Степные дороги - дороги судьбы (роман в повестях)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Огульбиби не знает, приснилось ей все это или ©произошло наяву. Многих из тех, кого она знала, уже нет в живых, их лица стерлись в ее памяти. Могила Беркели давно сровнялась с землей.

Огульбиби поднялась на рассвете. Никто не видел, как она притворила дверь и вышла на дорогу, по которой когда-то приехала в это село. Степная дорога привела ее сюда из пустыни.

Они с Шатлыком приехали на верблюде. В необъятной пустыне ей было тогда одиноко. Ее тянуло к людям.

Как удивительно устроен мир! Сейчас она хотела увидеть ту безмолвную степь.

Арык на северной окраине села, в который стекают грунтовые воды, для всех — и для приезжающих в село, и для уезжающих — удобное место, где можно постоять, оглядеться, собраться с мыслями. И Огульбиби замедлила шаги возле арыка. В густых прибрежных зарослях что-то темнело, наверное, верблюд. Глядя на деревья, видишь, что подступает осень. Тутовник еще золотисто-желтый, а урюк уже сбросил листву. Над делянками люцерны вспархивают стаи воробьев. И хлопчатник готовится к зиме. Правда, кое-где на не побитых морозом в устах распустились запоздалые цветы. Но нет у них летней яркости.

Короткий обжигающий зной осеннего дня прогнал ночную прохладу на дно арыка, под сень колючек и камыша. Огульбиби отерла влажное от пота лицо концом платка и двинулась дальше. Свежий северный ветерок ударил в грудь, и Огульбиби стало полегче. Перед ней распростерлась знакомая, милая сердцу степная дорога. По обочинам растут колючки. В колючках и на степных полях пасется скот. Коровам и верблюдам здесь раздолье.

Вон они стоят среди колючек. Берут мягкими губами ветвь и обрывают спелые зерна. Потом поднимают голову и долго пережевывают. Кроткими глазами глядят на Огульбиби.

С тех пор как Огульбиби помнит себя, помнит она и верблюда. И на эту степную дорогу, что повела ее в жизнь, Огульбиби вышла на верблюде. И сегодня, когда тоска по степи потянула ее из дома, первым ей повстречался верблюд. Чистое животное. Бесхитростное и спокойное, как сама степь. Сейчас каждый стремится обзавестись машиной. А верблюд тебе — и транспорт, и мясо, и молоко, и шерсть.

Не забудет Огульбиби того верблюда, который привез ее в это село. И день тот незабываем.

Шатлык умыкнул Огульбиби. Сейчас она вспоминает об этом, и чудится ей, будто бы ничего не было, все на сон похоже.

…Огульбиби поднялась на бархан, что окаймлял низину с колодцем, и не нашла там Шатлыка. Сердце у нее екнуло, бешено застучало, узелок стал тяжелым, врезался в бок. Она в растерянности огляделась по сторонам. И тут увидела его в зарослях астрагала. Он ничком лежал на земле. "Ой, что это с ним?"

— Я мечтал, какой прекрасной будет наша жизнь. Со звездами советовался. Они пожелали нам счастливого пути. Идем, Огульбиби-джан, идем! — Шатлык пружинисто вскочил на ноги.

Всякий раз, когда Шатлык брал ее руки в свои, Огульбиби испытывала и смущение, и горячую радость. Прикосновение Шатлыка волновало ее. Она в стеснении прикрывалась ладонью, опускалась на корточки и прятала лицо в подол платья либо пыталась вырваться и убежать.

Вот и сейчас она не могла побороть смущения и посмотреть на Шатлыка, о котором думала всю ночь. В мечтах своих она представляла, как встретится с ним на рассвете, как будет глядеть ему в глаза. А сейчас, вместо того чтобы ответить Шатлыку: "И я тебя люблю", она сказала:

— Пошли. Когда наступит зной, идти будет трудно.

От крошечного — в пять кибиток — селения Огульбиби до колхоза, где работал Шатлык, путь неблизкий, около ста километров. В летнее время по этой дороге двигались только ночами. Днем идти было мучительно жарко, недолго и погибнуть. Шатлыку это было неведомо, но Огульбиби — дочь кумли — знала. В колхоз ездили на лошадях или верблюдах, а они с Шатлыком отправились пешком.

— Гляди, верблюд! — воскликнул Шатлык.

Недалеко от дороги пасся одногорбый верблюд.

— Давай поедем на нем, — предложила Огульбиби.

— Нас сочтут ворами, — возразил Шатлык.

— А разве ты не вор? — засмеялась Огульбиби.

Она не знала, чей это верблюд, но, чтобы успокоить Шатлыка, сказала:

— Верблюд всегда найдет дорогу к дому. Поехали. Как доберемся до твоего села, накормим его, напоим и отправим назад. Бывает, приедут к нам издалека, купят верблюда, а спустя год некоторые из них возвращаются назад.

Степные верблюды бывают обычно диковатыми. Они не знают загона, ходят на воле круглый год. Их не седлают. Но этот, видно, побывал в чужих местах, привык к рукам. Он покорно опустился на колени. Огульбиби села перед горбом, Шатлык позади. Едут лицом друг к другу. Еще ни разу она так близко не рассматривала Шатлыка. Хоть бы не кончалась эта дорога, чтобы ей всю жизнь смотреть Шатлыку в глаза! Казалось, все вокруг разделяло ее радость. И зной не такой беспощадный, просто приятное тепло окутывает их. И жажда не мучит, и есть не хочется. Они вкушали сладость близости. Огульбиби ни о чем не думала — какая разница, куда ехать, у кого в доме жить, где работать. Шатлык рядом, и больше ничто не заботит Огульбиби. Поэтому она не сразу обратила внимание на черные точечки, возникшие в отдалении. Сначала она подумала, что гонят отару. Но овцы так не движутся. Она не почувствовала испуга, но тревога кольнула сердце: "Что, если они сочли себя оскорбленными? Женщины могли начать стыдить и попрекать своих мужей, чтобы вступились за честь. Пусть я погибну, лишь бы Шатлыка не тронули".

У всадников низко надвинуты черные тельпеки. Когда они приблизились, Огульбиби увидела, что у всех тельпеки повязаны платками. Это недобрый знак.

— За нами погоня, — сказала Огульбиби.

Шатлык быстро обернулся назад:

— Вон тот, который впереди, не Халык ли? Вчера он повесил вашу собаку.

— Я ничего не вижу, — со стоном отвечала Огульбиби, склонив голову на горб верблюда.

Заслышав дробь конских копыт, верблюд забеспокоился и пустился бежать. Шатлык с трудом удерживал Огульбиби. И остановиться нельзя, и соскочить на ходу невозможно.

Халык обошел их и с размаху стегнул верблюда плетью по морде. Раз и еще, еще! Бедное животное взревело от нестерпимой боли и рухнуло на колени. Халыку только того и нужно было. Спрыгнув с коня, он зашел Шатлыку со спины и опрокинул его на землю. Тут подоспели остальные преследователи.

Когда Огульбиби открыла глаза, дорога была пуста, Шатлыка она нашла на обочине, в зарослях затоптанного саксаула. Он лежал без памяти, глаза закрыты, только веки чуть заметно подергивались.

— Нас никто не сможет разлучить… Мы вместе, мы вместе… — шептала Огульбиби, обнимая окровавленное тело.

Она была растеряна, Шатлык не открывал глаз. Кто-то сильно потянул ее за платье. Огульбиби оглянулась.

— Ах ты, мой милый! — воскликнула она, увидев, что это верблюд тянет ее за подол и тихонько ревет. — Провидец ты, что ли… Ну, чок!..

Кое-как Огульбиби втащила Шатлыка на спину верблюда и села сама.

— Чу! — приказала она и ударила пятками в бок.

Верблюд поднялся и двинулся вперед. Ей было безразлично, куда он идет, лишь бы привел к людям.

Верблюд шел всю ночь. На рассвете они прибыли в какое-то селение. Навстречу им с лаем выбежали собаки, норовя схватить верблюда за ноги, но он горделиво шествовал, не обращая на них внимания. И тогда собаки постепенно стали отставать, каждая у своего дома.

Умный верблюд зашел в какой-то загон, сплетенный из гибких прутьев гребенчука, и опустился на колени.

Огульбиби не знала, на что решиться, снять Шатлыка или не тревожить его. Загон, куда они вошли, принадлежал погонщику верблюдов. На шум из дома выскочили хозяева, а потом во двор сбежались соседи. Женщины окружили Огульбиби. Мужчины хлопотали вокруг Шатлыка. Его перенесли на арбу и увезли в районную больницу. Пока он не поправился, Огульбиби: оставалась подле него. И как только его выписали, они сыграли свадьбу.

Она вспоминает эти дни, и в душе ее вновь возникает ощущение счастья, которым полно было все ее существо. И не верится, что все это когда-то действительно было.

С младенчества Огульбиби росла в нужде. Судьба словно испытывала на ней, насколько способен человек выносить тяготы. Заботы всегда держали ее за ворот, висли на плечах. С юных лет Огульбиби привыкла все трудности и печали одолевать в работе. Она не щадила себя, никогда не думала о своей выгоде. Правильно ли она жила?..

Шатлык не вернулся с войны. Ей было только двадцать пять лет, когда пришло письмо от командира подразделения, где служил Шатлык. "Пропал без вести", — писал командир.

Она могла построить новую семью, но не сделала этого. Правильно ли она поступила?..

Огульбиби облокотилась на перила бетонного моста, перекинутого через дренажный канал. В спокойной воде отразилось ее лицо. Из-под ног сорвался и упал в воду увесистый камень. Не скоро успокоилась вода, не сразу проступило четкое отражение высокого неба с облаками и лица Огульбиби. И вот снова перед ней зеркальная гладь. Видны лежащие на дне камешки, снуют мальки, даже красные цветы ее платка можно различить. "Чистая вода ничего не таит, — подумала Огульбиби. — Если бы и люди были такими. Как легко жилось бы и работалось. Вот гляжу в воду и вижу себя. Но ведь вода не показывает, что я за человек. Кто я, что сделала для людей? Для чего жила? Какой след оставлю на земле? Вспомнят ли добром мое имя?"

Со стороны села долетели звуки знакомой мелодии. Это по радио передавали народные песни. Огульбиби любила музыку. В звуках оживало для нее минувшее, слышался смех Хуммед-джана, голос Шатлыка, кипение жизни.

Продолжая вспоминать, Огульбиби шла в степь по знакомой дороге. "Здесь должен быть колодец", — подумала она. В тот день, когда они везли Шатлыка в больницу, арбу остановили возле него, и все пили воду. Колодец был обложен камнем. Вода в нем оказалась необыкновенно вкусной. Шатлык словно живительного лекарства выпил. "Интересно, сохранился ли он или давно засыпай?"

Каменный колодец был цел, но запущен, забыт людьми. Кладка частично осыпалась. Огульбиби склонилась над колодцем. Сколько веток набросано, сколько камней упало! Но вода все же поблескивает.

Когда Огульбиби жила в песках, ей приходилось лазать в колодцы. Она умела их чистить. Ох и глубоки же колодцы в пустыне: сто — сто пятьдесят маховых сажен! Опускаешься в ствол, и — прощай белый свет! Чистить колодцы считается благородным делом, и Огульбиби, зажмурив глаза, садилась в широкое кожаное ведро — гова и опускалась на дно. Как ни храбрись, а дело это рискованное. В плетеных стенках колодцев нередко гнездились змеи, иногда в глубине скапливались ядовитые газы, от которых замирало дыхание. Когда-то существовало правило: в колодец, который хотели почистить, первым опускали козленка. Если он оставался жив, то можно было приступать к делу.

"Дальше не пойду, пока не вычищу его. Он еще пригодится людям. Скотине вода будет, и то польза. Разве питьевой воды у нас в достатке?" И Огульбиби повернула к дому. Она не спешила. Шла, не чувствуя ни зноя, ни жажды. Она возвращалась и новыми глазами глядела на каждый саженец, на каждое дерево, на все вокруг. И когда ступила на окраину села, ей почудилось, будто пришла она в какое-то незнакомое место. С любовью смотрела она на малышей, игравших возле домов. В их смехе слышался ей звонкий голос Хуммед-джана. Окна школы открыты. Идет урок. Она слышит голос учителя и вспоминает Шатлыка. Огульбиби непроизвольно заглянула в окно, словно Шатлык действительно мог быть в классе. Из дверей школы вышли старшеклассницы и почтительно поздоровались с ней.

— Огульбиби-эдже, когда же вы придете взглянуть на ковер, который мы начали ткать? — спросила одна.

Этот день пролетел быстро. Она вернулась домой, когда солнце уже закатилось и стало совсем темно. Огульбиби легла в постель, закрыла глаза, но сон не шел. "В прежние годы, бывало, от усталости заснуть не можешь, лежишь и слушаешь пение сверчков, а почему теперь они не поют? Может, на зиму засыпают? И соседский сын обычно допоздна не выключает приемник, а сегодня и у них тихо".

Огульбиби ворочалась с боку на бок. В молодости она вспоминала объятия мужа. Теперь уже почти не помнит, как Шатлык обнимал ее. Многие годы каждый вечер, стеля постель, возле своей подушки она клала подушку Шатлыка. Самой себя стыдилась, будто рядом ложился еще кто-то, и быстро засыпала. Подушка пахла Шатлыком, и Огульбиби ни разу не выстирала наволочку. Она боялась — выстирает, и дух Шатлыка уйдет. Теперь от подушки пахнет затхлым. Когда она впервые поняла это, ей сделалось тоскливо-одиноко.

Покой не шел к ней, мысли одна за другой сплетались, не давали забыться. Снова и снова Огульбиби задавала вопросы, которые пришли к ней, когда она стояла на бетонном мосту и глядела в прозрачную воду.

Для чего ты жила? Как ты жила?

ГЛАВА ВТОРАЯ

Ребятишки, которым исполнилось восемь, с нетерпением ожидали первого сентября. Огульбиби по пальцам считала оставшиеся дни. Поначалу она не соглашалась с Шатлыком. "Как я сяду за одну парту с несмышленышами? Стыдно мне". Она не сразу поняла, что учиться непременно нужно. "Ты должна много знать, быть мне советчицей. Мне не нужна жена, которая ничем, кроме кухни, не интересуется", — говорил ей Шатлык. Еще в больнице он начал учить ее азбуке. Она быстро запомнила буквы и скоро уже читала по слогам.

Когда Шатлык привел Огульбиби в школу и объявил, что его жена будет учиться вместе с детьми, все в учительской удивились.

— А где была эта девушка до сих пор? Как ей удалось не окончить ни одного класса? Или она с неба свалилась? — шутливо спросил директор.

— Эта девушка — кумли, товарищ директор, — серьезно отвечал Шатлык. — Круглая сирота. Никто не думал об ее образовании. Я привез Огульбиби из песков. Ей надо учиться. Она очень способная. А мастерица какая! Приходите посмотреть, какие ковры она ткет.

— Ну что ж, пусть учится и руководит школьным ковроткацким кружком, — сказал директор. — Нам очень нужна учительница-ковровщица. Вот как славно получилось.

Огульбиби училась и обучала девушек. Ковры, сотканные ее ученицами, были показаны на республиканской выставке.

Шатлык помогал Огульбиби заниматься, ускоренно овладевать программой.

Она успела окончить семь классов. К тому времени Хуммеду пошел третий годок На лето Шатлык был направлен в колхозный пионерский лагерь, Огульбиби думала, что там работа такая же, как и в школе: полдня Шатлык будет с ребятами, а потом дома. Пионерский лагерь — дело новое, неслыханное в селе. Огульбиби ошиблась. Шатлык появился поздним вечером и скоро ушел опять.

— Нельзя оставлять детей, — объяснил он. — Ай, отработаю до конца смены и пойду в отпуск. Поедем куда-нибудь, страну посмотрим. Я и сам еще ничего не видел.

В одно воскресное утро он пришел с потемневшим лицом. В дом не зашел, отправился к арыку, вдоль которого они посадили дыни. Огульбиби ни разу не видела Шатлыка в таком состоянии. Она не знала, как к нему подступиться, как спросить, отчего он такой расстроенный. Тревога охватила ее. Забыла налить воды в кум-ган, так и поставила его на огонь. Не расстелила на секи дастархан и вместо чайника и пиалы принесла чашку с ложкой. Видела, что Шатлык держит в руках дыню, не догадалась подать нож. Сердце ее, предчувствуя несчастье, рвалось из груди. Она не вынесла бы молчания. Хорошо, что Шатлык сам заговорил.

— Милая… — начал он и осекся.

Она порывисто подсела к нему.

— Ну, что случилось?

Она боялась, что в лагере какая-то беда.

— Война…

— Какая война? — переспросила машинально, не осознав в первый момент страшного известия.

— Фашисты вероломно напали на нашу страну.

Огульбиби не могла осмыслить его слова. Из книг, учебников она знала, что наша страна огромная, такая большая, что когда на Дальнем Востоке восходит солнце, в Туркменистане еще темная ночь. Знала и все-такп не могла представить эти необъятные просторы. II сейчас не могла понять, коснется ли война их.

— И к нам они придут? — спросила неуверенно.

Шатлык нахмурился и сердито глянул на Огульбиби.

Она почувствовала, что сказала не то, повернуласьк кумгану.

— Если выстрелят на Чукотке или на Балтике, у нас здесь брызнут слезы, — заговорил Шатлык, досадуя на жену. — Наша Родина не только Каракумы. Вот эта скамейка, на которой я сижу, — из сибирской древесины. Сибирь — тоже наша Родина! И древесину, и многое другое посылают нам братья. Сколько раз я объяснял тебе.

Он замолчал и мысленно отругал себя: "Разве можно сердиться и обижать ее? Ты же собрался на фронт… Если бы у нее не было тяги к знаниям, разве могла бы она так скоро окончить семилетку? Сознание у нее растет, а ты обвиняешь ее в непонимании каких-то вещей. Если она не остановится в своем развитии, то понятие Родина со временем наполнится для нее новым смыслом. Лучше подумай, как сказать ей, что уходишь воевать?"

— Огульбиби, подойди ко мне.

— А? Что? Ты решил, что я не расстроилась?

— Нет, я так не думаю. Ты извини меня, — в голосе Шатлыка сожаление, — я не сдержался. Ты же сама знаешь, сколько врагов у нашей страны. Гитлер заключил с нами договор, а теперь нарушил его…

И все равно Огульбиби не могла представить, что такое война, что станется с ними. Ей довольно было ощущения свалившейся беды. Она не знала, что сказать Шатлыку, чем надо заняться.

— Я был в сельсовете и записался добровольцем. Пока не добьем фашиста, назад не вернемся… Ну-ка, принеси нож, разрежем дыню. А где Хуммед-джан?

Маленький Хуммед лепетал о войне, о том, что он тоже будет воевать.

— И я с тобой, — сказал он, обнимая за шею отца и заглядывая ему в глаза.

— Тебе надо подрасти, сынок. А с кем же мама останется? Я уйду, а в доме нужен мужчина. Ты должен помогать маме.

— Нет, я с тобой, — говорил Хуммед. — Я тоже умею драться. Вот так! Вот так! — Он сжал кулачки и принялся размахивать руками.

— На войне гибнут… — Огульбиби испуганно осеклась и трижды поплевала за пазуху: "О боже, о чем я говорю! Пусть никто не погибнет, и мой тоже…"

Шатлык смотрел, как Огульбиби хлопочет во дворе, и думал: "Она не понимает, что такое разлука. Ей кажется, что уйти на войну — все равно что отправиться в лагерь. Если б она знала, что расстаемся не на месяц, а надолго, может… она обняла бы меня и не отпускала. Эх, Огульбиби-джан, желанная моя! С тобой я забыл сиротство. Ты дала мне дом, сына. Заботливая моя, ты не позволяла волосу упасть с моей головы. Что ждет нас?"

— Огульбиби, надо сложить вещи, — сказал Шатлык, идя в дом.

— И мне надо сложить, — отозвался Хуммед.

— Нет, сынок, иди поиграй с ребятишками, — отвечал ему отец.

Малыш надулся, но перечить не осмелился.

Тихо ступая, Огульбиби последовала за мужем. Шла растерянная, застенчивая, будто на первое свидание. Шатлык лёг в постель. Огульбиби, потупившись, стала рядом. Он молча привлек ее к себе, усадил, обнял за плечи.

— Война будет жестокой, дорогая. Без меня тебе будет трудно.

Слезы навернулись на глаза Огульбиби. Сердце билось, как птица в неволе. Шатлык обнял ее обеими руками, прижал к груди.

— Не плачь, Огульбиби-джан, будь мужественной…

— Кто у меня есть, кроме тебя и Хуммеда? Возьми и нас с собой. Варить вам буду, стирать… Не оставляй меня в чужом селе одну.

