Степные дороги - дороги судьбы (роман в повестях)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Кладбище решили сделать общим для обоих сел. С южной стороны оно примкнет к одному селу, с северной — к другому. Люди поселились в этих краях недавно, и покойников еще не было. Но старики уже подумали о последнем пристанище. Вдруг кто-то… Таков закон природы, человек рождается и умирает. У молодых нет мыслей о смерти. А старики поглядывают в сторону кладбища и, медленно поглаживая бороды, молчат. Кому суждено стать первым? Как ни почетно положить начало кладбищу, никто из стариков не торопится туда.

Смерть всегда преждевременна. Она повергает людей в безысходную печаль. Ни молодому, ни старому не хочется помереть. Однако яшули[7] советовались о месте для будущего кладбища.

Выбрали участок на невысоком холме. Земля здесь не была засолена, потому что подножие холма огибал джар[8], уносивший соленые грунтовые воды. Берега ручья и холм густо поросли колючкой в рост человека. Глянув на эти мощные заросли, всякий невольно говорил себе: "Хоть молодого козленка повесь, ветка не обломится". Другого такого участка в округе не сыскать.

Нашелся и почтенный человек — муджевур, которому доверили присматривать за кладбищем. Поставили ему кепбе — плетеный домик из гребенчука[9]. И колодец вырыли. Стенки его, правда, скоро обвалились, отчего вид у колодца стал неряшливым, но вода в нем оказалась вкусной. Летом — холодная, зимой — теплая. Налепили и кирпичей, необходимых для захоронения. Когда кирпичи высохли, их сложили, и получился вроде бы второй дом. Принесли несколько лопат, кирок, веников. Кладбищенский инвентарь никто не трогал. С тех пор минул не один десяток лет, а все целехонько…

И вот новость. В один весенний день под моросящим дождем на кладбище появился высокий молодой мужчина в солдатской гимнастерке. Не мешкая, он нырнул в кепбе муджевура, не обращая внимания на старика, скинул солдатскую форму и натянул какие-то лохмотья.

Муджевур рассердился на столь бесцеремонное вторжение, однако не спросил непрошеного гостя, откуда тот взялся. Такое уже было однажды, какой-то парень наведался. "Хотят на фронт послать, — объяснил он, — вот я и сбежал". "И этот, наверное, из тех же трусов", — подумал муджевур и спросил:

— А ты не Моджек ли будешь, сын того Аллаберды?

— Он самый. С такой догадливостью ты, пожалуй, мог бы стать милиционером.

Муджевур не обратил внимания на насмешку.

— Что, тебя тоже хотели отправить на фронт?

— Ненасытны они, — ответил Моджек и, схватив подушку, что лежала подле старика, сунул себе под бок. — Берут и берут. Телами хотят закидать врага. Немец-то, говорят, так и прет…

— А я слышал, что солнце фашиста уже закатывается. — Старик не верил Моджеку и пристально глядел ему в глаза, словно хотел прочитать в них правду. — Скоро праздник будет…

— Это для немцев праздник. — И, открывая потаенную надежду, Моджек сказал: — Говорят, немец не трогает мусульман.

Помолчал, потом ощерился в улыбке.

— А ты — молодец, хорошо устроился. Сидишь здесь и все видишь: кто помер, кого как хоронят. — Моджек залился смешком. — Небось много повидал, а? Ай, хитрец! Возьмешь меня к себе в помощники?

Муджевур не ответил, он уже все понял.

В первые дни Моджек не осмеливался и носа высунуть из дома. Боялся, как бы кто из односельчан не увидел его. Когда же убедился, что люди возле кладбища появляются редко, осмелел и даже днем стал бродить по округе. Муджевур не понравился ему с первого взгляда. Неприязнь к старику росла с каждым днем. Подобно гадюке, заползающей к суслику в нору и затем выживающей его, Моджек стал теснить муджевура. Старик не выказывал обиды, разве что ворчал себе под нос, словно обдумывал нечто очень важное, и Моджеку делалось боязно. Спустя несколько дней он принялся сооружать себе пристанище. Из могильных кирпичей сделал пристройку к кепбе муджевура. Тополевые доски табута — погребальных носилок — стали потолочным перекрытием. Пробил стену и соединил оба помещения, а вместо двери повесил кошму, на которой муджевур совершал молебны.

Так и жил. Сельский люд его не видел, а у него все на виду, когда приходят на кладбище хоронить усопшего. Иногда ночью пробирался к себе домой подкормиться и постирать. Шел не с пустыми руками. Случалось, овцы близко подходили к кладбищу, тогда Моджек хватал одну, резал и нёс домой.

Постепенно установились отношения: хозяином кладбища был муджевур, а Моджек был хозяином муджевура. От кепбе до колодца его слово — закон для старика. Свою каморку Моджек обнес оградой. Длинные ветви для нее раздобыл муджевур: попросил кого-то из сельчан нарубить гребенчука. Почтенному старцу никто не откажет.

На кладбище и вокруг него безлюдно. То ли из уважения к памяти усопших, то ли из страха никто не приближается к холму. Совершив погребение, все спешат поскорее убраться. Лишь изредка по тропинке через кладбище пастух прогонит свое стадо. "Надо бы расширить кладбище, — рассуждал сам с собой Моджек. — А народ приспособился к голоду. Досыта не едят, а умирает мало. Вот уж скоро месяц, как соседа нашего, говорят, разбил паралич, а до сих пор его не несут".

Моджек лежал в своей конуре. Тополевые доски погребальных носилок, служившие потолком, наводили его на привычные мысли: "Умрет человек, и все кончилось. На этом кладбище лежат и милиционер, и прокурор. И богатый лежит, и бедный. И убийцы лежат, и убитые. Все сравнялись. Бая не помнят, не ухаживают за его могилой, и бедняка забыли. Нет, надо подольше пожить…" И начинает думать о другом: "Сегодня в стаде появилась желтая комолая корова Сахата. Недавно отелилась… Предлагал я Сахату вместе спрыгнуть с поезда. Отказался. Подумаешь, герой нашелся! Интересно, где он сейчас. Может, давно бомбой разорвало? Надо поймать комолую. Днем буду держать у себя за изгородью, а на ночь выпускать. Буду выдаивать так, что вымя болячками покроется. Ни капли не оставлю хозяевам. Хороший пастух попался этому стаду — на ходу спит. И чабан, что возле джара овец пасет, ему под стать. Пока не насосется терьяка[10], на отару не глянет. И не видит, что ягнята пропадают. Как потом оправдается перед хозяевами? Теперь я и сам знаю, что ягнятина вкусная, а раньше не верил. Все у меня хорошо. А если бы вместо муджевура была женщина, лучшего и желать не надо, неплохо провел бы время. А что, если жениться? Здесь даже лучше, чем в селе. Там голод, нужда, а у меня и поесть и попить найдется. И делать нечего. Молоко само идет во двор, мясо рядом. Никто за тобой не следит. Лежи, спи спокойно".

…Корова покорно шла за Моджеком. Держа ее за ухо, Моджек ввел комолую за изгородь. "Тихая скотина. Идет, будто ей сейчас клевер душистый дадут". Он принялся доить. Железными пальцами, как тисками, сдавил соски. Бедное животное, не стерпев боли, начало брыкаться. Моджек злился и еще сильнее дергал вымя. А потом привязал корову к плетню, оставив голодной.

К вечеру в селе началась суета. Моджек встревожился: "Что там случилось, у кого бы спросить? Свадьбу, что ли, справляют? И раньше иногда устраивали той, но такого веселья не было. Им только дай повод собраться. Из-за любой мелочи начнут шуметь-веселиться. Вчера покойника хоронили, а сегодня уже на той бегут. Безнадежно больной и тот голову поднимает…"

До села довольно далеко, но оттуда отчетливо виден шест с куском белой ткани, установленный над кепбе муджевура, а отсюда так же хорошо виден красный флаг над колхозным клубом.

Флаг поднимают по праздникам, а сегодня будни. Что же произошло? В косых лучах заходящего солнца красное полотнище подобно пламени.

На дороге, соединяющей оба села, стало многолюдно. Женщины в нарядных красных одеждах шли группами, в одиночку, ехали на лошадях, на арбах, на ослах. Ребятишки как горох высыпали из школы. "Что там за веселье? — Моджек топтался на месте, будто ошпарил ноги, — И старик ушел ни свет ни заря, словно в колодец упал. Не сменилась ли власть? Если там начнут все делить, я останусь ни с чем… И солнце, проклятое, никак не садится, и день бесконечный. Эх, было бы село в моих руках, я знал бы, что делать.."

Солнце коснулось земли. Пастух, погоняя коров, едет на осле и спит на ходу. "О, да ведь корова Сахата стоит на привязи! Надо подоить еще разок".

— Пошла вон!

Комолая подоена, теперь можно отогнать ее в стадо. Моджек стегнул корову гребенчуковым прутом.

— Передавай привет Акджагуль. Скажи ей, Моджек, мол, собирается и твои груди потискать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Стемнело. Моджек выбрался из своего логова и направил коня вдоль джара. Заслышав всадника, шакалы умолкали и, поджав хвосты, скрывались в зарослях. Совы — ночные хозяйки — снимались с насиженных мест на сухих ветках финиковых деревьев и улетали прочь.

Бесшумно опускались они поодаль и устремляли в темноту круглые, как пятаки, глаза.

Лошадь Моджека не знала страха. Другие, почуяв змею или волка, начинают беспокойно всхрапывать, тревожиться. А эта ничего не боится, ни запаха не чует, ни шороха не слышит. Прет напролом, не разбирая дороги.

Месяца три назад вместе с жеребенком она приблудилась к кладбищу. Наверное, отстала от табуна. Моджек завел ее к себе в закуток.

Моджек невзлюбил малыша и вскоре зарезал его. Шкуру снял, а тушу кинул в старую провалившуюся могилу и засыпал песком. Набил шкуру травой, получилось чучело. Бедная кобыла подошла к нему, обнюхала, лизнула хвостик, захрапела. Вид у нее был несчастный, из глаз лились слезы. Несколько дней потом кобыла не щипала траву, не пила воды. И по сей день, заслышав жеребячье ржание, вскинет голову, навострит уши, а из глаз покатятся слезы. А Моджек давно забыл о жеребенке. Чучело бросил на берегу джара, где его разодрали голодные шакалы.

"Чего им неймется? — гадал Моджек. — Не подъехать ли к ближней кибитке на окраине села?" Там жил Хакли. Жена его болтлива, секретов долго не хранит. Но кибитка оказалась пустой. "Куда же они подевались?"

Невдалеке послышался говор, и Моджек поспешно свернул в сторону. По дороге двигалась ватага подростков. "Как быстро растут дети, — удивился Моджек. — Мне-то казалось, что скоро в селе не останется мужчин, а тут вчера рожденные уже почти взрослые".

Мальчишки заметили, что кто-то свернул с дороги к дому, и, решив, что это хозяин, закричали:

— Хакли-ага! Победа! Война кончилась! Скоро и ваш сын вернется! Поздравляем!

Моджека будто кипятком окатили. Грудь стиснуло, к горлу подступил комок. Он так и не понял, что это было. Тело сделалось свинцово-тяжелым, сил не стало.

Совсем стемнело. Лошадь шагала по собственной воле неведомо куда. Моджек ничего не замечал. "Проклятье! Теперь и на кладбище покоя не будет… Наверное, и давно истлевшие покойники восстанут. Эх, прав оказался отец, говорил же он мне: "Тебе несдобровать, если не скроешься в песках". А что, и там неплохо… Подумай и решай, Моджек, где тебе лучше. Пустыня так пустыня. По тебе ведь никто дома не плачет. Сколько времени пройдет, пока доберется туда весть об окончании войны? И потом, никто не спросит, дезертир ты или нет. Скажешь, что не поладил с председателем и ушел в степь, где еще сохранились старые обычаи. Мало ли что можно придумать. Там, конечно, нет дома, нет молочной коровы, нет прозрачной, как глаз журавля, воды. Там совсем другая жизнь, Моджек!"

О радости у Акджагуль зашлось дыхание, веки покраснели. Так случается: радость не вмещается в груди, ты задыхаешься и слабеешь. Когда Акджагуль услыхала весть о победе, она словно бы уже обнимала своего Сахата. Акджагуль и привыкнуть к нему не успела.

Правда, они виделись до свадьбы и разговаривали. Сладкие мечты и желания томили обоих, но ни один не преступил дозволенных границ. До тех пор, пока Сахат не ввел Акджагуль в свой дом, он и руки девушки не тронул. Если не считать одного-единственного раза… когда Акджагуль подарила ему вышитый платочек. Он протянул руку и, коснувшись нежных пальчиков, чуть дольше задержал их.

Сверстники Сахата уже получили повестки из военкомата, и он ожидал, поэтому решил не откладывать свадьбу. Всего неделю прожили молодые вместе. Воспоминания об этих нескольких днях по-прежнему свежи в памяти Акджагуль.

Чем дальше уходят эти дни, тем ярче воспоминания. И самые малые эпизоды обретают новизну, становятся значительными.

"Интересно, какой теперь Сахат. Наверное, возмужал, раздался в плечах. Он и раньше был сильным, а теперь, наверное, одной рукой поднять меня сможет".

— Акджагуль, и ты иди на той, — прервала ее думы свекровь. — Почему отказалась пойти вместе с Гунчой? Развеялась бы на людях. Иди, иди. Может, я провожу тебя? В темноте ты испугаешься. Собирайся…

Свекровь понимает, что сноха тоскует по Сахату. "Чудная Акджагуль, не такая, как все. Другая на ее месте пошла бы, а нашу никакие развлечения не тянут. Минуты попусту не тратит, все время в работе. И на работе, если увидит, что кто-то не так сделал, слова не скажет, бровью не поведет. Молча примется сама исправлять. Все умеет — и запруду поставить, и чиль насыпать. В звене знают характер Акджагуль. Если она начинает молча кому-то помогать, значит, работа делается неверно".

— Я не хочу идти на той, мать Гунчи. Можно я посижу немного во дворе? — отозвалась Акджагуль.

— Зачем спрашиваешь, дитя мое! Разве мать когда-нибудь противилась тебе? Делай что душе угодно. Я за тебя спокойна. Иди побудь на воздухе. Легче станет.

Акджагуль поднялась, направилась к двери. Бадам-эдже залюбовалась стройной фигурой снохи. "Все мои заботы о ней, а она все такая же тонкая. Наверное, земляные работы ей не под силу. Говорю, не изнуряй себя, — не слушает. Разве женское это дело? Даже здоровому, как див, мужчине тяжело. А она ни от какой работы не отказывается…"

Бадам-эдже припомнила один разговор со снохой. Как-то вечером, сидя возле лампы, Акджагуль долго вышивала, потом отложила шитье, подняла голову и сказала со вздохом: "Эх, если бы и мне пойти на фронт. Жизни своей не пожалела бы". Бадам-эдже рассердилась: "Ты и здесь не щадишь себя! Если бы вы не выращивали пшеницу и хлопок, как бы они там воевали? Каждый должен делать свое дело". Акджагуль задумалась. Не возразила и не согласилась.

Впервые она заговорила о желании пойти на фронт после того, как в составе целой делегации отвезла воинам эшелон подарков от республики. Даже себе Акджагуль не признавалась в том, что надеялась встретить Сахата. Да разве война — это одно село?

