Степные дороги - дороги судьбы (роман в повестях)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

С некоторых пор у Тоушан появилась привычка заглянуть после работы на зеленый базарчик, расположенный под деревьями напротив фабричных ворот. Купит пучок-другой зелени, а то и вовсе с пустыми руками уйдет. Не могла она после смены сразу идти домой. Была у нее на то своя причина.

Как обычно, она проходила мимо ребятишек, которые старательно пересчитывали выручку — мелочь от продажи зелени, и останавливалась возле старухи, сидевшей на клочке потертой кошмы. На низеньком прилавке перед ней были разложены пучки щавеля, лука, петрушки и прочей пахучей зелени. Старуха опускала руку в консервную банку с водой и так осторожно кропила свой товар, словно это была не трава, а невесть какая драгоценность.

Полуслепая старуха зеленщица различала людей по голосам и не ведала, что эта полнеющая женщина, на висках которой едва засеребрился иней, пристально глядит на нее.

И на фабрике, и дома Тоушан неотступно думала об этой старухе. Каждый день шла она взглянуть на зеленщицу. Молодые годы Тоушан были связаны с ней.

В прошлый раз полуслепая не смогла сосчитать деньги за три пучка и посетовала на старость и недуг. Тоушан помнила время, когда эта женщина не прикасалась к луку, потому что и глаза от него слезятся, и резкий запах ударяет в нос… «Такова жизнь… Вчера человек не выносил запаха лука, а сегодня кормится от его продажи, — горестно размышляла Тоушан, возвращаясь домой. — Жизнь ко всему принудит человека».

После вчерашнего ей не хотелось идти на базар, и она направилась к дому. Когда же сообразила, что старуха продаст сегодня на три-четыре пучка меньше, расстроилась, жалость полоснула сердце, и она вернулась назад. Собственно, зелень ей была не нужна. Тоушан покупала, чтобы помочь старухе. Другого способа поддержать ее, подкинуть рубль-другой она не находила.

Солнце опустилось за Копет-Даг, и жара стала медленно спадать — так хладеют саксаульные головешки, засыпанные песком.

Тоушан знала, что Бильбиль приготовит ужин, однако все равно зашла в магазин. Она не забыла, как Таймаз пожаловался однажды: «В такую жару без кислого молока и есть не хочется».

«Сделаю пельмени», — решила Тоушан, ей удалось купить фарш.

Молодожены были уже дома. Они нежно ворковали. Тоушан радовало, что Таймаз становился ей все ближе. Она не могла сказать прямо, но всем своим поведением давала понять, что хочет быть ему не тещей, а матерью. За месяц, прошедший после свадьбы, Тоушан привыкла к зятю. Не боясь задеть самолюбие Бильбиль, во всем советовалась с ним, прислушивалась к его мнению.

Таймаз знал, что всю нелегкую жизнь Тоушан посвятила единственной дочери. Муж бросил ее девятнадцатилетней, и Бильбиль выросла, не зная отца.

У Тоушан и в мыслях не было создать новую семью. И теперь она ни на миг не могла подумать о том, что будет жить вдали от Бильбиль, как не думала и о своём будущем. А ей уже за сорок. И горести, и радости грядущих дней — вся оставшаяся жизнь ее в руках Бильбиль.

Тоушан замесила тесто, быстро налепила пельменей. Таймаз ел с аппетитом, а она сидела в стороне и тихо радовалась, глядя на него. Зять чувствовал теплоту и расположение тещи и был благодарен ей за это, но никак не выражал своих чувств. А Тоушан не много нужно было, лишь бы Таймаз не хмурился.

Когда молодые ушли в кино, Тоушан поела и включила телевизор. Дети долго не возвращались, и она, погасив свет, легла. Закрыла глаза, но сон не шел. Потом услышала, как щелкнул входной замок, осторожно приоткрылась дверь. Бесшумно ступая, Таймаз прошел в смежную комнату.

— Тише. Не разбуди мать, — шепнул он Бильбиль.

Тоушан хотела спросить, не поедят ли они, но не решилась. Молодые думали, что она спит, и, укладываясь, одергивали один другого — «тихо» да «тихо». Как ни старались они хранить тишину, кровать выдавала их тайну, отзывалась скрипом на каждое движение.

Тоушан с головой зарылась в одеяло, ей стало неловко. «Ох как трудно жить под одной крышей с зятем! Молодым хочется веселиться, ласкать друг друга. И родители, которым по нынешним временам приходится жить рядом с молодоженами, подобны злому Кара-батыру — разлучнику». Нелегкие думы обступили Тоушан. Ей вовсе расхотелось спать. «Хоть на месяц надо уехать в Фи-рюзу или в Чули, — решила она. — Пусть немного поживут спокойно».

Тоушан старалась не мешать молодым. Когда они уединялись в своей комнате, она смущалась. Ей становилось тесно в квартире, словно стены сходились и потолок опускался. В такие минуты Тоушан спешила прочь из дома, шла во двор или к соседям поболтать о всяких пустяках.

«Надо спать, уже поздно, — сказала она себе, — завтра рано вставать». Тоушан крепко закрыла глаза и попыталась уснуть.

— Рано или поздно мы должны принять решение. И чем раньше, тем лучше, — тихо говорит Таймаз.

«Какое решение, о чем он?» — встревожилась Тоушан.

— Прошу тебя, тише, — раздался негромкий голос дочери.

«Бильбиль, видно, чувствует, что я не сплю». Она хочет услышать все до конца и страшится того, что может услышать. Тоушан откидывает одеяло. Теперь она не заснет. «Что же скажет Таймаз?» Она старается понять суть разговора, начатого зятем. Тяжелый вздох теснит грудь, но она боится выдать себя.

— Надо повременить, все устроится. А ты торопишься, начинаешь нервничать. Ведь знаешь, что я не могу бросить мать…

Это голос Бильбиль. «Ах ты, боже мой, оказывается, им тесно со мной. Оказывается, они надумали бежать от меня». Тоушан хватается за ворот, трижды плюет за пазуху, но сердце не унять. «Ну, что ответит Таймаз?»

— Она у тебя удивительный человек. Поверишь ли, я полюбил ее сильнее, чем родную мать. И все равно мы должны уйти отсюда ради того, чтобы сохранить добрые отношения…

Бильбиль шепчет:

— Ты же знаешь: «Теща и зять почитают друг друга».

— Верно говорится. Раздельно жить будем, роднее будем. Реже видеться будем — больше дорожить встречами станем. Мать лучше нас все понимает, но никогда не решится сказать: «Идите и живите самостоятельно…» Поедем в село. Дом найдется, а со временем всем необходимым обзаведемся. «Туркменский очаг обставляется постепенно», не так ли? Решайся, поехали! Завтра же. Доброе дело надо делать сразу. Решайся, Бильбиль-джан!..

Сердце матери, отдавшей дочери всю жизнь, все невозвратно-сладостные дни, ставшие теперь воспоминанием, оборвалось. Тоушан беззвучно заплакала. Она слабела, словно смешавшись со слезами, уходили, покидали ее сила, стойкость, мужество. У нее дрожал подбородок, стучали зубы, будто начинался приступ лихорадки. Она ждала, что ответит дочь, пыталась предугадать и боялась ее ответа. «Почему она молчит? Боится сказать или меня жалеет? А может, ей не хочется ехать в село?»

Громкий протяжный крик проходящего поезда разнесся в ночи. «А ведь прежде я не слышала его. Может, сегодня он особенно громко гудит? Или уши мои так навострились слушать шепот, что обычный звук кажется мне громовым? — так говорила Тоушан сама с собой. — О чем кричит поезд, не разлуку ли мне сулит? А дочь так и не ответила Таймазу. Неужто молчание означает, что она согласна?»

— Значит, решено, — снова слышится голос зятя. — Думай не думай — лучшего выхода не найдешь. И я семь раз отмерил, прежде чем отрезал. О матери ты не тревожься. Мы никогда не оставим ее. Разве село за три-девять земель? Едва успеешь чайник чая выпить, как самолет прилетит. И мы к ней будем ездить, и она к нам. И еще скажу, Бильбиль-джан: я не уважаю парней, которые живут в одном доме с тещей и тестем. Мне совестно ходить через комнату твоей матери… А теперь думай сама. Можешь винить меня, можешь оправдать…

У Тоушан першило в горле. Она до крови прикусила язык, стиснула лицо руками. «Как неловко получится, если Бильбиль и Таймаз узнают, что я не сплю. О господи, только б они не догадались, что я подслушала их разговор! Бильбиль-то ничего, а Таймаз крепко обидится».

Постепенно в соседней комнате все стихло, кровать перестала скрипеть, молодые сладко уснули. Глубокой ночью послышался голос Бильбиль. «Бедняжка моя, кажется, говорит во сне. Обо мне тревожится или руку отлежала?» — заволновалась Тоушан. Она так и не смогла уснуть. Наконец сбросила одеяло и, соскользнув с кровати, вышла из дома. В лицо ей пахнул свежий предутренний ветерок, и она немного успокоилась.

«В темной комнате печаль сильнее. Мне давно надо было выйти во двор, — подумала Тоушан. — Как хорошо здесь ночью, никто не видит, не слышит, плачешь ты или смеешься». Она глубоко вздохнула, расстегнула ворот, словно ей не хватало воздуха, и снова беззвучно заплакала. «И мы к ней будем ездить, и она к нам», — вспомнились слова Таймаза. Там, в доме, когда она слушала разговор за стеной, ей казалось, что добро в этом мире исчезло. А сейчас слова Таймаза дали ей утешение. «Ой, ведь Таймаз еще что-то говорил: „Не печалься о матери, мы никогда не оставим ее одну“? Может, Таймаз прав. Настоящему мужчине жить в доме тещи? Да ведь это оскорбление туркменскому обычаю! Верно говорят: „Сначала приложи огонь к себе. Если не обожжет, прикладывай к другому“. Возьми себя в руки, Тоушан! Не обижай зятя и дочь. Ты сама выбрала одиночество. Раньше надо было думать, теперь ничего не изменить. Поздно. Смирись с судьбой, привыкай, что будешь видеть дочь, когда поедешь к ней в село или когда она сама навестит тебя…»

ГЛАВА ВТОРАЯ

Если скажешь, что в селе лучше, чем в городе, это не значит, что в селе нет никаких трудностей. Рабочий день здесь не нормирован. На поле не пойдешь к девяти часам и в шесть не закончишь работу. Когда созревает урожай, люди забывают о времени. Есть восход солнца и закат, работают от зари до зари. Каждый день дорог. Эту простую истину понимают и стар и млад.

«Приживется ли здесь Бильбиль? — тревожился Таймаз. — Вынесет ли напряжение сельского труда? Ведь она избалована, даже косы ей мыла мать. Правда, она не капризная. Я-то думал, что городские похитрее, а Бильбиль очень простая. Только бы ей на надоела хлопотная должность агронома. И в кабинете не посидеть, и дома не побыть, придется под палящим солнцем работать. Что поделаешь, агрономию она сама выбрала. А я предпочитаю работать под открытым небом, нежели сидеть в городском кабинете…»

Таймаз никого не известил о своем приезде. Они взяли билеты на поезд, потому что он прибывал к разъезду на рассвете. Таймаз рассчитал, что по утренней прохладе они легко доберутся до села.

На маленьком полустанке никто больше не сошел. Колхозные поля подступали к самому полотну. Дорога, бежавшая вдоль арыка, вела прямо в село.

Там, где кончалась станция, для Таймаза начинались родные места. Сюда, к границе разъезда, ранним утром доносился голос репродуктора, установленного под крышей клуба в самом центре колхозного села.

Его голос и услышала Бильбиль, едва сошла с поезда.

Таймаз не ожидал, что жена будет столь спокойна… Она держалась так, словно возвращалась в родной дом, словно не пугала ее предстоящая встреча с неведомым селом.

Бильбиль не призналась Таймазу, что ее сразу увлекла мысль переехать из города, как только об этом зашел разговор. Несколько раз ей даже снились будущие знакомые и соседи. Но сама она о переезде не говорила, будто что-то удерживало ее. И вот оно, то самое село, о котором так много рассказывал Таймаз.

По этим нескончаемым полям истосковалось сердце Таймаза. Вдали от родных краев он чувствовал себя осиротевшим. Эти поля, карты[1], чили[2], канавы Таймаз знал с детства как свои пять пальцев. Он помнил, какие птицы вьют гнезда в кустах верблюжьей колючки, а какие — среди ив, росших на берегу арыка.

Таймаз нёс тяжелый чемодан, у Бильбиль в руках была стопка книг. Сокращая путь, он пошел широкой межой, перерезавшей люцерновое поле.

Волнение охватывало Таймаза. Пять лет назад с этим же чемоданом в руке по этой же меже он один пришел на разъезд, чтобы уехать в город. Сегодня он возвращался домой, ведя с собой молодую женщину, подобную луне.

Посевы уходят за горизонт. Казалось, что там, где кончаются они, кончается и земля. Жаворонки взвивались в поднебесье и изливали с высоты песню радости. Мягкий свет утреннего солнца золотил все окрест.

Пряный — лучше всяких духов — удивительный, милый сердцу аромат недавно скошенной люцерны и влажной после полива земли пьянил Таймаза. С неизъяснимым наслаждением вдыхал он знакомый запах. И с каждым вдохом шире расправлялась его грудь. В этом воздухе не было удушливой вони выхлопных газов. Не слышалось вокруг ни грохота, ни шума машин. Стрекотали цикады, неумолчно пели птицы. Под ногами пестрели бессчетные цветы, раскрывавшие на заре свои венчики. Это была красота, присущая только родным местам. О них тосковал Таймаз все годы, пока учился в городе. Особенно подавленным был он, когда заканчивал институт. Никому из сокурсников Таймаз не решился открыться, потому что большинство из них стремилось зацепиться в городе. И Таймаз опасался, что его назовут простофилей, расскажи он о своем намерении. Бильбиль настораживалась, когда он с нетерпеливой досадой говорил: «Скорей бы конец… Надоело. Махнуть бы на все и — назад».

Она не знала, что Таймазу предлагали работу в институте. А если бы и знала, ничего изменить не смогла. После долгих раздумий она поняла, что цельность натуры Таймаза, его энергичность, непосредственность — от земли, от привязанности к родному селу.

Бильбиль исподволь наблюдала за мужем. Видела его сияющее лицо, чувствовала его душевный подъем и хотела разделить с ним его радость.

Отъезд из города, безмерное поле, по которому они сейчас шли, казались ей каким-то смутным сном.

Чтобы понять щебет птиц, услышать, о чем шелестят травы, нужно сердцем полюбить эту землю. Бильбиль понимала это и робела перед предстоящим испытанием.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

После отъезда детей дом, который Тоушан так любила и куда всегда спешила вернуться, опустел. Она не находила себе места. Выйти во двор поплакать и хоть немного облегчить душу она не могла, боялась злых языков болтливых соседок.

Однако Бильбиль убедилась в мужестве матери. Укладывая вещи, дочь старалась не глядеть на мать, не хотела увидеть слезы в ее глазах. Но Тоушан не плакала. И когда Бильбиль, прощаясь, не сдержалась, она сурово одернула дочь: «Как тебе не стыдно? Не навечно расстаемся. Веди себя достойно!»

В тот день Тоушан собрала все силы. «Потерпи еще немного, — приказала она себе. — Потом поплачешь. Никто тебе не помешает».

И вот теперь пришло это время. Опустевший дом был ей тесен. Шатаясь, она поднялась, шагнула через порог.

Куда идет, сама не знает. На фабрику? Но смена уже закончилась.

Остановилась возле базарчика. Вот кого, оказывается, ей хотелось повидать — старушку, торгующую зеленью! У Тоушан, с младенчества осиротевшей, не было сейчас человека ближе, чем эта полуслепая.

Базар был пустым. Первыми его покидали продавцы зелени, чтобы засветло добраться до дома.

Тоушан присела на низкий прилавок, задумалась. О чем она размышляла? Мысли не сразу собрались воедино. Сначала в ее сознании возник образ полуслепой старухи, затем потянулось давнее — воспоминания о былом.

Тогда еще шла война.

Она до сих пор не понимает, для чего судьба соединила ее с Мурадом.

Тоушан удочерил дальний родственник отца. Когда ей сровнялось пятнадцать, в доме появилась эта женщина. В то время она не была старой и луком не торговала. И на здоровье не жаловалась. Осел, на котором она приехала, был чуть пониже лошади, но женщина легко спрыгнула с седла.

Приехавшая заранее разведала, что о сироте не шибко пекутся в доме, поэтому сватовство было коротким и день свадьбы скоро назначили.

Тетка даже не спросила, чем занимается ее будущий зять, задала лишь один вопрос: «На жизнь-то хватит?» — и то, наверное, потому, что время было голодное. А дядя ни о чем не спросил. «Не беда, хром жених или без руки, был женат или нет. Отдай и избавься», — сказал он.

За невестой приехали на одной телеге. На обручение подали миску треугольных жареных пирожков — пишме. Ей не хотелось есть. Надкусила пишме, а проглотить не смогла, так и выбросила.

От джигита, который должен был лечь рядом с ней, Тоушан ожидала нежности и тепла, которых лишена была сиротством. Словно ей предстояло обрести отца или найти брата. Но вскоре поняла, что мечты ее были наивны.

Мужчина с неприятным запахом изо рта грубо навалился на нее. Тоушан и в мыслях не держала противиться ему. А Мурад, заламывая ей руки, пакостно бормотал:

— Я сейчас узнаю, спала ли ты с кем-нибудь. Но не надейся, что прогоню тебя. Из этого дома живой ты не выйдешь.

Для чего он угрожал? И как можно говорить такие страшные слова? Ни с кем она не гуляла и никого из парней не успела полюбить. Да и самой любви она еще не понимала. И первая встреча с мужчиной оказалась совсем не такой, как ей представлялось. Она мечтала, что муж будет любоваться ее станом, скажет ласковые слова, погладит ее длинные косы. В карман своего красного халата Тоушан насыпала горсть кишмиша, чтобы Мурад полакомился. Так научила тетка. Но Мурада интересовал не кишмиш. Он достиг желанного и, отвернувшись, захрапел. В ту ночь Тоушан не сомневалась, что Мурад ведет себя как надо, а она — неверно.

Мурад работал где-то в городе, но не сказал, чем занимается. Он вообще не разговаривал с женой, словно считал это унизительным. От свекрови Тоушан узнала, что Мурад был рабочим сцены в каком-то театре.

Неделю он прожил дома, а потом стал появляться то через день, то через два.