Из глаз ее бежали слезы. Она не утирала их. Шатлык молча припал к ее губам. Они были неживыми. Его поразило мгновенное преображение жены. Подобно цветку, вянущему, едва дохнет на него мертвящий холод, Огульбиби поникла, потемнела. Чем мог он утешить ее? Прощаясь с женой, Шатлык не хотел запомнить ее заплаканной.

— Если бы можно было забрать вас, я ни на минуту не оставил бы тебя одну, цветок мой. Но это невозможно. Я мечтал поехать с тобой в Москву и деньги отпускные приберег. Но придется отложить путешествие на другое время. Не плачь, не огорчай меня. Сделай так, чтобы я помнил тебя улыбающейся.

— Ты уходишь воевать, чему же мне радоваться? Уж не смеешься ли ты надо мной? Думаешь, что я совсем глупая, — ответила Огульбиби, заливаясь слезами.

Ей было горько, но она покорно подчинилась желанию мужа, его ласковым сильным рукам. Никогда ей не случалось быть с мужем в постели средь бела дня. Она не могла смотреть Шатлыку в глаза, не могла заставить себя выйти из дома. Когда же выглянула во двор, то увидела Беркели. Он о чем-то разговаривал с Шатлыком.

Огульбиби недолюбливала соседа за пристальные взгляды, которые всегда ловила на себе. Противные, липкие взгляды. Упрется глазами в ее грудь, потом медленно переведет взгляд на ноги. Вот и сейчас, заметив Огульбиби на пороге, сосед так и впился в нее глазами.

— Ты там управляйся с врагом, Шатлык, ты — джигит, а мы здесь управимся, — говорил Беркели, ощупывая глазами грудь Огульбиби. — Будь спокоен.

Шатлык не понимает двусмысленности речей соседа. Он ничего не подозревает. О людях Шатлык судит по себе, считая всех чистыми в помыслах и побуждениях.

— Да, сосед, позаботься о моих, не оставь их…

Не хотела Огульбиби, чтобы Шатлык произнес эти слова. А Беркели только и ждал их. Он покрутил кончики усов, важно откашлялся, приосанился, словно хотел дать понять, что судьба Огульбиби теперь в его руках.

— А кто-нибудь еще уходит из нашего села или только ты? — спросил Беркели.

— Ай, я был первым. У нас много джигитов, которые готовы стать на защиту Родины. Посмотри, что в сельсовете творится, — ответил Шатлык, увязывая в шелковый платок вещи, которые собрала Огульбиби.

— Конечно, пойдут! Нечего болтаться в селе, когда их место на поле сражения. От двадцати пяти до сорока лет всех надо послать на фронт. А мы в тылу как-нибудь справимся, — разглагольствовал сосед. — И учителей надо отправлять. Вон Огульбиби тоже может учить. Верно я говорю?..

Болтовня соседа надоела Шатлыку. Он хмурился, молчал, но Беркели сидел как ни в чем не бывало, хихикал.

Шатлыку нужно было поговорить с женой, посоветоваться о делах, просто побыть вдвоем на прощание. Ему хотелось услышать от нее: "Ну иди. Счастливо вернуться! Не печалься о нас", — хотелось увидеть ее улыбку.

— В прежние времена новорожденному сыну дарили коня и оружие, а нынче суют игрушки да сладости. Какой из него вырастет воин, если он к оружию не приучен! Ведь так, Шатлык, или я не прав?

— Да как тебе сказать? — неопределенно отвечал Шатлык, не желая вступать в пустой спор.

— А я и говорю: война — это вам не на подготовке маршировать "ать-два". Говорят, этот гирман, прежде чем на нас напасть, сто стран завоевал. Вот это да! Нашим джигитам крепко достанется. Да, Шатлык-хан, враг у нас сильный, о-хо-хо…

Огульбиби возмутили речи соседа и его поведение. Она крепилась из последних сил, чтобы не взорваться. Между тем Беркели, не удовольствовавшись болтовней, вздумал напугать маленького Хуммеда. Ткнул в него пальцем, будто выстрелил: "Пых-пых!" От неожиданности мальчик закричал.

— Ребенок-то чем провинился? — не выдержала Огульбиби, обнимая плачущего малыша.

— Ай, Огульбиби-гелин, я считал тебя самой благовоспитанной из всех наших женщин. — Беркели поморщился. — Я пришел к вам, чтобы Шатлык не чувствовал себя одиноким оттого, что у него нет родных. К вашему дастархану собиралось много людей, а когда выпал тяжкий час, где они все? А, Шатлык? Что ты на это скажешь?

Шатлык бросил осуждающий взгляд на Огульбиби, и она, взяв Хуммеда за руку, пошла в дом. А Беркели, подобно собаке, сердитым ворчанием провожающей идущего, бубнил под нос:

— Если что случится, пусть Шатлык не говорит потом: "А ты где был, Беркели?" Для нынешней молодежи что старший, что младший — никакой разницы.

Шатлык старался умиротворить соседа. Разрезал на ломти дыню, придвинул к Беркели. Увидев перед собой раннюю дыню, Беркели бросил оценивающий взгляд на огород Шатлыка, и брови его едва заметно дрогнули. А про себя с досадой подумал: "Что у них, земля другая, что ли? Ведь не больше, чем я, трудились, а дыни почти поспели. И для чего им столько? Ни едоков, ни скотины в хозяйстве. Все пропадет, если я не помогу. Очень даже удачно, что Шатлык уходит накануне созревания дынь. Хоть бы не возвращался, пока не соберем урожай. А там виноград пойдет. Надо будет что-нибудь придумать. За дыни и виноград чабаны дадут барашков. С этого огорода можно хорошо поживиться. Да и Огульбиби…"

— Угощайся, Беркели-ага.

Беркели вздрогнул, услышав свое имя. Он весь был в сладких мечтах. Пытаясь сгладить неловкость, спросил:

— А чего им нужно от нас?

— Фашисты зарятся на наши богатства, на наши земли, — громко ответил Шатлык, надеясь, что Огульбиби выйдет из дома.

— Ай, дали бы им какие-нибудь заброшенные, ненужные земли. Для чего их дразнить?

— Выбрось из головы эти мысли, Беркели-ага. Мы не отдадим и пяди своей земли и будем защищать ее до последней капли крови. Понятно?

— Э-э, конечно, понятно…

— Ну вот и хорошо. А теперь идите домой, провожать меня не надо.

— Э, Шатлык, я думал, ты толковый джигит…

Шатлык промолчал, занявшись своими делами, а Беркели продолжал ворчливо выговаривать:

— Ничего у нас не осталось. Раньше туркмены лучше всех жили. У каждого было три-четыре жены! А теперь попробуй завести столько жен? Разве что во сне приснится. Нынче женщин что кошек развелось. Мужчин не хватит, чтобы каждой мужа дать. В прежние времена и то еле справлялись. О-хо-хо… Может, война что-нибудь изменит…

У Огульбиби лопнуло терпение. Обычно из уважения к соседу она прикусывала яшмак[16], но сейчас не хотела молчать. Распахнув дверь, стала на пороге:

— Довольно молоть чепуху! И не радуйся, что началась война, что джигиты уходят на фронт. Ты бы лучше подумал, как собственной жене мужем остаться.

Беркели не верил своим ушам, но, прочитав на лице Шатлыка одобрение, сокрушенно махнул рукой и пошел прочь. "Я тебя проучу, Огульбиби-джан. Погоди, ты еще узнаешь Беркели".

— А ты, как я погляжу, за себя постоишь и от мух отобьешься, — с улыбкой проговорил Шатлык, глядя на жену.

— Этот негодяй радуется, что началась война! А ты слушаешь его болтовню. Ты что, не знал его раньше?

— Ай, Беркели у нас человек известный.

— Поэтому я тебе вот что скажу: постарайся скорее вернуться с победой. Сам знаешь: трава не растет, коль земля без воды, скотина без присмотра, коль в доме нет хозяина. Слыхал, как он мечтает о трех-четырех женах? Дескать, все джигиты уйдут на фронт, а он останется мужем для их жен.

Шатлык молча обнял Огульбиби.

— До чего же все люди разные, — качая головой, проговорила Огульбиби.

— О чем ты?

— Ай, просто так. Одни думает о родине, а другой о женщине.

— Среди людей всегда найдутся подобные Беркели, и лет через пятьдесят они так же будут ждать момента пользоваться трудным положением.

— Значит, мы не увидим того, что ты называешь коммунизмом?

— Почему же? Коммунизм уже живет в твоем сознании, и в моем, и в сознании многих миллионов людей. Гитлер боится этого, потому и напал на нас.

Нарезанная для Беркели дыня досталась Огульбиби. Шатлык сорвал себе другую. Прибежал маленький Хуммед, и вся семья уселась полакомиться первым урожаем.

Шатлыка с каждым часом все сильнее гнетет печаль разлуки. Не в груди, а где-то под лопаткой ощущает неведомую раньше боль. Сначала он решил, что болит старая ножевая рана. Шатлык глядел на сына и жену, и боль усиливалась. И в глубине души незаметно возникло предчувствие, что он навечно расстается с ними, а в сельсовете он даже не вспомнил о них. "Хорошо, что ухожу сегодня. Еще несколько дней ожидания, и кто знает, какие мысли придут в голову. А разговоры таких, как Беркели, могут вывести из равновесия".

Только сейчас Шатлык понял, что едет под пули, что война будет беспощадной.

Он хотел попрощаться с семьей дома и уйти один, но Огульбиби воспротивилась:

— Ты не одинок, Шатлык. У тебя есть сын, есть жена. Мы тебя проводим.

И Шатлык еще раз убедился, что Огульбиби для него больше чем жена. И в душе пожалел, что стеснялся быть с ней внимательным всегда, боялся, как бы не назвали "жениным рабом". И он дал себе слово, что, если суждено ему вернуться, больше не позволит Огульбиби заниматься тяжелой работой. И воду из колодца будет сам носить, и печку зимой топить. Мужчины не хотят признаться, что эти хрупкие женщины дают им силы. "Я не верил, когда бахши пел: "И солнце мое, и луна моя, и жизнь моя — ты". Не верил и смеялся. Теперь понял: Огульбиби для меня — и солнце, и луна, и жизнь".

Перед сельсоветом собрался народ. И аксакалы пришли, и молодые джигиты, и мужчины средних лет, нет здесь только женщин. Поэтому все удивились, увидев Огульбиби рядом с Шатлыком.

Кто-то толкнул соседа в бок:

— Здорово, когда джигита провожает жена.

— Лучше скажи, что джигит не должен потакать жене, — осудил другой.

Однако симпатии всех были на стороне Огульбиби, Уходившие на войну, глядя на нее, думали о своих женах: "Проклятый обычай! Была бы она сейчас рядом со мной! Где она проливает слезы одна-одинешенька? Ну что бы случилось, если бы она проводила меня? Разве это позорно?"

Подъехало пять телег, запряженных лошадьми. На них мобилизованные должны были ехать в райцентр на вокзал. Огульбиби хотела проводить мужа до самой станции, но Шатлык стал прощаться.

— Хуммед-джан, — сказал он, держа сына на руках, — слушайся маму. Я привезу тебе большой мячик.

— Привези! — обрадовался малыш.

— Огульбиби, крепись. У меня, кроме тебя, никого нет, — тихо говорил Шатлык, лаская глазами ее помертвевшее лицо. — Ты должна сохранить наш очаг. Признаться, я только сегодня понял, что ты для меня значишь. Мужайся. Сохрани себя и Хуммед-джана.

Огульбиби молча смотрела ему в глаза, не в силах выговорить ни слова. В горле у нее стал ком.

Странную опустошенность испытывала Огульбиби. Сердце словно покинуло ее и последовало за Шатлыком. Она не могла оставаться в доме. Хуммед устроился у нее на коленях. Огульбиби гладила его шелковую головку и думала.

Как сложится ее жизнь без Шатлыка? Будто предвидя, что их ждет разлука, он многому успел научить ее. И на работу устроил. В школе она единственная учительница-женщина. Хоть и говорят о равноправии, а в селе косо поглядывают на женщину, которая вздумает принять участие в общественной работе. Поначалу Огульбиби тоже робела. Смущалась, начинала спотыкаться, когда проходила мимо мужчин. Но теперь все страхи позади. В первое время не было ни одной женщины, которая могла бы понять ее и не осудила. А теперь подрастает Гуллер. Красивая девушка, мастерица ткать ковры. Огульбиби ее учила. Гуллер сама выбрала Огульбиби себе в подруги. Хорошо, когда у взрослеющей девушки есть гельнедже — жена старшего брата. Огульбиби для Гуллер как гельнедже. У девушки нет братьев, только сестры. Старшие уже замужем. Родители ожидали сына, а родилась Гуллер. Отец так и зовет ее "сынком". В детстве на нее надевали мальчишечью рубашку в надежде, что следующий ребенок будет мальчиком. Гуллер росла, чувствуя себя в чем-то виноватой, как если бы она обманула родителей.

Дочь называют чужой женой, гостьей в родном доме. А ведь дочь ближе родителям, чем сын.

Так размышляла Огульбиби, сидя во дворе. Не слышала назойливых комаров, не чувствовала летней духоты.

"Если бы мои родители были живы, я бы их на руках носила, — думала она. — Где могила отца? Говорили, что он был чабаном. Какой-то бай приказал ему гнать отару на юг, он и пошел. Как бы он порадовался, глядя на наш дом. Ах, Шатлык!.. Встретила я тебя и сиротство забыла. А что будет теперь? Не видела я еще ни одной сироты, у которой жизнь была бы счастливой, все камни попадают в несчастного. Оба мы с ним только-только прикоснулись к счастью… Что ждет нас?"

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В первые дни после ухода Шатлыка Огульбиби плакала ночи напролет. Утром поднималась с опухшими от слез глазами.

Пришел сентябрь, начались занятия в шко-ле. Среди детворы Огульбиби забывала свою печаль. Она продолжала вести занятия в кружке, но прибавились еще уроки языка и литературы. Она заменяла мужа.

"Разве я смогу преподавать вместо Шатлыка?" — сказала она директору в ответ на его предложение. Но другого выхода не было. Огульбиби послали на курсы, и самостоятельно она готовилась по книгам Шатлыка.

Так прошел год. Шатлык сообщал, что был легко ранен, что поправился и снова вернулся в строй.

В начале января тысяча девятьсот сорок третьего года Огульбиби вызвали в правление колхоза.

— Садись, Огульбиби, — сказал председатель колхоза Сары-ага, указывая на стул. — Как дела?

— Ай, какие у меня дела? Вы сами все знаете.

— От Шатлыка есть вести?

— Пишет. Я тысячу раз благодарна судьбе за то, что получаю от него весточки.

— Конечно, как получишь письмо, на сердце легче, — неторопливо сказал председатель, наблюдая за Огульбиби.

Молодая женщина сидела на кончике стула, перебирая длинными тонкими пальцами край платка. Узкие плечи, легкая фигура. Из-под платка спускались две толстые черные косы. Широко открытые, круглые, как пиала, глаза под густыми бровями устремлены на председателя. Весь облик молодой женщины говорил о том, что Огульбиби создана для тонкой работы мастерицы-художницы.

— Вот что, Огульбиби. Я ничего не стану скрывать от тебя, — начал он, но Огульбиби вскочила со стула, прервав его:

— Что, что случилось?

— Успокойся, ничего не случилось, — ответил Сары-ага, сожалея, что перепугал ее. — Не о Шатлыке разговор.

Огульбиби опустилась на стул. В висках у нее стучало, на лбу выступила испарина. Концом платка она отерла лицо.

— Я вызвал тебя по нашим делам, — продолжал председатель, когда Огульбиби несколько успокоилась и могла выслушать его. — Ты знаешь, что колхозу увеличили план сдачи хлопка. Поэтому нам необходимо освоить и засеять дополнительно пятьдесят гектаров. Это равносильно созданию колхоза на голом месте. Нелегкая задача, сама понимаешь. Где мы возьмем сейчас молодых джигитов? А не выполнить задание нельзя. Вся надежда на женщин, стариков и подростков. Мы долго советовались и лучшего человека, чем ты, сыскать не могли. Хотим назначить тебя бригадиром. — Председатель помолчал, бросив на Огульбиби быстрый взгляд, желая понять, какое впечатление произвела на нее эта новость. — Что ты на это скажешь, сестра?

Чего угодно могла ожидать Огульбиби, идучи в правление колхоза. Могли послать со школьниками на какие-нибудь работы. Но такое предложение!

— Сары-ага! — воскликнула она. — Вы ни с кем не путаете меня? Я — и хлопок! Что я знаю о земле, кроме того, что хожу по ней? Ведь я — кумли, я никогда не сажала, не сеяла. Какой из меня бригадир? Вы, как я погляжу, совсем растерялись…

— Может, и так, растерялся. Но не делаю ошибки, когда назначаю тебя бригадиром, Огульбиби, — отвечал Сары-ага.

Он вынул из кармана гимнастерки кисет с махоркой и мундштук, скрутил цигарку, закурил. Сары-ага уже отвоевался. Он был ранен в самом начале войны и вернулся после госпиталя. До войны Сары-ага был бригадиром в здешнем колхозе и хорошо знал людей, землю.

— Те, кого мы сейчас называем колхозниками, — продолжал Сары-ага, дымя махоркой, — твои ученики. Кого, как не тебя, будут они слушаться? Ты сможешь быть настойчивой, найдешь к ним подход. Вот теперь думай сама.

— А как сеять хлопок, когда и как поливать — это знать не нужно?.. — Огульбиби хотела еще что-то добавить, но от волнения не могла говорить.

— Да разве ты одна? Я же рядом. Ты должна понять: мне не на кого опереться, некому поручить столь ответственное дело, Легко сказать: освоить пятьдесят гектаров. А время не ждет. У нас нет другого выхода. В этом году мы обязаны сдать сверх плана сто тонн хлопка… Если ты согласна, я поставлю вопрос на правлении.

— А я хотела просить вас открыть в колхозе ковровую артель. Мои ученицы могут ткать прекрасные ковры. А вы предлагаете мне дело, с которым я не справлюсь, — вежливо возразила Огульбиби. — Человек должен браться за то, что ему по плечу.

— Война, Огульбиби, нужно выполнять план. Вот победим врага, и я отдам в твое распоряжение всех девушек и женщин. Учи их, пусть ткут красивые, как мечта, ковры. А сейчас надо поднимать землю. Собери своих учеников и приступай к работе. Соглашайся!

— А школа? — спросила, уступая, Огульбиби.

— Директор понимает обстановку. Я с ним уже переговорил.

— И он согласен?

— Да.

— Ну, тогда все ясно, — сказала Огульбиби, опуская глаза. — Хорошо бы оправдать ваше доверие.

В тот же день Огульбиби утвердили на заседании правления. Бригаде выделили трактор, две пары плугов с быками. Гуллер с одноклассницами, окончившими семилетку, а также несколько замужних женщин составили бригаду Огульбиби. В бригаде было и трое мужчин: тракторист Худайназар, библиотекарь Нурлы и Беркели.

— Назначь Беркели поваром, — предложил Сары-ага. — Он мастер варить затируху и пшеничную кашу.

Огульбиби промолчала, хотя ее всю передернуло при имени соседа. Но сказать: "Мне не нужен Беркели" она не отважилась.

Назначили день выезда. Решили собраться возле дома Огульбиби. Сары-ага хотел выехать вместе с бригадой.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Огульбиби проснулась с головной болью. Спала она плохо. В душе корила себя: "Дала согласие, а о Хуммед-джане не подумала. Куда я его дену? С собой взять или оставить у кого-нибудь из соседей?" Так ничего и не решив, встретила восход солнца. Первым появился на своем грохочущем тракторе Худайназар. Едва поздоровавшись, сразу же спросил о Гуллер.

— Она еще не пришла.

— Зачем взяли в бригаду этого несчастного Нурлы? Что он умеет? Только нос свой везде сует. Если что случится, на меня не обижайтесь…

— А что может случиться? — не поняла Огульбиби. — Будет лезть не в свое дело, свяжу по рукам и ногам, и считайте, что я выбросил его в реку. Потом не говорите, что я не предупреждал.

Огульбиби не понимает, что может быть общего между Нурлы и Худайназаром. Нурлы ровесник Гуллер, ее одноклассник. Ему едва стукнуло шестнадцать. А у Худайназара за плечами четверть века. Что они не поделят? Из-за чего ссорятся?

— Может, Гуллер опаздывает, пойду приведу ее, — и Худайназар отправился к дому девушки.

В этот момент на другом конце улицы появился Нурлы. Щуплый, худосочный, отцовская телогрейка болтается на тощих плечах.

— Товарищ учитель, — заговорил Нурлы, глядя вслед удалявшемуся Худайназару.