Остановились в каком-то лесу. Раздавали подарки — теплые вещи, продукты. И всякий раз, когда к ней приближался солдат, у Акджагуль ёкало сердце, в каждом ей чудился Сахат.

В ту зиму она сдала в фонд обороны все свои ценности — деньги, облигации, украшения — на строительство танка. Из Москвы пришло письмо: "Танк, построенный на ваши средства, уже громит захватчиков…" Вот какая удивительная женщина эта Акджагуль…

В стороне от дома, возле хлева, росла старая шелковица — первый саженец на земле, где обосновалось село. Ее посадил отец Сахата. Мощное дерево широко раскинуло ветви. В тени шелковицы стояло глиняное возвышение — секи. Днем, в зной, на секи расстилают кошму и отдыхают. На ветки обычно вешают мешок с сюзьмой[11], а в этом году не повесили. Бадам-эдже не понимала, что случилось с их коровой. Отелилась, а молока дает совсем мало.

Акджагуль сняла с головы платок, расстелила на секи и прилегла. "Нет времени за волосами поухаживать, — думала она, запустив пальцы в густые пряди. — Да если бы и было, желания нет. И за собой ухаживать, и об одежде заботиться — все оставляешь на потом. Если сейчас выйдешь на люди наряженной, на тебя все коситься станут. Скажут: муж на войне, а она вздумала прихорашиваться". Да и сама Акджагуль первая бы так сказала. Вслух, может быть, и не произнесла, а про себя непременно осудила бы. Если она и наденет новое платье, то только для Сахата; если расчешет волосы и уложит косы, тоже для него.

Вдруг ей послышался шорох в кукурузе, на другом берегу арыка. "Осел забрался или еж ползет? Нет, наверное, шакалы. Некому их прогнать, вот и шныряют. Чувствуют, что в селе мало мужчин. Прежде, бывало, редко-редко услышишь шакалье завывание, а теперь они гоняют собак по всему селу. Собаки и те, оказывается, храбры, пока мужчина в доме".

Кукуруза снова зашуршала. И хотя Акджагуль решила, что это шакалы промышляют в темноте, тревога закралась ей в душу.

"Выйдешь из дому отдохнуть, так и здесь покоя нет", — подумала она и, встряхнув платок, накинула его на голову.

Стебли закачались, и стало понятно, что это не шакалы.

— Не Гунча ли вернулась? — послышался голос свекрови из дома, и в кукурузе разом все стихло.

Акджагуль замерла. Она сидела на секи, вся обратившись в слух. Черный силуэт выступил из кукурузы и направился к их дому. Нет, это не Гунча. Крадущийся был крупнее. И как может Гунча появиться с этой стороны?

Из урюкового сада донеслось фырканье. "Откуда у нас лошадь? Неужели какой-то парень выслеживает Гунчу? Она уже заневестилась. Будет красавицей, подобной луне. Счастливый тот, кому она достанется. Только вот платья приличного у нее нет. И попросить не осмеливается. Отдам ей свое, все равно лежит. Война кончилась, пусть девушка приоденется".

Черная фигура появилась возле дома. Скрипнула дверь.

"Надо смазать петли", — подумала Акджагуль.

— Это ты там ходишь? — спросила свекровь.

Не получив ответа, Бадам-эдже снова принялась крутить веретено и тянуть нить из хлопчатой кудели. А про себя подумала: "Удивительная эта Акджагуль. Так мягко ступает, что и не услышишь. Тоскует, бедняжка. Ай, не буду ее беспокоить".

"Да, придется тебе, Моджек, начинать жизнь заново", — разговаривая сам с собой, он подъехал к родному дому. Оставил лошадь возле хлева и пошел в дом.

Вид у отца озабоченный. Будто есть у него какое-то известие, а сказать не хочет и не сказать не может.

— Что с тобой, отец? — спросил Моджек. — Снова приходили, спрашивали обо мне?

— Ты не ведаешь, что творится на свете! — не глядя на сына, ответил Аллаберды.

Допил чай и оставшиеся на дне пиалы чаинки выплеснул к порогу, где оставляли обувь. Раньше отец никогда так не делал. Разварившиеся чаинки он всегда тщательно пережевывал, высасывая сок, а потом шумно выплевывал. Моджек хорошо знал привычки отца и поэтому встревожился:

— Не молчи, говори скорее, что случилось? Или ты расстроен, что война кончилась?

— А ты рад? С фашистом разделались, теперь власть за тебя примется, даже если ты под землей схоронишься! Тебя послушать, так все солдаты бежали с фронта. Кто же тогда победил фашиста? Сидишь на кладбище, как сова… Где прятаться будешь? Говорил тебе: беги в пески, затеряйся среди скотоводов. Нет, не послушался! "Скоро немец будет здесь". Ну что, где он, твой немец! Смотреть на тебя противно! Измучил нас. Все надо делать с умом. Поехал бы, прострелил себе руку или ногу, да и вернулся. А ты трус! Сам же рассказывал, что дезертиры крадут девушек, обзаводятся семьями и живут в песках среди чабанов. Разве ты не знаешь, что у этой власти дети и семья — первая забота? Что ни натвори, женщин и детей она не тронет, не обидит. И ты бы, глядишь, укрылся за жениным платком, как другие.

И сейчас еще не поздно. На кладбище всегда успеешь, место найдется. Уходи, пока не опозорил нас в глазах людей.

— Я прячусь здесь, чтобы к вам быть поближе, — оправдывался Моджек. — Скажешь уйти, хоть сейчас уйду.

— "Уйду, уйду"! Разве просто так уходят? Умные бегут, прихватив чью-нибудь дочь, а наш норовит уйти в одиночку. У тебя хоть кто-то есть на примете? И этого недоумка называют джигитом!.. Помнится, ты поговаривал насчет сестры Сахата, или это пустая болтовня?

— Болтовня-то не пустая, но как… — Моджек замялся.

— "Как, как"! — снова передразнил его отец. — Кинь на лошадь и скачи. Когда Сахат вернется, вот что ты получишь! — со злостью проговорил Аллаберды и сложил кукиш. — Пойдем, что ли, я сам покажу тебе дорогу.

— Вах, отец, дорогой, сделай милость! — обрадовался Моджек. — Бежать она, конечно, не согласится. Придется силой взять. А? Ты в этих делах лучше разбираешься, найди выход, а дальше я уж сам как-нибудь справлюсь.

Вместо ответа отец молча стал обувать чокай. Мать, дотоле безмолвно слушавшая разговор мужчин, звучно поплевала за пазуху и запричитала:

— О боже, сделай как лучше!

Потом обратилась к сыну:

— Смотри, не сотворив брачной молитвы, не тронь ее.

Отец грубо оборвал жену:

— Да помолчи ты! О ника ли думать сейчас!

— Эдже, дай мне на счастье хлеба. А о брачной молитве не беспокойся. Пусть только отец благополучно выведет меня из села… Вы потом узнаете обо мне, я далеко не уйду.

— Займи какую-нибудь низину, — наставлял отец. — Поблизости никому не позволяй селиться. Понял?

— Понял. К своей стоянке не подпущу ни одного человека. Друзей у меня там не будет, это я знаю… Не забудь положить соль, чай, муку, — обратился он к матери. — На первое время пригодится. А потом я все раздобуду. Ай, валла, как говорится, туркмен постепенно обзаводится добром…

Собранные матерью припасы наскоро сложили в хурджун, приторочили к седлу. Отец сам повел лошадь. Моджек шагал следом.

Большой урюковый сад отделял дом Сахата от соседей. Аллаберды с лошадью укрылся среди деревьев, а Моджек через кукурузное поле пробрался к дому.

Дверь заскрипела, когда он отворял ее. Гунчи в доме не оказалось.

Моджек неслышно прошел в глубь комнаты к сундуку, на котором лежали одеяла. Словно заранее разведал, где что лежит. Он поднял крышку и вытащил из сундука два узла с женской одеждой.

Бадам-эдже подняла голову и, увидев черную тень в углу, закричала в испуге:

— Ой, вай, кто это?

— Молчи, старая карга! Убью! — Моджек еще ниже спустил платок, которым повязал тельпек, и рывком шагнул к Бадам-эдже.

Несчастная помертвела от страха и повалилась на бок.

Услышав шум, Акджагуль вскочила с секи и бросилась в дом. В этот момент Моджек, разъяренный неудачей, вскинул узлы.

— Оставь вещи! — крикнула Акджагуль с порога.

На какой-то миг он растерялся, поднял голову. В дверях стояла Акджагуль — жена Сахата. Он выронил узлы и одним прыжком очутился возле нее, схватил за руки и швырнул в комнату. Акджагуль на мгновение потеряла сознание, ударившись головой о терим — решетчатую стену. Моджек наклонился, чтобы поднять узлы, и увидел распростертое тело молодой женщины. Подол длинного платья задрался, открыв ноги.

Неведомая дотоле слабость охватила Моджека. Он никогда не видел лежащую женщину.

Акджагуль хотела подняться. Шелковый платок сполз с головы, косы расплелись и рассыпались. Глаза Моджека потонули в их черных волнах. Не помня себя он шагнул к Акджагуль.

— Отойди!

Это очнулась Бадам-эдже. Из последних сил она пыталась спасти сноху.

Моджек потерял разум. Старуха мешала, и он отбросил ее в сторону. Сейчас этот негодяй надругается над снохой. Такого позора не пережить. Судорога прошла по телу Бадам-эдже, и она затихла. В этот момент донесся чей-то голос. Моджек опомнился. Вскочил на ноги, поднял Акджагуль, прихватил узлы и поспешил вон.

— Девушки не оказалось дома, я забрал жену Сахата, — сказал он отцу.

— Что?! Да зачем тебе его жена? — ахнул Алла-берды.

— А чем она хуже девушки? Ну-ка, помоги мне посадить ее.

— Э-э, дурак. Ты же неженатый…

Крепко прижимая безвольное тело Акджагуль, Моджек тронул лошадь.

— Нечестивец! — у отца подкосились ноги, и, ошеломленный, он присел на землю.

Стук копыт затих, а он все еще прислушивался. Потом выругался и повернул к себе. Он был возле дома, когда услышал отчаянный женский крик. "Ах, выродок!" — и, махнув рукой, Аллаберды ступил через порог.

— Ну как, проводил? Он благополучно выехал из села?

Не отвечая на вопросы жены, Аллаберды разделся и залез под одеяло.

Кряхтя и охая, мать поднялась и вышла на улицу. Прислушалась. С дальнего конца села, где был дом Сахата, неслись женские крики. Мать подняла ворот. "О боже великий, все в твоей власти!"

ГЛАВА ПЯТАЯ

Акжагуль видит себя и Сахата. Они идут по маковому полю. Навстречу им мчатся фашисты. Ни убежать, ни спрятаться. Фашисты хватают их, связывают, кидают в машину. Акджагуль тянется к мужу и не достает до него, и руки Сахата не могут дотянуться до нее. Машину трясет. Акджагуль больно ударяется о борта. Она видит, как Сахат развязал веревку и вывалился из машины. Она тоже старается освободиться, но не успевает. Ее кидают в подземелье.

Непроглядную тьму рассеял неясный свет. Проступила кирпичная кладка стены. То ли кирпичи красные, то ли залиты кровью… Сознание медленно возвращалось к Акджагуль. Она не понимала, что с ней, где она.

— Акджагуль, — слышит она голос одного из фашистов и различает склонившегося над ней человека.

"Откуда враг знает мое имя? Когда они пришли в наше село? Разве война не кончилась? Или мне снится все это?" Акджагуль силилась подняться. Острая боль опоясала ее, и она привалилась к степе.

— Это сон! — простонала Акджагуль.

— Нет, не сон. Смотри на меня. — Моджек взял ее руку.

— Фашист!

— Ты что, с ума сошла? Я увез тебя вместо Гунчи. Понимаешь, вместо Гунчи. Ты для меня лучше.

Этот низкий голос показался ей знакомым. В полумраке комнаты она рассмотрела широкое, как репиде, лицо с круглыми выпуклыми глазами, В них не было ни жалости, ни пощады. "Где же я видела эти мерзкие глаза?" Цепляясь за стену руками, она пыталась подняться и снова валилась на пол. Кружилась голова, болело тело. А человек с беспощадными глазами опустился перед ней на колени, припал к ее ногам:

— Я люблю тебя.

— Негодяй! — Акджагуль оттолкнула его.

— Нет, я — Моджек. Помнишь, когда ты провожала Сахата, я стоял рядом с ним. Ты мне еще тогда понравилась.

Эти слова окончательно вернули Акджагуль к действительности. Вспомнился вчерашний вечер. Значит, верным оказался слух о том, что Моджек стал дезертиром! "Для чего он меня похитил? Что мы ему сделали? Что ему от нас надо?"

— Если ты Моджек, почему не хочешь образумиться? Ты понимаешь, что натворил? — требовательно спросила она. — Мы-то чем тебе насолили?

— Ваше счастье, что ничем не насолили, а ведь могли бы. Не выдали, вот я и живу благополучно. Не задавай вопросов и не спрашивай ни о чем. Я, Акджагуль, прежде чем решиться, семь раз отмерил… Я беру тебя в жены. Мы едем в пустыню, где нам никто не помешает.

Превозмогая слабость и головокружение, Акджагуль поднялась.

— Где тут дверь? — Она прислонилась спиной к стене. — Лучше сам отвори!

— Не капризничай, — ощерился Моджек.

— Открой дверь, подлец!

— О-хо! Да она, оказывается, может рычать? Видать, по-хорошему с тобой не договориться. Ну, да я тебя утихомирю, звеньевая, — с угрозой проговорил Моджек. — Если осоку слабо держать, руку порежешь.

— Погоди, погоди, — тихо сказала Акджагуль, испугавшись, что Моджек ударит. — Давай поговорим. Для чего спешить?

— Вот это другое дело. А то — "фашист", "негодяй", ерунду всякую болтаешь! Я этих словечек — во как! — наслушался…

Акджагуль обеими руками держалась за стену. "Суждено же мне было попасть в такую беду. Весь народ радуется, празднует победу. Что скажет Сахат, когда вернется? Этот Моджек — фашист из фашистов! Есть среди людей такие выродки. Дезертировал — совесть тебе судья, а зачем в чужой дом врываться, чужую жену красть?" Акджагуль тяжело дышала. Моджек понял ее состояние. "Точно птица в силках. Ай, бог даст, потом и на девушке женюсь. И тот, кто бежит от погони, бога зовет на помощь, и тот, кто догоняет…"

— Образумься, Моджек. Подумай, как людям в глаза поглядишь. Кто знает, что стало с матерью Сахата? Отпусти меня скорее, не позорь. Еще не поздно. Не держи меня.

Слова Акджагуль для Моджека словно соль на рану.

— Теперь у нас одна дорога, и не назад, а вперед. Я же сказал: мы поедем в пески. И с сегодняшнего дня ты станешь моей женой. А что должна делать жена, сама знаешь. Понятно?

— Нет, Моджек, непонятно. Ты чем-то рассержен и недоволен, а на нас вымещаешь свое зло. Потом сам же пожалеешь, — снова стала увещевать Акджагуль. — Разве такой джигит, как ты, может издеваться над слабым? Жену своего товарища хочешь взять в жены, где это видано? Неужели девушку не можешь сосватать? За что ты мстишь Сахату? Ведь он не простит тебе оскорбления.