— Вах, думала, оженю, он и привяжется к дому, но не получилось. Снова за старое принялся, — жаловалась свекровь. — Что теперь делать?

И начинала наказывать снохе:

— Ты вот что, спроси его: «Чего домой не идешь?» И еще скажи: «Когда тебя нет, я ночью одна боюсь». Да, так и скажи… С ним надо построже. Эти нынешние парни удержу не знают. Как бы он в городе не завел себе другую. Такой непутевый, я за него боюсь.

Мурад не замечал жену, не слушал ее слов.

Так прошло три года.

Однажды, когда Мурад, по обыкновению, собрался в город, Тоушан, наслушавшись советов свекрови, увязалась за мужем. Он прислонил велосипед к старой шелковице, что росла возле дома, и зло обернулся к ней:

— Ты что как тень ходишь за мной?

Тоушан отвечала с отчаянием в голосе:

— Я не отстану от тебя. Куда ты пойдешь, туда и я.

— Бай-бов! — удивленно протянул Мурад. — Да я, оказывается, до сих пор спал и ничего не видел. Ну-ка, вернемся на минутку.

Ничего не подозревая, Тоушан вошла в дом, Мурад за ней. Ни слова не говоря, он с размаху ударил ее кулаком по шее. Рука у Мурада была тяжелой. Тоушан упала, а он принялся избивать ее ногами. Они были в доме одни. Когда удар пришелся под ребро, у Тоушан зашлось дыхание, и она потеряла сознание.

Очнулась не скоро. А когда очнулась, то почувствовала, как свекровь нежно гладит ее.

— Я же предупреждала тебя, его надо держать построже, — говорила она, прикладывая вату ко лбу Тоушан. — Чем больше времени проводит он в городе, тем сильнее распускается. Пусть только воротится… Или он откажется от матери, вскормившей его, или от города.

Вечером Мурад не приехал. Не появился и на следующий день. Мать ждала его возле магазина у дороги, ведущей в город. Но и там сына не было. Поздно вечером она подошла к своему дому и услышала разговор. «Неужели он снова избивает бедняжку?» Она, громко кашлянув, открыла дверь.

— Салавмалейким, эдже, — упреждая мать, заискивающе поздоровался Мурад. — Если ты позволишь, я увезу Тоушан в город. Мне трудно мотаться туда-сюда каждый день. Ты ведь не обидишься?

Мать не ожидала такого поворота. Она-то хотела, чтобы Мурад перестал ездить в город. Для чего ей вся эта жизнь, если единственный сын не будет рядом с ней?

— Хорошенькое дело придумал, — сердито заговорила мать, не глядя на сына. — Наверное, думаешь, умное слово сказал? Даже если ханом станешь в городе, как можно мать одну оставить? Что люди скажут? Был бы отец, ты бы не посмел завести такого разговора. Почему смерть не унесла меня раньше, чем твоего отца, чтоб не видеть, не слышать этого…

Слезы катились по щекам матери, но Мурад остался безучастным. Он вышел во двор и прохаживался там, насвистывая под нос.

Тоушан обняла свекровь, утерла ей слезы. Потом принесла чайник.

Мурад не возвращался. Его полное безразличие к родному дому, к семье вконец испугало мать. Боясь худшего, она неуверенно сказала снохе:

— Если ему дали жилье, может, тебе и в самом деле лучше поехать с ним?.. А как дети пойдут, он не удержится в городе, прибежит… Ах, неужто ему нужно убить свою мать?..

Тоушан во всем следовала советам свекрови. И в тот раз, когда сказала Мураду, что не отстанет от него, выразила не свое желание. Свекровь вложила в ее уста эти слова. И сейчас Тоушан с готовностью слушала ее.

Мурад все не шел. Когда мать выглянула во двор, он сидел на перевернутом вверх дном ведре, уронив голову на грудь.

— Ты что, сегодня же хочешь увезти Тоушан?

Мурад не надеялся, что мать так легко согласится отпустить его, и не сразу нашелся с ответом. От неожиданности он даже рот разинул.

— Если ты едешь, — продолжала мать, — то я соберу ее. Ну, чего камнем сидишь? Или уже раздумал?

Последний вопрос испугал Мурада. Он порывисто вскочил на ноги.

— Зачем собирать? — осипшим от волнения голосом спросил он. — Приезжать же будем…

Мать вернулась в дом, принялась укладывать вещи снохи. В шелковый платок положила платья Тоушан, сверху — целый чурек и связала узлом.

— Возьми, дитя мое! Пусть всемогущий хранит тебя от худшего. Ничего не бойся, я всегда с тобой.

Спазма сжала ей горло, она говорила сквозь слезы. Тоушан не заплакала. Не произошло ничего такого, чтобы печалиться. Наоборот, она радовалась, что идет в город, легко шагала вслед за мужем.

Мурад привел ее в крошечную, с одним окном комнатенку двухэтажного каркасного дома. Недолго мешкая, он снова собрался уйти.

— Я работаю с вечера и в ночь. Мои товарищи подменяли меня, теперь надо отработать за них. Вернусь утром. Запри дверь и спи спокойно. Никто не придет. Пока!

Тоушан не могла уснуть. Обхватив колени руками, она просидела на кошме всю ночь. Когда рассвело, она сняла газету, которая вместо занавески закрывала окно, и посмотрела во двор. Недалеко от дома стояла колонка, из которой капала вода. Один из жильцов набирал воду в ведро, другой умывался.

Тоушан не выходила из комнаты. Никто из людей, входивших и выходивших из дома, не постучался в ее дверь. «Да тут помрешь, и никто не узнает», — подумала она.

Мурад появился на склоне дня. Увидев Тоушан на том же месте, он бросил быстрый взгляд на постель. «Неужели не ложилась?» Верно, постель не тронута.

— Если ты будешь сидеть как вкопанная оттого, что я задерживаюсь, у нас ничего хорошего не получится, — нахмурив брови, сказал Мурад.

— А что мне делать? Чем заняться? — выплеснула она накопившийся гнев. — Лучше жить в селе с твоей матерью, чем сидеть здесь как на привязи. Там я и прясть и ткать помогала бы…

Мурад не слушал ее.

— Хлеб у тебя есть, и достаточно. Я иду на работу. Меня не жди. Ночевать буду у матери. Она там, наверное, места себе не находит.

— И я с тобой!

Лицо Тоушан озарилось радостью, словно она уже вернулась к свекрови.

— Не успела приехать и уже назад собралась? Мать сама… — И, не договорив, Мурад хлопнул дверью.

Больше Тоушан его никогда не видела.

Она сидела в растерянности, не в силах постичь случившегося, когда в дверь постучали и на пороге появилась пожилая невысокая женщина.

— Саламэлик, гелин, — с улыбкой заговорила она, в знак приветствия положив ладони на плечи Тоушан. — Знаем, что в доме у нас новая женщина. Ждем, а тебя не видно. Я одна из твоих соседей.

Тоушан торопливо поднялась. Хотела предложить гостье чаю, но та, догадавшись о ее намерении, заставила Тоушан сесть.

— Не беспокойся, душенька. Пойдем ко мне. Чайку попьем, поболтаем. В четырех стенах одна будешь сидеть — затоскуешь. Не зря говорят: «Заботы старят, печаль убивает».

Тоушан вышла в коридор вслед за соседкой.

Абадан-эдже усадила Тоушан в глубине комнаты на почетном месте, раскинула скатерть — дастархан, принесла чай, выставила сахар и печенье, а сама вышла в кухню похлопотать о еде.

Тоушан было неловко от такого внимания. Она сидела, скованная смущением и робостью. Она и хотела бы поговорить, но не знала, как начать, и молчала, хорошо, что Абадан-эдже сама задавала вопросы. Застенчивость Тоушан особенно понравилась Абадан-эдже. И скоро она ласково называла ее дочкой — гызы. «Эта добрая женщина, кажется, будет мне опорой. Да не сочтет господь ее слишком большим счастьем для меня», — мысленно взмолилась Тоушан.

За чаем говорили о разном. Однако Абадан-эдже почему-то ни разу не обмолвилась о Мураде. «Разве она его не знает? Квартиры в доме разделены, но входная-то дверь общая. Или Мурад вообще не бывал здесь?»

Абадан-эдже будто подслушала, о чем подумала Тоушан.

— А что, Мурад так и не вернулся?

— Я ничего не понимаю, тетя, — тихо ответила Тоушан, низко опустив голову и машинально водя рукой по узорчатой кошме. — Говорит, очень много работы.

— Кто знает, может, и так, — между прочим заметила Абадан-эдже, делая большой глоток из пиалы. И Тоушан поняла, что эта благородная женщина не уважает Мурада. — У тебя нет родителей, ты уехала из дома свекрови, поэтому я дам тебе, дочка, очень важный совет. Нельзя сидеть одной в четырех стенах. А ты не тяжела ли?..

От стыда и смущения Тоушан спрятала лицо в шелковый платок, накинутый на голову.

— Нет на свете большего счастья, чем дитя. Будет опорой и другом, — сказала Абадан-эдже и наконец задала главный вопрос: — Какие документы у тебя есть?

— Что такое «документы»?

— Паспорт или свидетельство о рождении?

— С собой нет. Но вообще-то получала…

— Будь она неладна, наша туркменская беспечность. Не заботимся о документах. А без них в городе с тобой и разговаривать не станут.

Тоушан слушает и не понимает, о чем толкует Абадан-эдже.

— Я помню, мне сказали, что в свидетельстве мой возраст указан неверно, — заговорила она, стараясь понять, отчего документы так важны. — А для чего они?

— Завтра я поведу тебя на ткацкую фабрику. Там работают такие же, как ты, женщины и девушки. Я пока не вижу лучшей поддержки для нынешних сирот, чем завод или фабрика. Топливом на зиму обеспечивают, зарплату выдают, об отдыхе детей заботятся. Что еще нужно?

— Я же не смогу там работать…

— А что, ты хуже других?

— Разве не одни русские там работают?

— И русские, и туркменки. И азербайджанки есть, и армянки.

— Ведь у них язык другой, я ничего не пойму, — вздохнула Тоушан.

— Быстро научишься. Поверь мне, доченька, если я скажу, что русские даже лучше, чем свои. И хлеб на моем дастархане, и халат на плечах — с их помощью. Клянусь солью, я не преувеличиваю. Ведь у нас как? Если ты сирота, да к тому же женщина, даже родственники толкают тебя в спину. Так и спешат продать, избавиться. Ломаного гроша не стоит для них ни молодость твоя, ни будущее твое. Для таких, как мы, обездоленных, настоящие родные — фабрика и завод, доченька… Ты только не подумай, что на фабрике все сироты или брошенные мужьями…

Волнение охватило Тоушан. В измученной душе появилась надежда. Не было для нее сейчас человека милее, чем Абадан-эдже. И Абадан-эдже видит, как оживляется Тоушан.

— Завтра утром и отправимся на фабрику. Договорились?

Абадан-эдже проводила Тоушан до дверей ее комнатушки.

«Какая славная женщина. Не будь таких людей, мы, беспомощные, погибли бы. И напоила, и накормила, и о завтрашнем дне позаботилась». Тоушан представила доброе лицо Абадан-эдже, пожелала ей долгих лет и крепкого здоровья. Лежа в постели, она вообразила, как идет на фабрику. Вокруг нее много людей, ее понимают, дают работу… Потом она стала думать о Мураде. «Почему он так ведет себя? Если не хочет жить со мной, для чего женился? Может, я не нравлюсь ему?» Она припомнила, как жили тетка и дядя. Они никогда не вели длинных разговоров, никогда не шутили, не ласкали друг друга. В те годы ее это не удивляло. Но сейчас Тоушан не понимала родных, не такими уж они были старыми. Когда же они бывали близки? Вся семья спала в одной кибитке. Рядом с дядей укладывалась тетка, затем младший из детей. Тоушан ложилась с другой стороны, возле чувала — пестрого коврового мешка с мукой, привязанного к стояку. Бывало, она долго не засыпала. Но и тогда ни разу не слышала, чтобы супруги шептали друг другу ласковые слова. «Может, так и должно быть? Может, семейная жизнь состоит из одних забот, а я требую от Мурада того, чего нельзя требовать? Была бы у меня мама, я бы спросила у нее, как нужно жить с мужем. Вах, да она бы сама меня научила. Можно посоветоваться с Абадан-эдже, но как спросить о таком? Не будет ли она удивлена моими вопросами? Хоть бы Мурад научил меня: „Это делай так, а это — так“. Я бы все делала так, чтобы ему нравилось… Но почему он не идет? Или я такая никудышная? Что во мне плохого? Стройная, и рот не перекошен, и глаза не слезятся… Почему он избегает меня?»

За дверью послышался шум, Тоушан вскочила, подбежала, чтобы откинуть щеколду. Но там все стихло… «Если бы пришел Мурад, он бы крикнул: „Тоушан, открой!“ — или молча толкнул бы дверь». Но тут опять поднялся шум, зазвенела упавшая на пол кастрюля. Если бы следом не раздался истошный кошачий визг, у Тоушан сердце выпрыгнуло бы из груди. Едва не падая, она добралась до постели. Ей показалось, что что-то черное, страшное тянется к ней через окно. Она крепко зажмурилась, но страх не исчезал. В конце концов она забылась, но вскоре снова проснулась от давившего ее кошмара. Когда же в дверь постучали, Тоушан высунула голову из-под одеяла и увидела, что за окном уже светло.

— Открой, доченька, — звал ласковый голос Абадан-эдже.

Тоушан кое-как прикрыла платком растрепанные волосы и открыла дверь.

— Ты что такая перепуганная? — глянув на нее, тревожно спросила Абадан-эдже.

— Ай…

— И глаза красны, и веки опухли. Пришла бы ко мне и сказала, что боишься. Спала бы у меня. Ну-ка идем.

И повела Тоушан в свою комнату.

Усадив ее на подстилке, Абадан-эдже озабоченно сказала:

— Как бы чего не приключилось с тем, что у тебя под сердцем. Сильно испугаешься, может быть выкидыш.

Тоушан совсем забыла о своем состоянии, и от слов Абадан-эдже по спине у нее пробежали мурашки.

— Запомни, дочка, — Абадан-эдже села рядом и обняла ее за плечи. — Никогда не отчаивайся. Если один раз поддашься, считай, что пропала, закрутит тебя — и не вырвешься. Упавший духом — слабый человек. На такого нельзя положиться. Не забывай этого.

— Хорошо, тетя, — не вдумавшись в смысл сказанного, отозвалась Тоушан.

— Постарайся вникнуть в мои слова. Хорошо?

— Хорошо…

Заботливая Абадан-эдже согрела воду для умывания, приготовила завтрак. Когда они шли по улице, Тоушан не видела обступивших ее зданий, она не сводила глаз с Абадан-эдже, потому что боялась ее потерять. «Почему эта милая женщина заботится обо мне? Жалеет, зная, что у меня нет родных? Почему не рассказывает о себе, о своей семье? Есть ли у нее кто-нибудь? На фотографии, что в комнате на стене, трое: мужчина в гимнастерке, юный джигит и Абадан-эдже. Где они, почему их не видно в доме?» Занятая раздумьями, Тоушан не заметила, как очутилась возле каких-то охраняемых ворот.

— Эта девушка хочет работать на нашей фабрике. Веду ее к директору, — объяснила Абадан-эдже.

Вахтер сказал: «Проходите» — и улыбнулся им.

«И этот человек хороший. Кажется, у меня все устроится», — приободрилась Тоушан.

И директор принял их очень тепло.

— Мы верим тебе, Абадан. Плохого человека ты не приведешь. Пусть рядом с тобой и работает. Будешь учить ее, — говорил директор Абадан-эдже, а сам смотрел на Тоушан.

Под этим пристальным взглядом Тоушан потупилась. Почувствовав ее состояние, директор повернулся к Абадан-эдже.

— Как у нее с жильем? Хочет ли она учиться в вечерней школе?

— Квартира есть. Она моя соседка… А насчет учебы посоветуемся…

— Ну что ж, если так, хорошо. Желаю удачи, Тоушан Мурадова!

На глаза Тоушан навернулись слезы. До сих пор никто к ней так не обращался.

Поблагодарив директора, Абадан-эдже направилась к двери и потянула за плечи вконец растерянную Тоушан. — Желаю удачи!

Тоушан никого не видела, кроме Абадан-эдже. «Дай бог, чтобы эта женщина всегда была мне опорой…»

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Поначалу Тоушан показалось, что все работницы в цехе на одно лицо — бесцветные, вялые.

И улыбаются нехотя, и не разговаривают, словно таятся друг от друга. Тоушан боялась глядеть на них. Она была уверена, что женщины следят за каждым ее шагом, хотят поймать на какой-нибудь ошибке, чтобы потом посмеяться. Но в обеденный перерыв их будто подменили. Одна протянула Тоушан хлеба, другая предложила яички. «Откуда они узнали, что я ничего не принесла из дому? Абадан-эдже сказала? Да куда же она девалась? Оставила меня одну среди женщин. Я плохо о них думала, а они угощают от души». Тоушан стало стыдно. «Я не смогу работать здесь. Если они всегда обедают вместе, я опозорюсь, мне нечего положить на общий стол. А без обеда нельзя. Лучше уйти отсюда…»

Абадан-эдже появилась, когда женщины еще сидели за столом.

— Ешьте, — и положила сверток. — Тоушан-джан, подвигайся ближе. Мы сегодня толком и не позавтракали.

Тоушан помнила, что, когда они вышли из дома, в руках Абадан-эдже ничего не было. Значит, раздобыла где-то на фабрике.

Часовой перерыв показался Тоушан бесконечным. Опустив глаза, она сидела не притрагиваясь к еде. Но Абадан-эдже не отступала. Не обращая внимания на протесты Тоушан, заставила ее поесть. «Замечательный человек Абадан-эдже. Если бы она позволила, я называла бы ее мамой или бабушкой. И до конца дней я не смогу отплатить ей за все».

Домой они возвращались вместе. По дороге зашли в магазин. Абадан-эдже купила сахару и печенья.

Тоушан была занята мыслями о Мураде. Она почему-то надеялась, что он ждет ее дома. «А вдруг он пришел утром, не застал меня и поехал к матери? Как бы не рассердился… Интересно, что он скажет, когда узнает, что я пошла работать на фабрику? Скажет „хорошо“ или раскричится: „Какого черта тебе надо?!“ Она не услышала, что Абадан-эдже зовет ее к себе:

— Зайди, согреем воды, умоешься. А я тем временем приготовлю ужин.