— Зови меня по имени, Нурлы. Я теперь не учительница, а твой бригадир, — поправила его Огульбиби.

— Для нас вы всегда учительница, — ответил Нурлы, почему-то вздыхая. Не в силах оторвать взгляд от Худайназара, он продолжал: — Я хочу сказать… Этот Худайназар, учительница… Он хочет задурить голову Гуллер, Вы думаете, почему он определил ее к себе водовозом? Обещал научить водить трактор. Я говорю: не верь ему, а она спит и видит себя трактористкой. У него семья, дети, а так и пялит глаза на Гуллер. А она ничего не понимает. Не зря ведь говорится: "Глаза скотину до котла доведут, человека — до гибели".

— А ты не ошибаешься, Нурлы?

— Эх, учительница, если бы ошибался! Сам видел, он берет ее за руку, подсаживает на трактор.

— Ну, успокойся, Нурлы. Что-нибудь придумаем.

— Вот что надо сделать: пусть Гуллер работает со своими девушками, а я пойду водовозом к Худайназару.

— А он согласится?

— Если вы прикажете, как он сможет ослушаться? Огульбиби с интересом смотрела на своего бывшего ученика. Ишь какой напористый. Она вспомнила Шатлыка. Сколько же ему было, когда он в первый раз заговорил с ней? Лет двадцать, а этому едва шестнадцать исполнилось.

— Сколько же тебе лет?

— Я понимаю, что вы хотите сказать. А у меня только одно желание: чтобы Гуллер не работала с Худайназаром. Я буду делать все, что вы поручите. Ночью буду работать. Я на все согласен, учительница.

Нурлы говорил так искренне и с такой серьезностью, что Огульбиби побоялась обидеть его неосторожным словом. "А я считала их детьми. В крови Нурлы уже разгорелась страсть. Гуллер, Гуллер! Ты хотела ткать ковры, а теперь мечтаешь о тракторе?"

Пока все собрались возле дома Огульбиби, совсем рассвело. Худайназар привел Гуллер. Огульбиби незаметно наблюдала за ними. Он провожал взглядом каждый шаг девушки. А Гуллер ничего не подозревает. Короткие косы, заношенное платьице. Но толстый халат не мог скрыть высокую грудь. Гуллер уже почти взрослая, но еще не пришло ее время, — так считала Огульбиби. — Здравствуйте, учительница, — поздоровалась девушка.

Огульбиби ответила на приветствие п, желая поскорее выяснить, есть ли основание верить словам Нурлы, спросила:

— Ну что, будешь у тракториста водоношей?

— Да, — с готовностью ответила Гуллер. — Худайназар обещает научить меня водить трактор, а то я не пошла бы. Лучше работать вместе с подружками.

— Твоими пальцами пряжу бы перебирать для ковра. Я думаю, трактор и ковер совершенно разные занятия.

— До ковров ли сейчас? Если мы помогаем колхозу, нужно выбрать серьезную работу. Лопата и кетмень никуда не уйдут, а я мечтаю водить трактор!

Худайназар не слышал, о чем говорили Огульбиби с Гуллер, и нашел повод приблизиться к женщинам:

— Все собрались. Нечего тянуть, надо трогаться. — И обратился к Гуллер: — А тебя ждет трактор.

— Трактор ждет не ее, а тебя, Худайназар, — с ударением сказала Огульбиби. — Садись за руль и поезжай впереди, а мы последуем за тобой.

Она положила руку на плечо Гуллер, удерживая ее возле себя.

Бригада шумно двинулась по улице. II тут появился Беркели. Стараясь не отстать, он торопливо вывел со двора запряженного в арбу осла. В арбе лежал здоровенный казан.

Он скоро догнал шедших по дороге и закричал:

— Огульбиби, ты чего пешком идешь? Садись на арбу.

Она не обернулась, будто не слышала, продолжала идти в толпе.

Горе и слезы войны, страдания и голод не могли убить живую душу сельского люда. Вот они идут все вместе по дороге, и село сразу ожило. Так бывает по весне. Улицу наполнил девичий смех, говор женщин. Хуммеду очень нравится, что все вокруг веселые. Он держит за руку какую-то девушку и вовсе не хочет идти рядом с матерью.

После трехчасового перехода остановились на обширном поле, лишь кое-где покрытом почерневшими колючками. Распрягли ослов и пустили на траву. И быки тоже пасутся. Рокочет трактор Худайназара.

Сары-ага, взяв под уздцы коня, ведет Огульбиби по будущему хлопковому полю.

— Арык проложим рядом с кладбищем. Ты думала увидеть ровное чистое поле? Эти заброшенные земли надо привести в порядок.

Когда-то мой бедняга отец сеял здесь богарную пшеницу[17]. От силы гектар, не больше, поднимал. Здесь глинистые почвы. Поэтому на низменные участки надо будет перенести почву с высоких. Видишь, вот места, куда обычно стекает вода. Вы разровняете эти участки и разделите на карты. Я думаю, пяти карт достаточно. Чем просторнее карта, тем выше урожай. Хлопок — это не помидор или огурец, его на приусадебном клочке не посадишь. Хлопковая карта за горизонт должна уходить. Вот бы после войны переделать все танки на тракторы да пустить на поля! Дня за три-четыре всю землю спланировали бы, не то что сейчас, когда мы можем рассчитывать только на свои силы…

Сары-ага подробно объяснял Огульбиби, как надо располагать поливные участки, как важно учитывать рельеф местности, чтобы вода сама легко шла из арыка на поля. Она слушала очень внимательно, пытаясь запомнить главное. Огульбиби поняла, что начать нужно с нижней карты и идти вверх, прокладывая арыки, по которым сверху, из канала, пойдет вода.

Сары-ага был доволен, что прошел по полю вместе с бригадиром. Он убедился, что нужно будет выделить еще одну телегу. Земля трудная, рельеф неровный, и слабые женские руки не успеют управиться до весны, чтобы засыпать все ямы и низины.

— К вашим пяти арбам добавим еще одну телегу, это серьезное подспорье. Если на каждую карту вам понадобится десять дней, то всю работу вы сможете выполнить за пятьдесят дней. Это очень долго. Надо управиться за сорок, — говорил Сары-ага, — чтобы поля успели и зимнюю влагу впитать, и весеннюю получить. Иначе ни о каких ста тоннах хлопка и мечтать нечего.

— А как мы узнаем, правильно ли выровнена земля под пашню? Нет ли у вас каких-нибудь книг, я бы почитала.

— Ай, нет у меня таких книг, да и ученые, наверное, еще не придумали никаких машин. Но это не беда. У нас есть старый, проверенный дедами способ.

— Какой же?

— Выровняйте поле и пустите на него воду. Вода сама скажет, где высоко, где низко. Когда она впитается, беритесь за лопаты и выправляйте огрехи.

Сары-ага подробно наставлял, как и откуда вести арыки. Начать нужно было от джара, что возле кладбища. Он брался помочь бригаде и сам хотел присмотреть за этой работой.

— А Худайназар пусть поднимает самую дальнюю карту. Там земля более ровная. А если надо будет подправить, сделаем это потом. Хоть на день раньше вспашем, уже помощь. Сама знаешь старое присловье: землю осенью пашешь — тысячу раз перепахивай. Хорошо, если нам не придется в этом году несколько раз перепахивать. Словом, хоть вдоль ложись, хоть поперек, а сто тонн мы должны дать. Слово обязаны сдержать. Нам поверили.

Степь. Холодный ветер дует со всех сторон. Низкие стаи облаков зачинаются на горизонте, там, где эта степь незаметно переходит в необъятную пустыню. Летящий оттуда ветер настоян на незабываемом запахе листьев саксаула и чети — дикого терна, которым в детстве дышала Огульбиби. Ей хотелось пойти туда, откуда летел такой родной дух. Степь прекрасна в любое время года. "Если Шатлык вернется с войны, — загадала она, — поедем с ним в степь. Наверное, и мои родные места теперь изменились". Она поймала себя на том, что не слушает председателя, не слышит его наставлений.

— Сара-ага, я поняла, с чего начинать работу. И мы сделаем все, что в наших силах. Но вы ни слова не сказали о том, как разместить людей. Я думаю, сначала надо позаботиться о людях. Сейчас не лето, на открытом воздухе не поспишь.

Они остановились передохнуть. Сары-ага опустился на бугорок, нарытый сусликом. Снял солдатскую ушанку, поправил тюбетейку, вытер лоб рукой.

— Вот потому мы и назначили тебя бригадиром, Огульбиби, чтобы ты позаботилась о людях. Правление поможет вам. Работа предстоит тяжелая, и вы должны есть посытнее. На день будем выдавать вам по семь кило муки и крупы. Да еще масло и лук. Будем время от времени резать для вас барана. Колхозникам в селе такой помощи мы оказать не можем.

Огульбиби понимала, что положение трудное.

— Питание организуем, а вот спать где будем?

— Сейчас подъедет телега с кошмами и тремя палатками для вас. Все это я покупал на собственные деньги. И стояки отдаю. Когда-то я заготовил их для своего дома, но сейчас не до того. Ай, лишь бы война поскорее кончилась. Победим и домов понастроим. Две палатки для женщин и девушек, мужчины в третьей. Да смотри не застуди своего мальчонку. Оставила бы его у моих, почему не захотела?.. Я помогу вам поставить палатки. Что земля сухая, хорошо, но все-таки пошли кого-нибудь нарубить камыша возле джара. Сделайте из него настил, сверху положите кошмы, и никакая сырость не страшна будет.

Огульбиби еще раз окинула взором пространство, на котором им предстояло подготовить землю под хлопок. Огромное поле. Но и то хорошо, что все карты расположены одна подле другой. Если хлопок дружно уродится, земля будет словно вышитая. Рядки протянутся как нити, кусты закудрявятся. Была у нее мечта выткать ковер с желтыми цветами по зеленому полю, с белыми огоньками раскрывшихся коробочек. Теперь она будет вышивать этот узор на земле.

Как и обещал Сары-ага, подъехала телега с палатками, кошмами, бревнами. Девушки быстро разгрузили ее, а что дальше делать, не знают. Ждут, когда воротится бригадир.

Беркели тем временем разорялся вовсю:

— И чего мы удивлялись, когда слышали, что фронтовики обмораживают руки-ноги? Вы посмотрите, из чего эти палатки! Разве за такой матерчатой стенкой спрячешься от зимней стужи? Теперь и у нас будет как на войне, хов! Я думаю, на войне даже лучше. Там, говорят, водку дают для согрева. Ну, а мы, пока совсем не замерзли, о чае позаботимся.

Сары-ага не обращал внимания на бестолковые рассуждения Беркели. Он объяснял, как нужно ставить палатки. Сначала сделали невысокую насыпь-площадку. Сверху уложили камыш и настелили кошмы. Вбили колья, на них накрепко затянули веревки, растягивавшие стенки и углы палатки. Когда палатки были поставлены, женщины аккуратно сложили в одном углу все постели, и временное жилище сразу стало по-домашнему уютным.

Сары-ага постарался заранее все предусмотреть. Он и железные печи припас для каждой палатки, и сухих стеблей хлопчатника приказал привезти побольше.

Беркели вскипятил чай, сварил кашу, люди подкрепились и скоро согрелись. Лопаты наточены, черенки подогнаны по росту. К завтрашней работе все готово.

Ночь была безветренная. Небо с вечера затянуло тучами, и воздух сделался сырым и тяжелым. Это предвещало ненастье. Огульбиби заботливо укрыла Хуммеда и, мягко ступая, вышла из палатки. В ночной тишине отчетливо слышны голоса.

— Они не снимут здесь ни одного килограмма хлопка. Если будет сель, соленые воды поднимутся по джару и затопят посевы. Я знаю эти земли и говорю вам, что ничего не получится. У них нет обыкновения советоваться со старшими, делают что вздумается. Ну, если не спрашивают, зачем мне говорить. А когда пустят воду на поле, земля так затвердеет, что лемеха у твоего трактора разлетятся на куски.

Огульбиби узнала голос Беркели.

Худайназар ответил:

— А мне какое дело, растет хлопок или нет? У меня своя цель. Скажут: паши — буду пахать, скажут: лежи — буду лежать. Голодным оставят — заору, сытым буду — запою.

— Да замолчите вы наконец! Спать не даете! — Это голос Нурлы.

"Когда у человека есть идея, в которую он верит ему легче и жить и работать. На первый взгляд, слова Беркели справедливы, а если вдуматься, то они сеют неверие в начатое дело", — говорила сама с собой Огульбиби, возвращаясь в палатку.

Утро выдалось ясное и теплое, будто и не зимнее. От вчерашних туч не осталось и следа. Ярко светило солнце. "Интересно, бывает ли в тех краях, где воюет Шатлык, такое яркое солнце? — подумала Огульбиби, выходя из палатки. — Что-то давно не было от него писем. А вдруг он приедет? Говорят, оттуда целый месяц ехать надо. Ох как далеко!.. Скорей бы война кончалась, и он бы вернулся. Шатлык лучше, чем я, знает землю, вместе работали бы… Но ведь когда война кончится, мы опять будем в школе… Ах, родился бы у нас еще один ребеночек. Мы с Шатлыком сироты, неужели и Хуммед-джану суждено остаться одному? В семье должно быть самое малое четверо детей".

Огульбиби вспоминает, как однажды на Первомай Шатлык попросил ее нарядиться в красное платье, а она надела зеленое. Он очень просил, а она не послушалась. "Зачем я его тогда обидела? Почему не надела то платье, какое он хотел? Не берегла я Шатлыка. Счастливой была и думала, так будет вечно. Странно устроен мир: плохое всегда рядом, а хорошее так и спешит покинуть тебя".

Огульбиби вспоминает, как неразумно она поступала. В школу приехала молоденькая русская учительница. Шатлык показался ей самым общительным, они быстро познакомились и разговорились. Огульбиби она будто не заметила, а Шатлыка в разговоре даже взяла за руку. В тот день в сердце Огульбиби закралась ревность. Она надулась и не смотрела на Шатлыка. Он спрашивает, а она отворачивается, еле цедит слова. Шатлык расстроился и ночь плохо спал. На другой день она была такой же неприветливой. Шатлык ходил как побитый.

Сейчас Огульбиби корит себя за прошлое. "Ну скажи, пожалуйста, мужа она у тебя отобрала, что ли? Молоденькая, приехала издалека, никого у нее здесь не было. Она потянулась к Шатлыку как к брату. Мне бы понять ее, пригласить в дом…"

У Беркели острый нюх, он сразу почуял, что в доме соседей нелады, и подступил к Огульбиби с расспросами: "Он что, обидел тебя, бессовестный? Такую женщину, как ты, на руках носить надо".

Огульбиби упрекает себя сейчас за то, что позволила соседу так говорить о Шатлыке. Почему не прогнала Беркели? "Прости меня, Шатлык, я никогда больше не сделаю такой глупости. Лишь бы ты вернулся живым и здоровым".

Беркели хлопочет возле огня, сам исподволь наблюдает за Огульбиби. Он уже немолод, ему без малого пятьдесят, однако взгляд его лежит на груди молодой женщины. И не стыдится своих седин. Какие страшные у него глаза! Огульбиби передергивает от его взгляда.

Беркели хочет удержать Огульбиби. Он подходит к ней, будто для того, чтобы подобрать валяющийся на земле толстый стебель колючки.

— Если я приведу сюда нашу корову, — обращается он к молодой женщине, — ты сможешь ее доить? Хуммед-джану полезно парное молочко. И у тебя поутру были бы сливки.

Огульбиби насторожилась. Говорит вкрадчиво, так и втирается в душу.

— Занимайся своим делом, — резко отвечает она. — Скоро всем за завтрак садиться.

— Да чай уже готов. Тогда я, пожалуй, отправлюсь за коровой. Обед успею сварить.

Огульбиби молча повернулась и ушла в палатку. Там уже слышался звонкий голос Хуммеда, девичий смех. А Беркели веселой трусцой поспешил к котлу, в котором кипятил воду для чая.

"Не нужны мне сто невесток, — напевал он под нос. — Не отдам тебя и за сто тысяч девушек…"

Огульбиби распределила работу и хотела отправиться в поле, но Гуллер вдруг ушла и закрылась в палатке.

— Гуллер! — позвала ее Огульбиби.

Девушка не вышла. Тем временем Беркели увел к себе Хуммеда.

— Идем скорее со мной, что я тебе покажу! — говорил он, ведя мальчика за руку, и Огульбиби не смогла удержать сынишку.

Не дождавшись Гуллер, Огульбиби вернулась в палатку.

— Что случилось?

— Если не разрешишь работать на тракторе, я вернусь в село. Не все ли равно, где лопатой орудовать? Я приехала сюда, потому что надеялась учиться на трактористку.

У Гуллер кривились губы, она чуть не плакала.

— Я думала, что и другие девушки, приехавшие сюда, тоже будут учиться, — спокойно объяснила Огульбиби. — И хотела поговорить об этом с председателем. Но сейчас главное — выполнить задание. И еще. Трактор принадлежит колхозу, и не Худайназар будет выбирать себе учеников. Идем, стыдно так сидеть.

— А трактор водить тоже стыдно?! Вы — учительница, а вместо того чтобы сказать мне: "Учись", запрещаете… А кто ему воду носить будет? — Голос Гуллер срывался.

— Нурлы поможет.

— Ох завистник! Я все поняла: это он вам наболтал обо мне.

Гуллер заплакала.

Огульбиби не знала, чем утешить девушку. Она понимала, что молодежь уже не удовлетворяет привычная жизнь села. Не только юноши, но и девушки потянулись к технике. Мальчишески своенравная Гуллер хочет всем доказать, что девушки могут не только ковры ткать, но и трактором управлять. Можно ли противиться такому стремлению?

Все так же спокойно Огульбиби сказала:

— Ты ошибаешься. Нурлы ничего не говорил. А поведение Худайназара мне не нравится, поэтому я хочу, чтобы ты держалась от него подальше.

— Как он себя ведет? — повысив голос, с вызовом спросила Гуллер.

— Не кричи! — резко одернула ее Огульбиби, не сумев скрыть раздражения. — Я не глухая, услышу, даже если ты будешь говорить тихо. А я и не знала, какая ты языкастая. Так вот запомни: "Треснувшее стекло целым не станет".

Гуллер не могла отказаться от своей мечты.

— Сами ничему не учите и другим учиться не даете, — запальчиво бросала она несправедливые слова. — Я не ожидала от вас этого, учительница.

— Пусть будет по-твоему. Иди к своему трактору. Я тебя предупредила. Хорошо, если у Худайназара только одно желание. Смотри не ошибись. И помни пословицу: "Открытую посуду собака лижет".

Гуллер поспешно подвязала кушаком стеганый халат и молча выскочила из палатки.

Увидев ее, Худайназар облегченно вздохнул и направился к трактору. А Гуллер подошла к Нурлы, вырвала у него из рук ведра и уселась позади Худайназара.

Трактор тут же двинулся, беря направление на самый дальний массив.

Нурлы оторопело посмотрел на Огульбиби, потом обвел взглядом всех вокруг. Убедившись, что помощи ждать неоткуда, он порывисто зашагал в степь, подставив лицо ветру. Гнев застилал ему глаза, горло перехватила спазма, в груди пекло. Когда через некоторое время он оглянулся, то Гуллер уже не увидел. Густо клубилась поднятая трактором пыль.

Вместе со всеми он откидывал лопатой землю на низкие участки, а в ушах еще долго звучал треск удалявшегося трактора.

Беркели присматривает за Хуммедом. В глубине души Огульбиби радуется тому, что малыш не один. Однако она разгадала маневр соседа. Знает, поганый, с какой стороны подступиться. Чтобы изловить лань, сначала приручают ее детеныша. И Огульбиби решила отказаться от его услуги.

Худайназару кажется, что трактор еле ползет. Ему хочется поскорее отъехать от палаток. Спиной ощущает он жаркое дыхание Гуллер.

Девушка безмерно рада, что настояла на своем. Сейчас у нее нет никаких сомнений, что Нурлы глупеет с каждым днем. Почему она считала его умным, развитым, внимательным? Ей нравились его стихи. А потом Нурлы стал подозрительным, сердился, стихи забросил. Конечно, его злило, что она надумала изучать трактор. А если у нее способности? Вон сам Худайназар говорит: "Ты на лету все схватываешь". А Нурлы он называет молокососом. Гуллер снисходительно-свысока думает о Нурлы. Ведет себя как несмышленое дитя. Подумаешь, сочинил два стишка. А для чего ябедничал учительнице? С ним надо держать ухо востро.

Наконец трактор остановился. Людей не видно, голосов не слышно. Худайназар доволен. Он легко спрыгивает на землю и обращается к Гуллер:

— Ты сядь за трактором, спрячься от ветра, а я воды принесу.

— Ой, я сама схожу!

