изображений культового характера (Мозолевский Б.Н., 1979, с. 213–226). Браслеты в мужских погребениях нечасты, серьги и перстни встречаются обычно по одному экземпляру.

Украшения женщин из аристократической среды состояли из особого головного убора, расшитого золотыми пластинами и бляшками, к которому прикреплялись височные подвески (табл. 41, 60; 42, 23, 24), а в уши в этом случае продевались небольшие золотые серьги в виде простого колечка. Шею и грудь украшали золотая гривна (табл. 42, 16) и ожерелья из стеклянных или золотых бус, пронизок и подвесок (табл. 41, 82); на запястья надевались широкие золотые пластинчатые браслеты (табл. 42, 47), на пальцы — щитковые перстни (табл. 42, 53, 54, 56–59), подол и рукава одежды и обувь расшивались золотыми бляшками.

Бусы из полудрагоценных камней почти полностью выходят из употребления к IV в. до н. э. На смену им появляются многочисленные и разнообразные стеклянные из одноцветного и полихромного стекла. Золотые ожерелья составлялись из бус и трубчатых пронизок с прикрепленными в промежутках амфоровидными подвесками или сдвоенными кольцами; из звеньев в виде фигурных бляшек со сканым орнаментом и припаянными к отдельным из них полыми фигурками уточек, чередующихся со звеньями из сдвоенных полых окружностей (Деев, Красноперекопский курганы), или из звеньев, состоящих из бляшек с тисненым изображением сфинкса с подвешенной к каждой амфоровидной подвеской (Верхний Рогачик, Мордвиновский курган), или из звеньев в виде отдельных женских головок, фигурных бляшек с розетками (Рыжановский, Мастюгинские курганы).

Среди перстней преобладают вырезанные из одного листа, имеющие округлый щиток и заходящие друг за друга дужки (табл. 42, 54). Наряду с ними встречаются и литые перстни, щитки которых имеют гравированные и фигурные украшения (табл. 42, 53, 56, 57); реже находят перстни-печати с проволочной дужкой и скарабеоидом (табл. 41, 72), с различными изображениями жука-скарабея, женской фигуры, зайца, юноши верхом на голубе, грифона, оленя, Химеры и Геракла.

В тот же период в головном уборе женщин из среды скифов царских появляется особый тип булавок с многоразово прогнутой головкой (табл. 42, 36, 37), иногда сверху еще украшенной полой фигуркой уточки (Петренко В.Г., 1975).

Состав украшений средней прослойки состоял из гладких проволочных одновитковых или многовитковых гривен, выполненных из золота, серебра или бронзы (табл. 42, 17), спиральных и пластинчатых браслетов (табл. 42, 41, 42, 47), щитковых перстней из серебра, бронзы и железа (табл. 42, 58), серег в виде кольца с различного рода подвесками из бус, медальонов, скульптурных фигурок и голов (табл. 41, 65, 67; 42, 26, 31, 35). Кроме того, встречаются золотые серьги в виде полого калачика с высокой дужкой, украшенные зернью и сканью (табл. 41, 58; 42, 29), в виде спирали с высокой дужкой (табл. 42, 28), полихромные и монохромные бусы и подвески.

В рядовых погребениях в составе украшений преобладают мелкие монохромные и реже — глазчатые полихромные бусы, из которых составляли ожерелья и браслеты; стержневые бронзовые и железные браслеты, проволочные серьги.

Несмотря на значительную унификацию форм украшений в различных группах скифской культуры IV–III вв. до н. э., следует отметить и специфику, сохраняющуюся в уборе отдельных областей. Так, в лесостепи и в этот период употребляются булавки, продолжающие развитие форм предшествующего периода (табл. 41, 54–57).

В различных областях появляются местные подражания греческим формам серег в виде калачика с высокой дужкой (табл. 42, 25, 27). На Правобережье на основе этой формы был создан особый тип литой бронзовой серьги с высокой дужкой и туловом в виде стилизованной фигурки уточки (табл. 41, 64). На Левобережье появляются местные подражания серьгам в виде опрокинутого конуса с высокой дужкой (табл. 41, 68).