Тоушан потянула ручку двери. Заперто. Толкнула еще раз. С горечью вставила ключ в замочную скважину, повернула. Щелкнул замок. В комнате все было так, как она оставила утром.

Упав на постель, Тоушан горько заплакала. „В чем моя вина? Почему Мурад забыл меня? Почему ни дядя, ни тетка не навестят? Что я потеряла в этом городе, зачем поехала сюда? Наверное, свекровь умышленно толкнула меня в это пекло“.

Она дремала, когда Абадан-эдже тихо вошла в комнату, тронула ее за плечо.

— Мурад! — вскинулась Тоушан и, поняв ошибку, закрыла лицо руками.

Огорченная Абадан-эдже не знала, как утешить бедняжку, и в растерянности гладила рукой кошму. Однако скоро сообразила, что если и она будет отчаиваться, Тоушан совсем расстроится, и тогда энергично поднялась:

— Мурад, может быть, образумится, а пока идем, я приготовила чай. Без тебя мне кусок в горло не идет. Вставай, дочка…

„Ай, какая я невнимательная! Она говорит: „Без тебя мне кусок в горло не лезет“, а я… Наверное, и она одинока. Может, ей обидно, что я ни о чем ее не расспрашиваю. Разве есть что-либо нежнее души человека?“

— Ты, конечно, удивляешься, отчего в этой квартире нет никого, кроме меня? — сказала Абадан-эдже, едва они вошли в комнату.

„Как она снова узнала, что у меня на душе? — подумала Тоушан. — Нет, это необыкновенный человек. Говорят, есть люди, которые читают чужие мысли. Оказывается, это верно. Абадан-эдже мудрая, поэтому все предугадывает…“.

— Я не одна на этом свете, доченька, — продолжала Абадан-эдже. — Родителей, правда, потеряла рано. Унесла их проклятая беда — тиф. На счастье, встретился мягкий, добрый человек. На руках меня носил. Все у меня было, ни в чем нужды не знала. Потом сынок родился, вырос… Как говорится, сладкое начало — прегорький конец. Напал на нас фашист. Получила письмо из Москвы от Байрам-джана, он учился там на инженера. Сынок писал, что подал заявление на фронт. Я молила бога, чтобы он вернулся живым. С фронта пришло нам еще одно письмо… Тогда все еще было хорошо, Тоушан-джан. И вот однажды приходит его отец. Улыбается, настроение хорошее. „Сегодня твой муж тоже стал человеком“, — говорит мне так, будто выиграл какой-то приз. „Ну, что случилось? — спрашиваю, а у самой душа замирает. — От Байрам-джана какие-то вести?“ А он молча улыбается. Потом рассказал: „Два месяца назад подал я заявление в военкомат. И сегодня наконец вызвали: „Приходите с вещами“. Вот и я стал в общий строй, жена. А то мне одному среди женщин стыдно, впору сквозь землю провалиться. У них или муж, или брат, или сыновья на фронте. Нужно толстую, как дынная корка, шкуру иметь, чтобы спокойно ходить среди этих несчастных. Вот навалимся всем миром, и Байрам-джан скорее вернется. Если мы все не поднимемся, озверелый враг не остановится“. Мой муж был уже немолод, под пятьдесят. Моя вина, Тоушан-джан. Если бы я упала ему в ноги, он бы не смог переступить через меня. А я не сделала этого. Могла бы оставить его в тылу, но что ответишь, если тебе скажут: „Мужа бережешь?“ А он твердит: „Ускорим возвращение Байрам-джана…“

Да, Toyшан-джан, и муж мой ушел воевать с проклятым врагом. Я плакала ночи напролет. Хотелось все бросить и бежать куда глаза глядят. Но куда пойдешь? День плакала, другой, все слезы выплакала. Хожу словно слепая… Однажды пришла с работы мужа женщина. Вера. Та самая, которая сегодня работала рядом с нами. Да. „Тебе нельзя без дела, — говорит. — Будешь сидеть дома, заболеешь от печали. Иди работать на место мужа. Его станки ждут тебя. Фронтовикам нужна одежда, белье. Наша фабрика выпускает ткани. И ты будешь помогать фронту“. — „А справлюсь ли я, под силу ли мне эти машины?“— неуверенно спрашиваю. „Справишься“, — ответила Вера. „Я подумаю до завтра“. — „Подумай, только я желаю тебе добра. Сердцем тебя понимаю, твоя печаль — моя печаль, твоя радость — моя радость, — сказала Вера. — Завтра я за тобой зайду“.

Думала, думала, голова кругом пошла, а ничего лучшего не придумала. И наутро отправилась вместе с Верой на фабрику. А там все такие же, как я, — кто мужа, кто сына проводил. Не было дома, откуда не ушли бы на фронт один-двое. Когда на человека обрушивается несчастье, ему легче переносить его среди людей. На работе некогда было прислушиваться к своей печали.

Абадан-эдже умолкла. Поднялась, зажгла свет, задвинула занавески.

— Уже стемнело.

Она расстегнула ворот выцветшего платья из кетени [3], скользнула взглядом по фотографиям на стене и глубоко вздохнула.

— По-моему, в комнате очень душно, — проговорила она и, распахнув створку окна, подставила лицо легкому дуновению.

— Так что твоя Абадан-эдже понимает, что такое одиночество. Ее не нужно расспрашивать об этом, — заговорила она после некоторой паузы, вернувшись к дастархану. — Приду домой измотанная, а ночью глаз не сомкну. Сижу, со стенами беседу веду. Радио у меня тогда не было… Подвинь к себе чайник, доченька. Вот масло, вот мед. Намазывай и ешь. Может, мяса сварить?

— Мне и сухого хлеба достаточно. Смогу ли я когда-нибудь отплатить вам за все, что вы для меня делаете? Честно сказать, мне неловко садиться к вашему дастархану. Когда будет зарплата, вы получите деньги и за меня. У собаки и то есть своя кормушка, а у меня…

Тоушан вытерла слезы. Отвернулась, пряча трясущиеся губы.

— О чем ты говоришь, глупая? — Абадан-эдже тряхнула ее за плечо. — Обидеть меня хочешь?

Она так рассердилась, что на глазах у нее проступила красная сетка жилок. Много горя видели, много слез пролили эти глаза, оттого и жилки так быстро напряглись. Абадан-эдже не скоро успокоилась.

— Что мне делать, если я ничего не умею и никого близких у меня нет? — сквозь слезы шептала Тоушан.

Не дав ей договорить, Абадан-эдже строго оборвала:

— Разве я тебе чужая? Дочкой тебя называю… Или, может, ты кроме мужа никого не считаешь близким?

— Нет, нет! Разве могу я так думать? Вы мне как мать. И я тысячу раз благодарю судьбу. Можно мне называть вас мамой? — С этими словами Тоушан кинулась Абадан-эдже на шею.

Добрая женщина не ожидала такого порыва. Она хотела было отвести руки Тоушан, но вместо этого стала нежно гладить ее. Заглянула в глаза, отерла ладонью слезы.

— Почему ты ничего не ешь, дочка?

— Да ем же…

Абадан-эдже глядела в окно и тихо гладила Тоушан по голове. Задела пальцем родинку над левой бровью и посмотрела ей в лицо. „Как прекрасна молодость, — подумала Абадан-эдже. — Сколько страданий вынесла, бедняжка, сколько слез пролила, а лицо, ясное. До срока морщины не лягут. И грустные глаза играют блеском, чуть выпадет ей малая радость. Душа этой девушки чиста, как вода в роднике. Росла сиротой, а в сердце ни обиды, ни озлобленности. Ее будущее зависит от того, что вложишь в эту чистую душу. И в люди ее легко вывести, и с дороги свернуть не трудно. Я должна сделать из нее достойного человека, в ней заложено доброе начало. Как ровно ее дыхание. Ой, да ведь она беременная… Спросить, какой срок? Ай, не буду смущать ее. Вон как притихла. Истосковалась в одиночестве, несчастная“.

Тоушан разомлела, убаюканная нежностью Абадан-эдже. „Какой ласковой должна быть та, которую называют матерью. Наверное, моя мама тоже была такой. Помню, я всегда с завистью смотрела на котят. Насосутся и сладко засыпают под боком у кошки… Если Абадан-эдже согласится, я готова никогда не разлучаться с ней. Называет меня дочкой — буду ей дочкой, захочет звать невесткой — стану невесткой. Меня жалеет и о себе не помнит, даже рассказывать перестала… Довольно сидеть, — приказала себе Тоушан. — Надо встать, за ней поухаживать…“

Тоушан налила чаю в пиалу Абадан-эдже, намазала кусок лепешки маслом, сверху положила меду. Так любила Абадан-эдже.

— Да, доченька, нелегкая выпала мне доля. Как говорят, выскажешь — слово, не выскажешь — боль…

Тоушан положила подушку под локоть Абадан-эдже, но та ничего не заметила. Машинально взяла хлеб, приготовленный Тоушан, откусила и положила на дастархан, опрокинув при этом пиалу с чаем. И опять ничего не заметила. Тоушан осторожно прикрыла полотенцем мокрую скатерть, снова налила чаю и продолжала слушать рассказ Абадан-эдже.

— Вам, наверное, тоже досталось в те годы. Война для всех была одинаковой. Одни говорят: „В деревне было полегче“, другие — „Нет, в городе“. А по-моему, всюду было тяжело. Хлеб на коне скакал, а мы за ним — пешком. И горе разлуки, и муки голода испытали. Верно сказано, что голова человека крепче камня, все вынесет. Я бы соврала, если бы сказала, что голодала в те годы. А все потому, что пошла на фабрику. Иной раз думаю, что было бы со мной, если бы я не работала там? Народ на фабрике золотой.

Да, Тоушан-джан, доченька, постепенно я привыкла к одиночеству. Если до войны я с нетерпением ждала, когда муж вернется с работы, то теперь так ожидала почтальона. Треугольные письма стали моей радостью. Долгими зимними ночами я беседовала с ними. По сей день наизусть помню каждое.

Но и письма жестокая война посчитала чрезмерным счастьем для меня. Ждала пять дней, десять. Нет вестей. Невмоготу больше терпеть. Вернулась с работы, расспросила соседей, не приходил ли почтальон, да и отправилась к нему. Был у нас письмоношей хромой парень, на фронте ногу потерял. Бедняга перепугался, увидев меня поздним вечером на пороге своего дома. Видно, по лицу моему все понял и заговорил умоляюще: „Не только вам, и другим письма стали реже приходить. Поезда, что ли, задерживаются?.. Или некогда писать, ведь наши гонят фашиста…“ Так и ушла ни с чем. Неотправленные письма не получишь. А потом и с этим смирилась.

Однажды возвращаюсь домой, гляжу — на ступеньках сидит мой почтальон. Я так и обмерла. Привалилась к перилам, чтобы не упасть. Он, сердечный, подхватил меня под руку, подвел к двери. Сам отомкнул замок. „Гельнедже[4], — начал он, но я тут же прикрыла ему рот ладонью. „Кто?!“ — не своим голосом закричала я. Вижу, на глазах у него слезы. Он опустил голову и тихо сказал: „Будьте мужественны“. — „Кто?!“ — не помня себя крикнула я. Парень не успел опомниться, а я уже вцепилась в него, словно он был виновен в моем несчастье. „Ой, гельнедже, что вы делаете? Опомнитесь, гельнедже!“ А я не разжимаю рук. Не в себе была, могла бы и задушить несчастного. Отпустила я парня, дала ему воды, а он глотка сделать не может, закашлялся. А меня снова отчаяние охватило. „Почему не говоришь, кто — сын или муж?“ — трясу его. „Муж“, — непослушным языком вымолвил парень и прикрыл лицо руками, ожидая, что я опять брошусь на него. А я лишаюсь последних сил. Сколько времени была без сознания, не знаю. Очнулась, вижу, почтальон обмахивает мое лицо.

Вот когда познала я отчаяние. Плачешь, и нет рядом никого, кто утешил бы тебя. Ну что фабрика? Как ни хороша она, а вечером не сидит возле тебя, не делит с тобой тоску… „Где твоя могила, Ашир-джан!“ — заплакала я кровавыми слезами. Черным платком покрыла голову, но поминки справлять не стала. Все мне казалось, что откроет он дверь, скажет: „Эссаламалейкум!“ Как где услышу: у такой-то муж целый год вестей не подавал и вдруг объявился, так и светлею лицом, надеждой загораюсь. Остановится возле дома машина, бегу к окну. Тюбетейку сшила, чтобы одарить того, кто сообщит мне радостную весть. И соседскому мальчишке наказала бежать на фабрику, если придет ко мне человек в солдатской одежде. Так и жила в ожидании. У кого сын вернулся, у кого муж или брат, а от моих ни одной весточки…

Абадан-эдже отхлебнула остывший чай. Тоушан подлила в пиалу свежего.

— Кто-то стучится в дверь, — сказала Абадан-эдже.

Тоушан вздрогнула от недоброго предчувствия. В доме было тихо, и никто не стучал к ним.

На улице завыла собака. Видимо, она подошла к дому, потому что тягостный вой раздался под самым окном.

— Пошла прочь! — крикнула Тоушан. Ей было не по себе. В селе считалось плохой приметой, когда собака выла. Такую собаку били, прогоняли, а если она продолжала выть — вешали на дереве.

Абадан-эдже сидела не шелохнувшись, будто не слышала воя. Казалось, она вся ушла в прошлое.

— Я постелю вам? — нерешительно спросила Тоушан. Тронуть постель без позволения она считала неудобным. Не дождавшись ответа, снова присела на кошму.

— Однажды меня вызвали к директору, — сидя так же недвижно и не отрывая от дастархана немигающих глаз, заговорила Абадан-эдже. — Меня и прежде, случалось, вызывал директор. Среди работниц-туркменок я была старшей, и по многим вопросам он советовался со мной. Помню, позвал меня и говорит: „Наши работницы отдают все силы для победы. Но нужна дополнительная помощь“. — „Говорите, — отвечаю я. — Если наша помощь ускорит победу, мы готовы работать день и ночь без отдыха“. — „Нет, не о дополнительной работе речь. Для фронта нужны золото, серебро, драгоценности“.

Золото, серебро — вещи дорогие. Но когда наши джигиты жизни свои не жалеют для победы, разве украшения дороже! Чего-чего, а такого добра у туркменок было много. Мы ничего не утаили. Все сложили и сдали в фонд обороны… Я думала, что у директора и на этот раз подобное поручение. Отворила дверь, и, поверишь ли, дочка, разум у меня помутился. Тот, колченогий, сидел в кабинете. Голова у меня закружилась, потолок пошел вниз. Директор поднялся из-за стола, и уж не помню, что дальше было — то ли он двинулся ко мне, то ли я начала валиться вперед.

Голос хромого почтальона привел меня в сознание. „Будь проклята моя работа, — причитал парень, ударяя себя кулаком по голове. — Я больше не могу приносить людям черные вести!“

Директор усадил меня на стул, подал воды. Лицо мое обмахивает и негромко говорит: „Абадан-эдже, ты достойно перенесла один удар. Мужайся!“

Смотрю я на него и ничего не слышу. Вижу, губы у директора шевелятся, словно он беззвучно открывает рот. Гляну на почтальона, а он, бедняга, отворачивается. Сердце у меня рвалось из груди, а слез не было…

Слушая рассказ о страданиях, выпавших на долю этой доброй женщины, Тоушан забыла о своих невзгодах. И можно ли сравнить их с горем Абадан-эдже…

Она не могла усидеть на месте. Ей хотелось встать, как-нибудь помочь Абадан-эдже. Утереть ей слезы? Иссякнут ли они когда-нибудь? Может, вывести ее на улицу? Подышит свежим воздухом и успокоится. „И зачем я вызвала ее на этот разговор? Если всякий раз, вспоминая прошлое, она так расстраивается, надолго ли хватит ей сил?“

— Может, выйдем на улицу? — Тоушан тронула Абадан-эдже за локоть.

— Нет, нет, дитя мое. Сейчас все пройдет… Твоя Абадан-эдже не помрет. Она создана для того, чтобы терпеть. И я не знаю, что лучше, умереть или продолжать жить в страдании.

Тоушан стянула с головы платок, хотела вытереть ей слезы, но Абадан-эдже отвела ее руку.

— Оставь, дочка, не надо. Я не привыкла… Сама плачу, сама и утешаюсь. Пусть будет долгой твоя жизнь, пусть ты никогда не увидишь плохого. — Абадан-эдже положила руку на плечо Тоушан. — Да… Теперь слушай, что было дальше…

— Вы мучаете себя! Давайте поговорим о чем-нибудь другом, — начала умолять Тоушан. — Пожалейте себя!

Абадан-эдже, казалось, не слышала Тоушан. Неподвижный взгляд ее пo-прежнему был устремлен на дастархан.

На улице опять тоскливо завыла собака. Видно, в нее швырнули камнем, потому что она пронзительно взвизгнула и умчалась прочь.

Абадан-эдже продолжала свой рассказ:

— Да-а, почтальон на деревянной ноге вдруг представился мне вестником смерти, ангелом Азраилом. Я снова в ярости кинулась к нему. Двое меня удерживали и не могли удержать.

Потом меня отвели домой. Две товарки остались со мной. А утром ушли на работу. Лежу я в комнате, в груди пустота, будто сердце вынули, и вдруг взгляд мой упал на солдатский конверт, лежавший на дастархане. Я протянула руку и принялась читать. Да, Тоушан-джан, горькую весть сообщил мне товарищ Байрам-джана…

В комнату тихонько постучали. Абадан-эдже не шелохнулась. Тоушан поднялась и приоткрыла дверь: на пороге стояли мальчик и девочка.

— Вот, мама испекла чурек и послала вам.

Тоушан приняла лепешку и поцеловала девочку в лобик. А мальчик сразу же удрал.

Через открытую дверь в комнату потянуло свежим воздухом. Бледное заплаканное лицо Абадан-эдже порозовело. От теплого чурека, недавно вынутого из тамдыра, шел приятный сладкий дух. Абадан-эдже подняла голову, улыбнулась:

— Это соседские близнецы. Чтоб не сглазить, как два козленка растут.

Тоушан подумала, что появление ребятишек поможет ей отвлечь Абадан-эдже от горестных воспоминаний.

— А как их зовут? — спросила она притихшую Абадан-эдже. — У нас близнецов-мальчиков называют Хыдыр и Ильяс, а девочек — Ширин и Шекер. А эти — брат и сестра…

Но Абадан-эдже не слышала вопроса. Она была во власти прошлого. Всю боль и страдание, накопившиеся в сердце, она должна была высказать сейчас. Так женщины выносят из дома на свежий воздух одеяла и матрацы.