— Не нужно ходить через кладбище, напугаешься, чего доброго. Если спросят, скажешь, что носишь воду. Кому какое дело, поняла? — И он взял у девушки ведра. — Они тебе завидуют. Будто ты им насолила чем-то. Может, у тебя плохие отношения с Огульбиби? С чего они вдруг так о тебе пекутся?

— Нет у меня никаких отношений. С тех пор как окончила школу, я с ней ни разу не встречалась, — стараясь выглядеть в глазах Худайназара взрослее, заискивающе отвечала Гуллер.

— Я давно знаю ее черное нутро. Она хочет, чтобы ни одна женщина не смогла опередить ее… Ни о чем не думай, но если придется отвечать, ты тоже кое-что сможешь сказать…

Гуллер приятно, что Худайназар говорит с ней на равных, и она живо откликнулась ему в тон:

— А я уже сказала. Только что. Должна бы понять.

— И правильно. Молодец. Я и в МТС говорил, чтобы тебе выделили новенький трактор.

— Да мне и старый хорош.

— Нет, только новый! Представляешь: трактор блестит, и ты на нем! — воскликнул Худайназар, легонько обнимая ее за плечи.

Он сразу же убрал руки, чтобы не спугнуть девушку. Гуллер не поняла тонко рассчитанных действий, а его руки уже тянулись к ее талии. Девушка вздрогнула, почувствовав прикосновение, но Худайназар успел отвлечь ее внимание.

— Гуллер, — с жаром заговорил он, — день, когда ты выедешь из ворот МТС на новом тракторе, будет самым счастливым в моей жизни!

Подхватив ведра, он зашагал к джару.

Гуллер восхищенно смотрела ему вслед. "Какое чистое сердце у этого человека! Как он сразу понял меня: "Если я научу тебя водить трактор, твой отец навсегда забудет, что у него нет сына". Вечно буду помнить его доброту. Пусть учительница поглядит, как я проеду мимо ее дома на новеньком тракторе. Пусть не говорит, что мои пальцы созданы для пряжи. Если она и вправду хочет быть бригадиром, ей самой нужно быстрее сесть на трактор, а не отговаривать других. Сейчас без техники не прожить. Самая лучшая и нужная профессия — тракторист. А последователи у меня найдутся. Сначала в селе, потом и в районе".

От сладких мечтаний Гуллер даже глаза прикрыла. Тем временем Нурлы возил на арбе землю. Вместе с девушками он нагружал арбу грунтом и перевозил его на более низкие места. Там распрягал осла, опрокидывал арбу, снова запрягал и возвращался назад. Работали напряженно, будто хотели выполнить за день все задание.

Огульбиби скоро натерла руки. Девушки, привычные к подобной работе, легко орудовали лопатами, смеялись, шутили, им все нипочем. А у Огульбиби сердце пронзало болью, когда черенок лопаты задевал сорванную на ладонях кожу. "Работай, — говорила она себе. — Надо терпеть! Это лишь начало, еще столько придется вынести", — Девушки, пусть учительница немного передохнет! — крикнул Нурлы. — Кинем все по лопате, и довольно.

— Не только долю учительницы, но и долю той, что носит воду для трактора, набросаем, — пошутила одна из женщин.

Огульбиби видела, как потемнело лицо Нурлы. Бедный парень!

Приближалось обеденное время, а Беркели почему-то не давал условленного сигнала. "И чего он возится? — невольно подумала Огульбиби. — Надо же людям поесть да отдохнуть немного. Привезу из дома настенные часы, иначе работать невозможно".

Наконец Беркели ударил по лемеху — сигнал к обеду. Каждый воткнул лопату там, где работал. Женщины на ходу отряхнули платки, поправили волосы.

Завидев мать, Хуммед со всех ног побежал ей навстречу, широко раскрыл ручки.

— Эдже, давай никогда не уезжать отсюда! — кричал он.

— Хорошо, если ты так хочешь, не уедем.

— Хай, яшша! Дядя, ты слышал, мама согласна, — выдавая тайну Беркели, восторженно закричал малыш.

Все получилось, как в поговорке: "В доме, где есть дети, краденое не скроешь". Беркели сделал вид, будто ничего не слышит. Помешивая кашу в котле, он сказал:

— Хуммед-джан, твоя кашка совсем остыла, ешь.

После доброй работы ели с большим аппетитом. Огульбиби сидела в палатке, привалившись спиной к горке сложенных одеял. Так уставала она в те годы, когда чистила колодцы. Оказывается, отвыкла она от тяжелой работы. Ну да ничего, скоро втянется. Волдыри заживут, ладони затвердеют, и поясницу перестанет ломить. А если Беркели каждый день будет варить такую кашу, то и силы у них не убудут. Ей-то казалось, что этот суетливый человек способен только сплетничать да пялить на нее глаза. Оказывается, и от него есть польза. Пожалуй, может стать уважаемым человеком, рассуждала Огульбиби.

Словно угадав ее мысли, Беркели заглянул в палатку.

— Огульбиби, каша еще осталась. Скажи женщинам, пусть едят, не стесняются.

— Спасибо, Беркели-ага. А ведь у тебя рука сладкая, — сказала одна из девушек, выражая общую благодарность.

— А Гуллер и Худайназар пришли обедать? — задала вопрос Огульбиби.

Беркели скривился в улыбке:

— Они и не придут.

— Почему это не придут? — повысив голос, громко спросила Огульбиби.

Беркели понял ее настроение.

— Худайназар привез с собой каурму и чурек. Зачем им каша? — объяснил он, хотя в уме держал совсем другой ответ. — Будь у вас каурма, и вы не стали бы есть кашу. Верно, Огульбиби? А?

"Ах, до чего же она хороша! Наработалась, устала, а сделалась еще краше. Если муж не вернется, найдется много джигитов, которые предпочтут взять в жены ее, а не девушку". Беркели не сводит с Огульбиби глаз.

— Надо работать по часам, — сказала Огульбиби, выпрямляя спину. Подол платья она натягивает до носков. Ей кажется, что Беркели рассматривает ее ноги. — Начинаем с восхода и заканчиваем с заходом солнца. В полдень часовой перерыв на обед.

— Восход и заход — это понятно, а вот с часами у нас трудно, — сказал Беркели. — На базаре, что ли, купить?

— Часы у меня дома есть.

— Тогда давай поедем вечером? И Хуммед-джан село посмотрит.

Огульбиби молча поднялась, запахнула халат, подвязалась кушаком. Словно выше ростом стала. И женщины тоже поднялись.

— Нурлы, выходи! — крикнули девушки, проходя мимо мужской палатки.

— А его нету, — сообщил маленький Хуммед. Он возился с обгоревшими головешками возле казана. — Во-он к трактору пошел.

Огульбиби будто током ударило: как бы Гуллер до беды не довела этих двоих. Она приостановилась, прислушалась. Вроде бы трактор работает. И Огульбиби направилась в ту сторону, откуда доносился рокот.

— Ай, Огульбиби, не вмешивайся в дела молодежи! — крикнул ей вслед Беркели. — Не тревожься, я им сам скажу и поругаю. А ты спокойно иди со всеми.

Смутили Огульбиби слова Беркели пли решила, что сейчас не время заводить разговор и лучше это сделать вечером, только она резко свернула к женщинам, уходившим в поле.

Едва принялась за работу, как услышала, что трактор затих, а затем увидела Худайназара. Он бежал в сторону кладбища.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Нурлы расстроился оттого, что Гуллер прошла мимо него и отвернулась. Ни видеть, ни слышать его не хочет. Кто он для нее? Она его ни во что не ставит. Что он, что грязь, налипшая на подошвы, для нее одинаковы. Неужели она не понимает намерений Худайназара? Вбила себе в голову: "У него есть дети, ему не до меня", и ничего не слушает. Стать трактористкой — дело полезное, но разве обязательно учиться у Худайназара?

Нурлы возил землю, а лицо его было все время обращено в ту сторону, где тарахтел трактор. Он думал о Гуллер, и в душе его поднималась буря. Он не мог дождаться перерыва. "Надо рассчитаться с Худайназаром". И как только Огульбиби вошла в палатку, Нурлы отправился к Гуллер.

Беркели бил в лемех, созывая на обед, но Гуллер осталась в поле, потому что Худайназар работал и не слышал сигнала. Гуллер глянула на удаляющуюся машину и, взяв ведра, пошла к джару.

Необычайно красива вода в ручье зимой. Густая, темная, блестящая. Глядишь на струящуюся воду, не наглядишься. Гуллер помнит зиму, когда джар замерз. Она училась тогда в пятом классе. После уроков все бежали к ручью, кидали портфели и сумки на берегу и катались на сине-голубом льду. Однажды лед под Гуллер проломился, и ноги ее очутились в воде. Нурлы кинулся ей на помощь, вытянул на берег, наскоро собрал сухостоя и развел огонь. Никуда не ушел, пока она не обсохла.

Гуллер присела на мягком, как кошма, сухом чаире. Зачерпнула горсть воды, ополоснула лицо. С ладоней упали капли, по воде пошла рябь. А потом снова проступило чистое отражение — яркое солнце, голубое небо и ее лицо. Красиво — так не нарисуешь! "Почему ковровщицы не ткут такие ковры-картины? — подумала она. — Только красные и зеленые узоры. А как было бы прекрасно увидеть на ковре это прозрачное голубое небо". Потом она принялась рассматривать свое лицо. О-ой, какая она стала! Волосы спутались. Надо вымыть голову. А где? А Нурлы соловьем заливается: "Ты мой цветок, за твои черные косы отдам весь мир. Никакой гребень не пройдет сквозь твои тысячерублевые косы". Чудной! Чем весь мир обещать, лучше бы подарил простую гребенку".

Вода в ручье вдруг колыхнулась. Гуллер подумала, что это рыба играет, и стала внимательней всматриваться. Но никаких рыбешек не увидела. А рядом с ее отражением появилось еще одно.

— Что, мед лижешь, уйдя с Худайназаром? — Голос Нурлы трепетал от еле сдерживаемого гнева.

Обидные слова оскорбили девушку. Гуллер не ответила.

— Забыла, как клялась: "Умру — земле принадлежать буду, жива буду — тебе принадлежать буду"? А теперь променяла меня на трактор?

Вырвавшиеся упреки облегчили Нурлы душу. Но гнев не стал слабее. Ему нужно было многое сказать Гуллер, чтобы она поняла, как безмерна его любовь. А слов не было. Нурлы горько вздохнул.

— Еще что-то хочешь сказать? — с обидой спросила Гуллер.

— В какой-то книге я вычитал: женщины не умеют любить так, как мужчины.

Нурлы не смотрел на Гуллер, в голосе его страдание и боль.

— Почему?

— Потому что любовь женщины поверхностна…

— А у мужчин? — перебила его Гуллер.

Нурлы обрадовался, что привлек внимание, заинтересовал ее.

— А любовь мужчины гнездится в его сердце — вот как говорят мудрые люди.

Гуллер нахмурилась и сделала движение, чтобы подняться. Нурлы понял, что сильно задел девушку. Он положил руки ей на плечи и сказал просительно:

— Если я рассердил тебя, прости, я не хотел…

— Да отстань! — Гуллер сбросила его руки. — Тебе не удастся опозорить меня. Думаешь, что тебе все можно, потому что у меня нет старших братьев? Хватит, с этого дня больше не подходи ко мне и стихов не пиши.

Нурлы еще ни разу не доводилось быть так близко с Гуллер. Когда он склонился над ней, в лицо ему пахнуло слабым запахом молока или сузьмы, который шел от волос девушки. Ничто на свете не сравнится с этим необыкновенным запахом — ни цветы, ни духи. "Нет, Гуллер, — поклялся мысленно Нурлы, — я не отдам тебя не то что Худайназару, самому аллаху не отдам".

— Послушай, Гуллер, умоляю тебя: оставь этот трактор, или я сломаю его!

— А ну, повтори, что сказал! — раздался у него за спиной разъяренный голос. — Ты, что ли, поломаешь? — Мощные руки схватили Нурлы за плечи и потянули вверх. — Ишь расчирикался!

Гуллер в испуге вскочила на ноги, платок сполз у нее с головы, упал на землю.

— Ай, вай, что вы делаете!

Худайназар поднял платок, подал Гуллер, затем швырнул Нурлы в яму и навалился на него.

— Перестань! — кричала Гуллер. — Я позову людей.

Худайназар не из тех, кого могли остановить крики Гуллер. Он тряс Нурлы за ворот и повторял:

— Я тебе поломаю! — и ударил кулаком по голове. — Вот тебе трактор!

Лицо Нурлы побагровело. В огромных руках Худайназара он был бессилен. Худайназар мог искалечить его. Но даже если и не искалечит, а просто поколотит, Нурлы никогда не сможет посмотреть в глаза Гуллер. Юноша понимал, что это была схватка из-за Гуллер.

— Будешь ломать трактор? — спрашивал Худайназар, стискивая ворот рубахи Нурлы.

— Буду, — прохрипел Нурлы. Губы его стали солеными от крови.

— Он еще огрызается! — и Худайназар снова ударил его кулаком.

— Ты убьешь его! — Гуллер пыталась удержать руку Худайназара.

Нурлы воспользовался кратким мигом, когда Худайназар обернулся к Гуллер. Собрав все силы, ударил его носком сапога. Худайназара будто переломило надвое, гримаса исказила его лицо. Он схватился за живот, а Нурлы, сплетая пальцы обеих рук, обрушил удар на голову Худайназара.

— Беги, Нурлы! — отчаянно закричала Гуллер, увидев, как распрямляется Худайназар, изготавливаясь к новому броску.

Нурлы некуда было бежать. Он уперся спиной в окаменелую глыбу, и вдруг что-то острое кольнуло его в бок. Нож! Он совсем забыл, что в кармане фуфайки у него нож. Тот самый, темный, блестящий, которым Беркели собирался резать барана. Мгновение, и Нурлы сжимает в руке деревянную рукоять.

Гуллер замерла, переводя взгляд с Нурлы на Худайназара. Она не верила своим глазам: Нурлы ли это?

Увидев обнаженное лезвие, Худайназар дрогнул и остановился.

— Ты еще и трус, — проговорил он, дрожа от напряжения. — И нож прихватил…

Нурлы подался вперед, чуть согнув ноги в коленях, и медленно шагнул к врагу.

— Говорю тебе, с ножом не шутят, — повторял Худайназар. — Бросай нож!

Нурлы почувствовал, что Худайназар струсил.

— Подойдешь еще когда-нибудь к Гуллер? — Нурлы не испытывал никакого страха.

— Бросай, говорю, нож! Не знаешь, что ли, что лезвие само удлиняется, если его нацелить?

Нурлы видел, как судорожно сглотнул Худайназар. — Будешь, спрашиваю, приставать к Гуллер?

— Ну, ты… давай…

— Отвечай!

— Н-нет…

— А теперь мотай отсюда!

Подумать только, откуда у этого молокососа столько мужества? Бог мой, он готов на смерть ради Гуллер! Худайназар уходил не оглядываясь.

И Гуллер была поражена бесстрашием Нурлы. Ее трясло от пережитого страха. Ей хотелось, чтобы ее успокоили, приласкали. Но рядом никого не было. Нурлы должен был сделать это, но он отряхнулся, спрятал нож и направился к своей арбе. Он даже не заметил Огульбиби, бежавшую к ним.

Увидев ее, Гуллер поправила на голове платок и отошла на несколько шагов от места, где произошла схватка.

— Ты почему здесь? — подавляя гнев, спросила Огульбиби.

— Воду для трактора пришла набрать.

— А эти двое?

— Они подрались.

— Что не поделили?

— Я не поняла, — буркнула под нос Гуллер, не смея посмотреть учительнице в глаза. — Что-то о тракторе говорили.

— Ну-ка, подай ведро!

— Не надо, учительница!

— Ведро — что? Его можно взять и вернуть. А есть кое-что, что отдашь и не воротишь никогда! Береги честь, Гуллер.

Огульбиби набрала полное ведро воды.

— Идем. Я хочу, чтобы ты задумалась над тем, что здесь произошло. Ты уже достаточно взрослая, чтобы все понять, — говорила Огульбиби по дороге к дальней карте, где работал трактор.

Подойдя к краю пахоты, Огульбиби поставила ведро на землю и выпрямилась. Откинула за спину конец цветастого платка и быстро пошла прочь.

Гуллер смотрела ей вслед. В ушах девушки звучали слова учительницы.

Трактор остановился возле нее. Гуллер тряхнула косами и подняла голову.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В палатке темно, хотя оба крошечных окошка открыты. "Может, еще ночь?" — подумала Огульбиби. Укрыв потеплее сынишку, она осторожно поднялась и вышла из палатки. На сером небе темнели низкие тяжелые облака. Вот-вот дождем прольются на землю. У Огульбиби ноют ноги. "Сырость большая". Беркели тоже поднялся и хлопочет возле очага, ставит чай.

Увидев Огульбиби, он, как молодой жених на смотринах, приосанился, отряхнул полы халата, поправил рукава, подкрутил кончики усов. Она будто не видит, как он охорашивается.

— Доброе утро, Огульбиби. Все в порядке?

— Да, все хорошо.

— Как бы не случилась буря. Хоть бы повременила, пока мы не управимся, — с этими словами Беркели подался к ней.

Она угадала его намерение и поспешила свернуть за угол палатки.

В полдень, погоняя лошадь, приехал Сары-ага, Поздоровавшись со всеми, обратился к Огульбиби:

— Пойдем-ка в палатку, бригадир.

"И до него дошло известие о драке Нурлы и Худайназара, — подумала она, вонзив лопату в землю. — Вроде бы никто в село не ездил".

Сары-ага прячет глаза и взглядов Огульбиби избегает. Осматривая уже разровненные участки, арбы, на которых возят землю, хмурится. "Неужели ему не нравится, как мы работаем? Или он недоволен, что мало сделали? — Огульбиби теряется в догадках. — А может, решили не засевать эти земли хлопком? У меня с утра было дурное предчувствие. Увидела, какая ужасная погода, и поняла: сегодня что-то случится".

Сары-ага ведет под уздцы лошадь. Огульбиби плетется за ним.

— Как зовут твоего малыша?

— Хуммед.

— Сколько ему лет?

— Скоро четыре.

— Не помню, кажется, я уже спрашивал тебя об этом. К старости отшибает память. Все в голове разбредается, как отара без чабана. А тебе сколько лет, дочка?

Огульбиби не отвечала. Ноги не держали ее. В душу закралась ужасная мысль. Председатель что-то говорит, о чем-то спрашивает, она не слышит его.

— Будь мужественна, дочка. — Сары-ага остановился, опустился на корточки. — Эти недобрые вести придавили нас… Говорят, извещение иногда бывает неверным. Я вот не справлял поминок по своему Мурад-джану. Он ушел от меня живым. Так и кажется, что вернется… Тяжелая война. Один не погибнет, другой, но кто-то же погибает. Шатлык золотым джигитом был. Хорошо, память по себе оставил. А после Мурад-джана никого не осталось…

Огульбиби будто окаменела. Глаза широко открыты, смотрят перед собой и ничего не видят. Потом их заволокло пеленой, и по щекам побежали слезы. Дрогнули губы, и она вдруг зарыдала в голос:

— Не верю! He верю!

Упершись руками в колени, Сары-ага поднялся.

— Правильно, доченька, не верь. Разве такие джигиты погибают? Пойдем в палатку, — он легонько потянул Огульбиби за рукав. Она подчинилась. Шла, спотыкаясь, точно билась головой о землю.

Хуммед бежал ей навстречу. Мальчик весело болтал, теребя полу ее халата. Огульбиби прижала к себе сына Сары-ага посмотрел на них и отвел взгляд.

Увидев заплаканное лицо Огульбиби, Беркели встревожился. Уж не случилось ли чего с Хуммедом? Нет, мальчишка весел, руки-ноги целы. "Она и в слезах в десять раз красивее всех веселых баб. Да что с ней? Наверное, председатель сказал что-нибудь неприятное. Ну, башлык, я тебе это припомню. Имени ее больше не назовешь!"

принялся он напевать под нос.

— Ты что, Беркели? — строго прикрикнул на него Сары-ага. — Жируешь здесь на горячей каше?

— Откуда я мог знать, что тебе не понравится эта песня? — обиделся Беркели. — Нам тут не до жиру. Люди от зари до зари кидают лопатами землю. И мне нелегко. Стараюсь снять с них усталость. А что, теперь нельзя петь?

— Да, сейчас не время.

— А что случилось? Скажи, мы тоже послушаем.

Беркели повесил половник на край казана, выпустил из-под кушака завернутые полы халата и подошел поближе.

— Ты знаешь, что такое траур? — хмуро спросил Сары-ага. — Бывают такие: хоть всю землю залей потоп, им все по щиколотку.