В контактных зонах распространяются отдельные типы украшений или единичные формы, свойственные соседним пародам. Так, в среде эллинизованного населения Крымской группы с V в. до н. э. употребляются спиральные серьги с концами, развернутыми в разных плоскостях (табл. 42, 34), чаще с конусовидными окончаниями, а в среде знати, возможно, даже выполненные в материковой Греции. В зонах, граничащих с фракийским миром, появляются серьги в виде кольца с коническими шишечками на концах (табл. 42, 48), в виде опрокинутой пирамидки с подвеской и высокой массивной дужкой и лировидной формы (табл. 41, 59, 63). В это же время к скифам проникают браслеты латенской схемы в виде замкнутого стержня с различными выступами на наружной стороне (табл. 41, 73; 42, 49), а также рубчатые (табл. 42, 45).


Головные уборы.
(Мирошина Т.В.)

Наиболее редким и социально значимым головным украшением скифов были золотые диадемы. Встречаются они только в VI в. до н. э., когда преобладало восточное влияние на скифскую культуру. Длина диадем 66–67 см, носили их обычно на кожаном или металлическом головном уборе. Они сделаны в виде золотой ленты или рядов цепочек; украшены розетками, птичками, грифонами (табл. 43, 1).

Рядовое население носило на лбу кожаные повязки. На пекторали из Толстой Могилы в повязке изображен один из скифов, шьющих рубашку (табл. 44, 3; Мозолевський Б.М., 1979, с. 87, рис. 68). В кургане Вишневая Могила в погребении девочки на лбу была прослежена кожаная тесемка с бусиной и височными кольцами (Отрощенко В.В., 1976).

Скифские мужские и женские головные уборы VI–III вв. до н. э. имели разнообразную форму, реконструируемую по расположению золотых украшений на погребенных и по изображениям на различных предметах: башлыки, калафы, тиары, клобуки.

Известны скифские башлыки двух типов — с заостренной верхушкой, так называемый куль-обский тип, и мягкие. Первые (в них изображены три скифа на куль-обской вазе) имеют соединенные заднюю и боковые лопасти, доходят почти до плеч (табл. 31, 31). Вырез и низ лопастей обрамлял орнамент из точек, возможно, из бляшек. Сзади башлыки могли скалывать булавкой. Подобные уборы есть на синдских статуях, полуфигурах и терракотовых статуэтках (Мирошина Т.В., 1977, с. 84, рис. 6).

В мягких башлыках, перевязанных лентой вокруг головы, без боковых лопастей и со свисающей назад верхушкой представлены Скилур и Палак на рельефе II в. до н. э. из Неаполя Скифского (табл. 44, 2). Разновидность этого типа — сакский башлык с мягким свисающим назад верхом (Мирошина Т.В., 1977, с. 82, рис. 4).

Башлыки VI в. до н. э. украшены золотыми бляшками с оленями или козлами в позе летящего галопа и каймой надо лбом из бляшек — строенных кружков. Восстановить их форму можно по первому или второму типу башлыков (табл. 43, 4). В IV–III вв. до н. э. судя по изображениям преобладал кульобский тип. Сюжеты бляшек этого времени разнообразны и входят в круг обычных изделий греческой торевтики Северного Причерноморья.

В архаический период преобладали войлочные башлыки, на которые приклеивали бляшки без дырочек. В IV–III вв. до н. э. больше было кожаных башлыков, на них пришивали сухожилиями бляшки с отверстиями по краям.

В VI в. до н. э. башлыки с золотыми бляшками являлись ритуальными женскими уборами аристократии, в IV–III вв. до н. э. они остаются нарядными головными уборами женщин среднего достатка. Башлыки без украшений носили представители рядового населения (Граков Б.Н., 1962, с. 74, 75, 92).

Ритуальные женские головные уборы IV–III вв. до н. э. — это скифские калафы, тиары и конусовидные уборы (клобуки). У всех них есть общие элементы украшений — стленгида, полоски с середины убора и метопида (табл. 43, 2, 3, 10). Стленгида — золотая пластинка с обрезанным верхним углом или дугообразная, сужающаяся к концам. Полоски с середины убора — пластинки прямоугольной формы, составляющие несколько рядов. Метопида — золотая пластина, обрамленная снизу овами, которую носили на лбу, пришитую на кожаный ремень. К метопиде на висках на колечках или просто в отверстия прикреплялись височные подвески. Дополняли убор серьги (табл. 43, 5, 6, 8; 45, 17).