— Мне все равно, простит Сахат или не простит, пусть делает что хочет. А с меня довольно и того, что ты станешь моей женой, — и Моджек протянул руки, чтобы обнять Акджагуль.

Она оттолкнула его.

— Единственный предатель из нашего села! Вместо того чтобы исчезнуть в какой-нибудь норе, ты поднял руку на женщин! Подлец! Будь Сахат рядом, ты не посмел бы и глянуть в нашу сторону! Моджек ты или елбарс [12] — все равно ходил бы, поджав хвост. Не думай, что я беззащитна. В селе уже хватились меня и отправились на поиски. Берегись, Моджек!

Он не дал ей договорить. Яростно накрутил на руку длинные косы и принялся бить ее ногами.

— Ты узнаешь Моджека! Я тебя выучу. Сожму в кулак — будешь в кулаке, разожму — будешь на ладони. Я поставлю тебя на место…

Кричал, не замечая, что Акджагуль потеряла сознание, и не сразу услышал голоса в кепбе муджевура. Тогда Моджек притаился, прислушался. Чтобы Акджагуль не застонала, заткнул ей рот платком и осторожно приподнял край кошмы.

К муджевуру приехал внук. Мальчик на ослике привозил деду хлеб, кислое молоко.

— Ата, ата, собери мне маков, — просил мальчик.

Сегодня внук не узнавал деда. Не отвечает, будто не слышит. Потом вдруг спохватится: "А? Что ты сказал?"

…Со вчерашнего вечера муджевур как пришибленный: Моджек привез на лошади какую-то женщину. "Кто это?" — спросил старик. "А ты как думаешь — кто? Невеста моя! — порывисто ответил Моджек, радуясь, что благополучно выбрался из села. — Быстрей прочитай брачную молитву. Сделай доброе дело и для живых". — "Кто она? — повысив голос, гневно спросил старик. — Если ты умыкнул ее, лучше не задерживайся здесь. Ищи себе логово в другом месте". — "Ну-ка, подержи", — не обращая внимания на слова старика, приказал Моджек и снял Акджагуль с лошади. Старик едва успел подхватить падающее тело. "О боже, прости меня, грешного.."

Моджек спрыгнул с лошади и бросил поводья старику: "Отведи ее и задай корма. Не забудь повесить ей на шею праздничный платок, она невесту привезла". "Вот напасть на мою голову, — бормотал старик, ведя лошадь. — Страшный человек, такой на все способен. Лучше бросить все и убраться отсюда…" Моджек крикнул ему вслед: "Считай, что ты ушел навсегда, если сделаешь хоть один шаг в сторону. Даже холмика над тобой не поднимется. Провалившейся могилы будет достаточно!"

С той минуты муджевур проклинает Моджека, который погубил его жизнь. Старик сидел, не смея высунуть носа из кепбе…

…Моджек осторожно приподнял край кошмы и заглянул к муджевуру.

В этот момент послышался топот копыт. Он одним прыжком подскочил к двери и слегка приоткрыл ее.

— Вай, ата! — в испуге закричал мальчик, увидев нежданно появившегося из-за кошмы страшного человека. Тот рванулся назад и крепко зажал малышу рот.

— Если не хочешь, чтобы я превратил твоего внука в кусок мяса, — быстро проговорил Моджек, — то скажешь им: "Здесь никого нет" — и направишь другой дорогой. Говорят, "не знаю" от тысячи бед спасает…

Встретившись взглядом с беспощадными глазами Моджека, старик засуетился и поспешил вон из кепбе.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

— Баранья башка! — Клычли в досаде ткнул себя кулаком. — Разве случилось бы в твоем колхозе такое несчастье, будь ты хорошим председателем? Всю ночь праздновал с другом победу, а бандит у тебя под носом орудовал. Как ты людям в глаза посмотришь? Передовую колхозницу, лучшую звеньевую, жену солдата похитили из дома! Как будешь держать ответ перед Сахатом, что райкому доложишь? Конечно, это дело рук дезертира. Так то ты, башлык[13], оберегаешь солдаток, чьи мужья-батыры защищали Родину? Не уберег Акджагуль. Тьфу на твой тельпек!

Клычли вытянул скрипящий протез и встал на здоровую ногу. Поручив жене присматривать за Гунчой, взобрался на коня. "Собственными руками поймаю бандита и повешу посреди села. Если не уничтожишь эту собаку, тебе незачем жить на свете, Клычли!" — поклялся он себе.

Вокруг дома Сахата толпился народ. Соседи привели Аллаберды, который славился умением читать следы. Он суетливо топтался на берегу джара: то в одну сторону засеменит, то в другую.

— Кто просил тебя искать следы? — рассердился Клычли.

Аллаберды не смел поднять голову и посмотреть башлыку в глаза. Но у Клычли было много забот, и он не обратил внимания на столь необычное поведение не робкого нравом Аллаберды. Надо было распорядиться насчет похорон Бадам-эдже, и Клычли ограничился тем, что запретил Аллаберды толкаться на берегу.

Пока старики исполняли традиционные обряды, готовя покойную в последний путь, Клычли созвал колхозный актив и выяснил, какие распоряжения поступили из райкома партии и милиции.

Похоронная процессия еще не тронулась на кладбище, когда из района сообщили, что в село выехали милиционер и следователь. Клычли решил не откладывать похороны до их приезда.

В селе нашлось достаточно мужчин, чтобы на руках отнести тело Бадам-эдже на кладбище. Это вчерашние школьники подросли, стали юношами. А ведь еще совсем недавно мужчин в селе было очень мало.

Могила была приготовлена. Клычли, неловко ступая, взобрался на кучу земли. Словно ему не хватало воздуха, рывком расстегнул пуговицу на кителе, раскрыл ворот. Стоявшие вокруг могилы, видя, как башлык смахнул рукой слезы, опустили головы, отвернулись. Странный человек этот Клычли. Когда пришла весть, что младший брат его пал смертью храбрых, он мужественно держался на людях, а сейчас плачет.

— Товарищи, — Клычли задохнулся и замолчал. Потом поднял голову и устремил взгляд вдаль, к тяжелым облакам, обложившим небосвод. — По туркменскому обычаю не положено держать речь над могилой, но я не могу не сказать. Мы нелепо потеряли Бадам-эдже, которая основывала наш колхоз. Я хочу обратиться к ней. Если я не поймаю бандита, виновного в твоей смерти, мне не носить больше тельпека. Я знаю, ты не сможешь спать спокойно, пока мы не вернем Акджагуль. Клянусь, я найду ее! Спи спокойно, Бадам-эдже. Прости вину твоих сыновей, не гневайся на нас. Да будет тебе земля пухом.

Юные джигиты изо всех сил сдерживали слезы. Потом стали помогать старикам. Аллаберды в стороне от других подбирал разбросанные камни и укладывал их на песчаный холмик. "Будь проклят твой сын! — с ненавистью подумал Клычли, глядя на него. — И ты такой же, как твой выродок, и ты можешь совершить подобное. Разве ты не знаешь о том, что Моджек насильно увез чужую жену? Негодяй, волком сына назвал, волка и вырастил".

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Когда старик поспешно выскочил на порог кепбе, всадник был уже рядом с домом.

В ответ на почтительное приветствие муджевур обычно отвечал полным ваалейкум эс-салам, но сейчас буркнул что-то неразборчивое и не поднял головы, чтобы взглянуть на приезжего.

— Нужны кирки и лопаты для могилы. Где взять кирпичи?

Не отвечая на вопросы, муджевур пошел вперед. Если бы всадник был знаком со стариком, то подивился бы странному поведению почтенного старца. Молчит и даже не спрашивает, кто преставился.

Показав, что где лежит, старик опрометью помчался к своей кибитке. Отворив дверь, крикнул с порога:

— Опусти младенца, бесчестный! Ты же погубишь невинное дитя!

— Ничего с ним не будет, не бойся. Я только чуть-чуть его поприжал. Я ведь не знал, что тебе ничего не стоит продать человека. Не схвати я тебя за горло, ты бы уже бросил меня в огонь.

Моджек убрал руку, которой зажимал рот мальчику. Старик обнимал насмерть перепуганного ребенка, гладил по голове, что-то шептал. Внучек был единственной памятью о сыне-солдате, без вести пропавшем на войне. Мальчик молча таращил испуганные глаза.

— Несчастное дитя, в чем ты виновато? — бормотал старик. — Ой, как у тебя сердечко бьется! Да ты поплачь, поплачь, легче станет. Не бойся, мой верблюжонок. Это я, старый, во всем виноват. Зачем терпел подле себя такого зверя, убийцу? Кого пожалел? Предавший Родину всех предаст. Поделом мне, дураку нерешительному. Ох, только бы с ребенком ничего не приключилось!

Дед поднялся, налил воды, подал мальчику:

— Выпей водички. Сейчас я соберу тебе маков, и мы пойдем домой. Поднимайся, мой верблюжонок…

— Пока не сотворишь ника, шагу отсюда не сделаешь, — сказал Моджек, и старик понял, что другой возможности избавиться от этого насильника нет.

— Потерпи еще немножко, дитя мое, — сказал дед. — Я пойду в ту комнату и скоро вернусь. А ты ничего не бойся, посиди здесь.

Мальчик не ответил, только глаза его наполнились слезами.

— Сначала выгляни за дверь, все ли спокойно, — приказал Моджек.

Мальчик заерзал на месте, поднялся, чтобы выйти вместе с дедом, но, увидев беспощадные глаза Моджека, опустился на подушку.

— Никого нет, — вернувшись, произнес старик.

Мужчины прошли в логово Моджека.

Муджевур ни разу не был в этой дыре. Тяжелый, затхлый воздух ударил в нос. "Не зря говорят: живому просторное жилье нужно, покойнику — могила, — подумал старик. — Хлев и то лучше, чем эта пристройка. Да ведь и он хуже скотины, не человек — зверь".

Моджек тем временем сдернул кошму-намазлык с дверного проема и расстелил на полу. Еще раз проверил, крепко ли заперта дверь, и только после этого вынул кляп изо рта Акджагуль. Она застонала.

В полутьме старик не мог рассмотреть женщину, но понял, что она молода.

Моджек поднял Акджагуль, подтащил ее к старику и сам присел рядом. Муджевур старался не глядеть в лицо несчастной.

— Ну вот, мы готовы. Начинай.

— Без свидетеля, хотя бы одного, нельзя совершать обряд бракосочетания. Шариат не позволяет, — проворчал старик и тут же пожалел о том, что сказал.

— Мы можем обойтись и без свидетеля, — с видом знающего человека проговорил Моджек, хотя и понятия не имел, как совершается обряд.

— Энзиле-мензиле… — нараспев читал молитву старик. Голос его постепенно затихал, и вот уже муджевур шепчет слова древнего туркменского обрядового заклинания:

Акджагуль не различала слов, но монотонное бормотание старческого голоса заставило ее открыть глаза. Перед ней сидел человек в чалме. "Их стало двое. О чем он бормочет?" Услышав "аминь", Акджагуль толкнула старика, и тот опрокинулся навзничь. Поднявшись, он нашарил в полутьме свалившуюся чалму и убрался на свою половину.

— Теперь ты стала моей законной женой, Акджагуль.

С этими словами Моджек стиснул ее в объятиях и потянулся жадными губами к нежной ямке у основания шеи.

Акджагуль поняла, о чем бормотал старик. "Этот мерзавец совершал ника! Умру, а ему не дамся", — сказала она себе и схватила Моджека за голову. Он отпрянул от неожиданности, и в руках Акджагуль осталась его ушанка. Она отшвырнула ее…

— Умру, но тебе не дамся! "Себя считаешь мужчиной, другого считай львом"!

Моджек опомниться не успел, как она расцарапала ему лицо и схватила за горло. Он попытался освободиться, но руки ее словно окаменели. Собрав все силы, Моджек вырвался, но Акджагуль снова кинулась на него. У Моджека мелькнула мысль, что она обезумела: "Какая у женщины сила? А с этой не всякий мужчина справится".

— Негодяй! — кричала Акджагуль.

"О боже, если сам себе не поможешь, никто тебе не поможет…" — и Моджек снял ремень. Чем яростнее сопротивлялась Акджагуль, тем больнее ремень врезался в ее связанные руки. Моджек отыскал закатившуюся ушанку, нахлобучил на лоб и вышел из кепбе.

Муджевур с внуком забились в угол, не смея нарушить запрет и выйти из дому.

— Как только зайдет солнце, — заговорил Моджек, устраиваясь рядом со стариком, — отправлюсь в город. Таким, как я, там легче затеряться. Там, знаешь, людей — что муравьев в муравейнике. Кто кого узнает в такой толпе? А ты что посоветуешь?

Старик молчал, обдумывая его слова: "Правду говорит или меня дурачит? Наверное, поедет в другое место, а куда, не скажет".

— Тебе виднее. Какой из меня советчик? — уклончиво отвечал старик. — Для меня город — место незнакомое. Мне кажется, пустыня лучше, а решать тебе.

"До чего же коварный, — Моджек молча поглаживал рукой подбородок. — Его не обманешь. Продаст сразу, как только вырвется отсюда. Припугнуть надо, чтобы молчал".

— Ты так думаешь? — Моджек усмехнулся и с угрозой добавил: — Запомни и не говори потом, что не слышал. Если в городе меня начнут искать… Не обижайся — ни внука, ни правнука не пожалею. Не вздумай продать!

— Зачем мне тебя продавать?

— Если так, поклянись. Наступи на этот дастар-хан.

Старик оторопело вскинул глаза на Моджека. Разве можно этим шутить?

— Встань и наступи! — Моджек поднял его за плечи.

Старик дрожал всем телом. "Дастархан накажет меня. Лучше топтать Коран, чем хлеб. Пусть глаза мои запорошит зола, пусть ноги мои отнимутся, когда я стану топтать хлеб! О боже, ты видишь, не по своей воле я совершаю это святотатство".

— Вот, наступил.

— Трижды наступи!

Ноги не слушались старика. Кусая губы, Моджек подошел к нему, руками приподнял его ногу.

— Наступи! — и с силой надавил. — Так. Теперь подними. Снова наступи! Все, довольно.

В глазах у старика потемнело. "Всевышний покарал меня. Сейчас я упаду". Он без сил опустился на пол.

В кибитке стало совсем темно. Моджек подошел к окошку. Грязное стекло в дождевых потеках и разводах песчаной пыли пропускало мало света. С севера надвигалась громада тяжелых серых туч. Похоже, будет ненастье с дождем и ветром. Колючки и дерез, которыми заросло кладбище, пожухли, побурели, как верблюжья шерсть. "Пусть задует ветер, — подумал Моджек, — чабаны потянутся к своим кошам. Любопытных глаз будет меньше. По руслу джара не пойду. И по дороге, что идет от села, тоже. Они могут выставить сторожей. А поеду-ка я прямо в пески. Поднимется ветер, заметет след. Ветер и дождь сейчас лучшие союзники. В самую глубь заберусь, там мое пристанище".

Верхушки ив на берегу джара вдруг склонились на одну сторону, закачались колючки, камыши. По тропинке промчался, танцуя, пыльный столб. Начался буран.