— Ты о ком-то определенном говоришь или болтаешь всё, что на ум взбредет?! — озлился Беркели. — Да ответь скорее, что случилось с Огульбиби.

Сары-ага молча взял Хуммеда за руку, а Огульбиби вдруг закрыла лицо платком и с громким плачем скрылась в палатке.

Глаза Беркели заблестели. Он потер пальцем под носом, тронул кончики усов. Случилось то, на что он рассчитывал. Мечта раба стареет в его груди. Не будь этой войны, у Беркели не было бы никакой надежды заполучить Огульбиби. А сейчас, рассуждал он, в селе не осталось более достойного мужчины. Все, что ни делается в этом мире, делается к лучшему, — Беркели был согласен с таким разумением предков. Ему предстояло все хорошенько продумать. Свои дети уже выросли. Жена — не в счет. Можно жить и на два дома. Надо что-то придумать с ее малышом. Правду говорят, волчонка не приручить. Беркели решил по-хорошему поговорить с Огульбиби, Скажет тихо, пусть слова войдут в ее душу. Беркели слышал, в городе есть детдом, куда можно сдать ребенка. Она еще народит ему сыновей-богатырей…

— Ты что стоишь, будто аршин проглотил? — председатель тыльной стороной ладони хлопнул его по колену. — Садись же!

А Беркели весь во власти сладких желаний, переполнивших его грудь. Эти мечты зародились у него в тот самый день, когда Шатлык уходил на фронт. С того дня он ждал, когда же сможет осуществить свои желания. Но нельзя выдать себя. И Беркели опустился рядом с председателем, скрестив ноги. Молитвенно сложил ладони, поднес ко лбу и дрожащим голосом принялся читать нараспев:

— Кулхув-аллахы ахат…

В сильнейшем возмущении Сары-ага резко поднялся, дернул его плечо:

— Вставай, бессовестный!

— О боже, боже! — Глядя в раскрытые ладони, будто в зеркало, Беркели, не двигаясь, произнес: — Большой грех мешать совершающему заупокойную молитву.

— Поднимайся!

Беркели понял, что председатель рассержен всерьез и лучше подчиниться. Он поглубже надвинул ушанку на лоб и отошел к казану с кашей. "Надеется, по сыну поминки не справляет, — ворчал он себе под нос. — Кому оставишь нажитое? У меня-то четыре сына, а у тебя кто? Дочка одна. Вот возьму да женю на ней своего сына. И чего толчется здесь? Убирайся поскорее. Проклятая кукушка, совсем расстроил Огульбиби".

Сары-ага вошел в палатку. Огульбиби лежала на кошме, уткнувшись в одеяла. Почувствовав, что она не одна, Огульбиби поднялась. Лицо заплаканное, глаза красные, но в них нет слез. Она не верит, что Шатлыка больше нет. С ним ничего не может случиться. Наверное, во время боя попал в другую часть. А командир написал: "Пропал без вести". Как он может пропасть без вести? Шатлык сказал, что обязательно вернется.

— Поезжай в село дня на два. А я здесь сам присмотрю за делами, — предложил Сары-ага. — И мальчонку возьми с собой, молочком попоишь.

— Ай, нет, Сары-ага. Спасибо на добром слове, — тихо ответила Огульбиби. — Мне сейчас лучше быть среди людей.

Сары-ага вытер пот с морщинистого лба.

— Молодец, дочка, я всегда верил в тебя. Встретился с твоим мужеством и окреп духом. Ведь все похоронки почтальон несет ко мне. "Отдай, говорит, а я не могу". Вот какая у меня, несчастного, участь, дочка. Скольким людям принес я недобрые вести, скольким ранил сердца. С тобой я обрел силу. Молодец… Лишь бы скорее закончилась война. Я непременно поеду по местам, где воевали наши джигиты.

Сары-ага горячо верил, что совершит такую поездку.

Он подтянул ремень, одернул гимнастерку, приосанился, будто уже отправлялся в дальнюю дорогу.

Они вместе вышли из палатки. Огульбиби спотыкалась о холмики, нарытые сусликами возле норок, неверными шагами ступала по черным колючкам. "Ах, как тяжко! — вздыхает председатель, глядя ей вслед. — Взвали на плечи гор такую тяжесть, и они рассыплются. А человек крепче камня. Откуда берет он такое терпение, такое мужество?"

Огульбиби не стала в один ряд с другими женщинами. Отойдя в сторону, начала с силой вгонять лопату в тяжелый от влаги песок. Работала бездумно, не видела, куда падает откинутый грунт. Ей нужно было двигаться, нужно было устать до изнеможения. Две женщины подошли к ней. Она не заметила их и едва не осыпала песком.

— Что с тобой? — спросили они, увидев ее несчастное лицо. — Не скрывай свою печаль.

— Дорогие мои сестры, горе мое — не холм, который можно раскидать, взявшись всем вместе. На чью долю выпадет горе, тот и несет его, — неопределенно отвечала Огульбиби.

— А ты считаешь, что нам легче? — заговорила одна из женщин. — Ты не думай, что нет у нас другой заботы, кроме как разровнять это поле. И мы живем как на иголках. Ты ведь не спрашиваешь, мы и молчим.

— Верно говоришь, — поддержала ее подруга. — У каждой на сердце такой же камень лежит.

Огульбиби, казалось, внимательно выслушала их и вдруг снова принялась за работу.

— Вот тебе, проклятый! — она воткнула лопату в землю и откинула тяжелый комок. — Вот тебе на твою могилу, враг! Получай!

Женщины обняли Огульбиби:

— Надо быть крепкой.

— Я не слабая. Просто это испытание выше человеческих сил.

Она снова хотела взяться за лопату, но женщины остановили ее.

— Пустите меня, — взмолилась она.

— Посиди с нами немного.

Они присели на землю. Одна из женщин стала обмахивать ей лицо платком. Огульбиби захотела увидеть Хуммед-джана, и женщины сразу послали Нурлы за малышом.

— Эдже, можно я буду звать того дядю папой? — громко спросил Хуммед, прижимаясь к матери.

— Нет, сынок. У тебя есть папа. Его зовут Шатлык. Запомни: Шатлык!

Беркели торопился стать отцом для Хуммеда, и это скорее, чем что-либо другое, заставило Огульбиби взять себя в руки. Она вдруг поняла, что если уступит, то Беркели восторжествует.

— Мама, а почему вы здесь копаете? — спрашивал Хуммед.

Лицо матери немного просветлело.

— Вот выровняем поле, вспашем и хлопок посеем.

— И грибы посеете?

Огульбиби повела сына к зарослям колючек.

— Грибы сами вот здесь растут.

— Ура-а! — закричал Хуммед.

Весна в этом году запаздывала. Словно заплутала где-то и не найдет дорогу. Несколько раз над пашней пролетели ласточки. Кто-то даже видел, как они сели на крыши палаток. И вот нет ни одной. Исчезли. А земля черная. Огульбиби кажется, что если появится солнце, то сразу и весна наступит. Но солнце не показывалось, и тепла не было.

Между тем в степи явно чувствовалось, что зима с весной уже повстречались. Время зимы кончилось. С каждым днем все теплее, и у подножия барханов, на южной стороне, скоро появится первая весенняя травка. Вырос йылак, и овец уже не заставишь жевать прошлогоднюю сухую траву.

Огульбиби не задумывалась прежде о том, как приходит на землю весна. Зацветали миндаль, урюк, яблони — наступила весна. Она не знала, да и не к чему было ей знать, что первым сеют на поле, что высаживают на грядках. Огородом занимался Шатлык — и вскапывал, и сажал, и подкармливал. А про хлопок она знала совсем немного — когда сеют и когда убирают. Думала ли, что придет время и она должна будет все знать о хлопке?

Огульбиби проснулась. В палатке слышится ровное дыхание спящих людей. А ей не спится. Почему у каждого растения свой срок? Трава начинает расти в марте, в конце месяца уже косят люцерну. А хлопок сеют только в апреле, когда степные травы уже желтеют. Неужели до сих пор не вывели ранние сорта хлопка? А может, и ученые ушли воевать?

Палаточное оконце сделалось серым. Значит, начинало светать. Подала голос какая-то птица. Жительница песков, Огульбиби знала степных пернатых. Любила она смотреть, как весной пролетали над нею треугольники журавлей. Опустятся всей стаей и щиплют траву. А низины, наполненные талой водой, занимали гуси. Они не улетали, пока вода не высыхала.

А в селе она впервые увидела кур. Но больше всего ее удивили не куры, а плодовые деревья — урюк, яблони, персики. Она не знала, что нужно ждать, пока плоды созреют, и поначалу ела зеленую завязь. Неспелый виноград набил ей оскомину на зубах, и она маялась животом.

Помнит, как осрамилась однажды. Было это в первый год ее появления в селе. Шатлык попросил принести дров. Она вышла, обломала ветки урюка и принесла. Шатлык за голову схватился: "Что ты наделала?!" А она не понимает, почему он кричит. "Ты же сам просил дров. Вот я и принесла. Что я сделала?" — "Так ведь это урюк! Он растет и плодоносит!" — "Ну и что? Мы в песках всегда ломали ветки саксаула и селина. Они сырыми знаешь как горят". Только тогда Шатлык понял, что он должен многому учить свою жену.

Послышались мужские голоса. Огульбиби узнала голос Сары-ага. "Какой беспокойный человек, — подумала она, поднимаясь. — Обещал приехать, когда надо будет начать сев, и сдержал слово, не забыл. Скорей бы отсеяться, надоело пыль глотать".

— Ты все спрашивала, когда же начнем. Вот и дождалась, — такими словами встретил ее Сары-ага. — Сегодня я вдохнул воздух ранней весны. Сплю, а она шепчет мне на ухо: "Я пришла, выходи в поле!" Ты слышишь, ваше поле пахнет весной? Меня опьяняет этот запах.

— Значит, можно начинать сев? — спросила Огульбиби. — Вы говорили, что семена надо предварительно замочить. Куда же мы их заложим?

— Не торопись, Огульбиби. Я говорил тебе: всему свой черед.

— А я не хочу терять время. Чем скорее посеем, тем раньше хлопок созреет.

— Нет, Огульбиби, — возразил Сары-ага. Он вспомнил, что Огульбиби уроженка песков, и принялся объяснять ей: — Разве солнце сильнее прогреет землю только потому, что ты желаешь пораньше посеять хлопок? И земля не подсохнет раньше срока только ради тебя. Кинешь в почву семена не вовремя, и обильные весенние дожди сгноят их. Что молчишь?

— Выходит, нельзя изменить сроки сева, установленные нашими предками? А если в этом году дождей будет мало? Ведь год на год не приходится.

— А если весна будет дождливой? О чем тут спорить? С этого поля во что бы то ни стало надо собрать сто тонн чистого хлопка. Понятно?

Их беседу внимательно слушал Беркели. Прежде чем вмешаться, он подошел и стал рядом с Огульбиби.

— Ты не обижайся на меня, председатель, — сказал ом. — Я тоже хочу сказать. — Беркели вполоборота глянул на Огульбиби. Ему показалось, что в последнее время грудь ее раздалась, сделалась полнее. Беркели шмыгнул носом, ему пришлось заставить себя отвести взгляд. — Да… — продолжал он после паузы, — ты не хочешь прислушаться к мнению растущей молодежи. Что ты все твердишь: "Наши предки, наши предки"? Твои, что ли, предки растили хлопок? Разве ты не из скотоводов происходишь?

— Огульбиби, ты только не пойми мои слова так, как толкует он. — И Сары-ага снова начал разъяснять самое важное: — Я не против нового, я против опрометчивости. Запомни мою заповедь: ухаживай за землей, удобряй, поливай, себя не жалей, после этого жди урожая. Сначала отдай, а потом бери. И все в свой срок: в апреле посей хлопок, а в сентябре надень фартук и иди в поле. А между апрелем и сентябрем пропалывай, поливай, проводи чеканку.

— А что, если Огульбиби посеет хлопок в марте и собирать начнет в августе? — с вызовом спросил Беркели, бросив взгляд на Огульбиби.

— Ты говоришь о люцерне, Беркели-хан, — насмешливо улыбнулся Сары-ага. — Каша-то вкусная у тебя получается? — И Сары-ага ткнул его в бок концом плетки. — С каких это пор ты стал интересоваться хлопчатником?

— Не сердись на меня, председатель, когда говорю, что ты придерживаешься старого, — Беркели не хотел осложнять дело. — Я хочу сказать, чтобы ты не равнял нас с Огульбиби. Она человек ученый. А что мы видели в жизни, кроме кетменя? С помощью науки в небе летают. Я сам слышал, что зимой в помещении выращивают огурцы и помидоры. Почему же нельзя хлопок сеять в марте? Тебя и не спросят, посеют, и все.

— Э-эх! — крякнул Сары-ага и хлестнул плетью по голенищу сапога. — Да поймите же: и я отвечу "да", если вы скажете, что с помощью науки можно добиться всяческих чудес. Но в дела природы нужно вмешиваться разумно, с осторожностью. Наша задача умело использовать каждое время года. А если вас учили по-другому, говори, мы послушаем.

Сары-ага повернулся к Беркели:

— Ты говоришь, что в марте уже тепло только потому, что днями просиживаешь возле горящего очага.

— Научите меня, как правильно замачивать семена, — попросила Огульбиби. Запал ее прошел. Так сникает конь, споткнувшись на полпути. — Если нужно сеять в апреле, будем сеять в апреле. Я не успокоюсь, пока не брошу семена в землю.

— Ну вот и начинай, — сказал Сары-ага и принялся развязывать поклажу, притороченную к седлу. В мешке оказались чубуки винограда, побеги ивы, саженцы урюка и яблони. — Со временем на месте ваших палаток мы оборудуем полевой стан, а сейчас нужно посадить здесь деревца. Протяните арыки по обеим сторонам палаток и сажайте. Ивы лучше высадить поближе к жилью. Они растут быстро, от них будет густая тень. Плодовые деревья посадите подальше.

— А мы справимся? — спросила Огульбиби, стыдясь своего незнания и неумения. — Когда выучусь, потом уж не забуду, а пока… Может, Беркели умеет?

Впервые со дня приезда в поле Огульбиби назвала Беркели по имени, и у него от радости едва сердце из груди не выпрыгнуло. Пока он приходил в себя, Сары-ага сказал сокрушенно:

— Эх, нож ты вонзила мне в сердце! Беркели умеет только губить деревья. Возле его дома был когда-то густой сад. А теперь, посмотри, хоть одно дерево осталось? Наверное, и Каракумы некогда были покрыты садами-лесами и стали пустыней оттого, что в руках таких людей, как Беркели, оказался острый топор. Одни собирают семена, выращивают саженцы, а другие ищут топоры.

Беркели задохнулся от гнева. Хотел возразить, но не смог. Сары-ага не удостаивает его вниманием. Председатель отбросил в сторону свою плетку, прикинул на руках одну из лопат, что лежали возле палаток, и взялся за дело. Сначала провел на земле черту, потом прокопал поливную бороздку, углубил дно. Затем вырыл несколько лунок и посадил ивовые прутики.

— Вот так же, Огульбиби, будешь сажать чубуки винограда, фиников и граната. На посадку берут молодые чубуки, прошлогодние. Они быстрее растут. Яблони, урюк, сливу выращивают из косточек. Когда саженец укоренится и подрастет, делают прививку. Идем, покажу, как сажать плодовые деревья.

Женщины и девушки, собравшиеся к утреннему чаю, с удивлением разглядывали ровные ряды саженцев, выстроившихся вдоль палаток по обеим сторонам. А больше всех радовался маленький Хуммед.

— Мама, правда, теперь птички совьют здесь гнездышки? — спрашивал он, заглядывая матери в лицо.

— Сегодня одна птичка уже прилетала и пела песенку, — с улыбкой сказал Сары-ага, погладив мальчика по голове.

Огульбиби вспомнила, что перед домом на большом тутовнике Шатлык сделал качели для Хуммед-джана, и подумала, что нужно посадить и тутовник. "Прекрасное дерево — и тень, и ягоды, а для ребятишек и качели можно повесить", — подумала она.

После чая занялись приготовлением ямы, в которой надо было замочить семена. Мешки с семенами сгрузили на землю и прикрыли на случай дождя. Несколько женщин отправились в село за жженым кирпичом.

— Стенки ямы и дно выложите кирпичом, — Сары-ага подробно рассказывал, что нужно сделать. — И семена берегите от дождя.

— А мы их внесем в палатку и будем класть под голову вместо подушки, — пошутила одна из девушек.

— Ваш хлопок сейчас подобен пуле, выпущенной по врагу, милая, — серьезно отвечал Сары-ага. — И ваше рабочее место — это поле битвы, и вы сами — бойцы. Так боритесь за победу!

— Пусть будет так, Сары-ага! — воскликнули девушки. Им было приятно, и гордость наполнила их сердца оттого, что председатель назвал их бойцами.

…К концу дня вернулись женщины. Видно, поездка была удачной, потому что лица их сияли.

— Ох, что за кирпичи у нас, Огульбиби! — крикнули с телеги. — Каждый с крышку казана. И не простые, а с узорами, надписями. Такими даже жалко выкладывать яму.

Огульбиби порадовалась, что так скоро управились с кирпичом. Когда же подошла к телеге, чтобы помочь разгрузить, невольно ахнула:

— Где вы их взяли?

— На Санджарабаде, — ответил Юсуп-возница. Он недавно вернулся, потеряв на фронте ногу.

— Разве вы не знаете, что из Санджарабада нельзя брать кирпич? — рассердилась Огульбиби. — Разве вы не видели объявление, которое повесил на холме Шатлык? Ведь Санджарабад — исторический памятник.

Юсуп-возница рассмеялся:

— "Знаете", "не знаете", "Шатлык сказал", хе!.. Нужен обожженный кирпич, берем оттуда. Ты что, думаешь, у Сары-ага есть печи для обжига? Ха-ха-ха!..

— Не трогайте кирпичи! — строго приказала Огульбиби. — А те, что выгрузили, кладите назад в телегу. Нам не нужны кирпичи с разоренного памятника. Все увезите обратно и положите на место.

— Огульбиби права, — вмешался в разговор Беркели. — Если сразу не пресечь, и дом твой разрушат. Бога ты не побоялся, когда тронул кирпич на холме, где живут бесы! Покарает тебя за это святое кладбище, парализует!

— Да заткнись ты! — огрызнулся Юсуп. — Что вам нужно — кирпич или памятник?

— И кирпич нужен, и памятник, — отвечала Огульбиби. — Ребятам надо знать родную историю. — Она повторяла слова мужа. — Шатлык рассказывал, что там, где сейчас холм, некогда высился огромный дворец. Как же можно разрушать памятник!

— Огульбиби говорит правильно, — солидно повторил Беркели. — Вы должны отвезти кирпич на прежнее место. И больше чтоб пальцем не тронули ни одного кирпича! Понятно?

— Не понятно. Меня председатель послал, я и беру.

С этими словами Юсуп дернул поводья:

— Чув!

— Эй, погоди! — крикнул Беркели, догоняя телегу. Неловко подпрыгнул на ходу и грузно ввалился на дно. — Огульбиби! Я скоро вернусь.

Он появился уже в конце дня.

— Огульбиби! — звал Беркели, останавливая телегу возле ямы.

Женщины подошли к нему.

— Вот вам беленькие, чистенькие кирпичики. На две ямы хватит.

— Ты молодец! — от души поблагодарила его Огульбиби. — Если захотеть, все можно найти. Необязательно разрушать стены памятника.

— Это не от памятника, — спешил объяснить Беркели, шмыгая носом. — Я разобрал свою веранду. А как же иначе, если тебе так нужен кирпич? А те, что с Санджарабада, я сложил возле твоего дома. Как-нибудь выберу время и отвезу их на холм.

Огульбиби держит в руках кирпич и не знает, что делать — принять подарок или кинуть назад в телегу. Пока она колебалась, Беркели выхватил у нее кирпич и швырнул на землю.

Огульбиби взяла Хуммеда за руку и повела к палатке. Беркели догнал их и так, чтобы никто не слышал, заговорил вполголоса.

— Как подумаю о тебе, кусок в горло не идет. Жалею тебя, Огульбиби, одна ты теперь. Как дальше жить будешь?

— Я не одна. У меня есть Хуммед-джан. Ты что, не считаешь его за человека? — На удивление себе, Огульбиби отвечала мягко.

— Ради Хуммеда хочешь схоронить себя?

— С ним я буду счастлива.