Скифский калаф — цилиндрический спереди головной убор, сбоку имел дугообразный край, подобно кокошнику, с мягким закрытым верхом и затылком (табл. 43, 5). Передняя часть была украшена рядами золотых пластинок длиной 35–40 см, высота убора — 9-16 см. Верхний ряд составляла стленгида, огибающая дугообразный край, ниже шли три-пять полосок с середины убора. Наверху спереди в некоторых калафах прикреплялись узкие золотые полоски со стойками и бутонами-подвесками (длина 25–34 см), а снизу нашивались узкие золотые пластинки с зерновидными подвесками (длина 40–50 см). На лбу всегда была метопида. Сзади на калаф набрасывали покрывало с золотыми бляшками (табл. 43, 5; 45, 17). Основа калафа кожаная, закреплялась она на деревянном обруче, охватывавшем голову (Тереножкин А.И., Ильинская В.А., Мозолевский Б.Н., 1977, с. 164; табл. 45, 24). Изображения калафа мы видим на предметах торевтики, навершиях и рельефах (табл. 45, 18, 20).

Тиара — цилиндрический головной убор с плоским твердым верхом и лопастями, доходящими до плеч. Передняя часть тиары украшена сверху двумя рядами полосок с середины убора длиной 35–50 см, изогнутая стленгида обрамляет лицо. Верх тиары со всех сторон обшит узкими полосками со стойками и подвесками-бутонами, полосками с зерновидными подвесками или полосками без подвесок длиной 60 см. Высота тиары спереди 9-10 см, общая длина до плеч 25–28 см. Сверху на убор накидывали покрывало, иногда с золотыми бляшками (табл. 43, 6). Тиару обязательно дополняла метопида с височными подвесками (Мирошина Т.В., 1981, с. 55–58, 68). Возможно, часть тиар украшали ряды золотых бляшек. Изображения тиар встречаются на предметах торевтики и навершиях, а также на вещах с соседних скифам территорий (Мирошина Т.В., 1981, с. 56, рис. 4).

Конусовидный убор (клобук) — шапка с заостренным верхом, боковыми и задней лопастями, доходившими до плеч. Спереди убор украшали треугольная золотая пластина, ряды золотых бляшек, обычно более чем двух штампов, или бусы. Некоторые клобуки дополняла метопида с височными подвесками и покрывало (табл. 43, 8; 45, 18). В I Мордвиновском кургане верх клобука увенчивала конусообразная золотая втулка с фигуркой голубя на цветке (Лесков О., 1974, с. 51, рис. 41). Клобук изображен на пластине из Карагодеуашха (табл. 45, 18). Подобные, но мужские головные уборы известны у саков, хеттов и греков (Мирошина Т.В., 1981, с. 67).

В женских погребениях IV в. до н. э. известны два покрывала, доходящие до пояса, которые служили единственными головными уборами (с. Аксютинцы, курган 3 и с. Любимовка, курган 45). В таком длинном покрывале изображена богиня на ритоне из Мерджан (табл. 45, 22). Покрывала, дополняющие головные уборы, были двух типов — до плеч и до пояса[2].

Сюжеты пластин головных уборов можно разделить на растительные, зооморфные, антропоморфные, смешанные и орнаментальные (Мирошина Т.В., 1981, с. 52, табл. 3; с. 62–66, рис. 9). В разных элементах уборов преобладали разные сюжеты: в стленгидах — растительные, в пластинках с середины убора — зооморфные. Орнаментальные сюжеты отмечены только в метопидах. Некоторые типы изображений встречаются чаще других. Среди растительных распространен сюжет, где от центральной пальметки идут побеги аканфа с пальметками и цветами лотоса; среди зооморфных — геральдические сфинкс и грифон с поднятой передней лапой (табл. 43, 10).

Одни и те же типы пластин могли выполнять роль разных составных элементов в уборах различных типов. Вероятно, важен был определенный круг сюжетов, связанных с культом солнца, плодородия, а также выполнявших функции апотропеев.