Выйдя из кепбе, Моджек в первое мгновение не мог открыть глаз, едва успел схватиться за шапку. Но тут же подумал, что те, кого буран застиг на дороге, уже добрались до дома. Значит, он мог действовать. Подвел лошадь к двери, вынес вещи — хурджун и мешок. После того, как все было размещено, Моджек на руках принес Акджагуль. Муджевур покорно выполнял все его приказания. Он поддержал связанную женщину, помог ее усадить.

Прежде чем тронуться в путь, Моджек отдал старику последнее приказание:

— До завтрашнего дня не смей выходить из дому. Понял?

Муджевур молча вошел в кепбе и заперся. Под порывами ветра шумели деревья. Старик приложил ухо к двери, стараясь понять, в каком направлении уехал Моджек, но ничего не разобрал. И топота не услышал: ветер дул все сильнее.

Много времени прошло, прежде чем старик поверил, что Моджек не стоит под дверью. Внук, тихо спавший в углу, вдруг страшно закричал и вскочил. Глаза открыты, но ничего не видит.

— Ой, душит! — кричал мальчик.

— Проснись, сынок! — дед обнял хрупкое тельце. — Это я. Я с тобой. Никто тебя не тронет.

Мальчик не унимался. Тогда старик поднял его на руки и вышел из кепбе. Моросил мелкий дождь, ветер улегся. Все стихло. Нет ни лошади, ни Моджека.

Не мешкая старик укутал внука в старый халат, посадил на закорки и направился в село.

"Только бы с мальчиком ничего не случилось. Пусть этот бандит убирается на все четыре стороны, что мне за дело. Благодари бога, что вырвался из его рук. Кто знает, вдруг однажды снова явится и зальет кровью мой дом. Он не пощадит ни живого, ни мертвого. Какое мне до него дело? На том осле моего груза нет, как говорится. Даже имени его не произнесу, Лишь бы ребенка не погубил, мерзавец", — размышлял муджевур.

— Что, уснул? — проговорила бабушка, принимая внука. — И чего шел на ночь глядя? Подождал бы до утра.

Она прижала мальчика к груди, и тот снова закричал. Бабушка встревожилась.

— Я здесь, вот он я, — приговаривал дед, успокаивая внука.

— Что с ним, испугался чего-то? Не хотела я отпускать его к тебе, да уж очень просился… — Бабушка несколько раз поплевала в лицо малышу, как делают знахарки, прогоняя злого духа. — Успокойся, дитя мое, больше не поедешь туда.

Старик отказался присесть к дастархану, который расстелила жена. Лёг, укрылся старой шубой и отвернулся к стене. Мальчик притих, не вздрагивал, не вскрикивал. Он сладко спал на руках у бабушки. Старик не мог уснуть и время от времени тяжело вздыхал.

— Знаешь, — обратилась к нему жена, — Бадам-эдже померла, а ее невестку похитил этот кровопийца.

Старик взвился с места:

— Акджагуль?!

— Вах, кого же еще… На все село она одна такая… Несчастливая судьба выпала ей, — сочувственно сказала старая женщина.

— Кажется, уже светает. — Старик поднялся.

— Мог бы пойти попозже. И как ты там дни напролет проводишь?..

Старик молча собирался в дорогу. Шагнув через порог, задел головой притолоку. Чалма свалилась, но он не заметил. Так и шел с непокрытой головой под спорым весенним дождем.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Подавленный, грустный возвращался Клычли с кладбища. Он даже отстал от других, хотя ехал на коне. А когда увидел возле дома двух оседланных коней, от радости привстал на стременах.

— Наконец-то, — прошептал он и пустил коня.

Приехавшие — милиционер и следователь — сразу спросили о Моджеке.

— Ай, все знают, что он бежал из армии, а больше ничего не известно. Никто его не видел, — ответил Клычли.

— Похоже, здесь действовал дезертир, — предположил следователь. — В районе их было двое. Одного мы арестовали. Моджек еще не схвачен. Он мог совершить и такое преступление.

Клычли повеселел: ведь и он думал так же.

— Тогда сделаем обыск в доме? — спросил он.

— Для чего бандит пойдет к себе домой? — возразил милиционер. — Наверное, в пески удрал. Надо идти по следу, пока свежий.

Милиционер произнес "след", а в голове Клычли молнией вспыхнуло воспоминание: Аллаберды топчется на берегу джара, потом в урюковом саду. "Ах, шайтан!" — мысленно выругался Клычли и прикусил губу.

— А если пригрозить отцу, приставить наган к виску и потребовать, чтобы сказал, где его сын?

— Это противозаконно, — ответил следователь.

— То нельзя, это нельзя, вконец избаловали негодяев! "Кто волка пожалеет, тот овце зло причинит", говорили в старину. Да разве отец дезертира невиновен? У нас на фронте разговор с предателем был короткий — пуля, и конец. А вы нянчитесь, даже готовы простить, — горячился Клычли. — Незачем время терять. Идемте к ним. Сырое дерево легко гнется. Если вы не хотите, я один пойду. Они творят в селе что хотят, а мы — добренькие, мы гуманные. Да плевал я на такую гуманность!

Скрипя протезом, Клычли подошел к коню.

Трое всадников направились к дому Аллаберды.

Посреди агила — загона для скота, огороженного ворохами колючки, — хозяин подбирал вилами остатки соломы и украдкой поглядывал на дорогу.

— Ты старый человек, тебе следовало остаться на кладбище, пока народ не разошелся, — сказал ему Клычли, подъезжая к агилу.

— Очень расстроило меня это несчастье. Голова сильно закружилась, — отвечал Аллаберды, напряженно оглядывая незнакомых всадников. На лбу у него выступила испарина. — В последнее время слабость какая-то на меня нападает…

— Знаем, отчего у тебя слабость, хоть ты и молчишь. — И Клычли, пнув коня в бок, въехал в агил. — А ну, отвечай, где твой Моджек.

— Бог мой! — воскликнул Аллаберды и, делая вид, что испуган, схватился за ворот. — Упаси бог, как говорится, когда на спящего наезжает проспавшийся. Откуда мне знать, где Моджек? Вам это лучше должно быть известно. Вы отправляли его на фронт и тогда ни о чем меня не спрашивали.

— Не виляй! Отвечай прямо! — Клычли повысил голос. — Никто другой не мог убить Бадам-эдже. И Акджагуль он выкрал.

— Ты еще скажи, что отца твоего застрелил тоже Моджек, — перебил его Аллаберды. — Думаешь, если ты сегодня башлык, то можешь болтать все, что угодно? У меня старший сын герой. Сам военный комиссар привез его ордена. Почему ты не пришел ко мне тогда?

— От одной овцы и белый родится, и черный. Один сын у тебя герой, а другой совесть продал и бежал. Трус, изменник! А ты его укрываешь. — Клычли обернулся к товарищам, ища у них поддержки. — Я предлагаю арестовать Аллаберды. Возьмем его и только выиграем. А будете с ним церемониться — вывернется, улизнет. Сами видите, какие у него повадки.

— Может, ты предложишь им обыск сделать в моем доме? Иди ищи. И тебя когда-нибудь упрячут за решетку, как упрятали твоего отца. Ты храбрец перед слабым, — и Аллаберды направился к дому. — Пошли!

— У меня нет ордера на обыск, — сказал милиционер.

— И у тебя нет? — обратился Клычли к следователю.

Тот нахмурился:

— Неправильно уже то, что мы приехали сюда. Надо было начать с места преступления.

— Начинайте с чего хотите, — с досадой бросил Клычли, — а я начну с этого гнезда.

Он зашел в дом, затем осмотрел хлев, даже в там-дыр заглянул, ткнул вилами стога колючки. Не обнаружив ничего подозрительного, с потемневшим лицом вернулся к товарищам.

— Ну что, нашел? Пусть только вернется мой сын, он тебе это припомнит, — процедил Аллаберды вслед уезжавшему Клычли.

Всадники направились к дому Бадам-эдже. Следователь тщательно осмотрел кепбе и двор. Прошли на берег джара и в урюковый сад, где Аллаберды постарался затоптать следы.

Следователь записывал показания соседей, а Клычли с милиционером отправились вдоль джара за село. До позднего вечера лазали они по всем оврагам и зарослям, но никаких улик не нашли.

Ужинали в доме Клычли.

— Жаль, не показал я вам хлопчатник, посеянный звеном Акджагуль, — говорил Клычли, наливая чай в пиалы. — Целый год Акджагуль со своими девушками собирала навоз в колхозном коровнике. Многих дайхан знавал я, но такого усердного работника не встречал. Она совсем молоденькая, едва успела замуж выйти. А руки золотые. И трактор водит, и коня запрягает, и за плугом ходит. Узнала, что в Узбекистане один хлопкороб получил сорок центнеров с гектара, и захотела собрать столько же и даже больше. Вот и готовила землю…

— А скажи, Клычли-ага, не мог ли кто-нибудь из соседнего села на нее напасть? — спросил следователь.

— Акджагуль из соседнего села, из рода гагшалов. А вот любила ли кого, не знаю, Наверное, нет. Если бы любила другого, за Сахата не пошла бы. Сердце ее было здесь. Я сам вез ее со свадебным поездом.

— А Моджек не в ее звене работал?

— Да нет. Он до мобилизации ходил с отарой в степи.

— А где — в северной или южной?

— В северной. Но когда с кормами бывало плохо, чего таить, и в южную перегоняли скот. Но все колодцы на северной стороне принадлежат нашему району.

— Возле какого колодца паслась отара, в которой работал Моджек?

— Возле Тахир бая. Там главный кош. Моджек был чолуком[14].

— Когда его призвали? — спросил следователь.

— В сорок четвертом. Должны были мобилизовать раньше, по сначала чабанов не брали. Он был значительно старше других призывников…

— Ну что же, на рассвете выезжаем в Тахирбай.

Тем временем на улице поднялся буран. Клычли закрыл створки окон, и скоро в доме стало невыносимо душно. Сквозь щели пробивалась мелкая пыль. Тускло светила керосиновая лампа.

Клычли не мог сидеть спокойно. В отчаянных завываниях ветра слышались ему крики Акджагуль. Хлопали оставленные во дворе подстилки, а Клычли чудилось, что это Акджагуль бежит. Наконец он не выдержал и со словами "На улице кто-то есть" вышел из дома, но скоро вернулся. Вместе с ним в комнату ворвался ветер и погасил лампу. Чад, пыль, духота… "Если бандит увез Акджагуль в пески, как бы она не погибла в таком буране", — горевал Клычли.

— Почему мы должны ждать до рассвета? — порывисто обратился он к товарищам. — Разве вместо нас кто-то сыщет этого бандита? Поехали немедленно. Дорога нам не страшна, кони у нас крепкие. Едем!

— Что ж, может, ты и прав…

— Тогда трогаем!

Когда они выехали со двора, ветер улегся и начал сеять мелкий, спорый дождь.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Лошадь шла быстро, неровно, и каждое ее движение отдавалось тупой болью. Занемели связанные за спиной руки. Акджагуль не могла повернуться, потому что Моджек крепко привязал ее к своему поясу, не могла шевельнуть рукой, потому что ремень, словно бритва, резал кожу запястья. Болела голова, окаменели плечи.

Акджагуль вспомнила фильм о войне. Фашисты пытали пленных. Она не могла смотреть на страдания людей и опускала голову. Откуда они брали силы, чтобы выдержать? Сейчас она понимала, что человек может вынести любые испытания… Ах, воды бы глоточек…

Ветер утих, и начал накрапывать дождь. Когда первые капли упали на землю, в воздухе запахло горьковатым теплом сухого песка. Этот неповторимый запах подсказал Акджагуль, что они углубились в степь.

Дождь моросил, по лицу Акджагуль бежали прохладные струйки. Она губами ловила капли.

Моджек почувствовал, что Акджагуль пришла в себя. "Теперь она поняла, что бесполезно кричать и сопротивляться. А когда еще дальше уедем, она и совсем успокоится. Я-то думал, женщина не противится, когда ее обнимает мужчина. Может, Акджагуль одна такая? В сказках говорится о девушках-воительницах. Видать, и в жизни есть такие. Дай Акджагуль в руки меч, она тебя на кусочки изрубит. Сколько можно держать ее связанной? Как я буду с ней спать? Уснешь, а она по башке хлопнет — и конец!" Моджек задумался, потом мягко спросил Акджагуль:

— Потерпишь до рассвета или остановиться где-нибудь?

Ответом ему было молчание.

— Хорошо бы к восходу солнца добраться до оврага.

— В пустыне не выживешь, если будешь вечно молчать. Отвечай!

…Усталая лошадь трусила еще не меньше часа, прежде чем занялся рассвет. Стал виден гребенчук, которым порос овраг. Они спустились по склону. Моджек не решился углубиться в тугаи[15]. Остановил лошадь, прислушался. Только после этого распустил кушак, которым привязал Аджагуль к себе. Она пошатнулась, но Моджек успел подхватить ее и усадил под кустом на мягких ветках.

— У змеи есть мудрая повадка: она никогда сразу не заползает в нору, сначала внимательно разведает все вокруг. Вот и я проверю эти тугаи. Не попасть бы нам в засаду, — Моджек перекинул через плечо автомат и, ступая по-кошачьи, исчез в зарослях.

Он знал это место. В прошлый раз он повстречал здесь такого же, как сам, дезертира и едва спас шкуру. Оставил бандиту шинель, сапоги и ведро каурмы — жареного мяса.

Сейчас он не один, с ним Акджагуль. Если в тугаях укрываются дезертиры, они шинелью не удовольствуются. Набросятся на Акджагуль. "Если там кто-то есть, надо нагрянуть и захватить их врасплох", — решил он.

Моджек держит путь к землянке. Она вырыта в укромном местечке. Если не знать, то и не найдешь. Говорят, милиционеры дважды ловили здесь дезертиров, и оба раза бандиты были взяты. Видать, такова доля преступника. Если стал дезертиром, уходи подальше, не околачивайся подле селений. Сюда любой, даже семилетний мальчишка без труда доберется. Эти места всем известны. Моджек не намерен задерживаться в тугаях, пробудет день, а как только солнце сядет, двинется дальше.

"Кажется, фыркнула лошадь? Да, точно… Как в прошлый раз, чуть не угодил в капкан. Но теперь я нападу первым".

Возле куста гребенчука стояли два привязанных коня. Увидев Моджека, они тревожно насторожили уши, начали бить копытами. Моджек замер на месте и отвел от них взгляд. В таких случаях лошади быстро успокаиваются и уже не реагируют на присутствие чужого. Он выждал еще немного и двинулся к землянке, сняв автомат с плеча.

Двое мужчин спали, положив под головы шинели. Винтовки рядом, под рукой. "Готовы стрелять при малейшей тревоге, подлецы. Успеете ли?" Один — здоровенный, другой — хлипкий. Моджек стал в проеме.

— Руки вверх!

Спящие вскочили.

— Бросай оружие!

Увидев наведенный на них автомат, бандиты выронили винтовки.

— Кругом! — приказал Моджек. — Эй, ты, малый, снимай ремень и свяжи руки своему напарнику!

Щуплый поспешно выполнил команду.

— Теперь вяжи ноги.

Здоровенный покорно дал связать себя.