— Ай, нет! Не губи свою жизнь, надеясь на сына или дочь, — говорил Беркели. Они уже подошли к палатке. — Тебе нужен тот, кто сольет воду на твои руки…

Огульбиби сделала вид, что не слышит его слов, и занялась сыном. А Беркели ничего не оставалось, как повернуть к себе. Он шел, погруженный в свои мысли. Как удивительна бывает судьба. На старости лет он узнал любовь, узнал, как мучительно это чувство. Огульбиби, наверное, считает его старым для себя. Нет, она ошибается, он лучше десятка таких джигитов, как Нурлы. Потом он вспомнил, как помягчела сегодня Огульбиби. Он-то думал, стоит только поманить, она сразу и откликнется на зов. А она женщина не простая, образованная, активистка. Беркели прежде считал, что эти активистки позволяют себе всякие вольности. Оказалось, это совсем не так. Скорее тихоня, которая закрывает рот яшмаком, будет распущенной, а не Огульбиби. Попробуй подступись к ней! Да она все тридцать два зуба выбьет тебе и в подол халата высыплет.

Женщина подобна благоухающему цветку. Не успеешь насладиться его ароматом — а цветок уже завял.

Так и женщина. Упустишь время, и от дряблых грудей не получишь удовольствия. Сейчас самая-самая ее пора. На устах у нее "сынок, сынок", а самой мужик нужен. Как всякой бабе…

Беркели ворочался на постели между Худайназаром и Нурлы. Свет горевшего фонаря мешал ему. Нурлы не спал. Он что-то писал и зачеркивал в своей тетради. Потом бормотал вполголоса:

— Эй ты, баранья башка! — Беркели пнул Нурлы ногой. — Надоел, сил нет терпеть. Гаси фонарь! И чтоб я больше не слышал твои дурацкие стихи!

Нурлы, ни слова не говоря, вышел из палатки. Худай-назар приподнялся и проследил, в какую сторону он подался. Беркели и его толкнул ногой.

— А ты растяпа, Худайназар! Такую птицу упустил. А еще называешь себя… Спи!

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Худайназар долго ждал этого дня. И ехал сюда с этой мечтой.

Огульбиби сегодня торжественно-озабоченная, будто у нее великий той.

Земля уже прогрелась, и можно было приступить к пахоте и севу. На рассвете Огульбиби разбудила Гуллер:

— Пора. Пришел день, о котором ты мечтала.

— Рассвело? — Гуллер торопливо села на постели. — Где же мой платок?

Огульбиби улыбнулась:

— А на голове у тебя что? Совсем растерялась.

— Да нет, не растерялась я…

— Ну конечно: "Я не упала, только чашку свою не найду", — так, что ли? Идем, чай уже заварен.

Они вместе подошли к камышовому навесу возле очага, где Беркели готовил еду. Мужчины уже позавтракали.

— Покрепче подтяните кушаки. До конца посевной трактор не должен останавливаться, — наказывала Огульбиби Худайиазару и Гуллер. — Ты, Худайназар, работай на тракторе ночью, а Гуллер — днем. Для тебя, Худайназар, мы поставили новый шалаш и привезли постель. Днем будешь спать и отдыхать там. Обед будем приносить вам в поле. Понятно?

— Понятно, — сразу согласилась Гуллер.

Обратившись к Худайиазару, Огульбиби продолжала:

— Нурлы дадим вам в помощники — воду таскать, чай кипятить, обед приносить. Работы у него хватает, но и вам помочь надо.

Услышав столь неожиданное распоряжение, Худайназар поперхнулся чаем. Он побагровел, закашлялся, на глазах выступили слезы.

— Ну и на здоровье! — воскликнул Беркели, сильно хлопнув его по спине.

— Мне помощь Нурлы не нужна, — решительно отказался Худайназар, когда перевел дух и смог заговорить. — Выбирай: или я, или он. Дался вам этот Нурлы, Без него небо, что ли, на землю упадет?

— Кто же вам будет воду носить?

— Сам принесу.

— А обед, обед? — торопливо вмешался Беркели, опасаясь, как бы ему не пришлось топать по рыхлой земле.

— И обед сам возьму, — Худайназар был согласен на все. — Вы получите от меня распаханную карту, словно свежий чурек.

— Хорошо, — согласилась Огульбиби. — Но глубина вспашки чтоб была такой, как говорил Сары-ага. Я проверю. Если будет хоть на миллиметр меньше, работу не приму.

— Все сделаю как надо.

Нурлы с нетерпением ждал окончания разговора Огульбиби с Худайназаром. Увидев, что трактор развернулся в поле, увозя Гуллер, он все понял. Они не захотели взять его. Видно, и ему придется учиться на тракториста, если Гуллер так влюблена в этот трактор. Нурлы еще не встречал девушки, которая ни о чем другом, кроме трактора, не мечтает. Даже книги ей не нужны. Да и сам он в последнее время все реже бывает в библиотеке, не помнит уже, с какой стороны открывается дверь. Говорят, что в трудную минуту человек тянется к книге, к музыке, чтобы развеять тоску. А здесь, кажется Нурлы, ни о чем другом, кроме как о работе, никто не думает. И стихи его никому не нужны. Женщины рассмеялись, когда он предложил послать на фронт стихи, которые сам сочинил для джигитов. Как можно жить без книги, Нурлы не понимает. Ведь работа никогда не кончится. Сначала планировали землю, потом началась вспашка, закончат пахать, начнется сев, а там полив, прополка, уборка урожая — и так без конца… С горечью Нурлы вспомнил, как Беркели и Худайназар изорвали несколько книг, которые он привез с собой, чтобы почитать Гуллер вслух. "Но и ты хорош, — упрекнул себя Нурлы. — Люди забыли, что ты библиотекарь. Вот съезжу в село и привезу стопку книг. Надо всколыхнуть души".

— Нурлы, знаешь, чего нам сейчас не хватает? — рука Огульбиби легла ему на плечо.

— Знаю.

— Чего же?

— Книг.

— Угадал, но не совсем. Нам сейчас нужен лозунг, написанный крупными буквами на кумаче: "Все для фронта, все силы — севу!" Сможешь написать красиво?

— Написать-то смогу, а где взять красный материал?

— У меня дома есть отрез. Шатлык приготовил его для флага. Я дам тебе ключи. Отрез лежит на столе, где книги Шатлыка.

Она стала шарить в карманах пиджака, разыскивая ключ, а Беркели, как всегда, не сводил глаз с Огульбиби. "Совсем не идет ей этот пиджак. Когда станет моей женой, будет носить только платье из кетени и красный халат. Русским женщинам такой пиджак не больно к лицу, а туркменкам и вовсе. А как хороши бархатные халаты с золотой каймой или расшитый курте![18] Но, по правде говоря, не одежда красит человека, а человек одежду. Вон Огульбиби во всяком платье хороша. Эх, Беркели, если когда-нибудь положишь голову ей на грудь, сразу скинешь четверть века! Скорей бы сделать ее своей, не то состарится она в заботах об этой земле".

— Вот тебе ключ, — сказала Огульбиби. — Рядом со столом сложены игрушки Хуммеда. Привези их тоже. И если не будет тяжело, захвати из библиотеки книг.

— Нужный камень не тяжел, — обрадованно отвечал Нурлы. — Я поеду на арбе?

— Тогда пусть с тобой и Хуммед-джан прокатится, — сказал со вздохом Беркели.

— Всегда пожалуйста! — с готовностью ответил Нурлы и отправился запрягать осла.

Огульбиби с неодобрением глянула на Беркели, но промолчала, а тот уже спешил будить малыша.

У Гуллер широкие, вразлет брови. Лицо открытое, светится улыбкой. Худайназар понимает волнение девушки. Сбывается ее заветная мечта. Сегодня она впервые самостоятельно поведет трактор.

Он помнит, какими зачарованными глазами Гуллер смотрела на его трактор. "Ну, чего так глядишь? — спросил он. — Хочешь научиться водить?" "Да. А можно?" — серьезно спросила она. "А что ты сделаешь для меня, если я выучу тебя на трактористку?" — Худайназар жадными глазами ощупывал ее тонкую фигуру. "Сделаю все, что пожелаешь", — с замирающим сердцем ответила Гуллер, не зная, понравятся ли ее слова. "Значит, договорились. Я возьму тебя к себе водовозом. И трудодни заработаешь, и трактор водить научишься. Так и скажи отцу. Хорошо?" — "Так и скажу, — обрадовалась Гуллер. — Когда приходить?" — "Завтра утром". Худайназар воровато оглянулся, не подслушали ли их разговор.

Нежданное появление девушки, ее горячее желание во что бы то ни стало научиться управлять трактором, готовность, с какой она согласилась выполнить любое его желание, заронили в душе Худайназара дерзкое желание. В ту ночь ему снилась Гуллер. Будто она не человек, а птица. Кружит и вдруг опускается ему на голову. Худайназар и проснулся с ощущением, что птица счастья осенила его…

Перед Гуллер простерлась огромная земля. Пока доедешь до одного конца карты и вернешься назад, не меньше часа минет.

— Вот ты и достигла своей мечты, Гуллер! Желаю удачи.

Худайназар подтолкнул колесо трактора. Но машина двинулась лишь после того, как девушка нажала педаль. Она обернулась, за нею легли три блестящие, словно узор на вышивке, полосы. Три лемеха, три отвернутых пласта. Чем дальше уходит Гуллер, тем длиннее полосы.

— Отлично! — Худайназар махнул ей рукой.

Гуллер и раньше водила трактор. Но сегодняшняя работа не сравнится ни с чем. Сегодня — настоящая пахота. Качество сева, урожай зависят от Гуллер. Она вспомнила, что Огульбиби обещала проверить глубину вспашки.

Хоть бы не было ошибки. Худайназар сказал, что все будет в порядке. Интересный он человек. Настойчивый. Дело свое любит и других охотно учит. Ничего не побоялся — ни угроз Нурлы, ни гнева Огульбиби. Побольше бы таких людей. Гуллер полна благодарности к Худайназару. "Хорошо бы и Нурлы научиться водить трактор, — думает она, — не то он среди своих книг мышью станет. Молодец Сары-ага, что отправил его с бригадой в поле. На свежем воздухе Нурлы даже похорошел. Чудной, ревнует меня к Худайназару. Да ведь он семейный, у него дети. Вот какие ревнивые бывают парни. Неужели кто-то посягает на мою честь, когда учит водить машину? Как можно все отношения сводить к этому? Э-э, Нурлы, ты просто очень подозрительный. Выйди за тебя замуж, так ты упрячешь жену в сундук и будешь носить за спиной, как тот ревнивец из сказки. Ты сам, Нурлы, придерживаешься старых понятий. Разве у мужчины и женщины не может быть общих интересов, касающихся работы, долга, дела? Бывают неумные люди, которые так пекутся об общем благе, что делают только хуже. Некто предупреждал сумасшедшего: "Смотри не наделай пожара". Вот и Нурлы такой же — заботится о чести, а недостойных людей только побуждает к дурным поступкам… А я не хочу, чтобы меня держали в сундуке.."

Гуллер не заметила, как наступил полдень. Вдруг появился Худайназар с казаном каши. Огульбиби ходит с председателем и проверяет глубину пахоты.

Худайназар поднял руки, и Гуллер остановила машину.

— Пообедай и отдохни немного.

Гуллер неловко сошла на землю. Ноги у нее затекли, в икрах покалывало. Она не сразу смогла выпрямиться и опустилась прямо на вывернутый пласт.

— Ты стала настоящей трактористкой, Гуллер! Поздравляю! — сказал, подойдя к ней, Сары-ага. — Есть ли еще среди девушек желающие учиться на трактористок?

— Многие хотят — и Сенем, и Дурсун, и Солтан. Учительница тоже говорила, что хотела бы научиться. Лишь бы машин хватило на всех, — отвечала Гуллер. От непривычного напряжения она вся дрожала.

Огульбиби подошла к ней, помогла подняться. Гуллер увидела на лице учительницы добрую улыбку, и ей стало легче, спокойнее. И усталость не казалась такой сильной.

— Идем в шалаш, — говорила Огульбиби, поддерживая Гуллер. — Тебе надо передохнуть и поесть, пока обед не остыл. А на твой трактор мы прикрепим красный флажок.

Худайназар сделал круг и остановил трактор, поджидая Гуллер. Ему хотелось, чтобы гости поскорее оставили их. А Гуллер не спешила, может, оттого, что устала, а может, потому, что ей было приятно слушать добрые слова уважаемых людей. Когда же увидела, что Худайназар сходит с трактора, побежала ему навстречу. Ей было неловко перед ним. Как могла она забыть, что Худайиазару пахать всю ночь напролет?

Когда машина, содрогаясь всем корпусом, снова медленно двинулась вперед, в лицо Гуллер упруго ударил ветерок, и ей стало легко и весело. Хотелось петь. Нурлы обязательно запел бы, подумала она. Наверное, он знает много песен. А она ни у одной не выучила слова до конца. Как эти бахши держат в голове столько стихов? Неужели она не вспомнит ни одну песню?

К вечеру погода стала портиться. С севера наползли темные тучи. В воздухе остро запахло степными травами и листвой кустарников. Гуллер оглядела расстилавшийся перед ней простор. Вон на самой крайней карте, что возле джара, женщины поливают землю. Кто-то едет из села на арбе. Куда-то исчезли грачи, что ходили следом за трактором, выискивая в рыхлой земле червяков. Все молчит вокруг, и только трактор Гуллер тревожит вечернюю тишину степи.

Всякий раз, подъезжая к шалашу, Гуллер оглядывается, не вышел ли Худайназар. Но его не видно, наверное, спит перед работой.

Когда совсем стемнело, он вышел из шалаша. Гуллер увидела красный светящийся огонек цигарки.

— Глушить мотор или пусть работает? — крикнула она в темноту.

— Оставь, не глуши! — отозвался Худайназар.

Гуллер почувствовала, как все тело ее онемело. Не разжимались пальцы, окаменели ноги. Она осторожно стала спускаться на землю. Нетерпеливо покусывая кончик цигарки, Худайназар подошел к девушке и подхватил ее. Гуллер попыталась высвободиться, но у нее не было сил. Худайназар на руках отнес ее в шалаш и опустил на кошму. Гуллер не успела опомниться, как он всем телом навалился на нее.

— Ты что?! Ты что делаешь?! — сдавленным голосом закричала она и стала вырываться.

— Ты же сама сказала, сделаешь все, что я захочу, если научу тебя водить трактор. Иль забыла? — Пропахшими махоркой губами Худайназар припал к щекам Гуллер. — Я долго ждал этого дня, Гуллер-джан…

Ужас, отчаяние, страх охватили Гуллер. Нет, нет! Она не дастся ему. Ни за что! Не помня себя, Гуллер отбивалась от Худайназара, ускользала из его рук, — откуда силы взялись?

— Не тронь меня, плохо будет! — крикнула она, вырвавшись.

Сердце ее бешено бьется, вот-вот выскочит из груди, мелкая дрожь сотрясает все тело. Худайназара рядом нет.

Он сидит на пороге шалаша. Не получилось, сорвалось… Как дальше вести себя с девчонкой?

Гуллер забилась в угол и горько плакала. Что теперь будет? Кому пожаловаться на Худайназара? Никто не поверит ей. Скажут, сама вешалась на шею. Не слушала ни молодых, ни старых. "Ой, я несчастная! Сама виновата, что он посмел тронуть меня. Что мне теперь делать?.."

Худайназар не идет в шалаш. "Пусть немного успокоится. Сама поймет, что все равно будет моей. Не сейчас, так позже". И он с наслаждением затянулся цигаркой.

Когда Гуллер притихла, он снова вошел в шалаш.

— Ты негодяй! — тихо сказала она. — Хочешь погубить меня? Как я в глаза людям теперь смотреть буду?

Худайназар молчал, давая ей возможность выговориться, выплеснуть весь гнев.

Когда она снова заплакала, он опустился рядом.

— Да чего ты? Думаешь, тебе кто-нибудь поверит? Теперь ты все равно моя. Молчи и работай, как работала. И только попробуй проболтаться, тебе же хуже будет. Поняла?

Он протянул руку, чтобы погладить ее растрепавшиеся косы, по Гуллер выскочила из шалаша.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

— Беркели-ага, ты, кажется, говорил, что эти — земли когда-то обрабатывались? — спросил Нурлы.

Беркели не было настроения вести разговоры. Он сопел и шмыгал носом, не зная, на ком бы выместить злость и раздражение. Фыркнув, он сердито глянул на Нурлы. "Невзрачный парень, сутулый, хлипкий, а тоже, говорят, влюблен. И стихи сочиняет. Этих баб не поймешь: любят сладкие слова. А он соловьем заливается", — подумал Беркели и спросил:

— От этих твоих стихов-михов есть какой-нибудь прок или просто бахвалишься?

— Разве ты не знаешь, что стихи вдохнули душу в человека? Девушка прочитает мои стихи и вьется вокруг меня как бабочка.

— Ну, ты слишком высоко ноги от земли не отрывай! — усмехнулся Беркели. — Хочешь сказать, что девушки ловят твои слова?

— А ты проверь. Возьми да прочитай любой женщине какое-нибудь мое стихотворение.

— И что будет? — мгновенно оживился Беркели.

— На шею тебе кинется. Вот что будет.

— Брось болтать пустое. — Беркели вдруг разом сник.

— Не видать тебе удачи до тех пор, пока не перестанешь смеяться над моими стихами. Ведь они так же святы, как хлеб, а ты — "стихи-михи", — сказал Нурлы и огляделся по сторонам, не слышит ли кто их разговора. Пожалуй, насчет стихов он хватанул лишнего. — Хочешь, сочиню для тебя стихотворение? Только назови имя той, которую ты любишь. А может, это Майтыгуль-гельнедже — твоя жена?

— Э, не болтай! Зачем называешь ее имя среди такого чистого поля? — скривился Беркели.

— А чем не хороша тебе твоя гельнедже? Разве что состарилась?

— Я тоже хочу жениться по любви, братец, — вдруг вырвалось у Беркели. — Сколько женщин сейчас овдовело, да и девушкам женихов не хватает. Я могу сейчас взять в жены и семнадцатплетнюю, по мне и вдовушка хороша…

— Э-хей! — воскликнул Нурлы и, словно впервые увидел Беркели, придирчиво оглядел его с пог до головы. — У тебя как в пословице: "В сновидении весь мир под ногами у хромого". Пожалуй, тебе и стихи не нужны.

— Ай, на всякий случай придумай стих, но не такой длинный, как те, что ты читаешь. Длинный, как собачья кишка, она, пожалуй, со скуки выбросит. Ты придумай коротенький, — сказал Беркели и надвинул ушанку на лоб. — А я тебя отблагодарю потом.

— Сегодня же напишу. А ты не откладывай благодарность на потом. Лучше дай мне сейчас ящик из-под крупы.

— Ты что, из ящика таскаешь стихи?

— Да нет. На нем писать легко. На кошме неудобно, и строчки расползаются, и бумага воняет овчиной. А девушки не любят дурного запаха, — и Нурлы потянулся к большому фанерному ящику.

В этот момент к ним подошла Огульбиби.

— Проходи, Огульбиби, послушаем с тобой стихи, — засуетился Беркели и принялся освобождать ей место.

Видно, Огульбиби была не в духе, потому что сразу принялась отчитывать их:

— Джигиты, которые горели на работе, сейчас сражаются с врагом, гибнут. А вы тут набьете утробу горячей кашей и бормочете о любви! Надо же иметь хоть каплю совести! Как не стыдно вам перед женщинами?!

Нурлы растерялся и притих. И тут ему вдруг показалось, что трактор в поле утих, не работает, не стрекочет… Он вскочил, отбросил ногой ящик и опрометью вылетел из-под навеса.

— Ты что, взбесился? — крикнула ему вслед Огульбиби.

— Не слышишь? Трактор молчит, а он должен работать без остановки, — ответил Нурлы и со всех ног помчался на дальнюю карту.

Сильный ветер охладил его разгоряченное лицо и принес знакомый рокочущий звук. Он замедлил шаги, поняв ошибку. Это ветер уносил звук работающего мотора в другую сторону, а у Нурлы чуть сердце не разорвалось.

Уже не торопясь, он подошел к шалашу. Прислушался. Трактор тарахтел на другом конце карты. В шалаше тишина. "Наверное, Гуллер спит, — подумал Нурлы. — Конечно, устала за день. Разве это девичья работа — водить такую машину? Скажешь ей, а она сердится, врагом тебя считает. Удивительная девушка, добилась своего. Вот уберем урожай и сыграем свадьбу. Конечно, сейчас не время для веселья. Война. Той и траур идут рядом. На одном конце села той, на другом — плач. Хоть бы война кончилась до моей свадьбы. Человек женится один раз в жизни, и свадьба должна быть веселой".

Нурлы услышал звук приближающегося трактора, значит, Худайназар повернул к шалашу. Из предосторожности он решил спрятаться. Однако трактор не остановился и двинулся дальше. Нурлы порадовало, что Худайназар не посмел заглянуть в шалаш к Гуллер. "Если он станет хоть чего-нибудь бояться, из него получится человек".