Ритуальные мужские головные уборы V–III вв. до н. э. — конусовидные и шлемовидные. Конусовидный мужской убор похож на женский клобук. Это островерхий войлочный колпак с лопастями до плеч и заостренной верхушкой. В середине, у основания узкой части, убор был украшен золотым цилиндром — целым или из рядов пластинок. По краю убора надо лбом нашивали золотые бляшки, на лбу иногда носили метопиды (табл. 43, 9). К мужским клобукам можно отнести уборы, украшенные на передней части бляшками более чем двух типов. Иногда на верхушке клобука, как и у женских, укреплялась бляшка с втулкой (Куль-Оба). Мужские клобуки найдены в Куль-Обе, курганах Патиниотти, 5 у с. Аксютинцы, у с. Оситняжка и, может быть, в кургане 8 группы «Пять братьев» на Дону, в кургане 21 гробницы 9 у Нимфея. Датируются они V–IV вв. до н. э. Аналогией мужским клобукам является сакский остроконечный мужской убор с рельефов Персеполя.

Шлемовидные головные уборы имели тулью, украшенную золотым полуяйцевидным колпаком, и неширокие поля. Золотые колпаки от таких уборов найдены в кургане Ак-Бурун и у станицы Курджипской (табл. 45, 23). У них нижний диаметр равен высоте, вверху — отверстие с плоским кружком. Золотой колпак надевался на всю тулью шапки или только на самый верх.

Аналогией такому головному убору являются яйцевидная шапка, в которой изображен скиф на скарабее из Неаполя Скифского (Шульц П.Н., 1953, табл. XXXIII), а также головные уборы индийцев и греческий пилос (Ghirshinan R., 1964, fig. 227, 236, 237, 295).

Детские головные уборы по форме были похожи на женские (конусовидные и башлыки), но в отличие от них украшались бусами (табл. 43, 7; Клочко Л.С., 1982а, с. 128, рис. 7, 8). Возможно, метопиды надевали девочки впервые во время инициации, а после замужества носили их вместе с закрытыми головными уборами разных типов (Клочко Л.С., 1982б, с. 52).


Зеркала.
(Кузнецова Т.М.)

Бронзовые зеркала в основном являются атрибутом женских погребений как в степи, так и в лесостепи Бостонной Европы, но иногда они есть и в мужских. Однако пол погребенного чаще всего определяется по составу инвентаря. Изредка зеркала встречаются на поселениях как в степи, так и в лесостепи Восточной Европы. Зеркала, обнаруженные в скифских памятниках, довольно разнообразны. Они различаются по орнаментации и форме диска (наличие или отсутствие бортика), а также по форме и орнаментации ручки.

Наиболее ранними обнаруженными в памятниках первой половины VI в. до н. э. являются зеркала, имеющие круглый диск с бортиком и центральную ручку (табл. 45, 1, 2). Зеркала с ручкой-петелькой (табл. 45, 1) типологически восходят к зеркалам восточных районов Евразии (Ильинская В.А., 1968, с. 84, 85; Смирнов К.Ф., 1964а, с. 155). Зеркала, ручка которых состоит из двух столбиков, перекрытых бляшкой (табл. 45, 2), встречаются в единичных экземплярах в памятниках, расположенных на территории различных культур довольно обширного региона (Смирнов К.Ф., 1964а, с. 155, 156; Виноградов В.Б., 1972, с. 136). Диски некоторых экземпляров иногда имеют какие-либо изображения: головка грифона (Аксютинцы, курган 8) или сложная композиция на зеркале из Келермесского кургана. Зеркала с ручками, состоящими из двух столбиков, перекрытых бляшкой, часто имеют изображения на бляшках: стоящие или лежащие животные, а также многолучевые розетки.

В скифских погребениях VI в. до н. э. обнаружены также зеркала, первоначально имевшие ручку, исходящую из центра диска, после утраты которой к краю диска была прикреплена новая. Форму ручек таких зеркал, как правило, восстановить не удается, так как они разрушены (с. Ленковцы, погребальное место; Захарейкова Могила, погребение 1; Ильинская В.А., Мозолевский Б.Н., Тереножкин А.И., 1980, с. 59, 60; Мелюкова А.И., 1953, с. 64).

В памятниках V в. до н. э. зеркала с ручкой, исходящей из центра диска, пока не встречены на скифской территории, но для этого времени отмечаются находки подобных экземпляров, употреблявшихся и после поломки ручки (с. Журовка, курган 400 — найдено при погребенном мужчине; Петренко В.Г., 1907, с. 36).