— Теперь сними с него ремень и свяжи ноги себе. Быстрее! Да покрепче! Ложись лицом вниз. Руки на спину!

Теперь Моджек мог подойти к лежащим. Ноги едва повиновались ему. Не спуская глаз со щуплого, Моджек дотянулся до винтовок. Автомат перекинул на спину, одну винтовку крепко держал за ствол. Подошел к щуплому, размахнулся и ударил прикладом в основание шеи. Тот дернулся и обмяк, а Моджек связал ему ремнем руки. Он был спокоен. Он хозяин над обоими.

Собрав пожитки бандитов, нагрузил ими лошадь. Прежде чем уйти, заглянул в землянку, пригрозил:

— Не шуметь! Начнете кричать — хуже будет.

Затем вытащил обоих из землянки и привязал к гребенчуку.

Моджеку и не снилась такая удача. Он сам боялся попасть в руки бандитов. "Я знаю, что я трус, а эти хуже меня. Все дезертиры трусы. Хотите спать, спите, но ухо держите востро. А они… Пусти танк — не проснутся, не услышат. Нет, я себе такого не позволю. И потом, чего жалеть этих бандитов? Чем меньше их будет в песках, тем скорее нас перестанут вылавливать. Все они называют себя скотоводами. Разве может быть в песках столько чабанов?"

Моджек привел коней к стоянке.

— Вот и для тебя, Акджагуль, есть лошадь.

Акджагуль будто не слышит. Моджек склонился над ней, развязал веревку. Она почувствовала, как упруго пульсирует кровь в жилах.

— Акджагуль-джан, не упрямься, — уговаривал ее Моджек, — прошу тебя. Ну скажи, что согласна, Акджагуль-джан!

— Хочешь жить — вези меня в село. Если с матерью Гунчи ничего не случилось, буду просить, чтобы тебя простили. И председателя, и других умолять стану!.. Пока не поздно, отвези меня. И Сахата уговорю, он простит тебя.

— Что ты болтаешь? Я знаю, меня ждет расстрел. Только эта добрая пустыня может укрыть меня. Теперь мы с тобой, наверное, не скоро увидим родное село. И чтоб я больше не слышал о Сахате. Поняла? Втроем в одной постели не уместишься.

— Кроме Сахата в мою постель никто не ляжет, — непреклонно ответила Акджагуль и поднялась.

Моджек тоже невольно поднялся. Женщина измучена, но глаза полны гнева и ненависти. Он отвел взгляд в сторону.

— У тебя только одна дорога, Моджек, — в село. Ты должен сам понять, что удачи тебе не будет. Ну, не медли, поехали! Неужели ты забыл нашу поговорку: "Лучше лишиться жизни, чем лишиться народа и родной земли"?

Моджек исподлобья смотрел на Акджагуль. "Ох и настойчивая! Откуда она такая? Я не выдержал бы того, что выпало ей за эти два дня. Где их так воспитывают? И Сахат такой же. Я предложил ему бежать, а он чуть не застрелил меня… Все они одинаковые… Что с ней делать? Только убить".

Моджек поднял голову, с улыбкой глянул на Акджагуль:

— Пусть будет так, как ты сказала. Я согласен. Но с одним условием. Доедем до моей стоянки. Устроюсь, дам тебе в дорогу еды и отправлю назад. Я вернуться в село не могу. Ну как, согласна?

— Для чего мне ехать с тобой дальше? И тебе обуза, и мне мучения.

— Решай. Это мое условие. Если не согласна, будет так, как я задумал: станешь моей женой. Да и брак уже заключён.

"Можно ли верить ему? Что делать, как подчинить себе эту скотину? Нельзя возвращаться в село одной. Только приведя его, я смогу оправдать себя". И Акджагуль решилась.

— Я готова. — И направилась к лошади. — У мужчины должно быть одно слово. Поехали!

— Нет, еще рано. Пока нельзя выезжать из тугаев. Отправимся в темноте, — остановил ее Моджек. — Давай поедим, ты ведь проголодалась. Не мучай себя попусту, не сердись. Не за что меня ненавидеть, не такой уж я плохой. Ты думаешь, я не смогу устоять там, где другой джигит выстоит?

Акджагуль с ненавистью глядела ему в глаза. И без слов все было понятно. Моджек пожалел, что задал ей этот вопрос, и мысленно отругал себя: "Разговариваешь с ней, отрекаешься от своей цели? У нее есть свой дом, свой народ, своя земля. А что есть у тебя? Ничего и никого нет. Поэтому заведи семью, дом, пристань к чабанам. Тебе легче, чем другим. В пустыне некоторые знают, что ты был чолуком. Значит, не чужак, тебе поверят". Он расстелил на земле дастархан, который мать положила в дорогу, вынул из хурджуна снедь.

— В пустыне здорово жить, — говорил он, отправляя в рот большой кусок каурмы. — Всякой живности полно — и зайцы, и дрофы, и джейраны. Ты, наверное, не пробовала мяса джейрана?

Акджагуль отломила кусочек чурека. Вдохнула сладкий запах хлеба, и рот ее наполнился слюной.

Хлеб. Вода.

Жизнь брала свое.

Акджагуль сидит возле дастархана. Пережитое всей тяжестью навалилось на нее. Но и в таком состоянии она не сводит глаз с автомата Моджека. "Как завладеть им? А если и схвачу, сумею ли выстрелить? Смогу. Другого выхода у меня нет: или стрелять, или умереть. Скорей бы он уснул, негодяй. Да будь у него тысяча жизней, все расстреляю, ни одной не оставлю!.."

Чтобы не выдать себя, Акджагуль отошла в сторону и легла на старое одеяло, которое Моджек снял с лошади и расстелил под кустом.

Моджек ощупывал Акджагуль взглядом. "Ты будешь недоноском, если упустишь ее. Эту пери создал всевышний. Если она будет рядом, ни по селу, ни по родным не затоскуешь. Эх, положить бы голову на белые ручки, погладить это нежное тело… Ничего в жизни больше не нужно".

Акджагуль вспомнила о хлопчатнике. Если сейчас не прополоть, он скоро зарастет сорняком. И растения страдают от вредителей, и люди. У хлопчатника — свой Моджек. С ним знаешь как бороться — вырвать с корнем и уничтожить. И с этим надо поступить так же, ему не место среди людей.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Клычли и его спутники не проехали и километра, как промокли насквозь. Кони оступались, попадали в размытые дождем норы, спотыкались. Клычли понял, что дальше продолжать путь невозможно, и, когда потянулись поля хлопчатника, свернул на полевой стан звена Акджагуль. Коней привязали к старому карагачу, а сами вошли в глинобитную мазанку.

Скрутили махорочные цигарки, молча затянулись горьким дымом.

"О чем говорить? — думал Клычли. — Убийца Бадам-эдже не бездействует, как мы. Наверное, уже нашел пристанище. Скорей бы светало. Преследовать беглеца ночью — все равно что драться с завязанными глазами".

Занимался новый день. Темнота сделалась прозрачной, воздух налился светом, ясно проступили ряды хлопчатника.

— Можно трогаться, — Клычли поднялся.

Умытые дождем кусты радовали глаз. "Хорош хлопок, — отметил Клычли. — Впервые вижу, чтобы в мае уже завязались коробочки. Мой отец даже пугался, когда хлопок слишком быстро рос. Старик считал, что всему на свете есть свое время и свой предел. Если коза или овца окотятся двойней — хорошо, а если корова принесет двойню — это недобрый знак… Вот и хлопчатник Акджагуль в этом году уродился просто на редкость. К добру ли? Не верил я в приметы, а сейчас лезет в голову всякая дурь, Эту карту она засеяла позже других — земля долго не поспевала, — а гляди, как все разрослось. Ни одно семя не пропало. Если поле так воздает Акджагуль за ее труды, она проживет сто лет".

Дорога вела мимо кладбища. Клычли прислушался, ему почудился чей-то крик. Он придержал коня, пропуская товарищей, а сам оглянулся. Никого.

— Чув! — и легонько стегнул коня.

Но тут явственно донесся голос:

— Эй, Клычли!..

Петляя между могил, к нему спешил муджевур.

— Остановитесь! — кричал старик, понукая осла заостренной палкой. — Я давеча заходил к тебе, — начал он, подъезжая, — но не застал. Хотел сказать… Акджагуль увез Моджек.

— Откуда ты знаешь? — живо спросил Клычли.

— Видел своими глазами. Позапрошлой ночью он привез на кладбище какую-то женщину. Меня запер и пригрозил убить, если не совершу обряд бракосочетания. Кто же это, как не Акджагуль? А вчера удрал. Хотел меня обмануть: сказал, что подастся в город. Куда ему — в город? Наверное, в степь двинул.

— Ах, бандит! — Клычли кусал губы. — Я так и думал. Кроме пустыни, ему некуда деваться. — Он обернулся к товарищам. — Не было мне покоя с того дня, как пришло известие о Моджеке. Я знал, если его не схватят сразу, он совершит еще какое-нибудь преступление. Глаза труса всегда зарятся на чужой скот и чужих жен… Спасибо, почтенный, ты очень кстати привез эту весть. Мы так и предполагали. Но этот негодяй совершал постыдное дело не в одиночку, у него наверняка были помощники.

Старик едва удержал слова признания, готовые сорваться с языка. "Сказать, что Моджек прятался у меня на кладбище, что едва не погубил внучонка? Тогда я бы смыл вину. Или просто плюнуть бандиту в глаза, когда его схватят и привезут в село? Э, да ладно, он конец себе найдет. Незачем раньше времени признаваться. Довольно и того, что я сообщил про Акджагуль. Другой бы вообще молчал. А если он не попадется им в руки? Этот бандит не остановится, всех моих перестреляет".

Клычли и его товарищи свернули с дороги прямо в степь. Вскоре они миновали поле и исчезли среди песчаных барханов.

Старик долго стоял на дороге. "Я сообщил им важную весть, — рассуждал он, — а они не придали ей никакого значения. Может, Клычли что-то подозревает? Чего доброго, объявит меня сообщником бандита. Впрочем, и моя вина есть. Я-то разинув рот слушал, как Моджек болтал о скорой победе фрица. Мало ли кто что болтает, мое дело — сторожить могилы. Кажется, я промахнулся. Нет, не кажется, а точно — ошибся ты, почтенный! Огромна твоя вина и перед Бадам-эдже, и перед Акджагуль. У тебя хоронился бандит, а ты молчал. Испугался. Знал, что этот изверг похитил женщину, и снова промолчал, струсил. Надо было тотчас бежать в село, людей поднимать. Эх, да что теперь сожалеть?"

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Безмятежна ночь в пустыне.

Лошади связаны одной веревкой. Моджек держит ее в руке. Он едет в центре, Акджагуль справа от него. Лошади бегут легкой рысцой. Будто не лил вчера дождь, на черном небе ни облачка. Ярко светит озябшая в ночной прохладе луна. Здесь она кажется крупнее, чем в селе. Наверное, оттого, что воздух в пустыне чист и прозрачен. И звезды яркие, большие. Того и гляди, сорвутся и посыплются тебе в подол. А может, они хотят о чем-то поведать? Если б умели, то сказали бы: "Держите разбойника, он увозит жену Сахата!" Им ведь все видно. А верно, что у каждого человека есть своя звезда? Вон одна упала. Другая покатилась! Чьи это звезды? А эта, самая блестящая, — звезда Сахата. Учитель говорил, что падающие звезды — не звезды, а метеориты. И почему люди обязательно сочиняют что-нибудь страшное?.. Интересно, есть ли жизнь на звездах? А если есть, живут ли там такие же горемыки, как я… Как бы не задремать да не свалиться с лошади. Хорошо бы этот фашист упал и покалечился. Я тебе отомщу! Были бы руки-ноги целы, справлюсь.

Луна освещает степной простор. Темными кибитками сидят в песках кусты саксаула. Вспугнутые лошадьми, взлетают птицы и опускаются на дальних кустах. "Прежде меня всегда удивляли корявые дрова саксаула. Думала, где они такие растут, а теперь сама очутилась в этих местах… Как легко бегут лошади, значит, песок для них не тяжел. Этот бандит и ночью находит дорогу… Когда мы учились в школе, занимались общественной работой, соревновались, помогая старшим на полях, Этот знать ничего не хотел, гонял в степи зайцев, охотился на джейранов. Чего можно ожидать от человека, который рос как дикий зверь — ни людей не видел, ни воспитания, ни образования не получил? Он уже тогда ненавидел всех активистов".

Акджагуль припомнила, как учитель стращал нерадивого ученика: "Чабаном станешь". Сейчас она понимала: так говорить нельзя. И такое приходилось слышать: "С учебой у тебя не ладится, берись за лопату". Да разве дайханину не нужны знания? Разве зазорно работать лопатой? К каждому делу нужно относиться с любовью.

Между тем небо на восточной стороне начало светлеть. Звезды словно поднимались ввысь, удалялись, а потом и совсем исчезли.

Акджагуль обернулась, чтобы посмотреть, остается ли за ними хоть какой-нибудь след, и едва не вскрикнула от удивления: когда за ними увязался этот жеребенок? Что разлучило его с родным табуном, с матерью? Акджагуль осторожно глянула на Моджека: как он поведет себя, обрадуется, что скотины стало больше, или сочтет жеребенка помехой?

Какой милый жеребенок! Будто нарисованный — на лбу белое пятно, сам весь серый, а грива и хвост черные.

Акджагуль поняла, что они проехали вблизи табуна и жеребенок по ошибке увязался за ними. "Несчастный, как сложится твоя судьба?" — вздохнула она. И, словно в ответ, жеребенок тоненько заржал.

Моджек вздрогнул и выпрямился в седле.

— Я ослышался?

Жеребенок снова заржал. "Погоня?!" — у Моджека мурашки побежали по спине, тело покрылось испариной, Откуда взялся жеребенок?

— Куш! Пошел прочь, проклятый!

Малыш насторожился, но не тронулся с места. Моджек двинул плечом, на котором висел автомат, перекинул из руки в руку винтовку, но стрелять не решился, Жеребенок последовал за ними.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

— Подъезжаем к колодцу.

Прикрыв ладонью глаза, Клычли внимательно рассматривал высившийся впереди бархан. Цепким взглядом ощупывал каждый куст, — Клычли-ага, — обратился к нему милиционер, — у меня есть предложение.

— Говори — какое, — отвечал Клычли. — Здесь, в низине, был колодец. Хочешь сказать, что не надо забывать об осторожности?

— Верно, — согласился тот. — Не следует всем вместе ехать к кошу. Лучше вам отправиться одному…

— Чабаны решат, что вы приехали проверить состояние отар, и ничего не заподозрят. — В разговор вступил следователь. — Бандит наверняка вооружен. Может оказать сопротивление, поэтому надо накрыть его неожиданно и лучше действовать в темноте.

— В пустыне неожиданно поймать можно только зайца или дрофу. К колодцу незамеченным подойти невозможно, — возразил Клычли.

— Почему? — спросил следователь.

— А как насчет собак? Забыл о них.

— Разве они не уходят вместе с отарой?

— Уходят, но и на коше остаются. Обычно они лежат на том бархане. Ты еще далеко, а они уже почуяли тебя и дали знать хозяевам.