Может, облегчит она сердечную боль? Может, освободит душу от горестной тяготы? Наверное, не было возле нее человека, которому могла она открыться. Она назвала Тоушан дочерью, пусть дочери и поверит свою боль.

— Один из них был моими глазами, другой — сердцем, доченька. Судьба лишила меня обоих. Командир сам написал, как похоронил Ашира под Москвой. Теперь иной раз мне кажется, словно и не было у меня сына, будто и не обнимала я никогда мужа. Сижу, сама с собой разговариваю: „Для чего ты живешь, Абадан?“ И правда, не знаю, зачем живу. Просыпаюсь, иду на работу, возвращаюсь, снова ложусь. Неинтересная жизнь. У человека должна быть мечта, желание. Если нет у тебя мечты, ты, как бескрылая птица, не полетишь.

— Не падайте духом, Абадан-эдже. Я всегда буду с вами, ничего для вас не пожалею.

— Вах, доченька, разве можно мне помочь? Крыша над головой у меня есть, еда найдется. И на работе уважают. Куда ни приду, на почетное место усаживают. А человеку, оказывается, нужно совсем другое…

Абадан-эдже замолчала. Тоушан не осмелилась возразить. Перед ней сидела женщина — воплощенное страдание.

— Если вы захотите, я стану для вас дочерью, — заговорила Тоушан. Ей хотелось поддержать Абадан-эдже, пробудить интерес к жизни. — И я одна на свете. У меня нет никого роднее вас. Я никогда вас не обижу. Как тень неотступно буду рядом с вами.

Абадан-эдже долгим взглядом всматривалась в лицо Тоушан. Щеки Абадан-эдже постепенно наливались краской, глаза оживали, словно силы возвращались к ней“

И вдруг она обняла Тоушан, положила себе на грудь ее голову и принялась нежно гладить волосы, щеки, плечи. Веки у Абадан-эдже дрогнули, но она не заплакала.

— Ты сказала, что хочешь стать мне дочерью? — тихо спросила она, обратив лицо к открытому окну.

— Да, Абадан-эдже, если вы согласны, я буду вам дочерью.

Старая женщина продолжала смотреть в окно и гладить голову Тоушан. Нет, не в окно смотрела она. В той дальней дали, куда устремлен был ее взгляд, видела она родные лица… А может, предстало перед ней будущее Тоушан, кто знает?

Тоушан прижалась к Абадан-эдже, прислушиваясь к биению ее сердца. Через некоторое время она приподняла голову и вопросительно заглянула в глаза Абадан-эдже.

— Ай, ничего… — вздохнула Абадан-эдже. — Если бы ты могла стать мне невесткой… Была у меня мечта понянчить внуков… Да… Многие пострадали в этой проклятой войне, а мой дом вовсе разрушен. Эх, попадись он мне в руки, этот людоед Гитлер!.. Ай, да ладно… Времени у меня свободного много, вот иной раз и не сдержишься, доченька. Хотя вообще твоя Абадан-эдже не из слабых, по пустякам слезами не заливается.

Тоушан согласно кивнула головой.

Во дворе обиженно заплакал ребенок. Абадан-эдже подошла к окну, отодвинула занавеску.

— Не плачь, Меред-джан! Кто тебя? Вот я ему задам! Не плачь, дитя мое.

— Марал побила, — хныкал малыш.

— Я ее поругаю, эту Марал. Ну-ка, возьми конфетку!

Малыш получил гостинец и притих, а через минуту уже заливался смехом. Абадан-эдже вернулась на свое место.

— Не могу спокойно слышать детский плач. И Байрам-джан ведь в детстве плакал, а я уже не помню. Слабею, Тоушан-джан… Да… Что там шумит на улице, ветер поднялся? Теперь и погоду не поймешь. От снарядов и пуль климат изменился, что ли?..

Тоушан не слышала никакого шума. Глянула в окно — на улице тихо.

— Смогу ли я стать такой матерью, о которой ты мечтаешь? — заговорила Абадан-эдже. — Надо все хорошенько обдумать, чтобы потом не попрекать друг друга: „ты виновата“, „нет, ты“. На нашу жизнь хватит и тех ран, которые мы уже получили.

Тоушан молчала и не поднимала глаз, ее охватило волнение. Могла ли она представить, что встретит такую добрую женщину, что станет ей дочерью? Тоушан не хочет сейчас думать о будущем. „Зачем спешить и забегать вперед? Думай не думай, ничего не узнаешь“.

Сегодняшний день был для нее самым счастливым. Она перешла жить к Абадан-эдже. Заперла свою комнатку, а ключ спрятала под одно из многочисленных одеял, сложенных на сундуке Абадан-эдже.

Абадан-эдже постелила Тоушан рядом с собой. Одеяло, подушка, матрац — все было новое.

— Шила, думая, что укрою молодых, когда женю сына. Чтобы отогнать дьявола, в одеяло завернула соседского грудного малыша. Оказывается, тебе предназначалась эта постель, Тоушан-джан. Мягкая, как перина, спи крепко.

Она не успела договорить, как Тоушан вскочила на ноги, держа в руках одеяло.

— Что, что случилось? — перепугалась Абадан-эдже. — Паук забрался?

— Ай, разве могу я укрыться одеялом, которое предназначалось вашей снохе? Может, у вас другое есть, или я свое принесу.

— Вот тем одеялом с бахромой укрывался Байрам-джан. Ситцевым — Ашир. А это будет твоим. — С этими словами Абадан-эдже прилегла на подушку. — Обычно я оставляю лампу на ночь, не могу в темноте. Кажется, что все злые духи и привидения обступают меня. Но теперь нас двое, можно и погасить.

Тоушан охотно выключила лампу. Она стеснялась раздеться на глазах Абадан-эдже.

Обе женщины не могли уснуть до поздней ночи.

Абадан-эдже снилось, будто Байрам-джан спит со своей женой. И неправда, что он уходил на войну. Не помнит Абадан-эдже, когда женила сына, и никак не может увидеть лицо снохи. Будто бы молодые повздорили, и сноха отвернулась от мужа. А Байраму хоть бы что. Абадан-эдже поражена. „Сношенька, чего ты сердишься? Ну-ка, посмотри на меня. Не обижайся!“ — „Как же не обижаться? Он не уважает меня…“ — „Кто тебя не уважает? — плачет Абадан-эдже. — Кто?“

— Кто?

— Мурад.

Тоушан слышит свой голос и просыпается. Она развязывает ворот рубашки и в испуге трижды сплевывает за пазуху.

Ей привиделось, будто приходит она с работы, а на пороге сидит свекровь. Тоушан ее не узнает и идет к двери Абадан-эдже. „Ты куда? — кричит свекровь и хватает ее за косы. — Только вчера оставила мой дом и уже нашла новое пристанище. Где Мурад?“ — „Не знаю“. — „Кому же знать, как не тебе?“ — „А если он меня ни во что не ставит?“ — „Кто тебя ни во что не ставит? — кричит свекровь. — Кто?“

— Мурад…

Тоушан слышит свой голос и просыпается.

Абадан-эдже тоже не спит. Ей неловко, что она разбудила Тоушан.

— Не осуждай, доченька, выжившую из ума старую бабку. Как усну, так Байрам-джана или Ашира вижу.

А Тоушан сама стыдится, что закричала во сне. „Надо же такому присниться. Прежде никогда не видела свекровь во сне. Не оставляют они меня в покое. Надо поскорее заснуть. Встану пораньше, завтрак приготовлю. Немало забот у этой бедной женщины, теперь еще я прибавилась… Спать, спать!“

Абадан-эдже не смыкает глаз. „Встану пораньше, завтрак приготовлю. Потом уж ее разбужу. Тоушан еще дитя, у молодых сон долгий. А у матери какой сон?“

И Тоушан не спит. Она думает об Абадан-эдже. „Война принесла лишения в каждый дом. Но, наверное, немного таких, потерявших сразу и мужа и сына… А на фабрике Абадан-эдже очень уважают. Все идут к ней за советом. Эта добрая женщина нужна людям. Вот, говорят, война была войной моторов. А по-моему, эта война была войной сердец. Враг целился в сердца матерей“.

Абадан-эдже приподнималась на постели, прислушивалась к дыханию Тоушан и снова ложилась, думая о ее будущем. „У нее родится ребенок. Надо загодя дровами запастись и угля привезти… Ну вот, уже и светает“.

— Тоушан-джан, поднимайся, мой верблюжонок! — ласково позвала она.

Пошарив рукой, Тоушан нашла платок, спрятала распущенные косы. „Какие у нее густые волосы, — с удовлетворением отметила Абадан-эдже. — Говорят, длинные волосы скорее выпадают. Надо присмотреть, как она ухаживает за косами. Схожу на базар, куплю ей гребень“.

В обеденный перерыв Абадан-эдже вывела Тоушан за фабричные ворота. Ведет и не говорит куда. Да хоть бы и сказала, Тоушан все равно не знает города.

Над дверями большого дома, в который они вошли, крупные буквы — ФЗО.

Тоушан вздрогнула. Во время войны в их селе родители боялись ФЗО не меньше, чем тюрьмы, а молодежь стремилась в фабрично-заводские школы. Измученные войной матери воспринимали разлуку с детьми как расставание навеки.

И вот теперь Абадан-эдже привела Тоушан в это самое ФЗО.

В кабинете директора русский мужчина радостно поднялся навстречу Абадан-эдже.

— Добро пожаловать, проходи, Абадан, садись! Как дела?

— Хорошо, хорошо, Емельян. Узнаешь эту девушку?

— Нет, не припомню что-то, — покачал головой директор. — Ученица твоя?

— Нет, Емельян-джан, не ученица. Это моя дочь, Тоушан-джан! — Щеки Абадан-эдже зарумянились, так она радовалась. — Подойди, Тоушан-джан, поздоровайся с Емельяном-ага. Это очень хороший учитель.

Тоушан стояла, не смея поднять голову, и директор сам подошел к ней.

— Емельян Викторович Кузнецов, — назвался он. — Абадан-эдже я считаю своей сестрой. Если я правильно понимаю, ты хочешь продолжать дело своей матери. Прекрасно! Проходи, садись. Как у нас говорят, в ногах правды нет.

Емельян Викторович вернулся за стол. „И чего я стесняюсь, глупая. Если не сумею побороть себя, человеком не стану“, — досадовала Тоушан на свою робость.

А директор, глядя на Абадан-эдже, озадаченно размышлял: „У нее же, кроме Байрама, не было детей. Откуда взялась эта девушка? И не сестренка, не похожи они. Неужели удочерила?“

— Ай, Емельян, не ломай себе голову! — Абадан-эдже поймала его врасплох, и он поспешно закурил, стараясь не выдать смущения. — Я привела ее учиться. Жалею, что сама не выучилась. Пусть она будет не слабее сверстниц.

— Верно говоришь, учиться непременно надо. На дневное или на вечернее записать?

— Можно бы и на дневное, да я ее на фабрику устроила. Наверное, на вечернее лучше, — Абадан-эдже обернулась к Тоушан: — А ты как хочешь, дочка?

— Как ты решишь, так и будет. Только… — вдруг запнулась Тоушан. К горлу подступил комок. Растрогана она добротой этих двух людей, радуется или испугана — сама не знает.

— Что „только“, доченька?

— Смогу ли я учиться, мама?

Радуется сердце Абадан-эдже: Тоушан зовет ее мамой. Она выпрямилась, расправила плечи. Так ива медленно поднимает свои поникшие ветви.

— Ни о чем не тревожься, доченька. Я рядом с тобой! „Если плакать с усердием, то и из сухих глаз потекут слезы“, так говорят. Будешь заниматься вечером. Все рабочие так учатся. — Абадан-эдже обратилась к Емельяну Викторовичу: — А краткосрочные курсы у вас есть?

— Да. Занимаются уже десять дней. Другому бы я отказал, но тебе, Абадан-эдже…

Директор не договорил, потому что Абадан-эдже нетерпеливо прервала его:

— Тогда мы придем сегодня же. В котором часу начинаются занятия?

— В семь. Ваша смена заканчивается в пять, так что вы успеете поесть и передохнуть.

— Вот и хорошо. Ну, до свиданья, брат. Пусть не встретит тебя зло. — Абадан-эдже поднялась. — Ох, голова моя пустая, совсем запамятовала! Даже не спросила, какие вести от твоего сына. Будь я неладна! Ведь он возвращается?

Емельян Викторович вздохнул.

— Нет, Абадан. Не возвращается. В военное училище поступил. Верно сказано: „Сердца родителей стремятся к детям, а сердца детей стремятся в горы“. Слава богу, хоть рана зажила. Будет жив-здоров, может, и нас наконец повидает. У матери уже терпение лопнуло. Говорит, сама поеду в город, где он учится. Да я ее удерживаю.

— Даст бог, приедет, — сказала Абадан-эдже, а про себя подумала: „Если голова на плечах есть, то не сегодня завтра объявится“.

— Приедет, — повторила она, прощаясь. — Как вернется, жените его, будет у вас два праздника сразу. Вон сколько лет отняла война. Идем, доченька, перерыв уже кончается.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Тоушан ожидала увидеть в классе много парней и девушек. Но там не набралось и двадцати человек. Даже не все парты заняты.

Абадан села на свободную парту и рядом усадила Тоушан. Появление в классе столь почтенной ученицы вызвало удивление у молодых людей. Один парень шепнул соседу, мол, не поздновато ли начинать учиться в такие годы. "Учиться никогда не поздно", — ответил тот.

Не смущаясь и не обращая внимания на недоуменные взгляды молодежи, Абадан-эдже подвинула тетрадь и ручку Тоушан, а сама обратилась к парню, сидевшему впереди:

— А где наш учитель?

— Не знаю.

Парень обернулся и замер, увидев Тоушан. А она уставилась глазами в парту, не в силах одолеть сковавшую ее робость, и не видела пристального взгляда. Абадан-эдже пожалела, что заговорила с парнем.

— Ну ладно, занимайся своим делом, — не очень любезно сказала она. Ей хотелось, чтобы он скорее отвернулся.

В класс вошел главный инженер фабрики.

— Абадан-эдже, — удивился он, — вы тоже пришли заниматься?

— Дочку привела. Я и сама могу ее поучить, но у вас лучше. А мне все равно вечерами делать нечего. Вот и я вместе с нею, — объяснила Абадан-эдже.

Главный инженер развесил на доске схемы станков и начал занятие.

Учащиеся внимательно слушали и записывали объяснения, а Абадан-эдже с тревогой поглядывала на сидевшего впереди парня. "Бог мой, как странно смотрел он на Тоушан! Что у него на уме? Как бы я с этой учебой не накликала беду на Тоушан. После звонка пересядем на другое место, подальше от злодея. Как говорится, и в береженый глаз соринка попадает".

В перерыве все поднялись из-за парт, только смуглолицый остался на месте. Он то и дело поглядывал на Тоушан. "Бог мой, что это за парень? — беспокойно думала Абадан-эдже. — Может, и хороший человек. Может, у него ничего дурного и нет на уме, кто знает? Он — как нерезаный арбуз".

Тоушан с охотой принялась за учение. Помогало то, что многие детали станка были ей уже знакомы.

Вечером, когда они легли, Абадан-эдже хотела заговорить о парне с пронзительными глазами, но всякий раз останавливала себя, прикусив язык.

На другой день смуглолицый увязался за ними.

— Нам, оказывается, по дороге. Я провожу вас, — заговорил он, догоняя женщин и не сводя глаз с Тоушан.

— Ну, если по дороге, что делать, можешь идти и ты, — неприветливо ответила Абадан-эдже, крепче сжимая руку Тоушан. — Да внимательно смотри под ноги, не оступись. По этой улице и днем-то не пройдешь не споткнувшись.

Встретив столь холодный прием, парень замедлил шаги, однако не отстал и дошел с ними до самого дома. Теперь он знал, где живет Тоушан.

Она ни разу не взглянула на остроглазого. А в душе Абадан-эдже поселились тревога и ревность. Она сама не ожидала, что способна на это. В молодые годы Ашира не ревновала, даже если видела, как он смеется с женщинами. И Ашир не был ревнивым. А сейчас не узнавала себя: словно у нее отнимали Тоушан. "Что это со мной? Ведь взрослая дочь должна выйти замуж. А Тоушан и так уже замужем. Я могу быть ей матерью, но она-то не может прожить свою жизнь в одиночестве. Видимо, слабеет моя голова, иначе не волновалась бы я так сильно. Если буду вести себя неразумно, Тоушан может возненавидеть меня", — уговаривала себя Абадан-эдже.

Тоушан была спокойна. Жизнь ее определилась: работает на фабрике, учится, крыша над головой есть. И главное, обрела мать. Правда, нет-нет да и вспомнится Мурад. Ей очень хотелось рассказать ему, как сильно изменилась ее жизнь. Услышит шаги в коридоре, и первая мысль — не он ли? Нет, не он. Но с каждым днем все реже его вспоминает.

Тоушан сразу почувствовала: что-то тревожит Абадан-эдже, но что — понять не могла, а спросить не решилась.

На другой день рано утром Тоушан вышла за водой и в коридоре неожиданно столкнулась с остроглазым парнем.

— Здравствуй, Тоушан, — негромко сказал он, осторожно оглядываясь по сторонам. — Узнаешь? Я — Эрназар. Помнишь, в селе ваша собака сорвалась с привязи и кинулась на тебя? Ты испугалась, закрылась руками, а я отогнал ее. Давно это было. Мы с тобой с тех пор уже выросли.

Эрназар улыбался. А Тоушан испугалась нежданной встречи, говорить с парнем она не хотела.

— Отойди!

— Я твой гость. Разве ты забыла наши обычаи? Я думал, ты пригласишь меня в дом, — с укором в голосе проговорил Эрназар, давая понять, что обижен, и не уступая дорогу.

— Здесь у меня нет дома, — ответила Тоушан и хотела проскользнуть мимо.

Но Эрназар опять преградил ей путь.

— Если у тебя нет дома, что ты здесь делаешь? Скажи, ведь я не чужой тебе, односельчанин. Вместе учились в школе. И ты сирота, и я — мы должны понимать друг друга. Сама знаешь, как обращаются с нами: "Догони и ударь сироту. Не можешь догнать, подними камень и брось вдогонку". Сколько можно жить у чужого порога?..

— Я не сирота! — резко ответила Тоушан и повернула к своей двери, но сильные руки Эрназара удержали ее.