Исследование Т.Б. Барцевой показало, что сырье, шедшее на изготовление зеркал с ручкой-петелькой и ручкой, состоящей из двух столбиков, перекрытых бляшкой, связано с районами восточных месторождений. Однако различие в рецептуре изготовления этих двух типов зеркал позволяет говорить о разных производственных мастерских, действовавших в скифское время в восточных районах Евразийского континента (Барцева Т.Б., 1981, с. 67).

В памятниках на территории Скифии обнаружены также зеркала с боковыми «плоскими» ручками. Типологически они восходят к зеркалам «смешанной» группы (результаты слияния коринфских и аргивских форм и декорировок) и к зеркалам, получившим в специальной литературе название «пелопоннесских», так как впервые были обнаружены на Пелопоннесе, по распространенных, как показали дальнейшие исследования, по всей Греции, на ее островах и в Северном Причерноморье. Хронологические рамки их производства определяются исследователями VI–V вв. до н. э. (Билимович З.А., 1976, с. 39–42; табл. 45, 8, 10, 11). В скифских памятниках зеркала аналогичных форм встречаются с VI по IV–III вв. до н. э. Не исключено, что они могли производиться в различных центрах Северного Причерноморья, о чем свидетельствует и рецептурно-химическое разнообразие металла, из которого изготовлялись подобные зеркала (Барцева Т.Б., 1981, с. 70). К сожалению, более точными данными по этому поводу археологическая наука пока не располагает.

Второй половиной VI в. до н. э. датируются зеркала с бронзовыми ручками, верх которых имеет вид овала, трапеции или фигурки лежащего оленя, а конец «украшен» фигуркой стоящего кошачьего хищника или головой барана (табл. 45, 3, 4, 9). В археологической литературе подобные зеркала получили название «ольвийских», так как большое количество их обнаружено в некрополе Ольвии. Исследование В.М. Скудновой показало, что они были распространены на значительной территории от Венгрии на западе до Урала на востоке (1962, с. 24). Это подтвердили и находки последнего времени (Членова Н.Л., 1983, с. 51, 52; Фахрутдинов Р.Г., 1980, с. 291). Широкий ареал подобных зеркал показывает определенные связи между Ольвией, Скифией, населением Балкано-Дунайского района, Заволжья, Приуралья и Кавказа. Однако вопрос о количественном преобладании зеркал описываемого типа решается в пользу Ольвии, так как территория Ольвийского некрополя является пока единственным пунктом сосредоточения большого числа подобных зеркал. В памятниках, датируемых V в. до н. э., они не встречаются.

К VI в. до н. э. относятся в основном зеркала, имеющие комбинированную ручку, ствол которой изготовлен из железа, а украшения — из бронзы, но они встречаются и в комплексах V в. до н. э. (табл. 45, 12). Зеркала, ручки которых были изготовлены из различных материалов (железа, кости, дерева), появившиеся в Скифии уже в VI в. до н. э. (табл. 45, 5, 6; Ильинская В.А., Мозолевский Б.Н., Тереножкин А.И., 1980, с. 48), бытуют и в дальнейшем (табл. 45, 13, 14). Основная их масса происходит из памятников IV–III вв. до н. э. Мозолевский Б.Н., 1973, с. 203; Петренко В.Г., 1967, с. 35). Для этого времени прослеживается увеличение количества зеркал с диском во вторичном использовании (Кузнецова Т.М., 1982, с. 18), среди которых определяются диски аттической (Билимович З.А., 1973, с. 42–50), «пелопоннесской» и «смешанной» групп.

В IV–III вв. до н. э. появляются зеркала круглые, плоские, без ручек (табл. 45, 15, 16), которые широко распространяются в более позднее время.


Деревянная и металлическая посуда.
(Мелюкова А.И.)

В быту у кочевников, а от них и у земледельцев лесостепи, видимо, широко употреблялась деревянная посуда. Однако из-за плохой сохранности дерева до наших дней дошли немногие изделия такого рода. Преимущественно это частично сохранившиеся сосуды с золотыми накладками или одни золотые накладки на сосуды, находившиеся в инвентаре богатых скифских по