И, как бы в подтверждение его слов, раздался собачий лай. Сначала собаки лаяли лежа, решив, что видят обычных проезжих. Когда же убедились, что кони приближаются к колодцу, вскочили, потянулись и, словно желая помериться силами, устремились с высоты. Так боевой отряд, не подпуская врага к своим рубежам, встречает его на подступах и наносит удар.

Конь Клычли знает повадки сторожевых псов. Их нельзя подпускать близко. Заслышав лай, конь приостановился, но Клычли натянул поводья и взмахнул плетью:

— Будто собак не видел! Чу! Пошел на место, Аджар!

Пес узнал голос Клычли, но не совладал с собой, злобно огрызнулся.

Клычли подхлестнул насторожившегося коня.

— Мы останемся здесь, Клычли-ага.

— А я пойду, даже если впереди верная смерть, — сказал он.

На собак Клычли не обращал внимания, и они оставили его, ринувшись к другим всадникам. Он видел, как те пытались отогнать собак, но не вернулся и поехал вперед. "Молодые ребята, а как пекутся о себе, — с досадой подумал Клычли. — Судьба Акджагуль их совсем не тревожит. Собак устрашились! Как же они поведут себя, когда увидят Моджека? Милиционеров надо подбирать из таких храбрецов, чтобы бандит дрожал от одного их взгляда".

Клычли начал спускаться в низину, когда услышал выстрел. В первый миг он не понял, в какой стороне стреляли. Остановился и затем резко повернул коня назад.

Сегодня Моджек не опасался ехать днем. Спина лошади вся исполосована, на ней не было места, куда не достала бы его плеть.

Акджагуль не различала барханы. Все они на одно лицо, и низины все одинаковые. Однообразной вереницей тянулись заросли саксаула, кандыма, песчаной акации. Моджек ничего не видит, погоняет коня, будто до конца земли доскакать хочет. И ночью едет, и днем скачет. И заблудиться не боится, каждая пядь ему знакома. Где он будет брать воду? Из села ведь не привезешь.

Акджагуль удивлялась своей выносливости: вторые сутки на коне и не валится. Наверное, гнев и ненависть держали её.

Жеребенок раза два споткнулся и упал. Видно, ему непосильна такая дорога. Но страх отстать сильнее, и малыш поднялся.

Если жеребенок околеет, со всех сторон сбегутся на падаль лисы и шакалы. Раздерут, растащат по косточкам.

— Поймай жеребенка. — Она произнесла, опустив голову. — Если жеребенок останется, то и я останусь.

— Капризничаешь?

— Не болтай пустое, лучше приведи его. Я не хочу, чтобы он погиб.

— Ну и пусть околеет. Мало ли зверья гибнет в степи, что же мне теперь — каждого спасать? — и Моджек пустил коня вперед.

Акджагуль схватила повод и попыталась слезть на ходу.

— Это плохо кончится, Акджагуль.

— Не приведешь?

Моджек сдался.

— Ты же видела, он давеча не дался в руки! — голос его дрожал от гнева.

— Ты не человек, а зверь. Вот он и не идет к тебе!

Не выпуская поводьев, Моджек соскользнул с седла. Сорвал пучок травы, протянул жеребенку:

— На, бери! На, на!

Жеребенок настороженно остановился. Увидев, что Моджек приближается к нему, отпрянул назад. Моджек снова протянул ему траву, но малыш даже не глянул в его сторону.

— Видишь, ничего ему не надо.

Акджагуль спустилась с лошади, пошла к жеребенку:

— Серенький мой, полосатенький!

Жеребенок не убегал, но и не шел к ней. Акджагуль была уже рядом с ним. В этот миг Моджек откашлялся. Малыш вздрогнул и приготовился бежать. Акджагуль в гневе оглянулась.

"Эх, жаль, без бабы в песках трудно обойтись, — подумал Моджек, опуская винтовку. — А то бы сейчас обоих пришил".

Акджагуль прижала к груди малыша. Не глядя на Моджека, направилась к лошадям.

"Бог мой, до чего красива! Наливай в чашу и пей!

Вот так ягнят будет носить. И доить заставлю. Как это в песне поется?

Акджагуль прошла мимо лошадей.

— Пешком не дойдешь, далеко.

— Хоть сквозь землю провались, все равно сыщут. Сам в свою западню попадешь.

Моджек догнал ее.

— Не трать время. Договорились же! Из-за какого-то паршивого жеребенка и себя задерживаешь, и меня. Ну-ка, давай руки, помогу сесть.

Акджагуль вдела ногу в стремя, протянула руки, Моджек легко вскинул ее, и она очутилась в его объятиях. Упругое молодое тело трепетало в его руках. Так трепещет пойманная рыба. Моджек едва не лишился рассудка. Он стиснул плечи Акджагуль и припал губами к ее щеке.

Поняв свою ошибку, Акджагуль стала отбиваться. Высвободив ногу из стремени, сползла вниз. А Моджек, подобно мухе, вкусившей сладость меда, потянулся следом и рухнул прямо на Акджагуль. Она вырывалась, выворачивалась, он в исступлении тянул ее подол. В отчаянии Акджагуль вцепилась зубами в его плечо. Но Моджек не почувствовал боли.

И в этот миг громовым раскатом над ними прозвучал голос:

— Встать!

Не смея повернуться, Моджек обеими руками уперся в землю, неловко отставив зад, попытался подняться.

Поняв, что при нем нет оружия, закусил губу.

— Пошевеливайся, гад!

От сильнейшего удара Моджек зашатался.

"Обычно подкова бывает на каблуке, а у этого подкован носок… Это, наверное, сапог милиционера. Кажется, ты попался, Моджек…"

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Со стороны колодца с палками в руках бежали двое. Клычли не стал дожидаться их. Он спешил снова подняться на высоту, которую только что перевалил. Ему показалось, что копь движется слишком медленно, и тогда он соскочил и, хромая, побежал.

Он прислушивался, пытаясь различить лай Аджара. "Нет, не может этого быть, сторожевую собаку не застрелят", — говорил себе Клычли.

Его товарищи укрылись за конями. Над головами их еще не рассеялось сизое облачко, как дымок от цигарки.

— Да это и не собака вовсе, — сказал милиционер, увидев разгневанное лицо Клычли. — Гонишь ее, "пошла" кричишь, ничего не понимает. Так и кидается…

— Аджар — самый верный товарищ. Где он? — Клычли глазами искал собаку.

Аджар лежал, крепко стиснув в зубах ствол винтовки. Клычли склонился над ним, осторожно погладил морду.

— Закрой глаза, Аджар. Глупо ты погиб. Я проявил беспечность. Теперь волки спокойно могут идти сюда.

Клычли вытянул из пасти собаки ствол. Потом расстегнул пиджак, развязал поясной платок, расправил его и прикрыл морду Аджара. Тут подоспели чабаны.

— Кто застрелил Аджара?

— Кто?!

Молодой милиционер никак не мог понять, отчего эти люди так горюют по какой-то собаке. Особенно недоволен был он поведением башлыка. Почтенный человек, а возится с собакой, позабыв о главном деле.

— Мы отправились в дорогу не для того, чтобы оплакивать собачий труп. Надо помнить об Акджагуль и скорее схватить Моджека, — сказал милиционер, не скрывая неодобрения.

Чабаны подняли Аджара на руки и понесли к кошу. Клычли следовал за ними. Он вспомнил, как четыре года назад таким же весенним днем приехал сюда. Аджар был тогда совсем малышом, этаким арбузом на крепких ножках. Моджек был здесь чолуком. Однажды он похитил связку каракулевых шкурок, приготовленных для сдачи государству. Если б не Аджар, кража так и не открылась бы. Он притащил на кош спрятанные в кустах шкурки. В тот раз у Клычли не было времени расследовать дело. А вора нашли сами чабаны. Моджек возненавидел Аджара и не раз искал случая, чтобы прикончить, пока один из старших не пригрозил ему: "Если с Аджаром что-нибудь случится, берегись: мы тебя отсюда не выпустим. Забудь свои замашки, они до добра не доведут".

…Аджара завернули в саван, отнесли в пески и похоронили.

После того как все было кончено и чабаны собрались в коше, Клычли мог расспросить о Моджеке.

— Возле нижнего колодца его видели, но довольно давно, — сообщил старший чабан. — Ай, от Моджека ничего хорошего ожидать нельзя. Мы-то боялись, что он соберет таких же бандитов и нападет на нас, а он, значит, погубил Бадам-эдже, трус. Как бежал он сюда, так у нас то кетмень пропадет, то лопата. Мы решили, что это его рук дело. Говорят же, тот спокойно объезжает землю, кто хорошо ее знает. Моджек как свои пять пальцев знает наши коши и колодцы.

— Это понятно, — растягивая слова, произнес Клычли. — Но нам нужно знать, где остановился этот душегуб. К какому-то колодцу он ведь должен прийти, куда ему еще ехать?

— Когда я ходил с отарой, то раза два видел, как он ехал от северных колодцев. На лошади, в руках автомат. — Это чолук вступил в разговор старших. — Как выркнет в мою сторону, мол, только подойди. Отловил курдючную овцу, самую лучшую, кинул на лошадь и умчался. Я рассказывал об этом. Какие колодцы в той стороне, вы сами знаете.

— На наш кош он боится идти, — сказал старший чабан, разглаживая жидкую бороденку. — К нам однажды уже приезжали милиционеры, спрашивали, нет ли дезертиров. Говорят, одного или двух схватили.

— А какие колодцы сейчас заброшены? — спросил Клычли.

— Ай, да отар стало совсем мало. А в шести северных колодцах отары воду не пьют, это нам известно.

— К которому из них скорее всего может направиться Моджек?

— Да к Керпичли. Он в стороне от дорог.

— Моджек знает Керпичли?

— Один год на весенний надой гонял туда свою отару, — неспешно отвечал старший чабан. — Но мы прослышали, что Керпичли растрескался и обвалился.

— Такой слух сам Моджек мог пустить, — отозвался Клычли, — чтобы чабаны не вели овец к этому колодцу.

— Эх, скорей бы очистить степь от этих бандитов, — вздохнул чолук. — Из-за них скотину нельзя спокойно пасти.

Клычли подробно расспросил старого чабана, как добраться до Керпичли, и поднялся.

— Говорят: чабану пировать некогда. Вот и нам нельзя сидеть. Надо спешить к Керпичли.

Молодой милиционер понуро стоял возле своей лошади.

— Клычли-ага, прости меня. Сам не понимаю, как выстрелил. Растерялся.

Клычли молча взобрался на коня.

— Едем к Керпичли, — сказал он. — Мы и так слишком задержались.

Вскоре три всадника скрылись под темным пологом ночи.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

— Сначала ты отбирал скот у чабанов, грабил несчастных сирот в селах, а теперь позарился на прекрасную женщину, на чужую жену! — гремел раскатистый голос.

Акджагуль поднялась и оправляла платье, убирала волосы под платок.

— Ничего не бойся, сестричка, — обратился к ней мужчина с громовым голосом. — Я сейчас выверну наизнанку этого гада.

Моджек стоит к ним спиной, руки подняты вверх. Он хочет обернуться, но слышит грозный окрик:

— Обернешься — считай, что в брюхе твоем калитка отворится. Всю обойму всажу в тебя, подлый дезертир! Опусти руки за спину! — Затем сказал Акджагуль. — Сестричка, сними с него ремень да свяжи покрепче руки. Чтоб не убежал, сволочь. Если такого пожалеешь, он потом тебя зарежет. Это же волк!

"Он знает мое имя? — удивился Моджек. — Даже оглянуться не дает, неужто хочет застрелить? А говорили, что милиционеры справедливые, что без суда и следствия не стреляют. Болтовня! Пристрелит, и ничего ему не будет. Вот и вся справедливость".

— Брат мой, дорогой! Говорят, за один проступок не убивают. — Моджек заикался, голос его дрожал, срывался. — Не стреляй, рабом у твоего порога служить буду… Любое желание исполню. Скажешь — денег найду, скот пригоню…

— Молчи, предатель! — Стволом винтовки громкоголосый толкнул Моджека в спину. — Шагай! Я сейчас рассчитаюсь с тобой за все!

Ноги у Моджека заплетаются.

— Брат мой, дорогой! — молит он. — Спроси, я даже пальцем до нее не дотронулся. Ну, спроси, пусть хоть слово скажет!

— Проглоти язык, изменник!

— Пощади, сестра! — слезливо закричал Моджек. — Ну скажи, что не трогал.

Акджагуль утирает заплаканное лицо. Слезы радости бегут по щекам. Она не сразу поняла, что плачет.

— Тебя застрелить мало, — говорит она сквозь слезы. — Тебя даже повесить мало, предатель!

Акджагуль смотрела на идущего со связанными руками Моджека, на человека с громовым голосом, который подталкивал его в спину винтовкой, и не верила своим глазам. "Сон это или явь? Не ангел ли человек, который пришел меня спасти? Само небо послало его. Дай бог, чтобы все обошлось благополучно. Наверное, он один из тех, кто вылавливает этих мерзавцев. Вернусь домой, вышью красивую тюбетейку и надену ему на голову. И Сахату скажу: этот человек мой избавитель…"

— Куда ты меня ведешь? Пожалей… Акджагуль, умоляй и ты! Что я вам сделал плохого?

Видя, что его мольбы тщетны, Моджек зарыдал в голос:

— Брат мой, дорогой! Пощади меня… Да буду я твоей жертвой! Я такой же человек, как и ты. Почему туркмен должен проливать кровь другого туркмена? Не стреляй! Скажешь им, что убил — и все, а я уеду в другие края. Больше не появлюсь здесь никогда, брат мой…

— Трус тебе брат, сукин сын! — ответил человек с громовым голосом и снова ударил Моджека кованым носком. — Шагай живее! Знаю я вас. Когда грозит опасность, вы родную мать готовы застрелить.

Человек с громовым голосом обернулся назад и посмотрел на Акджагуль.

От радости она выпрямилась и словно стала выше ростом. Щеки ее разгорелись.

Ей вспомнился железнодорожный вокзал, где она провожала Сахата. Там она и увидела Моджека.

Бадам-эдже прижала сына к груди: "Возвращайся".

Сахат с улыбкой ответил: "Не тревожься, мама, вернемся с победой". На глазах матери слезы. И вокруг многие плачут. Тогда Моджек, обращаясь к Бадам-эдже, сказал: "Не поминайте лихом". И, словно желая больнее ранить сердца людей, утирая сухие глаза, слезливо добавил: "Больше нам не глядеть на родные места. На войну уходят многие, а назад не возвращаются". Акджагуль помнит, как хотелось ей возразить Моджеку, но она была молодой женой и, верная обычаю, не посмела вступить в разговор. Многие из джигитов, уходивших в один день с Моджеком, пали в боях. Они погибли с честью, защищая Родину. Память о них будет жить вечно. А Моджек, как падаль, будет валяться где-то в пустыне.

У Моджека потемнело в глазах. Ноги заплетались. Он поднял голову. Отчего небо желтое? Разве над Каракумами небо не синее? Ой, вай, и молодая трава, и новые побеги саксаула, и селин — все желтое! Акджагуль увидит, как он с криком умрет. Что она сказала тогда на вокзале? "Буду ждать. Глаз не отведу от дороги". А Сахат ответил: "Обязательно вернемся с победой". Сбылись слова этих людей. Не понятны они Моджеку. Женщины готовы жизнь отдать за честь, мужчины не щадят себя, защищая Родину. Отчего он не такой? Учился в той же школе, что и они. Ту же воду пил и дышал тем же воздухом. Отчего же тогда?.. С молоком матери впитал он трусость или с кровью отца вошло в него предательство?