— Кто у тебя есть?

— Наша власть обо мне заботится!

Она хотела добавить, что у нее теперь есть мать, но Эрназар не дал договорить.

— Заботится?! Если заботится, то почему отправляет нас в ФЗО?

— Я сама пошла! Хочу учиться! — с этими словами Тоушан вырвала свою руку. — Вон отсюда! Если ты не уберешься, я закричу.

Тоушан удивилась, откуда взялась у нее такая смелость. И Эрназар подчинился ей, поспешно ушел.

"Хорошо, что Абадан-эдже не видела нас. Позор мне! Что бы она подумала?" — в волнении говорила себе Тоушан, возвращаясь с полным ведром.

Возле дома ее ожидала Абадан-эдже, которую встревожило долгое отсутствие дочери.

— Иди скорее, доченька, чай стынет! — громко сказала она и горделиво глянула на открытые окна верхнего этажа: пусть соседи слышат.

Тоушан не могла решить, что лучше — сказать или умолчать о встрече с Эрназаром. Но Абадан-эдже по лицу Тоушан догадалась, что произошло нечто неприятное.

— Что с тобой, доченька?

— Ничего.

— Не таись от матери. Теперь у меня покоя не будет, когда ты выйдешь из дому одна.

Тоушан боялась встречи с Эрназаром в классе, боялась, что он заговорит с ней. Однако тот даже не взглянул на нее. Подобно верблюду, которому продырявили кольцом нос, он хранил оскорбленно-горделивое молчание. "Хорошо, что я осадила его, — с удовлетворением подумала Тоушан. — В другой раз будет приставать, еще строже прикрикну".

Однажды во время работы к Абадан-эдже подошла девушка с пушистыми светлыми волосами.

— У меня есть разговор к твоей дочери! — громко прокричала она, наклонившись к самому уху Абадан-эдже.

Никто в цехе не замечал шума станков. И Тоушан начала привыкать. Поначалу ее удивляло, отчего все говорят так громко, когда идут со смены.

— Какой у тебя разговор к моей дочери?

— Сватать не собираюсь, — пошутила светловолосая девушка. — Твоя дочь комсомолка?

Обычно Абадан-эдже отвечала на вопросы вместо застенчивой Тоушан, но на этот раз призадумалась. Тронула пальцем губы и вопросительно посмотрела на дочь. А Тоушан занята своим делом, не видит, что мать оказалась в затруднении. Абадан-эдже подошла к ней, положила руку на плечо. Тоушан подняла голову и увидела рядом с собой светловолосую.

У девушки были румяные щеки и голубые глаза. На шее блестели крупные бусы.

— Светлана, комсорг нашей фабрики, — сказала Абадан-эдже, указывая на девушку.

— Ты комсомолка? — спросила Светлана, здороваясь с Тоушан за руку.

— Нет, — ответила Тоушан, опуская голову.

— Почему? — удивилась Светлана. — Годами не вышла?

— Да не стыди ты ее, — вступилась за дочь Абадан-эдже. — Ну, не вступила раньше, так и теперь не поздно. Прими нас обеих в эти самые члены.

— А разве меня примут? — смущенно глядя на Светлану, спросила Тоушан. — Ведь я по-русски не умею говорить. Какая из меня комсомолка?

— Разве не знающий русского языка не может быть в комсомоле? О чем ты говоришь? — строго сказала Абадан-эдже. — Главное, чтоб сердце было комсомольское. В работе передовиком надо быть, пример другим показывать. Ты достойна быть в комсомоле. А что билета нет, это поправимо. Вот будет собрание, и дадут тебе билет. Верно, Светлана-джан?

Во время перерыва Тоушан отправилась в комитет комсомола, где ее ожидала Светлана. Чувствовала она себя поувереннее оттого, что комсорг сама пришла к ней, потому и решила идти одна и уже не боялась, что почти не говорит по-русски.

Абадан-эдже заметила, как оживилась Тоушан после разговора с комсоргом. "Бедная девочка, совсем была задавлена. Она птицей взовьется, когда ее примут в комсомол", — думала Абадан-эдже, провожая взглядом дочь.

В комнате, кроме Светланы, Тоушан увидела еще двух незнакомых девушек и, смутившись, хотела повернуть назад.

— Заходи, заходи, не бойся. Это члены комитета. — Светлана взяла Тоушан за руку и ввела в комнату. — Познакомься, я их специально позвала.

Девушки подробно расспросили, откуда Тоушан приехала, где живет, как работает.

— Теперь у меня нет других родственников, кроме Абадан-эдже, — закончила Тоушан рассказ о себе. В глазах ее стояли слезы. — Мне ничего не надо, лишь бы быть ей хорошей дочерью.

— Не расстраивайся и ничего не бойся, у тебя надежный защитник — Абадан-эдже, — сочувственно сказала девушка с коротко остриженными волосами.

Она не понравилась Тоушан с первого взгляда. "Вся краса женщины в длинных косах. А если девушка уродует себя, от нее всякого можно ожидать". И Тоушан готова была услышать от стриженой коварные вопросы. А у девушки был добрый голос, и вела она себя достойно. "Разве человечность и доброта зависят от длины кос? — попрекнула себя Тоушан. — Может, у нее волосы выпадали, и пришлось отрезать. Она ведь не предлагает мне обрезать косы".

Тоушан возвращалась в цех, вспоминая разговор в комитете. Ее примут в комсомол, она пойдет на собрание. Ведь до сих пор ее никуда не приглашали. Плохо, когда человек в стороне ото всех.

Увидев улыбающуюся Тоушан, Абадан-эдже облегченно перевела дух.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Среди ночи Тоушан проснулась словно от толчка. Некоторое время она лежала неподвижно, не понимая, что разбудило ее. В комнате было светло от полной луны. И вдруг за окном возник черный силуэт. Мужчина заглянул в одно окно, затем в другое, которое было в изголовье у Тоушан. Она в испуге поднялась. Мужчина тихо позвал ее. Тоушан узнала Эрназара. Укрывшись с головой, она быстро легла и отвернулась от окна. Эрназар еще несколько раз окликнул ее, но Тоушан не шелохнулась. Абадан-эдже услышала голос и спросонья села на матраце. Темный силуэт за окном сразу исчез. Послышались торопливые шаги, и скоро все стихло.

В городе ходил слух, что появились грабители. Поэтому Абадан-эдже подумала, что один из них пробежал под окном. "Ну, что у нас можно взять? Только испугают Тоушан. Завтра сама лягу у окна". В эту ночь сон пропал и у нее.

Тоушан старалась понять, почему Эрназар так настойчиво преследует ее. "Жениться на мне хочет? Ведь он был неженатым, когда исчез из села. А может, уже бросил семью и ошивается в городе. Наверное, так и есть. Пусть только подойдет, я ему лицо разукрашу… Нашел, где травку пощипать! Чего мне его бояться, завишу я от него, что ли!"

Однажды Абадан-эдже вызвали к директору. Вернулась она не скоро, пробормотала что-то и принялась налаживать станок, не глядя Тоушан в глаза.

— Что случилось, мама? — спросила она, обнимая Абадан-эдже за шею. — Если ты печалишься, то и мне грустно. Может, у тебя что-нибудь болит?

— Слава всевышнему, нигде у меня не болит, — невесело ответила Абадан-эдже.

— В чем же дело?

— Тебя хотят послать в командировку, очень далеко, учиться… Далеко… — На глаза Абадан-эдже навернулись слезы.

— Но ведь я уже учусь. Разве этого недостаточно? — спросила Тоушан виноватым голосом. — Я скажу, что не поеду. Если ты против, если я не захочу, кто сможет отправить меня насильно?

— Я не имею права не отпустить тебя, доченька.

— Почему?

— Для твоего же блага. Ты научишься там хорошо работать, станешь гордостью фабрики, завоюешь авторитет…

Тоушан решила не мучить ее расспросами и направилась к своему станку.

— Погоди! — окликнула ее Абадан-эдже. — Тебя хотят послать в Реутово, это где-то под Москвой. Некоторые наши работницы обучались там. И оттуда приезжали к нам передавать опыт. Люди очень хорошие, всеми силами стараются научить тебя делу. Но если ты уедешь, я останусь одна. А если не поедешь, тоже плохо, мне это не по сердцу. Ты молода, ты должна выучиться тому, чему мы не смогли научиться. Ай, я как-нибудь потерплю, поплачу и успокоюсь. Лишь бы ты стала уважаемым человеком. Да и не надолго посылают, месяца на полтора, не больше. Время летит быстро, оглянуться не успеешь.

— Уехать, чтобы ты плакала? Нет, я и шагу не сделаю, — решительно отрезала Тоушан.

— Я от радости плачу, доченька. Директор меня спрашивает: "Как ты смотришь на то, что мы твою дочь направим на учебу в Реутово?" От гордости за тебя я до небес выросла. "Пусть едет, — отвечаю. — А как же иначе? Мне-то уже не поехать туда". А ты должна сделать то, что я не сделала, должна повидать то, что я не повидала. Надо подготовиться к поездке. Купим тебе теплое пальто. Знаешь, какие морозы в России? Замерзнешь.

У Тоушан прибавилась еще одна забота. "И для чего мне ехать в какое-то Реутово? Вернусь, на тех же станках работать буду. А дорога далекая. Ну, руководители фабрики могли не знать, что я в положении, а что же мать не подумала об этом?"

Но оказалось, Абадан-эдже не скрыла, что ее дочь ожидает ребенка.

— Да ты не красней, — сказала Абадан-эдже, увидев, что лицо Тоушан сделалось, как гранат, пунцовое. — Ведь это счастье — родить. Времени у тебя еще достаточно, благополучно съездишь и вернешься.

…Вечером в классе они застали Емельяна Викторовича. Директор рассказывал о чем-то учащимся, собравшимся вокруг него.

— А вот и они пожаловали, — сказал Емельян Викторович, увидев входящих в класс Абадан-эдже и Тоушан. — Молодец, Абадан-эдже. Днем на фабрике, вечером вместе с дочерью на занятиях. А теперь Тоушан поедет на переподготовку в Реутово. На фабрику поступает новая техника. Чтобы ее освоить, нужны подготовленные рабочие. Вот почему мы и посылаем группу молодых ткачих к нашим шефам. Нам надо думать о рабочей смене, о кадрах. Техника развивается. Станки, на которых вы трудитесь сегодня, завтра устареют, будут заменены новыми. Мы не имеем права отставать от технического прогресса.

— Какая там погода в это время? — спросила Абадан-эдже. — Не замерзнет ли она?

— Сейчас еще тепло, но скоро наступят холода. Там и летом ходят в пиджаках. Словом, подготовьтесь хорошенько. Впрочем, молодежь холода не замечает. Вот этот парень, — директор кивнул на Эрназара, — говорит, что до двенадцати лет ходил босиком и летом и зимой. Сиротой рос, не было у него обувки. Из какого аула ты родом?

— А мы с Тоушан выросли в одном ауле, — радостно ответил Эрназар, довольный, что директор заметил его.

Абадан-эдже не понравилось, что парень назвал имя Тоушан. Она бросила на него сердитый взгляд, проходя к своей парте. "Правду говорят, змея ненавидит мяту, а она растет возле самой норы. Я с трудом терплю его в классе, так этот дерзкий парень оказался еще и односельчанином, — ворчала Абадан-эдже. — Сирота сироте рознь. Этот темнолицый не получил никакого воспитания".

Теперь Абадан-эдже стало понятно, отчего Эрназар с первого дня привязался к ним. "Но почему Тоушан скрыла от меня, что знала Эрназара раньше? Рано или поздно все становится известно. Может, они встречаются, а я ничего не знаю? Неужели она его любит?! Ну, да разве не сказано: "Сон не просит подушки, любовь — красоты…"

— Товарищ директор! — Эрназар поднялся из-за парты.

— О чем ты хочешь спросить?

— У меня не вопрос. Можно сказать, просьба.

— Ну, говори, что у тебя за просьба.

— А нельзя ли и мне поехать туда? Очень хочется.

Директор не успел рта раскрыть, как Тоушан выпалила:

— Тогда я не поеду.

От этих слов у Абадан-эдже будто сил прибавилось.

— Если бы хотели послать тебя, то послали бы. Не надо цепляться за других, парень, — сверкнув глазами, вмешалась Абадан-эдже.

— Я же не говорю, оставьте Тоушан и пошлите меня, — возразил Эрназар. — Я спрашиваю, нельзя ли и мне поехать вместе с Тоушан.

— Нет, нельзя, — поспешно сказала Абадан-эдже, в волнении не заметив, что отвечает вместо директора.

Емельян Викторович понял беспокойство Абадан-эдже и пришел на помощь:

— Нет, Эрназар, не сейчас. Вот закончишь курсы, начнешь работать, покажешь себя. Тогда посмотрим. Если захочешь учиться дальше, поможем тебе.

Эрназар молча сел на место. Посмотрел уголком глаза на Тоушан. Увидев ее нахмуренные брови, задумался. "Она держится так строго, чтобы понравиться этой старой бабе. Ничего, попадется мне в руки, ноги заставлю целовать. Одна-одинешенька на белом свете, делай с ней что хочешь. Можно и в городе остаться, даже лучше, чем в селе. Там сразу найдутся указчики — и то им не так, и это… Верно, с Тоушан нужно жить в городе. А до чего хороша! Косы длинные, и стройная… Что-то побледнела она в последнее время. Уж не вышла ли замуж? Если вышла, я ей это потом припомню…"

Тоушан сидела за партой, не слыша объяснений преподавателя. Она была подавлена тем, что произошло. "Ну, почему я сразу не сказала, что этот нахальный парень мой односельчанин? Теперь мать подозревает меня. Он тоже рос сиротой. Видно, много натерпелся в жизни. Наверное, семьей дорожить будет. Ой, о чем я думаю! Ведь я замужем. Нет, я и не жена, и не вдова. Поеду-ка туда, куда меня отправляют. Научусь хорошо работать. И меня будут уважать, как Абадан-эдже. Разве смысл жизни только в замужестве?"

Вечером, как обычно, Эрназар увязался за ними. Но сегодня он не шел молчаливой тенью.

— Абадан-эдже…

Она не откликнулась, сделав вид, будто не слышит. Сама же готовилась дать отпор.

— Абадан-эдже, я к вам обращаюсь!

— Что, хочешь дать Абадан-эдже новое имя? — сказала и покраснела до корней волос. Ей еще не доводилось никому так резко отвечать.

— А я-то считал тебя мудрым человеком… — Эрназар замолчал, не осмеливаясь договорить до конца.

— Какой же я оказалась?

— Мама, не говори с ним, — Тоушан боялась обострения перепалки. — Идем скорее.

Эрназар тоже прибавил шагу и пошел рядом с Абадан-эдже.

— Мы с Тоушан из одного села. Она боится тебя, Абадан-эдже, поэтому делала вид, что не узнает меня. А ведь мы выросли вместе. Я за косички ее дергал, когда она была маленькой. Тоушан сирота, и я сирота. Нет у меня родных. Как говорят, один на белом свете. Если не верите, пусть Тоушан скажет.

Абадан-эдже задумалась. Ей стало жаль Эрназара, и она огорчилась, что так грубо обошлась с ним. И всё же не могла преодолеть свою неприязнь к нему. "Почему я не выношу его? Приревновала к Тоушан и возненавидела. А они, может, тянутся друг к другу".

— Где ты живешь? — подавив негодование, ровным голосом спросила Абадан-эдже.

— Сначала я поступил на стройку, — издалека начал рассказ Эрназар. — Там мне дали общежитие. Нас четверо в одной комнате. Работа мне не нравилась, и я пошел учиться в ФЗО. Теперь, наверное, меня выселят. Надо своим жильем обзаводиться…

Эрназар многозначительно посмотрел на Тоушан, поняла ли она намек. Но Тоушан осталась невозмутимой. "Ну и упрямая. Хоть бы глазом повела в мою сторону".

— А Тоушан не обручена, Абадан-эдже? — наконец решился он задать мучивший его вопрос. Спрашивал, не робея и не смущаясь. Прямо глядел в глаза Абадан-эдже.

Сдерживая себя, она поднесла к губам стиснутые кулаки. Тоушан, споткнувшись на ровном месте, едва не упала.

— Вы спрашивали, теперь я спрашиваю, — объяснил Эрназар свою непозволительную настойчивость.

— Она, мой милый, уже замужем.

— Вот как? Кто же ее муж, отчего я ни разу его не видел?

Эрназар сыпал вопросами, желая продолжить завязавшийся разговор.

— Сказано тебе, — замужем, и довольно, мой хан. А мы, оказывается, уже пришли, — сказала Абадан-эдже и, крепко держа под руку Тоушан, свернула во двор.

Она спешила войти в дом и шла не оглядываясь, боясь, что он пойдет следом.

Эрназар долго кружил возле дома, но подойти к окну не отважился.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Вот уже третий день, как Тоушан в Реутове. Тревога, связанная с Эрназаром, исчезла.

Приезжих разместили в общежитии неподалеку от фабрики. Подружки и живут в одной комнате, и ходят всюду вчетвером. Только учителя у них разные. Тоушан прикрепили к кадровой ткачихе Марии Антоновне. Она радушно встретила свою ученицу.

— Знаете тетю Абадан? — спросила Тоушан.

— Абадан Аширову?

— Да. Это моя мать.

Мария Антоновна подняла брови, хотела что-то сказать. Но сдержалась, чтобы с языка не сорвался неуместный вопрос. А Тоушан, не давая ей времени на размышления, продолжала:

— Мама послала вам гостинец — дыни. Сказала, вы их любите.

— Ах, Абадан, Абадан… — проговорила Мария Антоновна, вытирая маленьким платочком покрасневшие глаза. — Ну зачем, скажи пожалуйста… Зачем было беспокоиться? А я ничего не могу послать ей. Удивительный она человек, твоя мама. Не забывает меня.

Внимание Тоушан привлекли ткацкие станки. Они были совсем не похожи на те, что у них на фабрике. Ей показалось, что работать на этих станках сложно. А Мария Антоновна одна управлялась с десятком. "Какая она ловкая, подвижная. И станки, оказывается, умные. Оборвется нитка, они тут же останавливаются, и не надо искать обрыв. Свяжешь нитку, и он снова работает". Тоушан понравились умные машины. Ей захотелось скорее научиться на них работать.

На другой день Мария Антоновна пригласила Тоушан к себе домой. Отказаться от приглашения нельзя, можно обидеть. Но и сразу ответить согласием Тоушан показалось неудобным. Мария Антоновна может подумать: ишь какая скорая, только помани, она и побежит. "Была бы рядом Абадан-эдже, она бы сказала, как надо ответить".