Было прохладно, и Нурлы пожалел, что на нем нет теплой фуфайки. Если Гуллер надумает ночевать в шалаше, он тайком будет спать поблизости. Так он и сделал.

Нурлы проснулся на рассвете. Трактор по-прежнему шумел в поле. Счастье переполняло его душу. Он охранял покой любимой. Нурлы поднялся, отряхнул полы халата и пошел к своей палатке.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Утром на дороге, идущей мимо джара, показались два всадника. В одном из них Огульбиби узнала Сары-ага.

Сегодня они должны были закончить сев, поэтому ждали председателя. Огульбиби глядит на карты, созданные их руками, и душа у нее радуется. Желтовато-серая земля расчерчена ровными рядами, в которые уже легли семена хлопка. Скоро появятся нежные всходы.

Всадники обогнули нижнюю карту, на которой уже заканчивали сев, и вернулись к джару. Один берег старого джара, который заливало селем, густо зарос гребенчуком. В тугае водилось разное зверье. И Сары-ага опасался, что кабаны — их тоже было достаточно — потопчут хлопчатник.

Когда всадники подъехали ближе, Огульбиби узнала парторга колхоза Саврасова.

— Огульбиби, салам! — Саврасов шел к ней, протягивая для пожатия руку. — Поздравляю с первой победой. Твоя бригада сделала большое дело.

Огульбиби не привыкла здороваться с мужчинами за руку. Стыдясь Сары-ага, она прикрыла одной рукой лицо, другую подала Саврасову.

— У нашего парторга большие планы, Огульбиби…

Сары-ага взглянул на Саврасова и сделал паузу, поглаживая усы и подбородок.

— Да, наша партийная организация следила за твоей работой, Огульбиби, — сказал Саврасов. — На самом ответственном участке ты работала как коммунист. Мы говорили о тебе и пришли к выводу, что ты достойна быть в рядах партии.

Саврасов работает колхозным бухгалтером более двух лет. Вместе с семьей он эвакуировался с Украины. Жена его преподает в школе русский язык и литературу. За два года жизни в селе научились говорить по-туркменски.

— Я… мне в партию? — в смятении заговорила Огульбиби. — А вдруг я не оправдаю ваше доверие…

— Ты уже оправдала, Огульбиби, — возразил Сары-ага. — И ты, и Гуллер. Партии нужны такие честные, работящие, чистые душой и сердцем люди.

Сары-ага и Саврасов пустили лошадей в сочную траву, что обильно росла на берегу джара, а сами ушли на нижнюю карту, где завершался сев.

Огульбиби побежала к Нурлы:

— Нурлы-джан, мне нужна твоя помощь!

— Что, что случилось, учительница? К добру ли?

— Да, к добру. Поезжай в село и привези мне "Историю партии". Она есть у тебя в библиотеке? На всякий случай возьми мой ключ. Книга лежит на столе Шатлыка. Будь проворным. Одна нога здесь, другая там. Не задерживайся.

— Значит, у нас будет небольшой той? — улыбнулся Нурлы.

— Об этом не беспокойся, будет.

— Я мчусь!

Огульбиби была взволнована. Даже в мыслях она боялась признаться себе, что хотела бы быть членом партии. Ей казалось, что она ничем не заслужила это звание. И вдруг ей говорят, что это возможно. Не кто-нибудь, сам парторг сказал!

Саврасов и Сары-ага подошли к шалашу, где отдыхала Гуллер. Увидев нежданных гостей, Худайназар подкрался и прислушался к разговору в шалаше.

Когда гости ушли, Худайназар накинулся на Гуллер с угрозами:

— Ты почему не отказалась наотрез? Какой из тебя партиец?

— А почему я должна отказываться? — гневно отвечала Гуллер. — Тебе-то что за дело?

— Сама знаешь, какое у меня к тебе дело. Не будешь умницей, ославлю на все село. Скажу Саврасову, как ты мне на шею вешалась, готова была семью мою разрушить. Тебя не то что в партию не примут, отовсюду прогонят. Теперь понимаешь?

Гуллер не знала, что ответить. Худайназар отнимал у нее все, закрывал ей дорогу. Не бывать ей в партии, не позволят ей водить трактор. "Неужели все кончилось? — спрашивала себя Гуллер, утирая слезы. — Разве я легкомысленная? Неужели мне нельзя было учиться водить трактор? Худайназар грязный человек, может оклеветать меня. Ах, если бы не война, он не осмелился бы так распуститься".

Когда день склонился к вечеру, на небе появились серо-белые, как взбитая шерсть, облака. Они наплывали, пока не заволокли сплошной пеленой все небо. Ветер притих, и на короткое время установилась неподвижная духота. Затем верхушки барханов, что высились за картами хлопчатника, завихрились пылью, будто задымились. И на землю шлепнулись крупные тяжелые капли. Люди, которые только что управились с севом, побежали прятаться в палатки. Весенний дождь теплый, и в палатках было душно. Поэтому Огульбиби, Саврасов и Сары ага стояли под широким навесом возле очага Беркели.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Огульбиби еще раз проштудировала "Историю партии". Она боялась, что не сможет ответить на вопросы. Какой позор — учительница, а не знает главных вещей! Все будут удивлены.

Открытое партийное собрание, на котором Огульбиби должны принять в кандидаты, Саврасов решил провести прямо на полевом стане. Из других бригад и из села приехали коммунисты колхоза.

Сары-ага понравилась инициатива секретаря. "Этот Саврасов знает, кого нужно принимать в партию, — удовлетворенно думал он. — Огульбиби очень достойная женщина. А там и Гуллер подрастет. Первая девушка-трактористка, за ней последуют и другие".

Партийное собрание обсуждало ход посевной кампании. Сары-ага по-деловому коротко сообщил, что уже сделано и что предстоит сделать. Потом говорил Саврасов. Огульбиби понравился спокойный тон его выступления. Он нашел точные слова, чтобы сказать, кто работает хорошо, кто отстает. Коммунист не может быть среди отстающих, говорил секретарь. На решающих участках должны стоять коммунисты, чтобы вести людей за собой.

Огульбиби поняла, что секретарь — человек очень авторитетный, уважаемый, к словам которого прислушиваются в колхозе.

Когда собрание перешло ко второму вопросу, у нее замерло сердце.

— Мы пополняем наши ряды за счет передовой молодежи, — сказал Саврасов. — Принимаем в партию передовиков колхозного производства.

Огульбиби вся сжалась, ожидая, что сейчас назовут ее фамилию. Она сидела, опустив голову, щеки ее стали пунцовыми, как гранат. И снова больше всего она боялась, что не сумеет ответить на вопросы.

— Огульбиби Шатлыкова, — услышала она свое имя и вскочила с места. — Расскажи свою биографию.

Огульбиби стоит и не знает, с чего начать. Вопрос застал ее врасплох.

— Кто твои родители? Где родилась? — подсказывает ей Сары-ага. — Начинай по порядку.

— Отца я не помню. Знаю, что он был чабаном. Бай послал его куда-то перегонять скот, так он и не вернулся. Мать тоже не помню. У нее было зеленое платье. Степь зеленая, и у мамы платье зеленое… Мне говорили, что я похожа на отца. Вот и все, что я знаю о родителях… Неизвестно, как сложилась бы моя судьба, если бы не Шатлык. Он забрал меня в село, заставил учиться, сделал человеком. А сейчас… вы сами видите, моя жизнь у вас на глазах…

Огульбиби замолкла, чувствуя на себе взгляды. Саврасов и Сары-ага о чем-то тихо советовались, потом Сары-ага, не поднимая глаз, спросил:

— И ты ничего не слышала о своем отце?

— Нет.

— А куда сбежал бай, у которого отец был чабаном? — снова спросил Сары-ага.

— Ходил слух, что он бежал в банду, которую потом разгромили красноармейцы возле колодца Кырк Куя.

— Твой отец тоже был там?

— Кто знает, Сары-ага! Если бы у него были родные, кто-нибудь искал бы его, разузнавал. Когда ты сирота, кто о тебе позаботится? — проговорила Огульбиби прерывающимся от слез голосом.

— Рекомендуют Огульбиби Сары-ага, директор школы Меизилов и я, — сказал Саврасов.

Собравшиеся одобрительно зашумели.

— Огульбиби достойна быть в партии!

— У кого есть вопросы к Шатлыковой? — спросил Саврасов.

Огульбиби вся внутренне подобралась. Сейчас начнется! Но все молчали. Огульбиби встревожилась.

Вопрос задал директор школы:

— Почему ты решила вступить в партию?

Она задавала себе этот вопрос не однажды. И когда изучала историю партии, и когда писала заявление. Но сейчас, прежде чем ответить, Огульбиби задумалась, потом заговорила, словно рассуждала вслух:

— Хочу вступить в члены партии, потому что понимаю свой долг перед землей, перед людьми. Чтобы быть более надежной подругой сидящим здесь. Главная наша цель сейчас скорее победить фашистов, работать, не жалея сил, чтобы вернулись наши джигиты… Другой цели и у меня нет, — закончила Огульбиби и поглядела в лица сидящим.

Ее единогласно приняли в кандидаты партии. Собрание закончилось. Коммунисты вернулись в село. Подруги поздравляли Огульбиби. Радость была двойная: и в кандидаты приняли единогласно, и сев успешно закончился.

Увидев Гуллер, Огульбиби подошла к ней и сказала с улыбкой:

— Скоро и тебя будем принимать. Ты у нас первая трактористка среди девушек-комсомолок. Все тебя знают.

Гуллер опустила голову.

— Я недостойна, — тихо ответила она.

— Почему же? — удивилась Огульбиби. — Может, ты боишься? Не надо. Мы с тобой будем вдвоем, две женщины-коммунистки.

Гуллер тихо заплакала.

— Не плачь. Что с тобой? Ты, Гуллер, хорошая девушка, ты достойна быть в партии. Ведь я тебя давно знаю.

Огульбиби встревожили слезы Гуллер. Надо поговорить с ней по душам, подумала она, входя в палатку.

У входа ее ожидал Беркели. Вместе с хорошо заваренным зеленым чаем он принес красивый платок с бахромой.

— Для тебя берег, хотел подарить в самый радостный твой день, — сказал он, протягивая платок.

— Такой подарок подобает делать жене, Беркели, — ответила Огульбиби, решительно отстраняя дар.

— Нет, Огульбиби, только ты достойна носить такой платок, — Беркели раскинул пестроцветную красоту, поднес к лицу Огульбиби.

— Если не хочешь поссориться со мной, убери..

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Все мысли Беркели об Огульбиби. В голове его роились разные планы, как добиться желанной цели. Но не было единственного верного решения. Что предпринять с Хуммедом, чтобы освободить Огульбиби? Верно сказано: "Волчье дитя не приручишь". Ему не нужен этот Хуммед. Да и Огульбиби он только обуза. Она, конечно, чувствует это, но никогда не признается, что сынишка мешает ей. Не прогонишь же дитя, которое носила под сердцем. Да и как людям в глаза смотреть будешь? Она не захочет, чтобы о ней судачили: вот, мол, бросила ребенка, а сама замуж вышла. Это его забота — помочь Огульбиби избавиться от Хуммеда. Но как сделать, чтобы и духу его не осталось? Надо действовать незаметно, убрать мальчишку тихо. Беркели в досаде щелкнул себя по лбу. Эх! И пустоголовым не назовешь, а придумать ничего не может. В мыслях Беркели уже много раз проделывал это. И всегда мальчишка оставался победителем. Либо кто-то слышал крик ребенка, либо их случайно встречали. И вдруг Беркели нашел решение. Нежданная догадка так обрадовала его, что он запел:

В дождливую ночь крепко спится. В палатке сонный покой. Только у Гуллер вот уж третью ночь бессонница. Если человек не спит, он падает. Откуда она силы берет ходить и работать?

Гуллер поднялась на рассвете и вышла из палатки. Когда кончилась посевная, Гуллер перевели на обработку междурядий. Худайназара она теперь видит редко, и то издалека, избегает встречи. Она боится Худайназара. Он способен на все. Кому скажешь о своей беде, с кем посоветуешься? Любое слово обернется против нее же.

Наверное, нет прекраснее времени года, чем весна, и нет ничего красивее весеннего утра. Над зеленой цветущей степью густой медовый дух. Порхают пестрые мотыльки. В траве неумолчный треск цикад, высоко в небе звенит жаворонок.

— Ты долго ждала?

Гуллер вздрогнула, услышав голос Нурлы. Она не заметила, как он вышел из своей палатки.

— Почему не сказала, что придешь? Я бы поднялся до рассвета. Знаешь, что мне приснилось?

Гуллер тревожно оглянулась. Она не хотела, чтобы их увидели.

— Спишь, наверное, хорошо, Нурлы?

— Нет. Ты в моих мыслях и днем, и ночью. Я могу сойти с ума.

— Тогда я ухожу, — голос Гуллер дрожал.

Нурлы расстроился, он подумал, что Гуллер обиделась.

— Я что-то не так сказал? Прости меня…

Поведение Гуллер показалось ему странным, словно она чем-то напугана или чего-то боится.

— Что с тобой, Гуллер? Ты стала другой.

— Да, ты угадал. Я не прежняя Гуллер.

— Но что случилось?

— Ничего.

— Не скрывай, скажи, в чем дело. Когда я вижу твое несчастное лицо, мне не до красоты этих полей! Я живу любовью к тебе, Гуллер! Понимаешь? Я жду не дождусь, когда кончится война, Гуллер!

Слезы душили девушку.

— Я недостойна тебя, Нурлы…

Гуллер заплакала.

— Нет, нет! Мы же любим друг друга. Разве не ты сказала: "Умру — земле принадлежать буду, жива буду — тебе"?

Гуллер не могла говорить. Что есть силы она прикусила нижнюю губу, стараясь проглотить ком, стоявший в горле.

— Оставь меня, — тихо проговорила Гуллер и пошла прочь.

— Салам, Гуллер! — окликнула ее Огульбиби. — Что с тобой? Идешь будто слепая?

Огульбиби пристально смотрела на девушку, словно не узнавала ее.

— А ты, оказывается, очень красивая. Косы… брови… Как бы не сглазить, до чего хороша!

— Не сыпьте соль на рану. Для меня все кончилось. Я совсем запуталась.

— Что случилось? — участливо проговорила Огульбиби, обнимая девушку за плечи. — Я вижу, что-то тебя мучит, но ты молчишь, и я не решаюсь спросить. Ведь ты достигла своей цели. Мечтала научиться водить трактор и научилась. Что еще тебе нужно?

— Ай, разве одной работой жив человек? Вы будто и не учительница… Ну, мечтала научиться. Дорогой ценой обошелся мне этот трактор… Ночами теперь не сплю. Закрою глаза, и что-то черное — трактор или еще что-то ужасное — надвигается на меня… А вы говорите "красивая"… — Гуллер положила голову на грудь Огульбиби. — Может, красота всему помеха…

Она резко выпрямилась, отстранилась и пошла в поле.

— Ты куда? — Огульбиби хотела удержать ее.

— Разве тот, кто заблудился, знает дорогу? — ответила Гуллер.

Огульбиби шагнула за ней, но, увидев Нурлы, остановилась.

Нурлы догнал девушку, заступил ей дорогу:

— Постой!

— Не держи меня.

— Гуллер, ты не знаешь, как я люблю тебя.

Он опустился перед ней на колени.

— Прости меня, Гуллер. Без тебя мне нет жизни, я понял это. Где-то идет война, а для меня мир прекрасен, потому что я люблю.

Огульбиби издали наблюдала за ними и думала о своем. Шатлык не говорил открыто о своих чувствах. За что он полюбил ее? А она, может, полюбила его потому, что и он был таким же сиротой. Как недолго они были вместе. Где теперь Шатлык? Не видать сироте счастья. И наверное, до конца дней она больше не улыбнется.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В последние дни погода начала портиться. Тучи опустились к земле, будто хотели отдохнуть на хлопковом поле. Дождя не было, но влага напитала листья, и хлопчатник тяжело поник. И людям дышалось тяжко.

Жизнь на полевом стане, вдали от села, нелегка. Труднее было только тем, кто на фронте.

Сары-ага приезжает на стан через день. Привозит письма и газеты. Всякий раз Огульбиби с надеждой смотрит на Сары-ага, раскрывающего свой хурджуе. И всякий раз Сары-ага опускает голову либо отворачивается.

Сегодня председателя не ждали. Увидев его, движущегося в туманной мгле, Огульбпбп похолодела. Что случилось? Недоброе предчувствие стеснило ей грудь. Может ли быть более страшная весть, чем та, которую ей уже привез Сары-ага? Огульбиби не верит и никогда не поверит. Ждать и надеяться будет до конца своих дней. С именем Шатлыка будет жить. Вырастет Хуммед-джан, опорой ей станет. Будут у него дети, а у нее внуки… Живут люди, и она будет жить, как все…

Лицо у председателя хмурое. В таких случаях Огульбиби первая не заговаривает с ним.

— Ты только не думай, что я снова с дурными вестями, — деланно улыбаясь, сказал Сары-ага. — Все хорошо, фашисты бегут, наши во всю силу лупят их… Э-э… Да-а…

Огульбиби привыкла к такому началу беседы и терпеливо ждет, как говорится, "чем заика кончит".

— Не такая уж добрая весть, а все лучше, что заранее узнали… Говорят, по старому джару сель пойдет.

— Сель?! — невольно вскричала Огульбиби.

Ей ни разу не доводилось видеть сель, но со слов Шатлыка Огульбиби знала, какое это страшное бедствие. Она тяжело вздохнула, обратив лицо к джару.

— Будет сель, — крякнул Сары-ага. — Сейчас надо подумать, как защититься от него.

— Откуда же он возьмется? — спросила Огульбиби. — Ведь и гор-то поблизости нет.

— Наверное, от Сарыязы. Когда прибывает слишком много воды, ее пускают по джару. Боятся, как бы город не затопило.

Огульбиби смотрела на прятавшиеся в темноте поля хлопчатника.

— А наш хлопок пусть пропадает, значит?

— Доченька, ведь не я пускаю этот сель, — защищался Сары-ага. — Будь моя воля, разве б я потерял хоть каплю воды. Всю, до последней капельки, направил бы на поля. Не надо уподобляться быку, который бодает другого быка за то, что земля твердая. Мы должны разумно рассуждать и понимать сложившееся положение.

Сары-ага с надеждой обвел взглядом собравшихся людей. Увидев Беркели, кивнул ему:

— Ты помнишь, Беркели, несколько лет назад здесь тоже был сель. Тогда вода принесла телеграфные столбы, вывороченные с корнем стволы деревьев.

— Верно. Получилось, как в пословице: "Бедняка не слушают, но и его слова даром не пропадают". Ведь я предупреждал тебя, когда мы только собрались осваивать земли.

Беркели повернулся к Огульбиби. Глаза его устремлены на грудь молодой женщины. Огульбиби вздрогнула, перехватив его взгляд, а Беркели обрадовался и заговорил с жаром:

— У меня есть один совет. Сделай, как я скажу, другого выхода нет.

— Говори. Если бы мне сейчас сказали: иди в Стамбул, и сель будет задержан, я пошел бы немедленно.

— Ай, зачем в Стамбул? Поезжай в район. Узнай, кто пустит на нас сель, да приведи его сюда на аркане, чтобы посмотрел на посевы, которые хочет отдать на уничтожение.

Сары-ага живо обернулся к Огульбиби:

— Может, ты сама съездишь в район, Огульбиби? Надо пойти в райводхоз. Оттуда нам сообщили, что двинулся сель. Лошадь тебе я дам.

На другое утро Огульбиби отправилась в районный центр.

— Не приезжай, пока не добьешься победы, — наказывал ей Нурлы, седлая лошадь.

Она вернулась к вечеру с почерневшим от усталости лицом.

— Ну что, какие вести — добрые или плохие? — опередив всех, спросил Нурлы.

— Плохие, — ответила она, сползая с лошади. — Опоздали.

В это время с берега джара долетел чей-то крик:

— Сель! Сель идет!

Все кинулись к джару.

— Неужели сель затопит весь хлопчатник? — спросила Огульбиби председателя.

— Я помню год, когда сель был особенно мощным, но и тогда выше места, на котором мы стоим, он не поднялся.

— Как же мы с двух карт соберем сто тони хлопка? Нельзя же сказать: "Сель помешал"?

Сары-ага молчит. Занятый своими мыслями, смотрит в лицо Огульбиби, но не слышит, что она говорит. Сары-ага идет к хлопковому полю.

— У меня есть предложение! — кричит, подбегая, Нурлы.

— Говори скорее! — нетерпеливо требует Огульбиби.