Нет, неверно. Не было в нем той веры и гордости, которая была у его сверстников. Не пел он те песни, какие пел Сахат с товарищами; не жил их мечтами. Он считал себя храбрецом, потому что не боялся переночевать на кладбище и бродил в одиночку по безбрежной пустыне. У них другая храбрость. Моджек думал, что у него много единомышленников. Когда же стал дезертиром, понял, что одинок. И бескрайние Каракумы оказались тесными, не нашлось в них Моджеку ни норы, ни щели, чтобы спрятаться. Сейчас его участь будет решена.

Так приканчивают собак. Даже горсти земли на него не бросят, станет добычей для стервятников… Нелегкое расставание. И Акджагуль не получил, и жизнь потерял.

— Стой! — прогремел голос. — Нагнись к этому кандыму. Обернешься — выпущу всю обойму.

Лязгнул затвор. Моджек еще надеялся: "Может, попугает и отпустит. Скажет: "Прочь отсюда". Пусть делает что хочет. Пусть Аджагуль заберет, лишь бы меня не убивал".

У Акджагуль защемило сердце. Жалеет Моджека? "Не могу смотреть. Хоть он и враг, но человек. Может, трус. Если бы не война, он бы и жил, не зная, что трус. Когда в землю бросают ядреные зерна пшеницы, и средн них попадаются пустые; когда сеют чистый рис, некоторые зерна бывают незрелыми. Так и среди людей всегда найдется пустой человек. Иной умирает, так и не узнав о своей трусости".

Моджек оперся плечом о ветку кандыма. "Старое дерево. Если вырыть с корнем, много дров будет. Если отпустит.." Ему показалось, что выстрел ударил по ветвям кандыма. "Только что они были желтыми и вдруг сделались красными. Разве он не в меня целился? Грудь обожгло. Наверное, в сердце стрелял. Эх, жаль! От пули бежал, а она и в пустыне меня нашла".

Моджек распрямился, повернулся и, шатаясь, шагнул к человеку с громовым голосом. Растерялся ли тот или подумал, что пуля прошла мимо, неизвестно. Он снова вскинул винтовку.

Моджек узнал громкоголосого. И, прежде чем грянул второй выстрел, успел сказать:

— Ах, это ты…

И рухнул.

Акджагуль была далеко и не слышала последних слов Моджека. Человек с громовым голосом ударил прикладом о землю, подошел к распростертому на песке телу. Открытые глаза глянули ему в лицо. Изо рта и из носа вытекла тоненькая струйка крови. Словно не веря, что Моджек мертв, человек с громовым голосом приложил ухо к его груди. Затем поднялся, перевел дух и принялся скручивать цигарку. Жадно затянулся несколько раз и только потом направился к Акджагуль.

Она стояла как вкопанная. Жеребенок со звездочкой во лбу, испуганный выстрелом и будто понимая, что случилось недоброе, прижался к Акджагуль, ища у нее защиты.

Алчным взглядом мужчина окинул лицо, волосы, всю фигуру Акджагуль и спросил:

— Этот подлец тронул тебя?

Акджагуль побелела.

— Нет, — шепнула она.

— Значит, я в самый раз подоспел. Он был беспощаден к тем, кто слабее его. Да что говорить, ты сама знаешь.

Человек с громовым голосом не сразу оторвал взгляд от черных волос Акджагуль, словно глаза его запутались в густых прядях.

— Давай не будем терять время и тронемся в путь.

Эти слова вывели Акджагуль из оцепенения:

— Неужели это не сон?

— Нет, сестричка, не сон.

— Какой вы благородный человек! Я буду называть вас старшим братом.

Мужчина улыбнулся и пошел к лошадям. Сначала он помог Акджагуль, подал ей жеребенка, будто знал, что она этого хочет, потом вскочил на коня Моджека. Аккуратно уложил оружие, крепко взял в руки поводья и повернул на север.

— Чув!

Горячий воздух пустыни ударил Акджагуль в лицо. Жеребенок тесно прижимался к ней, не давая дышать полной грудью.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

— А мы не заблудились? — спросил милиционер, следуя за Клычли по склону в низину.

— Что?

— Говорю, мы не заблудились?..

Вместо ответа Клычли хлестнул коня, приглашая спутников двигаться быстрее. Милиционер держался в седле неуверенно, привставал на стременах и неловко вскидывал зад в такт движению лошади.

— Найдем ли среди ночи? — снова спросил он.

— Ты в своем городе можешь заблудиться? — вопросом на вопрос ответил Клычли.

— Нет, — удивился милиционер.

— Так и я не заблужусь. В пустыне есть свои дороги и тропинки. Мы называем их степными дорогами. Они идут от одного колодца к другому и не позволят тебе заплутать, обязательно приведут к людям, к селению. Понятно? Сейчас по правую руку у нас будет Полярная звезда, так мы будем ехать еще около двух часов и доберемся до колодца Каклы. Вокруг него пасутся отары соседнего колхоза. Там дадим лошадям передохнуть.

Клычли не отрывает глаз от дороги. Но копь знает ее лучше, чем хозяин. Его жеребенком привезли в эту степь. Здесь он рос в табуне. Здесь на него надели седло, ездили от колодца к колодцу.

"Нам никак нельзя заблудиться, — размышляет Клычли. — Упустишь минуту — Моджеку помощь… Как говорится, каков ребенок, таковы его повадки. Что Моджек никудышный, было известно и раньше. Еще в Чильбурче на тренировочном полигоне он едва не погиб, пытаясь извлечь взрывчатку из неразорвавшейся бомбы. Кто знает, что задумал, но уже тогда в его душе зрело недоброе. Будь у него оружие, он сразу стал бы дезертиром".

Кони топтали полынь, и в нос ударял резкий пряный запах, Клычли хорошо знал эти места. До колодца Каклы оставалось минут пятнадцать ходу.

В селе Клычли нет-нет да и затоскует по степному полынному духу. "А здесь мы не замечаем его. Удивительное создание человек. В степи он не ценит степь, о селе мечтает. В селе скучает по степи. Ну вот, она перед тобой, эта степь. Пей чистый воздух, вдыхай целебный бальзам… Ах, Акджагуль, Акджагуль, гордость наша, краса колхоза! Ты ли должна была попасть в такую беду? Тот, кто осмелится посягнуть на тебя, посягнул и на меня. Твой председатель — старый солдат, ничего, что он хромает. Он не оставит тебя неотомщенной. Руку отсеку тому негодяю и тебе покажу. Фашист не смог поставить меня на колени, надругаться над моей честью. Так Моджеку ли спать спокойно! Будь проклят отец, родивший его!"

Послышался лай собак. Устало опущенные веки Клычли дрогнули. В темноте не различишь бегущих собак, однако ясно: они стремительно мчатся навстречу путникам. Опасаясь, что милиционер снова схватится за оружие, Клычли заблаговременно предостерег товарищей:

— Не обращайте на них внимания!

Затем крикнул вожаку:

— Эй, Донмез! Не узнаешь меня?

Как ни быстро летел Донмез, однако узнал знакомый голос и, не останавливаясь, промчался мимо всадников, увлекая за собой всех собак.

Молодой милиционер по-своему объяснил такой маневр: "Они не тронули нас. Не скачут ли следом бандиты? Надо быть начеку. Кто знает, может, они возле колодца. Чабанам веры нет. Они любому дадут приют".

Словно подслушав его мысли, Клычли обратился к товарищам:

— Останьтесь здесь. Вдруг этот мерзавец находится среди чабанов? Они народ простодушный, каждому путнику рады. Кормят, поят, не спрашивая, кто он и откуда. Черные сердцем люди легко пользуются их гостеприимством.

В Каракумах каждый кош имеет старейшину. Для молодых чабанов старейшина и отец, и наставник. Бураи ли, холод ли, жара ли — яшули всегда на ногах. Вот и сейчас один из таких яшули вышел Клычли навстречу.

— Добрый вечер, — приветствовал его Клычли и, обхватив шею лошади, тяжело сполз на землю.

— Добро пожаловать. Что-то вы припозднились, к добру ли?

— Возле колодца нет посторонних?

— Мы одни.

— А Моджек не появлялся?

— Сын Аллаберды? Нет, не был. До нас дошел слух, что он стал дезертиром. Кто-то видел его возле наших колодцев.

— Возле какого?

— Возле Керпичли.

— Так, — удовлетворенно сказал Клычли. — Значит, он в Керпичли.

— Нет. Говорят, что Керпичли засыпай. Вместо того чтобы копать и расчищать колодцы, люди уничтожают их… С тех пор как прогнали баев, в первый раз слышу, что колодец засыпали.

— А может, это пустая болтовня, — сказал Клычли. — Кто видел засыпанный колодец? Есть такой человек среди ваших?

— Есть. Я тоже хотел поехать, своими глазами взглянуть. Тот, кто это сделал, не найдет добра, — ответил яшули и, взяв коня за повод, повел его в загон.

Милиционер и следователь, выждав некоторое время, решили подъехать.

Отказавшись от приглашения яшули поесть, все легли отдыхать. Наутро поговорили с чолуком, который поклялся, что Керпичли разрушен и засыпан. Не верить клятве нельзя.

— А возле колодца Тамлы кто стоит? — спросил Клычли.

— В Тамлы отар не должно быть, — ответил яшулп. — В этом году соседи не пасут там овец. У них есть и другие богатые пастбища.

Клычли рассудил так: "Если Керпичли разрушен, ехать туда бесполезно. Где нет воды, туда Моджек не пойдет. Раз в Тамлы нет чабанов, значит, колодцем завладели бандиты". Поэтому после чая решили отправиться туда.

— Ты сильно ошибаешься, Клычли, — выражая недовольство, сказал яшули, — если ищешь бандитов только возле колодцев, среди чабанов и чолуков. В степи живут кумли — люди песков, они не вступали в колхозы. Облюбовали себе колодцы и живут возле них. Налога за скот не платят, кому служат — неизвестно. То выдадут себя за членов общества охотников, то говорят, что заготавливают дрова для государства. Бандиты — ты сам хорошо это знаешь — опираются на кумли. Все награбленное им сбывают. Захотят кумли, скажут, какой дезертир под каким кустом прячется. Возле того же Тамлы пять-шесть кибиток кумли. Приди к ним и спроси построже: "Где Моджек?" — они сразу покажут. Это о них говорят: "Если чабан захочет, то и от выхолощенного козла молока надоит". Конечно, если кумли тебя не боятся или не уважают, они ничего не скажут. Если уж очень нужно, можно и постращать их. Ну да решайте сами.

Совет яшули сочли разумным.

Когда солнце поднялось на высоту чабанского посоха, три всадника взяли направление на колодец Тамлы.

Они ехали, покачиваясь в седлах, по бескрайней степи, где-то далеко соединявшейся с небом, — три поплавка в открытом море.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Акджагуль задыхалась, придавленная жеребенком. Грудь стиснута, глубоко вдохнуть не может. Она заливалась потом, взмокшее платье прилипло к телу. А громкоголосый машет кнутом, погоняет лошадей. Изредка оглянется, словно боится погони.

— Я их хорошо знаю, — говорит он Акджагуль. — Они как дивы: одного уничтожишь, тысячи других нарождаются. Крепче держись, надо скорее добраться до безопасного места.

— Разве мы не в село возвращаемся? — с тревогой спросила Акджагуль. — Куда мы едем?

— Ты что, мне не доверяешь? — строго спросил громкоголосый. — Они уже отрезали нам путь. И мы должны укрыться, пока не подоспеет помощь. Поняла?

Акджагуль стало неловко оттого, что рассердила своего спасителя. "И для чего было спрашивать, куда едем? Он мне жизнь спас, а я вместо благодарности обидела его. Ему лучше знать, что в этой пустыне происходит".

К исходу дня они подъехали к какой-то низине. Громкоголосый торопливо соскочил с коня, помог Акджагуль. Поднял на руки жеребенка и отнес его к груде нарубленного саксаула.

— Здесь мы вылавливаем калтаманов, — говорил он Акджагуль, стреноживая лошадей. — Моджек был одним из калтаманов. С ним мы покончили. Мои товарищи приведут сюда остальных, если поймают. Ты не бойся. Мы всех перебьем. Пока товарищи не вернулись, я займусь делом. — Громкоголосый с трудом оторвал липкий взгляд от Акджагуль. — Хорошо, если бы и ты помогла.

— Что я должна делать? — отозвалась Акджагуль.

— Иди за мной.

Громкоголосый разгреб руками песок и извлек сначала лопату, потом кетмень, топор, молоток, гвозди…

"Неужели он надумал здесь что-то сажать?" — Акджагуль в изумлении прикрыла рот рукой.

Тем временем громкоголосый уже откидывал лопатой песок, словно расчищал площадку. Вскоре показалась плетеная камышовая стенка — кепбе. Следом появилось второе крыло, третье, четвертое. Затем были вынуты бревенчатые стояки.

Акджагуль помогла вогнать в землю бревна по четырем углам, поставить крылья кепбе. Покрыли крышу, и получилось отличное кепбе на две половины.

Громкоголосый работал без устали. Не отдохнет, только утрет со лба пот и опять продолжает. И гвоздь вгоняет одним ударом, и топор в руках так и пляшет. Акджагуль удивлялась его мастерству. Видимо, он знаком с плотницким делом. Таких людей в селе ценят. Сахату тоже надо будет научиться строить дома. Воротится, им будет нужен свой дом. Неловко спать в одной комнате со свекровью, сон у нее плохой. И Гунча уже взрослая девушка.

Акджагуль задумалась и не видела, как громкоголосый принес откуда-то кошмы, подушки, одеяла. Он вышел из кепбе и вернулся с охапкой каракулевых шкурок.

— Вот. Если нагрянет чужой, мы — работники заготконторы. А если наши придут, тоже все понятно… Приходится хитрить, когда имеешь дело с бандитами.

Акджагуль поймала жадный взгляд, и ей стало не по себе.

Разбирая шкурки, громкоголосый спросил:

— Как тебя зовут?

— Акджагуль. А ты разве не знаешь, что Моджек ограбил наш дом? — удивленно спросила она.

— Еще бы! Я узнал, что он увез тебя насильно, и отправился в погоню. — Громкоголосый откашлялся, словно поперхнулся. — Сказали, что он умыкнул какую-то женщину, но имя не назвали.

Он не смотрел ей в глаза, лицо его покраснело.

— И Сахата не знаешь? — продолжала Акджагуль, не замечая, что громкоголосому не по себе от ее вопросов.

— Гм… Письма приходили?

— Писал. Скоро и сам вернется… Справим той и вас пригласим на праздник.

— Очень хорошо, Акджагуль. Сейчас мы сделаем внутреннее кепбе. Для тебя.

— Зачем?! — воскликнула Акджагуль. — Я ни на минуту не могу оставаться, мне надо ехать!

Тоненько заржал жеребенок. Акджагуль совсем про него забыла и мысленно упрекнула себя: "Если не присматриваешь за ним, для чего везла? За собой углядеть не можешь, а туда же, скотине хочешь помочь…" Малыш снова жалобно заплакал. "Бедняжка, сколько времени не ел. Чем же его покормить?" — подумала Акджагуль.