— Чего молчишь? — спросила Мария Антоновна, кладя руку на плечо Тоушан. — Я хочу, чтобы ты жила у меня, вместе будем ходить на фабрику. Правда, квартира у нас невелика, но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Место найдется. Придем домой, ты сама увидишь. Понравится, поживешь у нас.

Мария Антоновна едва не сказала: "Когда я приезжала на вашу фабрику, то жила у вас в доме", да вовремя прикусила язык. Тоушан в тот раз она не видела. Да и Абадан-эдже не говорила, что у нее есть дочь. Но к гостинцу Абадан-эдже приложила записку, в которой просила Марию Антоновну: "Присмотри за моей дочерью".

Семья у Марии Антоновны была небольшая — взрослый сын и муж-железнодорожник.

— Работа у меня лучше всех, — рассказывал гостье радушный хозяин. — Неделю в дороге, неделю дома. Хочешь, возьму тебя в рейс? Поглядишь, как велика Россия.

Хозяева уговаривали Тоушан остаться у них, но, сколько ни просили, она не согласилась.

— Я буду приходить к вам. Мне неудобно отделяться от моих подружек, — твердо сказала Тоушан, и Мария Антоновна больше не настаивала.

На фабрику шли через узкую проходную. Каждое утро Тоушан и ее подружки предъявляли дежурному вахтеру временный пропуск, который им выдали в отделе кадров. Вчера дежурили две женщины. А сегодня один из вахтеров был молодой мужчина с черными, как ночь, кудрявыми волосами. Тоушан задержала на нем взгляд. "Эти кудрявые волосы, это круглое лицо, эти огромные глаза… Где-то я их видела раньше или обозналась? Нет-нет, я видела этого парня. Где же?" Мешкать возле окошка дежурного нельзя, следом идут другие рабочие. И вернуться назад, чтобы внимательнее вглядеться в лицо парня, неловко. Тоушан сама не выносила пристальных взглядов и не любила, когда ее разглядывали. Сетуя на память, которая, как дырявый мешок, ничего не держит, Тоушан подошла к своему станку.

— Ты чего задержалась? — спросила ее Мария Антоновна.

— Да там, в проходной, вахтер показался очень знакомым. Не пойму, где я могла его раньше видеть, — недоуменно отвечала Тоушан. — Очень знакомое лицо.

Рабочий день начался. Мария Антоновна переходила от одного станка к другому, Тоушан за ней. Кудрявый вахтер стоял у неё перед глазами.

Вечером, когда она легла в постель, ее словно озарило. "Вспомнила!" Тоушан в волнении села на кровати. Фотография в комнате Абадан-эдже! "Он же похож на сына Абадан-эдже. Вах, как же я не узнала своего брата? Хоть бы он не ушел с дежурства. Пойду погляжу на него. Не буду ждать до утра. Может, он завтра не работает, тогда увижу его только через несколько дней".

— Ты куда собралась на ночь глядя? — спросили девушки.

— Проводите меня до фабричной проходной! — взмолилась Тоушан. — Мне очень нужно увидеть сегодняшнего вахтера.

— А до завтра потерпеть не можешь? — рассмеялись подруги. — Уж не влюбилась ли ты?

— Вам бы только посмеяться, — обиделась Тоушан. — А тут, может, судьба человека решается. Мать давно похоронила надежду, а если я не ошиблась, этот вахтер ее сын… Вы понимаете, такую весть нельзя будет сразу сообщить. Сердце от радости может не выдержать. Ну, пошли!

Девушки ничего не поняли, но, видя, что Тоушан поспешно одевается, принялись собираться.

Тоушан впереди, подружки за ней. Вот и проходная. Все заперто. На стук никто не отозвался.

— Ну, откройте же!

— Кто там? Что тебе нужно?

— Откройте!

Дверь открыли. Тоушан вошла в коридор. Через стеклянную перегородку на нее смотрел молодой вахтер с кудрявыми волосами.

— Что вам нужно?

— Вы — Байрам? — Тоушан не сводила с него глаз.

— Какой Байрам? — вахтер откинулся назад, отвернувшись от Тоушан. — Какой Байрам?

— Байрам, сын Абадан-эдже!

— Ну-ка, выйдите отсюда! Маша, гони этих полоумных и закрой дверь. Потеряли они кого-то, что ли. Не понимают, что им говорят.

Тоушан не слышит сердитого голоса. Она глядит на кудрявого вахтера. О боже, у него, оказывается, нет обеих ног!

Вахтершу Машу задело странное поведение Тоушан.

— Иди отсюда! — решительно сказала она. — Ну, чего уставилась? Забыла, что была война? Не видела таких?

Тоушан опомнилась, смутилась и выскочила на улицу. Ей было стыдно. "Надо было поздороваться, расспросить о здоровье. Надо было дать ему время. А я обрушилась, как ливень, со своими вопросами. Кто же так поступает?"

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Абадан-эдже спешит домой так, будто оставила без присмотра малыша. И на работе не может она забыться. Снует челнок меж нитей основы, ползет сотканное полотнище, а ей видится то лицо сына, то лицо Тоушан. И порознь видит их, и вместе. Наваждение какое-то. Абадан-эдже закрывает глаза, но видение не исчезает. Будь она дома, ночью… а на работе нельзя. Чуть уйдешь в себя, отвлечешься, и нить рвется, запутывается.

Вера Владимировна видит, что Абадан-эдже сегодня не в себе.

— Что с тобой, Абадан? Зачем изводишь себя? Тебя измучила разлука с Тоушан. Она ведь не одна поехала. И не маленькая, не потеряется. О чем ты беспокоишься?

— Я все понимаю: и что не одна она там, и что не заблудится, а на сердце тревога. — Концом головного платка Абадан-эдже вытерла глаза. — Собака и та воет в одиночестве, Вера-джан…

Много лет Вера Владимировна и Абадан-эдже работают бок о бок. Работают и крепко дружат. "Жизнь и труд этих замечательных женщин — пример для молодежи. Они не могут без фабрики, но и фабрика нуждается в них", — сказал однажды директор на комсомольском собрании.

Вера сибирячка. В Туркмению приехала перед войной. В родных местах влюбилась в красноармейца-туркмена, с ним и соединила жизнь. Родители не хотели отпускать дочку в жаркий край. И Вера думала, что едет ненадолго, только познакомиться. "Если затоскую, вернемся назад", — говорила она. Приехала и осталась здесь навсегда.

Вера пригласила к себе Ашира и Абадан-эдже, когда у нее родился первенец. С тех пор они и подружились Когда Ашир ушел на фронт, Вера Владимировна, оставив дома детей, пришла ночевать к подруге и целую неделю не оставляла ее одну.

Сейчас, глядя на нее, Вера Владимировна вспомнила давний случай. В один майский день накануне войны пришла она с мужем в гости к Абадан и Аширу.

Абадан месила тесто, готовясь печь чуреки.

"Мне тоже хочется печь чуреки в тамдыре", — сказала Вера, присаживаясь рядом с Абадан.

"В таком платье ты ни тесто замесить, ни к тамдыру подойти не сможешь", — с улыбкой ответила Абадан.

"Я знала, что ты так скажешь, и купила отрез. Ты бы скроила мне, а я как-нибудь сошью. Нет, я серьезно: хочу печь настоящие туркменские чуреки".

Абадан промолчала. Посмотрев на подругу, она поняла, что Вера не шутит. Абадан отодвинула миску с тестом, вытерла руки и подошла к сундуку, на котором горой лежали одеяла и матрацы. Сдвинув их, приподняла крышку и вытащила из сундука ситцевое платье.

"Возьми, переоденься", — и протянула его Вере.

"Ой, как удобно! В нем так просторно!" — с восхищением говорила Вера, оправляя на себе длинное платье.

"У каждого народа своя удобная одежда".

"Ну, теперь давай и я буду месить".

Абадан исподлобья глянула на Веру и опустила глаза, продолжая вымешивать тесто. Одной рукой она придерживала миску, другой, сжав в кулак, энергично разминала упругую массу.

"Ты не обижайся… Я скажу, как мне наказывала мать", — нерешительно заговорила она, не поднимая головы.

"Ой, да о чем ты говоришь, чего мне обижаться? Может, ты думаешь, что я никогда не ставила тесто?"

"Нет, я так не думаю. Может, умеешь даже лучше, чем я. Погляди на свои руки, они словно созданы месить тесто. Но если ты и вправду хочешь печь в тамдыре настоящие туркменские чуреки, то должна знать…"

"Я слушаю", — Вера притихла.

"Моя мама говорила: ты должна быть чистой душой и телом, если хочешь печь хлеб. Нарушить завет — все равно что сунуть руки в грязь, а потом кормить детей из этих рук. Так наказывала мне мама…" — Абадан не могла смотреть в лицо подруге.

А Вера густо покраснела. Ей было очень стыдно, что Абадан усомнилась в ней.

"Значит, все матери одинаковы, — тихо сказала она. — Моя мама так же учила меня".

Абадан-эдже с облегчением подвинула миску подруге. Вера неловко зажала ее в коленях и принялась старательно вымешивать тесто, смешно потряхивая кончиками цветастого платка, которым повязала голову. Потом Абадан показала, как укрывать тесто, чтобы оно подошло. Спустя час разделила его на части, скатала колобки и снова прикрыла. Пока колобки выстаивались, женщины занялись тамдыром. Сначала очистили печь от золы, убрали сор вокруг, полили водой землю, чтобы не было пыли. После этого развели огонь. Вера с большой охотой выполняла всю работу.

Соседки сначала наблюдали издали, а затем и во двор набились. Входили, якобы сказать "бог в помощь", а сами с любопытством разглядывали полную белолицую женщину, тенью ходившую за Абадан.

Удовлетворив любопытство, соседки постепенно покидали двор. "Оказывается, все можно увидеть, если не умрешь, — ехидно проговорила одна из них. — Когда наши выживают из ума, невесть что начинают творить". Абадан считала унизительным для себя вступить в пререкания, поэтому ограничилась выразительным взглядом, брошенным вслед болтливой соседке. Вера не понимала по-туркменски, но почувствовала, что сказали что-то неприятное, однако продолжала заниматься своим делом. Внимательно следила, как ловко Абадан пришлепывала лепешки к внутренней стенке тамдыра. Вначале Абадан разглаживала колобок на репиде[5], потом легко накалывала лепешку специальным проволочным венчиком.

Когда осталось прилепить последнюю лепешку, Абадан сказала Вере:

"Ну-ка попробуй. Только прилепляй покрепче". Вера всунула руку в репиде так, что выпуклая сторона подушечки оказалась у нее на ладони. Абадан показала, где нужно прилепить лепешку. Вера очень старалась, чтобы тесто не упало в огонь.

Если бы Абадан смотрела на Веру, она поняла бы сразу, что произошло, но Абадан следила, как румянятся чуреки на внутренней стенке тамдыра. А у Веры слезы брызнули из глаз.

"Что, что случилось?" — воскликнула Абадан, случайно взглянув на нее.

"Да так, ничего. Кажется, я немного обожгла руку". "Покажи".

Под локтем на сгибе багровела красная полоса.

— Приходи к нам вечером, — сказала Вера Владимировна. — Сестренка испечет свежие чуреки. Посидим, поговорим немного. И дети соскучились по тебе, спрашивают, отчего Абадан-эдже не приходит.

— Нет, Вера-джан, как-нибудь в другой раз. У меня дела дома.

Впервые Абадан так решительно отказала подруге. Однако Вера Владимировна не обиделась и сделала новую попытку:

— Тогда, может, мне прийти к тебе?

— Нет, Вера-джан, не нужно.

И снова Абадан-эдже спешит домой. Пришла, заглянула в щель, нет ли конверта. Торопливо открыла дверь. На полу белело письмо. Жадно схватила конверт. Тоушан! Конечно, от нее. Она теперь ожидает письма только от Тоушан. Прочла залпом. Потом, не веря своим глазам, стала перечитывать заново:

"Мама, срочно пришли мне фотографию Байрама. Очень нужно. Не мучай себя догадками. Скоро вернусь и все расскажу. Пошли ту, где он снят студентом… До скорой встречи. Твоя дочь Тоушан".

Абадан-эдже не знала, что и подумать. "Для чего ей фотография? Наверное, подружкам хочет показать, вот, мол, мой брат. Да, конечно, так. А письма какие короткие пишет, бесстыдница. Знает, что я одна скучаю. Ай да ладно. Слава богу, хоть такое прислала. У нее там других забот полно, некогда писать…"

Не откладывая, Абадан-эдже взяла фотографию сына. Ее искать не нужно, вот она, прикреплена к уголку зеркала на стене. Абадан-эдже вложила карточку в конверт, заклеила и надписала адрес. И, чтобы не забыть утром, положила письмо на рабочую спецовку.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Как говорится, "дитя плачет, а шелковица созревает в свой срок". Тоушан считала дни, ожидая ответа из дома. За это время она несколько раз видела кудрявого вахтера и заметила, что он тоже украдкой следит за ней.

Тоушан не сомневалась, что калека-вахтер — сын Абадан-эдже. "Неужели ему не жаль родную мать? Мало ли солдат, которые вернулись домой без руки, без ноги? Для чего он казнит себя, скитаясь вдали от родного очага? Он ушел добровольцем защищать Родину, получил тяжелое ранение, а кто-то другой уклонился, спрятался. Этот и работу получит, которая недоступна Байраму, и других будет учить уму-разуму. А Байрам отдал все…"

Командировка заканчивалась, скоро возвращаться. И вот наконец пришло долгожданное письмо. В конверте фотография, та самая. Байрам — студент. Красивый парень богатырского сложения, плечи — косая сажень. Волосы густые, кудрявые.

Все последние дни Тоушан думает о Байраме. И сейчас лежит с открытыми глазами, слушает, как сладко посапывают подружки. "Абадан-эдже заботливая мать, она так и будет виться вокруг него. А потом… когда ее не станет, кто будет за ним ухаживать? Ой, а что, если его женить?" От такой неожиданной мысли Тоушан разволновалась. "А почему бы и нет? Разве не найдется добрая женщина? Конечно, с ним трудно. Но у других руки-ноги целы, а что толку, если сердца нет…"

Сегодня она хочет пораньше пойти на фабрику. Ей все никак не удается поговорить с вахтером.

Едва она появилась на пороге, кудрявый выдвинул ящик стола и принялся перебирать какие-то бумаги, а сам напряженно ждал, когда хлопнет вторая дверь, пропустив Тоушан. А вторая дверь не открылась и не захлопнулась. На лбу кудрявого выступила испарина. "Что ей нужно от меня? Почему не дает людям покоя? Кажется, она стоит возле окошка? А может, я не заметил, как она прошла?" Он поднял голову. Тоушан сквозь слезы глядела на него. Он видел, как дрожали губы Тоушан. Она хотела что-то сказать и не могла произнести ни слова.

— Что вам нужно?

Тоушан молча протянула ему старую фотографию. Она ждала этого момента. Он изменится в лице, едва взглянет на снимок. Ей не нужны никакие слова. Она все поймет по его глазам.

И в этот миг в проходную шумно ввалилась ватага работниц. Вахтер отвел взгляд. Как ни в чем не бывало шутил с девчатами.

Пряча фотокарточку, Тоушан спросила:

— Разве это не ты?

— Нет! — резко ответил он и отвернулся. — Иди работай спокойно и не приставай. То вопросы какие-то задаешь, то фотографии всякие приносишь…

Тоушан видит опрятный свитер на вахтере, край чистого воротничка рубашки. "Кто ухаживает за ним? Как он живет?" Она пожалела, что не догадалась разузнать раньше.

Когда через некоторое время вахтер повернулся к окошку, в проходной было пусто. Он вздохнул с облегчением.

После смены Мария Антоновна пригласила Тоушан к себе домой.

В проходной Тоушан глянула за стекло, кудрявого вахтера там уже не было. Мария Антоновна заметила, как поникла Тоушан, но промолчала.

Дома, приготавливая ужин, она сказала:

— Ты чем-то огорчена. Не скрывай, уж не получила ли недоброе известие?

— Мне нечего скрывать от вас, — отвечала Тоушан. — Взгляните на эту карточку. Узнаете?

Тоушан показала старую фотографию.

— Как не узнать, это сын Абадан-эдже.

— Верно. Байрам снялся незадолго до войны. Он тогда был студентом. — Тоушан подалась вперед, заговорила с жаром. — А вы не встречали здесь человека, похожего на Байрама?

Мария Антоновна задумалась.

— Да нет, что-то не припомню…

— А тот кудрявый вахтер в проходной разве не похож на Байрама?

— И в самом деле, словно бы похож, — неуверенно проговорила Мария Антоновна и внимательно посмотрела Тоушан в глаза. — Ты что, хочешь сказать, что тот инвалид, калека — сын Абадан-эдже?

— Да. Сегодня я показала ему фотографию. Он не признался, отвернулся и ждал, пока я уйду. Видно, не хотел открыться.

— Если он и правда сын Абадан-эдже, то почему не возвращается на родину? — вслух размышляла Мария Антоновна. — Наверное, ты все-таки ошибаешься.

Тоушан ожидала подобный вопрос. Устроившись поудобнее, она принялась помогать Марии Антоновне чистить картошку и стала выкладывать свои доводы:

— Письмо о смерти Байрама написали друзья. Кто знает, может, он сам уговорил их написать матери, потому что не захотел возвращаться домой беспомощным калекой. Мы же не раз слыхали о том, что солдаты так поступали.

— Бедная Абадан, — сокрушенно вздохнула Мария Антоновна. — Хоть и без ног, а живой был бы он около матери. Счастливей ее не нашлось бы человека…

Мария Антоновна задумалась: "Почему же я до сих пор ни разу не справилась о том черноволосом вахтере? День за днем прохожу мимо и не вижу. Как он живет, как на работу добирается? До чего же мы равнодушны! Он жизни не щадил, нас защищая. И сейчас мается, жалеет, что не убило наповал. А мы не видим его, несчастное дитя несчастной матери. Завтра же отыщу его. Стану помогать чем сумею".

Мария Антоновна не слышит, что говорит ей Тоушан, как хочет заставить кудрявого признаться, что он — сын Абадан-эдже.

"Завтра же… — решает Мария Антоновна. — Сын ли он Абадан-эдже или не сын, я должна присматривать за ним. Невинные дети. Как можно быть спокойным, когда рядом такое страдание?"

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В тот вечер Абадан-эдже легла раньше обычного. Ей нездоровилось. Сочувственные взгляды товарищей по работе расстраивали Абадан-эдже. "Они видят, как мне плохо сейчас, и стараются не огорчать. Никто никогда не возразит, не скажет, что я неправа. Но ведь я живой человек, и у меня есть недостатки, и я ошибаюсь. Меня жалеют, потому что я потеряла близких, потому что я одинока. Нет ничего хуже, когда люди догадываются о твоей слабости. Я слабею…"

Ей привиделся давно забытый родной аул. Тревога, отчаяние охватили женщин, все кричат, бегут. И Абадан-эдже бежит, прижимая Байрам-джана. Фашисты пришли в аул, они хватают малых детей и бросают в огонь. Абадан-эдже изо всех сил пытается бежать домой, а ноги не движутся. Едва успевает накинуть крючок. Злодей ломится в дверь, стучит.

Она очнулась от недолгого сна и некоторое время лежала в каком-то оцепенении. А дверь действительно ходила ходуном. В нее сильно и в то же время осторожно напирали, настойчиво, но негромко стучали.

В темноте она добралась до двери.

— Кто там?

— Абадан-эдже, откройте.

Голос незнакомый, но ведь со сна можно сразу и не разобрать. Ее-то имя знают, для чего заставлять человека ждать.

— Сейчас найду крючок, подожди немного.

— Не торопитесь, — тихий голос успокоил Абадан-эдже, и она подняла крючок.

— Сейчас зажгу лампу. Ох, беспамятная, надо было сначала свет включить, — проговорила Абадан-эдже, отворяя дверь.

— Обойдемся и без лампы. — Сильные руки стиснули плечи Абадан-эдже. Человек прикрыл дверь и привалился к ней спиной. — Не вздумай кричать.

Жесткая ладонь зажала ей рот.

— Будешь умницей — посидим, поговорим. Сделаешь глупость — душу вытряхну. Садись!

Абадан на миг показалось, что кошмарный сон продолжается. Но мощная рука так сильно сжимала плечо, что терпеть было невмочь. Она застонала, слабой рукой попыталась высвободить лицо.

— Что тебе нужно?

— Ты нужна!

— Зачем тебе старая баба?

— Ты что, совсем спятила, думаешь, я на тебе жениться хочу? У меня к тебе дело. Слушай внимательно.

— Не глухая, слушаю.

— Если понадобится быть глухой — будешь глухой. Когда нужно будет, будешь и немой. Этот разговор останется между нами. Поняла?

— Поняла.

— Тогда слушай. Тоушан должна стать моей. Сделай так, чтобы она немедленно возвратилась. Если не сделаешь — берегись! — Абадан-эдже почувствовала холодное прикосновение металла ко лбу. — Он тебя вдребезги разнесет. И Тоушан накажи не упрямиться. И чтоб тихо! Понятно?

Озноб сотрясал Абадан-эдже. Она бы повалилась без сил, но крепкие руки держали ее. Неужели это не сон?

— Ну, чего молчишь? Когда вызовешь ее? — отрывисто спрашивает срывающийся голос.

— Не знаю.

— Не знаешь? Ты все знаешь! Это ты отослала Тоушан подальше от меня. Твоих рук дело. Даю тебе десять дней, и чтоб Тоушан была здесь! Если не сделаешь этого — добра не жди!

— Хорошо, только отпусти меня и за ворот не тяни. — В голове Абадан-эдже прояснилось. Она не испытывала страха и — откуда силы взялись? — спросила прежним ясным голосом: — А ты не тот ли подлец, который назвался односельчанином Тоушан? Как же я сразу не догадалась?

— Да, тот самый. Берегись, ты меня еще не знаешь. Не вздумай завтра проболтаться на фабрике или в милиции.

— Если хочешь, можешь бросить меня в огонь, зажарить и съесть, подлец! Насильно женщину не сделаешь женой. Ни Тоушан, ни мне ты не страшен. Вот я перед тобой. Стреляй! Чего медлишь? — Голос ее окреп. Не видя Эрназара в темноте, она крепко схватила его за рубаху. — Вон отсюда, негодяй! Будь проклята мать, родившая тебя!

Эрназар вдруг растерялся. Он не предполагал встретить такой яростный отпор. Ему-то казалось: стоит припугнуть старуху, как она согласится на все.

— Не смей даже глянуть в сторону этих дверей!

Сейчас она своим криком поднимет на ноги весь дом, и тогда ему несдобровать. Кромешная тьма комнаты, словно гигантская громада, навалилась на него.

— Не приду больше никогда, Абадан-эдже. Только не шуми.

— Забудешь имя Тоушан, трус?

— Забуду.

— А теперь прочь отсюда!

Абадан-эдже распахнула дверь и пинком выставила Эрназара.

В коридоре послышался стук торопливых шагов. Абадан-эдже почудилось, что это стучит ее сердце.

В противоположном конце длинного коридора кто-то из соседей выглянул из своей комнаты. Прислушался. Нет, показалось. Все в доме спокойно. И притворил скрипучую дверь.

Эрназар пробежал порядочное расстояние, прежде чем обрел способность кое-как осмыслить, что же произошло.

Где это видано: джигит убегает от старухи? Чего он вдруг испугался и заюлил перед ней? Как ему завтра появиться на фабрике? Она же не станет молчать, и его отведут в тюрьму. Что же делать, что же делать? Ребенка не тронь, потому что он — ребенок, женщину — потому что она женщина. Если так рассуждать, дело с места не сдвинется. Надо действовать решительно, если ты мужчина и носишь тельпек[6]. Слабого люди не уважают. Если их крепко напугать, тогда они подчиняются. Вон как повела себя эта старая баба. Видать, не пугана еще ни разу. Такая и пристукнуть может, а уж молчать точно не станет. Что же делать? Вернуться? Еще раз поговорить? Если не пойти, она завтра же разоблачит тебя. И Тоушан придется забыть навсегда. Ты мечтал спать с ней, обвив шею ее толстыми косами. Ты хотел увезти Тоушан в степь, туда, где никого нет, и жить по своему закону, по своему желанию. И что же, испугался какой-то старухи и теперь должен отказаться от своей мечты? А?! Правильно назвала она тебя трусом. Ты трус, если не подчинишь себе эту бабу. Надо вернуться, надо заставить старую каргу молчать и повиноваться.

Так и не зажигая света, Абадан-эдже стояла на пороге открытой комнаты. С улицы набежал свежий ночной ветерок. Тишина. Было то время ночи, о котором говорят, что заснули даже собаки и птицы.

Абадан-эдже постепенно успокоилась, ровнее билось сердце. Разум отказывался верить, что все случившееся не привиделось ей во сне. Из-за Тоушан этот тип осмелился угрожать? "Она же не девушка, чтобы так по ней убиваться. И он знает, что она замужем. Тоушан, бедняжка, еще надеется и ждет Мурада. Утром ли, вечером ли постучат, она так и вскинется навстречу. Думает, что он идет…" В другое время Абадан-эдже, может, и всплакнула бы. Но сейчас в глазах не было ни слезинки. К Абадан-эдже вернулась прежняя стойкость. Не она ли давала ей силы жить?

До утра уже не уснуть. "Скорей бы возвращалась Тоушан. Немного осталось ждать. Хоть бы самолетом не летела, а то ее растрясет. Молодая, не понимает, что надо беречь ребенка. Хорошо бы сын у нее родился. Завтра куплю колыбельку, чтобы потом не бегать. Пусть люди знают, есть кому о ней позаботиться. Бедняжка, крепко привязалась ко мне. Видать, так тоскливо ей, что и фотографию Байрам-джана попросила прислать". И снова мысли увели старую мать в прошлое, когда Байрам был жив. Почему не женила сына, когда он еще только собирался ехать в Москву? Байрам не захотел: "Если женюсь, то не смогу учиться. Ну хоть три курса дайте закончить". А как было бы славно взять в снохи такую, как Тоушан.

Что это, шаги в коридоре? Полно, у страха глаза велики. А дверь все-таки надо запереть.

Она потянулась к крючку, но дверь распахнулась. Абадан-эдже не успела крикнуть. Сильный удар кулаком сбил ее. В голове у нее помутилось, тело обмякло. Абадан-эдже стала оседать.

— Получила? Теперь поговорим по-хорошему, — быстро говорил Эрназар, притворяя дверь.

Абадан-эдже не отвечала, силы покидали ее. И, прежде чем сознание померкло, она услышала стук в окно и голос:

— Аширова! Вам телеграмма, срочная!

Но Абадан-эдже лежала неподвижно.

Створка распахнулась. Почтальон протянул телеграмму.

— Распишитесь вот здесь.

Подпись была поставлена. Окно снова захлопнулось.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

На другое утро Тоушан и Мария Антоновна встретились у проходной, чтобы вместе поговорить с вахтером. Но его не было.

— А где же наш кудрявый парень? — спросила Мария Антоновна дежурившую женщину.

— Он не работает сегодня. А что вы хотели? Вам нужно подобрать воротник к шубе? Руки у него золотые, хороший скорняк.

— Нет, нет, у нас к нему другое дело, — ответила Мария Антоновна и, кивнув Тоушан, направилась в цех. — Узнаем в отделе кадров адрес и после смены отправимся к нему домой.

— Правильно, — согласилась Тоушан. — Дома даже лучше. Не захочет говорить, уйдем.

Так и сделали. Оказалось, кудрявый жил неподалеку от Марии Антоновны. Тоушан едва дождалась вечера. Минуты превратились в часы, часы тянулись нескончаемым днем. Но вот и окончилась смена.

Квартира в двухэтажном доме была на первом этаже. Дверь отворил приветливый старичок в очках.

— А вы, случайно, не ошиблись? — спросил он.

— Да нет, не думаем. Добрый вечер, — поздоровалась Мария Антоновна.

Тоушан стояла позади нее, устремив глаза вниз.

— Проходите, не стойте на пороге, — старичок поправил очки и отступил, пропуская нежданных гостей.

Чистота и порядок в комнате свидетельствовали о том, что за домом ухаживают заботливые руки, однако самой хозяйки они не увидели.

Тоушан как вошла, так и осталась на пороге. Обвела взглядом комнату и не могла оторвать глаз от простенка между окнами.

— Не стесняйся, садись, — старичок обратился к Тоушан. И, повернувшись к Марии Антоновне, спросил: — Уж не цыганка ли она?

— Нет, она приехала из Туркмении, — ответила Мария Антоновна и, проследив за неподвижным взглядом Тоушан, обернулась к простенку.

В аккуратных деревянных рамках там висели увеличенные портреты Абадан и Ашира. "Тоушан не ошиблась! Кудрявый парень — сын Абадан-эдже".

— Решили проведать меня или у вас другое дело? — спросил словоохотливый старичок. — Ишь какие волосы черные, словно вороново крыло. Небось свои, некрашеные, и краски такой не найдешь… — И он тронул рукой кудряшки на лбу Тоушан.

Она смутилась.

— Мы ищем одного человека, — начала Мария Антоновна.

— Борю моего, что ли? — старичок подался вперед. — Кроме нас в этой квартире никто больше не живет.

— Боря он или нет, мы не знаем. Но он должен быть сыном вот этих замечательных людей. — Мария Антоновна показала на портреты. — Абадан-эдже и Ашир — родители Байрама. Может, здесь его называют Борисом..

Старичок молчал, опустил голову, от его веселой оживленности и следа не осталось. Он медленно поднялся, взял с подоконника кисет с табаком, свернул козью ножку, сделал несколько глубоких затяжек и крепко стиснул губы.

— Я знал, рано или поздно все откроется, — заговорил старик будто сам с собой. — Ах, что наделала проклятая война! Сколько душ погубила. Кто-то начинает ее забывать, а для некоторых война так и не кончилась. И не кончится никогда… Боря спит после дежурства, не надо его будить.

Старик обратился к Тоушан:

— А ты кем же ему доводишься? Он говорил, что у него нет родных. Я-то приютил его, беспомощного. На вокзале познакомились. Неужто у тебя родственников нет, спрашиваю. Он и говорит: никого.

— Есть! У него есть мать! — не удержалась Тоушан.

Дверь смежной комнаты шумно распахнулась.

— Нет! Никого у меня нет! — гневно выкрикнул кудрявый парень, сидя на низкой каталке. — Убирайтесь отсюда! Что вам от меня надо, почему не оставляете в покое?.. Ты, что ли, станешь мне матерью? — парень глядел в глаза Марии Антоновне. — Затем перевел взгляд на Тоушан. — А ты… ты хочешь стать мне женой или сестрой?

И замолчал. Через некоторое время заговорил снова, не глядя на женщин:

— Вы жалеете меня, потому и не сидится вам дома.

Мария Антоновна чувствовала себя очень неловко, а Тоушан рассердилась: "Как ему не стыдно!" Она придвинулась к Марии Антоновне, словно хотела защитить ее.

— В чем она провинилась перед тобой, почему ты кричишь? — Тоушан запнулась, комок подступил к горлу, она не могла говорить.

— Что вам от меня нужно? — снова вскипел калека. — Ну, я тот самый Байрам. Ну и что? Что вам от меня надо?

— Мать ждет тебя. Хоть и получила письмо, но не верит. Неужели тебе ее не жаль?

— Нет у меня матери! Вот мой дом, вот мой отец! — Байрам указал на притихшего старика и громко рассмеялся. — Что, не так? Разве плохой дом? И чем не отец? А? Ха-ха-ха!

Он со смехом выкатился в комнату. И вдруг губы его скривились, как у ребенка, из глаз полились слезы. Женщины растерялись. Старик поспешно поднялся со стула, подошел к Байраму:

— Не надо, сынок, успокойся. Иди к себе, тебе нельзя волноваться.

— Волноваться нельзя! Смеяться нельзя! Плакать нельзя! А что мне можно? — Байрам уже не владел собой. — Что мне можно? Отвечайте! Почему я не умер на столе? Какой злодей-врач спас мне жизнь, для чего? Чтобы я жил беспомощным обрубком? Безжалостный человек! — Он рыдал в голос. — Вы думаете, мне не хочется вернуться в родной дом? Не хочется иметь семью? Чего молчите? Чем так жить, лучше лежать в братской могиле со своими товарищами. Кому я нужен такой?

Тоушан подошла к нему, привычным движением опустилась на пол, положила руку ему на плечо. Он не сразу почувствовал тепло ее ладони. Она сидела рядом и беззвучно плакала.

Увидев так близко эти огромные черные, залитые слезами глаза, Байрам вдруг затих. Раньше в мечтах своих представлял он такие глаза. И теперь часто во сне видит себя прежним. Где-то в ущелье у подножия Копет-Дага он спешит за какой-то девушкой. Она убегает, а он никак не может догнать ее. Ему очень хочется погладить толстые смоляные косы, хочется посидеть рядом с девушкой, касаясь плечом ее плеча, хочется положить голову ей на грудь.

И вот они перед ним, глаза, о которых он мечтал. Но наяву эти глаза еще прекраснее.

— В чем мы виноваты? Не сердись. В наших сердцах есть для тебя уголок…

Странное действие имели эти слова на Байрама. Что-то дрогнуло в его душе. Глаза широко раскрыты, зрачки большие, словно он испуган. В ушах шумит. Он ничего не видит, не слышит. А затем явилось ощущение полного покоя. Такая тишина над миром бывает перед рассветом. И в этой тишине он услышал биение своего сердца и рядом, близко, другого. Забыв об увечье, рванулся, чтобы встать на ноги. Ища опору, схватил Тоушан за плечо.

Она обняла его, помогла добраться до кровати.

— Мама ждет тебя и надеется. Никого, кроме тебя, у нее нет. Слышишь?

Байрам пришел в себя. Его касались нежные руки, он чувствовал горячее тепло ее тела. Байраму не довелось познать женщину, и эта девушка с каждым мигом все больше влекла его. "Кто она? Среди нашей родни я не припомню ее. Но она держится как близкий нашему дому человек. Спросить, что ли? Откуда мне привалило такое счастье? Ай, Байрам, ты еще хочешь жить?! Ты с ума сошел"!"

— Тебе надо отдохнуть и выспаться, — Тоушан поправила подушку у него под головой и отошла.

"Сейчас она уйдет! Надо спросить!"

— Я вас что-то не могу узнать…

— Успеем познакомиться, — усмехнулась Тоушан.

— Не хочешь сказать? Понимаю. Кто я такой, чтобы со мной разговаривать? Обрубок, получеловек. Ох, душа горит…

— Ну, что ты, Байрам? С тобой и пошутить нельзя, сразу обида. Нельзя так. — Тоушан расстроилась, не зная, как продолжить разговор. С ним, оказывается, нужно осторожнее, чтобы не задеть невзначай. — У каждого своя печаль. Я еще не встречала человека, который сказал бы, что у него все в порядке. Я тоже очень одинока. Твоя мама приютила меня. А что со мной будет завтра, не знаю…

Байраму не хотелось, чтобы Тоушан ушла. С ее появлением все в этой комнате стало иным. Постель и подушка, которых коснулись ее руки, сделались мягкими и удобными. "Только бы она не обратила внимания на затхлый воздух. Только бы побыла еще немного".

— А как здоровье матери? — спросил Байрам и смутился собственного вопроса. Не дожидаясь ответа, горячо заговорил: — Мама, родная моя! Вместо того чтобы поддержать, я заставил тебя еще ниже согнуться. — Байрам ладонью вытер глаза. — Наверное, лучше, чтобы она считала меня погибшим. Если бы я вернулся к ней, она, видя меня такого, сто раз на дню умирала бы. Нет для матерей страшнее мучения, чем видеть своих детей увечными. Они мечтают выбрать сыну лучшую невесту, сыграть невиданную свадьбу. Несбывшиеся мечты и желания покрывают сединами их головы, кладут морщины на лицо… — Байрам вдруг замолчал и пристально посмотрел на Тоушан. — Все-таки скажите, почему вы преследуете меня?