Громкоголосый продолжал раскапывать песок, извлекая из ямы бочку с водой, посуду, чайник, казан и кумган. Кувшин с широким горлом был доверху наполнен каурмой. Акджагуль уже ничему не удивлялась.

— Жеребенок голоден. Нельзя ли его чем-нибудь покормить? — робея и глядя в сторону, сказала она. — Бедняжка совсем ослаб.

— У меня неотложное дело, мне нужно идти. А ты лучше вскипяти чай, — не отвечая на ее просьбу, сказал громкоголосый. И, не дожидаясь согласия, взял лопату и направился по дороге, что вела к колодцу.

Акджагуль осталась одна. Ей ничего не хотелось делать. Она присела возле жеребенка, нежно гладила его острую спинку, шею. Мягкими губами жеребенок взял палец Акджагуль, принялся сосать. Через некоторое время он снова жалобно заржал. На его голос вдруг отозвалась одна из кобыл. "А что, если подпустить к ней жеребенка? — подумала Акджагуль. — Кажется, в сказке было такое: козленок-сирота пососал яловую козу, и у той появилось молоко". Акджагуль подвела жеребенка к кобыле. Лошадь фыркала и не сводила глаз с малыша. Едва коснувшись губами соска, он яростно ткнул мордочкой вымя. Бедная кобыла подняла заднюю ногу, вся напряглась. Жеребенок не получил молока и жадно тыкался в вымя, тянул сосок, а у кобылы от боли выступили слезы. Как ни терпелива она была, но не выдержала и стала лягаться, едва не зашибив Акджагуль. А жеребенок продолжал яростно тянуть сосок, толкаться между ног кобылы. Акджагуль наблюдала за малышом, и это зрелище немного отвлекло ее от мыслей о доме, о свекрови, о Гунче. Она подошла к кобыле, принялась гладить спину, низ живота. Рука ее почувствовала набухшие жилы. "Может, у нее был жеребенок, — подумала Акджагуль, — да эти бандиты отняли его. Если малыш начнет сосать, то молоко обязательно появится. Как было бы хорошо: одним сиротой на свете стало бы меньше, и бедная мать нашла бы дитя…"

Видимо, жеребенок получил немного молока, потому что принялся весело скакать, задрав хвостик. Кобыла следила за ним и фыркала, когда он отбегал подальше. Наверное, признала малыша.

Стемнело, но громкоголосый не возвращался. Акджагуль боялась войти в темную кибитку и сидела возле лошадей. Отсюда она видела, как громкоголосый, стоя на вершине бархана, что есть силы откидывал лопатой песок. "Что он делает? — не понимала Акджагуль. — Какая у него цель? Неужели он тоже… как Моджек?"

Акджагуль испугалась страшной догадки. Громкоголосый вернулся в полночь.

— Знаешь, Акджагуль, — с гордостью начал он, — на той дороге, что спускается к колодцу, я вырыл ловушку. Если кто-то появится с той стороны, то обязательно свалится в яму. С лошадью и с хозяином что-нибудь приключится. Обязательно.

Акджагуль слушала молча. У нее словно глаза открылись. Теперь она опасалась этого человека.

— Ни о чем не беспокойся, — говорил громкоголосый, придвигаясь к ней. — Ты думаешь, что я не смогу сделать тебя счастливой?

— Нет, почему же? Я вам верю, — испуганно отвечала Акджагуль. — Но мне нельзя оставаться здесь ни минуты. Тоска одолевает меня.

— Погоди, ты будешь счастлива.

Громкоголосый зажег керосиновую лампу. Во внутренней комнате приготовил постель для Акджагуль, в углу другого кепбе — для себя. Он заснул мгновенно. Наработавшись за день, громкоголосый оглушительно храпел. Через некоторое время он дико закричал во сне:

— Не стреляй, браток! Не стреляй!

Акджагуль не спалось. Пораженная его криком, она вскочила с постели и выглянула из своего кепбе. Громкоголосый спал.

Она вернулась назад.

— Браток, прошу тебя, не стреляй! Не стреляй! — снова повторился отчаянный вопль.

Знакомые слова. Сегодня их выкрикивал Моджек. Моджек называл его дорогим братом, а кого умоляет громкоголосый, кого он зовет? Он снова закричал, и Акджагуль поняла, что надо его разбудить.

— Ага, ага, проснитесь!

— А, что? Окружили? Милиционеры? Ах, проклятые! — Вне себя от страха человек вскочил, схватил автомат, который был у него под рукой, подбежал к двери. — Не подходите! Всех перестреляю! — заорал он.

— Там никого нет, — тихо сказала Акджагуль, стараясь успокоить его.

— A-а, вы зашли в тыл! — И громкоголосый развернулся, направив автомат на Акджагуль. — Стреляю!

— Ага, дорогой, опомнись! Это я, Акджагуль!

— Какая Акджагуль?

— Ой, что с вами, ага? Вы и меня не узнаете?

Громкоголосый бессильно опустился на кошму, приложил руку ко лбу. Он силился вспомнить, что успел наговорить в беспамятстве.

— Что я наговорил?

— Ничего… Вы кричали во сне…

Акджагуль ненадолго уснула на рассвете, думая о том, кто же этот страшный человек. Едва заснула, как ее разбудил ружейный выстрел.

Один. Второй. И вскоре в кепбе потянуло гарью.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

В Тамлы они не обнаружили следов пребывания людей. Клычли расстроился. "Похоже, мы ищем с завязанными глазами, в темноте размахиваем руками. Бандиты у нас под боком занимаются самоуправством, а мы не можем их схватить, — упрекал себя Клычли. — Эта степь принадлежит нам. Однако сейчас служит им защитой. Мы знаем эти дороги, но бандиты заставляют нас плутать. Сами виноваты: почему до сих пор не выловили мерзавцев? Надо было поднять народ, всем выйти на поимку. И начальство сказало бы нам спасибо, и мы избавились бы от грабежей и насилий. Эх, сосунки несмышленые! Два милиционера объезжали села, а нам и довольно. Да кто лучше нас знает окрестную степь? Откуда приезжему человеку знать эти дороги? Если бы ты наблюдал за каждым колодцем да вылавливал бандитов, не случилось бы такого позора. А ты гоняешься за дезертиром лишь после того, как он вцепил в тебя свои зубы и ты отведал его яда. Разве Моджек не приходил к себе домой? Можно было изловить его. Нашлись бы люди, которые его выследили. Как не случиться беде, если в селе объявился дезертир? Ах, какие мы все же беспечные! Вернее, не беспечные, а безответственные. И не просто безответственные, а преступно безответственные. Преступник и тот человек, который укрывал в своем доме предателя, — таков и ты, Клычли!

— Что дальше делать будем? — милиционер пристально глядел в глаза Клычли. — А не помогаем ли мы бандиту, пока ищем его не в том месте?

— Если ты мне не доверяешь, покажи верный путь. Если ты приведешь Моджека, я готов съесть его живьем!

Эти слова не произвели никакого впечатления на милиционера, он продолжал выговаривать:

— Тому поверили, этому поверили, и вдруг сорвались, поехали. Надо было действовать продуманно, по плану. Это дело на "ура!" не возьмешь. Куда теперь направимся?

Клычли понимал, что сейчас не время препираться с милиционером, однако было горько, что после стольких поисков ему не доверяют. И от этого ненависть к Моджеку стала только сильнее. В досаде сдернул он папаху с головы, вынул тюбетейку, вытряс об луку седла и снова надел.

— Я предлагаю ехать в Керпичли, — сказал он. — Я почему-то уверен, Моджек там. Если там его нет, то и не знаю, где искать.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Акджагуль подбежала к двери, выглянула наружу.

— Отойди! Умереть хочешь, что ли? — сердито прикрикнул на нее громкоголосый.

— Кто это?

— Как ты думаешь, кто в пустыне ходит с оружием?

— Бандиты?

— Назад!

Акджагуль отошла от двери. Сердце ее сильно стучало. Громкоголосый тщательно прицеливался. Прежде чем он успел нажать спусковой крючок, Акджагуль зажмурилась и села на пол. То ли грохнул выстрел, то ли в голове у нее все взорвалось, она была оглушена. Через некоторое время она открыла глаза и увидела возле горки саксаула жеребенка, который бился в ногах лошадей. Не помня себя, Акджагуль выбежала из кепбе.

— Стой! Куда ты? — кричал ей вслед громкоголосый. Но Акджагуль не слышала. — Стой, стрелять буду!

Она была возле малыша. Наклонилась, хотела поднять его, по, увидев струящуюся кровь, в растерянности выпрямилась. И в этот миг ее окликнули:

— Акджагуль!

Она не сразу поняла, откуда донесся голос. Оглянулась к кепбе. Громкоголосый махнул ей, зовя назад.

— Жеребенок в крови! — крикнула она, не трогаясь с места.

— Пусть валяется! Иди сюда!

— Акджагуль, это я, — снова окликнули ее.

— Ой, Клычли-ага, не прячьтесь за дровами! — Акджагуль узнала председателя и, повернувшись к кепбе, радостно крикнула громкоголосому: — Это наши! Это Клычли-ага, председатель колхоза! Не стреляй!

Громкоголосый не вышел из кепбе.

— Вернись! — крикнул он. — Иначе застрелю!

— Ты что, спятил? Это наш председатель!

Ответом ей был выстрел. Просвистела пуля, Акджагуль невольно присела.

— Ползи ко мне! — позвал Клычли. — Осторожнее.

Тем временем милиционер прицелился и выстрелил в открытую дверь. Громкоголосый в испуге отпрянул. Милиционер выстрелил еще раз. Акджагуль подползла к ним. Клычли протянул ей руку, подтащил к дровам.

— Я отомщу сейчас Моджеку за все.

— Моджека здесь нет, — сказала Акджагуль.

— Разве не он похитил тебя?

— Он.

— Кто же засел в кепбе? Чего ты нас путаешь? — недоумевая, спросил Клычли.

— Этот человек вырвал меня из рук Моджека.

— А где Моджек?

— Он застрелил Моджека как собаку, — отвечала Акджагуль. — Я не разберусь в нем. Мне сказал, что преследует бандитов, а теперь стреляет в вас.

— Ошибаешься. Он уже опомнился и теперь знает, что делает, — заговорил следователь. — Собака собаке на хвост не наступит, а эти, чтобы спасти свою шкуру, готовы друг друга перебить.

— Возьмите двух лошадей и идите в обход, — обратился к Клычли милиционер. — Мы сами с ним справимся. Если вы хоть минутой раньше уедете, и то польза.

Акджагуль заколебалась: бросить товарищей?

— Чем он вооружен? — спросил милиционер.

— До зубов вооружен. И винтовка, и автомат, да еще Моджеков автомат, две винтовки и наган.

Акджагуль замолчала и посмотрела в сторону кепбе, где засел громкоголосый. Нет, не могла она понять, что это за человек. Бандит или сумасшедший? Если бандит, то почему убил Моджека?

— У него еще есть тяжелый хурджун. Наверное, там патроны, — добавила она.

— Хорошо, что он не знает, сколько нас. Возьмем его измором. Он нам нужен живым, — следователь посмотрел на Акджагуль. — Его поведение, понятно. Убив Моджека, он решил завладеть тобой. Поэтому и не сказал, что тоже бандит. Уловка лисы. Они теперь будут прикидываться. Один назовется заготовителем, другой — чабаном, третий — кумли.

— Он так и сказал: "Заготовитель", — и притащил целый мешок шкурок. — Акджагуль рассмеялась.

— Кем только они теперь не называют себя.

В это время из кепбе грянули выстрелы. Видимо, громкоголосый понял, что упустил Акджагуль, и стрелял в яростном отчаянии. Он злился на себя за то, что его застали врасплох. Не думал, что так получится. Хотел взять Акджагуль в жены и зажить спокойно. И почему вчера не положил ее к себе в постель? Она ведь понятливая женщина, не стала бы сопротивляться. "Не удержал ты птицу счастья, которая села на твою голову, теперь все кончено".

Сколько же их? Да сколько бы ни было, он всех перестреляет, лишь бы сохранить Акджагуль. Какой-то бандит столько времени готовил жилье возле этого колодца. Неужели и ему, громкоголосому, не суждено пожить в — приготовленном доме? Нет, не надо было останавливаться так близко. Надо было двигаться дальше на север, куда не ступает нога сельчан. И он решил, что доберется до самого Васа, если сумеет завладеть Акджагуль. Там будто бы есть целые селения таких же, как он, и никто их не трогает…

— Не задерживайтесь, поезжайте, — поддержал следователь милиционера. — Перед нами не крепость, которую нужно брать штурмом. Нам не впервой иметь дело с бандитами. Заставим его выйти с поднятыми руками.

Клычли разделил припасы — воду и еду.

— Вот ваш провиант, — сказал он, укладывая продукты под дровами. — Желаем удачи!

— И вам счастливого пути!

— Да будет так!

Акджагуль впереди, Клычли за нею, поводья обеих лошадей он держит в руке. Покинув укрытие, они, пригнувшись, направились по дороге, что вела на вершину бархана.

Громкоголосый не понимал, что происходит. Он решил, что уходят все, и почувствовал облегчение. "Лишь бы спастись. Не Акджагуль, так другая найдется", — подумал он, глядя вслед путникам. И стрелять не стал. Успокоившись, переступил порог своего кепбе. Сухо щелкнул выстрел, и он почувствовал ожог под мышкой.

Прыжок — и он уже в кепбе. "Обманули! Меня, дурака, обманули!" В ярости схватился за автомат. Это оружие он берег на крайний случай.

Сначала пыль взвихрилась над дровами. Затем он выпустил очередь по карабкавшимся на бархан Акджагуль и Клычли, но не причинил им вреда. Только взлетели султанчики песка. Тогда он отложил автомат.

Взяв пятизарядную винтовку, лёг на живот и прицелился. Прорезь мушки наведена на алое платье Акджагуль.

Хромой, шедший следом за Акджагуль, мешал ему. Он затаил дыхание, приклад винтовки врос в плечо. Палец нажал спусковой крючок…

…В этот момент Клычли достиг высоты. Глубоко вдыхая воздух, он обернулся назад и поглядел туда, где смерть изготовилась оборвать чью-то жизнь.

В темном проеме кепбе сверкнула огненная вспышка. Клычли знал, что это за вспышка. Под Сталинградом фашист вот так же целился ему в сердце. Грудь его вдруг обдало жаром. Клычли не видел ни дороги, ни зарослей, перед его глазами предстал хлопчатник Акджагуль. "То красное, что сверкнуло мне, наверное, цветы хлопчатника. Да, конечно, цветы. Но как они очутились здесь?"

— Вай! — пронзительно закричала Акджагуль.

"Значит, Акджагуль жива. Пуля досталась мне… Добро… Ты однажды ушел от этой пули, Клычли… Довольно! Акджагуль должна жить…"

— Акджа…

— Вай…

— А-а…

Степные дороги, пройденные Клычли, уходили вдаль: от колодца к колодцу, от стойбища к стойбищу, в далекие села. И вдруг все они собрались и остановились у его ног.

"Ах, степные дороги, степные дороги! Как вы прекрасны!.."