— В самые тяжелые дни Абадан-эдже привела меня к себе в дом, назвала дочерью. Сначала она показалась мне спокойной старушкой, которую ничто не тяготит, не печалит. А потом я узнала, что сердце у нее разрывается от горя. Сын да муж у нее на уме. Нет ночи, чтоб не видела их во сне. — Тоушан помолчала, словно набираясь решимости продолжать: — Я сирота, Байрам… Росла у дальних родственников. Знаешь, как у нас говорят: "Шесть дядьев соединятся — отца не заменят, семь золовок соберутся — мать не заменят". Выдали меня замуж. Свекровь была мне как мать, а муж оказался непутевым. И бросить не бросил, и мужем не стал. Привел меня в незнакомый город и пропал, осталась я одна — ни жена, ни вдова. Назад в село я не вернулась. Абадан-эдже устроила меня на фабрику, где сама работает с войны. А потом меня послали на переподготовку. Вот как хорошо получилось — тебя встретила. Ты с лица мало изменился, почти такой же, как на фотокарточке. Как увидела тебя в первый раз, меня словно толкнуло: где я могла видеть тебя раньше? Написала домой, получила твою фотографию. И вот мы с Марией Антоновной пришли. Да, а ты не узнаешь Марию Антоновну? Она когда-то была у нас на фабрике. С мамой твоей хорошо знакома. Не узнал?

— Нет, я ее не помню. Мама, кажется, говорила, что есть у нее в Подмосковье знакомая женщина. Хороший, мол, человек. Я тогда не обратил на это внимания, а потом все забылось, — ответил Байрам и снова долгим взглядом посмотрел на Тоушан.

Почему-то ему казалось, что он давно ее знает. Неспешная речь, плавные движения, весь облик ее напоминал ему ту, которую он лелеял в своих мечтах. "Чтобы быть добрым, умным, человечным, не нужно кончать института. Видно, что она нигде не училась, но ведь доброе сердце и ум — от природы. И такая прекрасная девушка попадает в руки бесчестного человека. Верно сказано: "Лучшие дыни пожирает шакал". Такую женщину я на руках носил бы. Может, я так рассуждаю оттого, что калека и ослаб сердцем? Говорят, женщину надо в строгости держать. Ну для чего быть с ней строгим? "Птицу хлебом заманивают, человека — словом", она завладела мной.."

Тоушан оглядела комнату Байрама. Вещей немного. В углу на столе открытая швейная машина. Рядом не то заячья, не то лисья шкура. "Кажется, верно говорят, что он скорняжничает. На гвозде застиранное полотенце. И наволочка на подушке серая. Сразу ясно, что в доме нет женской руки. Таз и корыто у них, наверное, найдется… Байрам уедет, а у старика белье будет выстирано. Небольшая, а все помощь".

Тоушан видела, что настроение у Байрама изменилось. Он успокоился, и она решила, что, если сейчас заведет разговор о возвращении на родину, он не откажется поехать вместе с ней. "Если бы с самого начала был возле него человек, который нашел бы дорогу к его сердцу и дал ему верный совет, Байрам, может быть, не бросил себя в бездонную пропасть", — подумала она.

— У меня есть протезы, и с костылями я могу немного ходить. Трудно очень, вот я и не надеваю их, — заговорил Байрам.

И Тоушан поняла, что жажда жизни пробуждается в нем. "Какая чуткая душа у Байрама, как он отзывается на малейшее движение. От матери перенял он эту черту", — думала Тоушан.

— А там есть такие, как я, калеки?

Тоушан ответила сразу, будто ожидала этого вопроса.

— Конечно. Не одного и не двух, нескольких человек видела. Даже у нас на фабрике работает такой же, как ты. Дядя Саша.

— Матери не писала обо мне?

— Нет, она еще ничего не знает. А мне уже пора… — Тоушан замолчала.

— Так рано? — огорчился Байрам.

— Да не в общежитие, а домой. Мы уже заканчиваем курсы. Подружки хотят лететь самолетом, а я еще не знаю… Как ты решишь, поездом или самолетом?

"Какая она настойчивая! Не спрашивает, поеду я или нет, сама решила. Неужели все женщины такие?"

Тоушан сняла платок, повесила на спинку стула. Теперь она стала еще красивее.

В соседней комнате Мария Антоновна негромко беседовала со стариком. Тоушан вышла к ним.

— Я хочу постирать белье, — обратилась она к Марии Антоновне. — Вы идите.

— Ну, как он? — спросила Мария Антоновна.

— Все в порядке. Завтра надо купить билеты на самолет.

— А я пошлю Абадан срочную телеграмму, когда вы улетите, — радостно улыбаясь, сказала Мария Антоновна. — Так и напишу: "Встречай в аэропорту своего сына Байрама и дочь Тоушан".

Байрам ничком лежит на постели. Слышит он или нет, о чем говорят в соседней комнате, непонятно. Старик поднялся со стула, поскреб в затылке и направился к Байраму. Опустился на колени возле кровати, обеими руками взял его за голову, пристально поглядел ему в глаза.

— Сынок, — тихо произнес он и стал целовать Байрама в лоб, в подбородок, в щеки.

— Отец, ведь я еще не уезжаю. А ты, оказывается, как малое дитя, — Байрам гладил старика по плечу, стараясь утешить.

— Сынок, я от радости плачу. Я же говорил, разыщут тебя родные!

Старик вытер глаза и заговорил спокойнее:

— Она хочет постирать белье. В чем поедешь? У тебя и костюма-то приличного нет. Ну да гимнастерку наденешь. Ты ведь у нас воин…

Тем временем Тоушан и Мария Антоновна поставили греть ведро воды. В четыре руки перестирали груду белья. Поздним вечером возвращались они домой.

На другой день Тоушан с подругами пришла к Байраму.

— Оказывается, чтобы купить билет, нужен твой документ, — сказала Тоушан, подсаживаясь к Байраму, который складывал вещи. — Мария Антоновна даст маме телеграмму, когда мы вылетим.

У Байрама забилось сердце. Она сказала "мама", значит, теперь у него будет сестра. Мать и сестра. Только вот подруги ему не найти.

Он сидел, не поднимая головы. Тоушан почувствовала его смятение и попыталась отвлечь.

— Ты не набирай вещей. Дома у тебя всякой одежды полно. Мне нравится, когда на парне белая рубашка.

"Не будь я калекой, сказал бы: надену то, что тебе по душе. Как все запутывается. И мои страдания станут сильнее, и других заставлю страдать. Наверное, лучше не ехать. Пусть она забудет, что я есть на свете, пусть ничего не говорит матери, пусть молчит".

Он хотел что-то сказать, но в это время с фабрики вернулся старик.

— Теперь ты вольный человек, — бодро сказал он Байраму. — Лети на все четыре стороны. Документы выправил.

С этими словами он выложил на стол разные бумаги.

Девушки взяли паспорт и отправились за билетами, старик ушел на базар. "Такое дело надо отметить, сыпок". Тоушан и Байрам остались одни.

— Зачем ты хочешь увезти меня? — неожиданно спросил Байрам. — Ну вот, я приехал. А дальше что?

Еще вчера Тоушан инстинктивно поняла, что Байрама влечет к ней. Но она старалась не думать об этом.

— Да если бы я узнала, что меня где-то ждет мать, я ни минуты не стала бы медлить. Птицей полетела бы к ней. Ты же ее единственное дитя, ты вернешь ее к жизни. Ради одного этого надо ехать…

Тоушан замолчала и отвернулась. "Как здесь холодно. И дни короткие. Солнце встает поздно и сразу садится. День — мгновение, говорят у нас. Сегодня хоть нет этих тяжелых темных облаков. Когда солнце, на сердце становится легко. А без него тоскливо. Небо-то какое чистое — ни облачка. И синее-синее, у нас такое и не бывает".

— Ты всегда будешь жить с нами? — по-детски наивно вдруг спросил Байрам.

— Посмотрим, — уклончиво ответила Тоушан и взглянула на Байрама. Он тотчас отвел глаза. Нет, этот парень не умел хитрить. — Не нам с тобой решать это. У нас есть мать. Приедем, там видно будет.

Лицо Байрама прояснилось. Она оставила ему надежду, и за это он будет вечно ей благодарен. Если бы Тоушан была рядом, он ничего бы не страшился. Он чувствовал, что рядом с ней становится сильнее. И в нем росло желание сделать так, чтобы она была счастливой, хотелось защитить ее от того, кто принес ей страдания.

— У нас, наверное, две комнаты. В одной будем жить мы с матерью, в другой ты. Или, наоборот, ты с матерью, а я отдельно, — снова заговорил Байрам, противореча себе. Он боялся потерять Тоушан.

А Тоушан прислушивалась к себе. Не сразу она поняла, что означает это осторожное, медленное движение внутри нее. "Это же дитя мое начало двигаться! Что суждено ему? Не родившись, уже сирота. А все потому, что я не смогла удержать отца. Жила как бессловесная тварь. Уж на что овца смирная, но и та сопротивляется. А я хуже овцы была. Мужчине не нужен домашний сторож. Ему нужна подруга, товарищ, который может идти с ним рядом… Чудной этот Байрам. Видит, что я в положении, а все равно тянется ко мне".

— Почему молчишь, Тоушан? — Байрам прильнул к ней.

— Дай приехать домой, там все и решим. — Тоушан не хотела ответить резким "нет". Скажешь, а он не поедет.

— Ты моя надежда, Тоушан…

Хлопнула входная дверь. Вернулся старик. Он был доволен, что удалось купить кое-что из продуктов.

Тоушан принялась укладывать вещи. Завтра вылетать. На душе у нее и радостно и тревожно. Словно только вступает в жизнь. Что ждет ее впереди? Ей кажется, что все устроится, все будет хорошо. Самое главное — к Абадан-эдже вернется счастье! И она, Тоушан, этому помогла.

"Как все хорошо. И я начинаю понимать жизнь. Встретив Абадан-эдже, я узнала прекрасного человека. А теперь знаю, какая радость, когда ты можешь помочь другому в беде. Знаю, какое счастье жить человеком среди людей. Наверное, это и есть самое главное в жизни.."

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Скорее бы прилететь. Больше никогда не сяду в самолет, поклялась себе Тоушан. Самолет болтало, и ей казалось, что сердце вот-вот выскочит из груди. Ее мутило. Байрам обмахивает ей лицо, подносит ко рту бумажный пакет, дает что-то нюхать. Когда качнуло в первый раз, Тоушан в испуге ухватилась за Байрама. Он осторожно положил ее голову себе на грудь, нежно поглаживал волосы. Тоушан хотелось так и сидеть, не двигаясь. Но вокруг были люди, и она, застыдившись, выпрямилась. "Какой ласковой может быть рука мужчины", — подумала Тоушан и украдкой посмотрела на руки Байрама. Пальцы грубые. Кожа твердая. Понятно, ведь руками он отталкивается, когда катит на своей тележке.

Самолет пошел на посадку. Надо собраться с силами, а Тоушан не могла совладать со слабостью. Ей казалось, что она не сможет подняться, а ведь надо и Байраму помочь, и чемоданы вынести. "Нас, конечно, встречают. Наверное, Абадан-эдже подняла на ноги всю фабрику".

Маленький аэропорт, крошечный аэровокзал совсем не похожи на московский. И людей почти нет. Человек десять-пятнадцать, видимо, встречающие. Где же Абадан-эдже? Может, она с друзьями стоит подальше, не вышла вперед? Почему их не встречают музыкой, песнями? Ведь сын возвращается, единственный, воскресший из мертвых. Почему никто из работниц не пришел разделить радость Абадан-эдже? Они должны были прийти нарядно одетыми. Неужели Абадан-эдже не получила телеграмму? Мария Антоновна обещала послать "срочную", Она не могла обмануть.

Наверное, они стоят в стороне и ждут, когда все разойдутся, чтобы было торжественнее. Наверное, так. Ведь сын возвращается. Абадан-эдже забыла сегодня все печали и страдания. На радостях столько конфет раздала ребятишкам во дворе.

Тоушан и Байрам медленно движутся, оглядываясь по сторонам. Объятия, поцелуи, слезы радости. Толпа постепенно редеет.

Абадан-эдже нет.

Они подошли к зданию аэровокзала. Зимний день короток, уже смеркалось. И вдруг Тоушан увидела Эрна-зара. Он выступил из темноты. Идет навстречу и протягивает какой-то листок.

— С благополучным приездом, Тоушан! Молодец, молодец! Ну-ка, давай я понесу, — проговорил он и взялся за чемоданы. — Идем скорее, нас ждет машина.

Тоушан не глядит на него.

У Байрама сердце оборвалось, когда он увидел этого высокого суетливого парня. "Почему Тоушан сказала, что муж бросил ее? Для чего морочила мне голову, сирота, мол, одинокая? Она отворачивается от него. Почему?"

— Абадан-эдже послала меня встретить вас. Если не веришь, вот ваша телеграмма, — с непонятным заискиванием проговорил Эрназар и весь как-то сжался. — Идемте. Нездорова она, лежит в постели с высокой температурой…

Услышав это, Тоушан вздрогнула и глянула на Эрна-зара. Воспользовавшись ее замешательством, он выхватил чемоданы и направился к выходу на площадь. Краем глаза он уже успел рассмотреть калеку, катившегося рядом с Тоушан.

"Это и есть сын Абадан-эдже? Хорошо, что я отвертелся от мобилизации. Они тогда кричали: "Победим! Будем воевать до последней капли крови!" И что теперь? На что ты такой годишься, без ног?.. Тоушан суждено стать моей. Если бы она жила под одной крышей с этим калекой, Абадан-эдже соединила бы их. Она все может. Чьим бы сыном он ни был, разве он стоит хоть одного волоса Тоушан? Она теперь в моих руках. Твои литые косы поседеют, Тоушан-джан. Ты у меня поплачешь, я отомщу тебе за все. За то, что ты спала со своим мужем, я буду топтать тебя. Только бы успеть увезти ее в степь. Степные дороги безлюдны, и я достигну своей цели. Мне нужен простор. Я стисну ее в объятиях. Пусть стонет, пусть кричит. Ее крики потонут в бесконечных песчаных барханах. Ее жалобный стон эхом коснется моих ушей. Что любовь? Еще как полюбит! Во сне будет звать: "Эрназар-джан!" Но это потом, а сначала я рассчитаюсь с тобой за то, что ты уехала в такую даль. Ну, погоди!.. В степи много скота. Проживем. Днем ты будешь скот ласти, а ночами мне служить. Эх, скорее бы уехать! Скорее бы мчаться степными дорогами к своей мечте!"

Занятый такими мыслями, Эрназар не сразу понял, что Тоушан и Байрам сильно отстали. Он остановился и, когда они подошли, обратился к Тоушан:

— Не обижайся, что не прислали за вами легковую машину… Этот грузовик фабрика совсем недавно получила. Из уважения к вам специально послали новенькую. И шофер хороший парень.

Эрназар боялся, что Тоушан заподозрит неладное, и старался предупредить возможные расспросы.

Возле новенького грузовика стоял шофер в клетчатой кепке, надвинутой на лоб. Небритая щетина не могла скрыть глубокого шрама на щеке.

— Пусть солдат садится рядом со мной в кабину, а вы полезайте в кузов, — сказал он. И, не дожидаясь согласия, помог Байраму забраться на сиденье.

Тоушан опустилась на скамейку, прикрепленную к бортам грузовика. Оглядела площадь. Никого из подружек не увидела. А Эрназар — вот он, рядом.

Когда машина выехала на пустынное в этот поздний час шоссе, Эрназар, словно огромный верблюд, всем телом навалился на Тоушан. Она хотела закричать, но он сдавил ей шею, и Тоушан захрипела. Умелым движением Эрназар заломил ей за спину руки и связал. А чтобы не кричала, заткнул ей рот головным платком.

Неожиданное нападение лишило Тоушан последних сил. Теряя сознание, она увидела Абадан-эдже. Одолевая черный вихрь, раскинув руки, она спешит к Тоушан. Вихрь исчезает, будто его и не было, на небе нестерпимо ярко сияет солнце…

Тоушан в беспамятстве лежала на дне кузова.

Грузовик подкатил и остановился возле двухэтажного дома. Как было условлено, шофер торопливо высадил Байрама. Эрназар сверху подал чемодан. Байрам ждал, что сейчас появится Тоушан. Хлопнула дверца кабины, и машина рванула с места. Байрам остался один на безлюдной улице.

Не понимая случившегося, он повернулся к дому. Может, он не видел, как Тоушан промчалась во двор, чтобы обрадовать маму. Ни в одном окне свет не зажегся. Вокруг безмолвная тишина.

"Что же это такое? Постой, постой… А не увез ли Тоушан этот темнолицый? Да-да, конечно, увез! Эх, я, несчастный, почему не сел рядом с ней, зачем полез в кабину? Все погибло! Как дальше жить? Как?.."

В бессильном отчаянии Байрам стукнул кулаком по булыжнику, которым была вымощена улица, и закусил губы…

ЭПИЛОГ

С некоторых пор у Тоушан появилась привычка заглянуть после работы на зеленый базарчик, расположившийся под деревьями напротив фабричных ворот. Купит пучок-другой зелени, а то и вовсе с пустыми руками уйдет. Не могла она после смены сразу идти домой. Была у неё на то своя причина.

Как обычно, она проходила мимо ребятишек, которые старательно пересчитывали выручку — мелочь от продажи зелени, и останавливалась возле старухи, сидевшей на клочке старой кошмы. На прилавке перед ней были разложены пучки щавеля, лука, петрушки и прочей пахучей зелени. Старуха опускала руку в консервную банку с водой и так осторожно кропила свой товар, словно это была не трава, а невесть какая драгоценность.

Полуслепая старуха зеленщица различала людей по голосам и не ведала, что эта полнеющая женщина, на висках которой едва засеребрился иней, пристально глядит на нее.

И на фабрике, и дома Тоушан неотступно думала о зеленщице. Каждый день шла она взглянуть на нее. Молодые годы Тоушан были связаны с этой старухой.

В прошлый раз полуслепая не смогла сосчитать деньги за три пучка и посетовала на старость и недуг. Тоушан помнила время, когда эта женщина не прикасалась к луку, потому что и глаза от него слезятся, и резкий запах ударяет в нос. "Такова жизнь… Вчера человек не выносил запаха лука, а сегодня кормится от его продажи, — горестно размышляла Тоушан, возвращаясь домой. — Жизнь ко всему принудит".

Но и дома она не находила себе места. "Иди к ней, иди, — внутренний голос не давал Тоушан покоя. — Мурад совсем забыл ее. Сколько может она жить, торгуя зеленью? Забрать ее к себе? А вдруг Мурад объявится?.. Нет, надо сначала разузнать, расспросить. Если никого у нее нет, приведу ее сюда…"

Забыв запереть дверь, Тоушан опрометью помчалась на зеленый базарчик, словно боялась потерять полуслепую старуху.

В памяти вдруг всплыли ее собственные слова, сказанные когда-то давно: "Какая радость, когда ты можешь помочь человеку в беде. Как прекрасно жить человеком среди людей. Наверное, это и есть самое главное в жизни…"