— Вдоль джара нужно нарезать чили. А перед чилями положить гребенчук. В низине его полно. Так защищают и большие плотины. Я сам видел снимок в одной книге, — горячо объясняет Нурлы. — Хотите, я принесу ту книгу.

— Э, нашел о чем говорить, Нурлы! — с досадой отмахнулся Сары-ага. — Кто нарубит этого гребенчука? Будь здесь двадцатипятилетние джигиты с топорами, тогда другое дело. Эти девушки, что ли, или мы с тобой нарубим?

Нурлы не хотел отступиться:

— Выкорчуем и повалим. Не только сила, но и смекалка нужна, Сары-ага. Огульбиби, как ты смотришь на моё предложение?

Огульбиби привыкла видеть полусухой джар. Синеватая соленая вода слабо струилась на дне. Среди камней мельтешили мелкие рыбешки.

Сейчас она не узнавала прежнего жалкого джара. То, что она увидела, ужаснуло ее. По джару мчалась пенная мутная вода. Казалось, поток хочет затопить весь мир.

Послышался грохот. Это рухнул в воду подмытый берег джара. Падение огромной массы не замедлило могучего стремления потока. Вода яростно рыла берег.

"Да разве можно преградить ему путь? — подумала Огульбиби. — Вода мигом снесет все чили, которые мы нарежем за день". И все-таки она не могла смириться с бездействием.

— В словах Нурлы есть смысл, — сказала Огульбиби. Ей хотелось, чтобы Сары-ага скорее принял решение. — Чем раньше мы бросим перед селем лопату песка, тем больше пользы.

Сары-ага молча стянул с себя фуфайку и взял одну из воткнутых в землю лопат. Женщины поняли его намерение. Они выстроились вдоль берега и стали поднимать насыпь.

Огульбиби, Нурлы и Худайназар спустились в низину и начали корчевать гребенчук. Кусты укладывали перед чилями и сверху засыпали песком.

Огульбиби мысленно одобрила это дело, В песках, когда роют колодец, стены укрепляют сплетенным гребенчуком. Огульбиби знала, что он хорошо сдерживает песок. "Гребенчук защитит и чиль от селевого потока", — решила Огульбиби и с еще большим рвением подрезала корни.

Хуммед ни на шаг не отстает от матери. Малыш привык к Беркели и всегда играл возле палаток, пока тот хлопотал у своих казанов. Но сегодня дитя чувствует общее смятение и тянется к матери.

Беркели старается все время быть на глазах у Огульбиби, спешит помочь, чтобы облегчить ей работу. Огульбиби видит его усердие.

Беркели орудует лопатой, а в голове одна мысль: что сделать, чтобы завоевать Огульбиби? "Прежде она видела опору в председателе, доверяла ему. Теперь он упал в ее глазах. Если хлопок погибнет, она перестанет ему верить. На кого она сможет надеяться? Не жалей сил, Беркели! Корчуй гребенчук, пусть она видит твое умение и силу. Ей не нужен слабый муж. Ай, ребенок этот мешает мне. Надо придумать, как избавиться от него".

Сладкие мечты тешат Беркели. Огульбиби народит ему много детей. Она умная, разрешит ему навещать первую жену. Ученые женщины умеют себя вести, они не скандалят, как те, которые дальше своего порога ничего не видят. Такие сразу начинают кричать о многоженстве, А эта не позволит себе такого…

Когда стало темнеть, Беркели ушел, сказав, что ему нужно готовить ужин, а люди продолжали трудиться, пока не выбились из сил. К вечеру вода в джаре поднялась вровень с берегами.

С наступлением темноты бригада собралась под навесом за ужином. Свет керосиновой лампы слабо освещал усталые лица. Ели молча. Девушки положат в рот ложку каши и посматривают на Нурлы. Молодым хотелось повеселиться, шуткой, смехом выгнать из сердца тревогу. Прежде Нурлы всегда рассказывал что-то забавное, смешил всех, а теперь подавленное состояние Гуллер, видимо, угнетало его.

Огульбиби сделалось тоскливо. Может быть, поэтому она вывернула фитиль, прибавив огня в лампе. Тяжко вздохнув, оглядела сидящих.

— А райком знает о наших делах? — обратилась она к Сары-ага.

— Думаю, знает, — ответил он, вытирая ладонью рот. — Водхоз обязан был поставить в известность и райком. Мы-то не под боком у них, откуда нам точно знать?

— Если бы в райкоме знали, кто-нибудь приехал бы. Нас не оставили бы одних в таком тяжелом положении. Помнишь, сам секретарь райкома говорил: "Мы надеемся на вас". Может, с ним посоветоваться? Как говорят, пока душа в теле, надейся. Район большой, может, успеют помочь, — вслух размышляла Огульбиби.

— Может, меня пошлете? Я знаю, где райком, — с готовностью вызвался Нурлы. — Ты верно говоришь, нас же потом могут обвинить в том, что вовремя не дали знать.

Огульбиби вопросительно посмотрела на Сары-ага.

Тот ковыряет пальцем кошму. Ни "да", ни "нет" не говорит. Председатель из тех людей, которые семь раз отмерят, прежде чем отрежут.

— Придется работать и ночью, — наконец говорит он, словно не слышал вопроса. — Немного передохнем и снова пойдем копать. Чили надо нарастить и превратить в дамбу. Это вам и райком, и другое начальство скажет. Вы что думаете, райком соорудит нам дамбу? Свое дело мы должны делать сами! На войне ни поспать, ни посидеть, бомбы и снаряды сыплются на голову. Но джигиты продолжают воевать… Нам легче, чем им. Если не говорить об усталости, то смерть над нами не стоит. Но сейчас берег джара — настоящий фронт. Вода, о которой мы всегда мечтаем, сейчас наш злейший враг… Огульбиби, ты возглавишь женщин!

Беркели посмотрел в глаза Огульбиби. Она поняла его взгляд.

— Может, Беркели пошлем в район? — спросила она председателя. — Мне, честно говоря, не по себе оттого, что мы не сообщили в райком.

— Ну что ж, пусть едет. Только чтоб не задерживался. Нам рабочие руки дороги. Понятно? — сказал председатель, не глядя на Беркели.

Беркели подскочил к Огульбиби, надвигая на лоб шапку-ушанку.

— Заехать переодеться или прямо так? В таком-то виде разве можно показаться в райкоме? У тебя будут какие-нибудь поручения?

— Дело твое, в чем ехать, лишь бы скорее обернулся, — отвечала Огульбиби, собирая постель Хуммеда, чтобы уложить сына спать прямо в поле, где они будут работать… — Какие у меня могут быть поручения?

Беркели живо собрался и первым ушел со стана. Вот его силуэт мелькнул в полосе света, падавшего от зажженных фар трактора Худайназара. Беркели шел по дороге, что вела на кладбище.

Через некоторое время люди двинулись к джару. Огульбиби держит Хуммеда за руку. Под мышкой у неё свернутая постелька сына.

— Мама, я тоже буду помогать, — лопочет Хуммед.

— Нет. Я постелю тебе возле трактора, там огоньки горят. Будешь лежать и смотреть, как мы работаем. А завтра утром я дам тебе лопатку. И ты со всеми вместе будешь кидать песок, — говорила Огульбиби.

— Мама, а сель придет сюда?

— Нет, не придет. Мы сейчас на его пути поставим стену.

— Ну, тогда я не буду помогать вам.

— Почему же? — удивляется Огульбиби.

— Потому что хорошо, когда воды много. А ты ее не пускаешь.

— Пусть она бежит по джару. Что мы будем делать, если вода затопит весь наш хлопок? Он погибнет, и мы ничего не соберем осенью, — объясняла Огульбиби, расстилая постель возле трактора.

Она выбрала такое место, чтобы фары освещали постельку. Работая, она сможет все время видеть сына.

Хуммед послушно снял кауши [19] и улегся.

— Станьте на расстоянии друг от друга, чтобы лопатой случайно не поранить соседа, — сказал Сары-ага, принимаясь бросать песок на дамбу.

Люди предполагали, что фары трактора осветят весь берег, но они оказались слишком слабыми. Свет не мог пробить густую пыль, стоявшую в воздухе.

Огульбиби туго подтянула кушак. Размеренными движениями кидала она песок. Дамба быстро росла, и песок уже ложился на ее склон.

Через некоторое время едкий пот залил Огульбиби глаза. Она уже не различала свет фар.

— Постой, Огульбиби. Пусть и девушки передохнут! — крикнул Сары-ага, продолжая набрасывать дамбу.

Огульбиби не слышала. На лицо ей упали холодные, капли, и она будто очнулась. Опершись на лопату, подняла голову. Дождь пахнул песком. "Когда просишь дождя, его нет, а сейчас…" — с досадой подумала Огульбиби и с силой вонзила лопату в землю.

Дождь был мелкий и спорый. Огульбиби поняла, что он зарядил надолго. Где-то далеко, на северной стороне, там, где небо, словно на подушку, кладет голову на пески Каракумов, сверкнула молния. Вспышки становились все ярче, а потом донеслось глухое рокотание.

"Как бы Хуммед-джан не промок", — в тревоге подумала Огульбиби и побежала к трактору, где спал сынишка.

Она не поверила своим глазам. Постель Хуммеда была пуста! Одеяло откинуто. Нет его каушнй.

— Хуммед! Хуммед-джан! — в отчаянии звала Огульбиби.

Мальчик не отозвался. "Может, он ушел к палаткам? Ой, что же мне делать?.." И Огульбиби со всех ног бросилась к стану.

— Хуммед! Хуммед-джан? Где ты?

Хуммед не отвечал. Силы оставляли ее. Она вбежала в свою палатку. Пусто. Затем заглянула в другие палатки. Никого.

— Хуммед! Хуммед-джан, где ты? Эй, люди, беда обрушилась на мою голову!..

Огульбиби бежала назад. Дождь заливал ей лицо. Молния сверкала прямо над головой. В мгновенной вспышке ей показалось, будто кто-то мечется возле трактора. Огульбиби спешит. Она не чувствует, что потеряла платок. Когда подбежала к трактору, здесь никого не было. Из груди ее вырвался крик-стон:

— Вай, горе мне, Сары-ага!

Первым примчался Нурлы, за ним вся бригада.

Сары-ага видел пустую постельку, слышал причитания Огульбиби и старался сохранить спокойствие.

— Ну, куда он может уйти? Должен быть поблизости. Поищите в хлопчатнике, а я возле дамбы посмотрю, — проговорил Сары-ага и первым побежал на поиски. Но много ли увидишь в ночной темноте? И Сары-ага вернулся к трактору.

Огульбиби рвала на себе волосы:

— Хуммед-джан, где ты, дитя мое? Меня надо убить…

— Полно, Огульбиби, не возводи на себя напраслину. — Сары-ага не сдержал слез и отвернулся.

Девушки рассыпались по хлопковому полю, Нурлы помчался к палаткам. Худайназар еще раз прошел вдоль всей дамбы. Хуммеда нигде не было.

Дождь усиливался. Вода в джаре поднялась еще выше и начала размывать дамбу. То в одном, то в другом месте рушился обрывистый берег.

В какой-то миг Огульбиби почудился крик, долетевший со стороны кладбища, но удар грома, расколовший небо, заглушил все. Огульбиби вдруг вспомнила, что не догадалась осмотреть трактор. Не веря глазам, щупала руками. Все напрасно. Горько рыдая, подошла она к Сары-ага, положила голову ему на плечо.

— Где мой Хуммед-джаи? Найди его!..

— Потерпи, дочка… Будь мужественной, — трясущимися губами проговорил Сары-ага. — Ничего с ним не случилось. Вот появится сейчас откуда-нибудь.

— Откуда он выйдет? Если знаешь, почему не говоришь мне?

— Не терзай меня, Огульбиби…

— Разве не ты привел нас сюда? Достиг своей цели… Ох, погубил ты меня!.. Что ответишь Шатлы ку?..

Сары-ага застонал и, пошатнувшись, стал медленно оседать на землю. Острая боль сжимала его грудь.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

На кладбище Беркели остановился. "Такого удобного случая не представится до конца дней", — сказал он себе.

В темноте могилы неразличимы. Но Беркели чувствует, как они обступили его со всех сторон. "И ты, в конце концов, станешь таким же холмиком. И ничего не возьмешь с собой, кроме шестнадцати вершков бязи. Пока живешь, достигни цели, которую лелеешь в сердце. Сперва — война, теперь — сель, какая еще помощь тебе нужна? Никто ничего и не узнает. День-другой покричат, поплачут да и успокоятся. Решайся, Беркели, действуй! Ни горя, ни печали до конца дней знать не будешь… Не станет же она работать, прижимая мальчишку к груди. Оставит где-нибудь. Если действовать с умом, то он и не пикнет. Поманю, и пойдет за мной. С радостью побежит, когда узнает, что мы идем в город".

Неясный план, который давно мучил Беркели, сейчас обрел определенность. Он сдаст мальчишку в детдом. Ему поверят, а ребенка спрашивать не станут. Беркели скажет, что мальчишка сирота, отец погиб на фронте, мать бросила его и вышла замуж. Имя изменит, фамилию назовет другую, чтобы не нашли, если станут искать. А Огульбиби поплачет да и смирится. Потом сама поймет, что сын мешал ей.

Действовать надо было без промедления. Ночью он должен добраться до города, чтобы управиться утром и поскорее вернуться к Огульбиби.

Он ничего не знает, не ведает. Если Огульбиби будет плакать, поплачет вместе с нею. А когда скажет: "Эх, был бы я с тобой, ничего не случилось бы", — она сама кинется ему на шею.

Беркели споткнулся и свалился в осевшую могилу. Пока он выбирался, стал накрапывать дождь, потом начали полыхать молнии. Он повернул назад.

На чем свет стоит бранил Беркели и зажженные фары трактора, и эти ненужные молнии, озарявшие ему на беду всю вселенную.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Огульбиби увидела всадника, ехавшего вдоль берега джара, и подбежала к нему.

— Вам не попадался на пути мальчик? — с мольбой спросила она, не узнавая в пожилом человеке с седыми висками секретаря райкома партии Клычева.

Всю ночь Огульбиби металась по полям. Щеки ее ввалились, губы посинели, глаза опухли от слез.

Секретарь райкома понял, что на нее обрушилось страшное горе. Он запомнил Огульбиби с того раза, когда побывал на стане и видел, с каким старанием трудится ее бригада. В тот раз он посоветовал Саврасову: "Таких добросовестных, сознательных женщин, как Огульбиби, нужно принимать в партию".

— О каком мальчике ты спрашиваешь, Огульбиби?

— О моем Хуммед-джане, — тихо ответила она. — Сынок мой спал вот здесь, на этой постельке. — Огульбиби показала рукой на пустую дамбу. — Поднимайся, Хуммед-джан, ты долго спишь, дитя мое…

Огульбиби зарыдала в голос:

— Пусть сгину я!

Клычев сошел с коня.

— Успокойся, — ласково говорил он, гладя ее по плечу. — Не надо так плакать. Смотри, глаза у тебя совсем опухли. Скажи мне, что случилось с твоим сынишкой.

— Не видишь, что ли? Вот в этой постельке спит Хуммед-джан, — Огульбиби снова показала на дамбу.

— Пойдем к людям.

— Нет, нет, я останусь здесь. Мне нельзя, Хуммед-джан испугается. Ты иди один, — и Огульбиби стала нежно гладить большой камень, лежавший на дамбе.

тихо пела она колыбельную.

Селевой поток штурмовал песчаную дамбу. Под ударами волн она таяла, как кусок сахара в пиале с чаем. Дамба уже оседала под ногами Огульбиби. Опасаясь, что она может упасть в поток, секретарь райкома потянул ее за рукав:

— Послушай, Огульбиби, где твое мужество? Будь разумной.

Огульбиби резко поднялась, будто ей стало неловко перед секретарем райкома за свое поведение. Молча отряхнула платье и пошла к хлопковому полю.

— Постой! Ты куда, Хуммед-джан? — вдруг закричала она и, вытянув вперед руки, побежала, топча хлопок, который еще совсем недавно так любовно растила.

Клычев на коне не сразу смог догнать ее.

Когда он привел Огульбиби к палаткам, Нурлы и еще несколько человек только что вернулись, обшарив на кладбище каждый камень и не найдя никаких следов.

Нурлы подробно рассказал секретарю о случившемся несчастье.

— Прямо на глазах пропал. Мы прочесали всю округу, словно пуговицу, искали. Исчез без следа. Страшно подумать, уж не свалился ли он в воду. Одна беда за другой: Огульбиби обезумела от горя, у Сары-ага сердечный приступ. И сель движется на нас. Потопит весь хлопчатник.

Секретарь райкома внимательно выслушал Нурлы, потом обратился к окружившим его людям:

— Прежде всего — не надо терять голову. Человек — главное. Да, тяжелое испытание выпало на вашу долю. Но сель угрожает и чабанам на летних пастбищах. Вчера я побывал там, их перевозят в безопасное место. Кто же мог предвидеть, что нагрянет сель? А сейчас разбушевавшейся стихии мы должны противопоставить организованную и дисциплинированную работу. На помощь вам идут люди. Нельзя поддаваться ни унынию, ни панике. Слабого беда одолевает.

Секретарь райкома захотел поговорить с Сары-ага. Увидев нежданного гостя, Сары-ага немного оживился. Сил у него не было.

— Я-то ничего, — слабым голосом сказал он. — Помогите Огульбиби найти сына и задержать сель… Помогите..

— И сель задержим, и сын Огульбиби найдется. Все будет в порядке. Ты себя побереги. Сейчас отправим тебя в больницу, полежишь, поправишься, — говорил Клычев, удерживая Сары-ага за плечи, не позволяя ему подняться.

— Помоги нам. Да не ведать боли рукам и глазам твоим.

Грязевой поток перевалил через дамбу и устремился на крайнюю десятигектарную карту. Поле наполовину было уже затоплено. Нежные кустики хлопчатника, вырванные с корнем, погрязли в желтой пене. Сель продолжал наступление.

На помощь бригаде пришел народ из колхоза. Но не было силы, способной противостоять стихии.

Секретарь райкома понимал: бесполезно сооружать преграду на пути селя. Бесполезно и даже вредно. Пытаясь задержать поток, люди вытаптывали хлопчатник там, куда сель, может быть, и не доберется.

И он сказал:

— По-моему, сель достиг своего предела. Дальше двигаться поток уже не имеет силы. Конечно, урон он нанес значительный. На пяти-шести гектарах посев уничтожен. Но эту потерю можно восполнить тщательным уходом за оставшимся хлопчатником. Обязательство сдать государству сто тонн хлопка должно быть выполнено. Ни сель, ни непогода не могут служить ни отговоркой, ни оправданием.

Перед отъездом секретарь райкома вошел в палатку к Огульбиби. Она лежала ничком, уткнувшись в подушку.

— Я понимаю, никто не в силах облегчить твое горе, — виновато заговорил он, опускаясь возле Огульбиби. — Спасая хлопок, мы потеряли нежное, как цветок, дитя. Проклятая война! Сколько страданий несет она людям! Мы победим, скоро победим. Вернутся наши джигиты, и детей, которые родятся после победы, назовут именами тех, кого потеряли мы в годы испытаний.

Огульбиби содрогалась всем телом.

— Это проклятое место разлучило меня с Хуммед-джаном!

— Не говори так, Огульбиби, — сказал Клычев. — Будь мужественной. Мой единственный сын ушел добровольцем на фронт и погиб. Теперь мы с женой сидим друг перед другом, словно бодаться хотим. Не суждено нам ласкать внуков-правнуков… Наберись сил, Огульбиби. Видишь, сколько горя вокруг.

Голос его осекся. Огульбиби подняла голову, посмотрела ему в глаза. Человек, которого все уважают, к кому относятся с почтением, всегда казавшийся недоступно гордым, свободным от печали и грусти, носит в сердце свинцовую боль. Утешает других, стараясь облегчить им страдания. А кто его утешит?

И она прислушалась к тому, что говорил ей негромким голосом секретарь райкома:

— Я хочу, чтобы ты услышала меня, Огульбиби. Когда страна ведет кровопролитную войну, ни в одном уголке ее не может быть спокойно. И ты должна не забывать о том, что коммунисты всюду впереди. Они — вожаки, они первыми принимают на себя удары. Ты пойми правильно, у нас нет права быть слабыми. За нами идет народ. Наш долг идти впереди и вести за собой людей.

Слова его не облегчили горя Огульбиби, но заставили ее собраться, внутренне подтянуться. Она приподнялась, потом встала на ноги. Кружилась голова, в ушах шумело. И вдруг она явственно услышала голос Хуммед-джана:

"Мама!"

"Он жив, мой мальчик!" — подсказало ей сердце.

Секретарь райкома будто понял, что с ней происходит, и сказал:

— Будь мужественной и не теряй надежду.

Когда Огульбиби вышла из палатки, навстречу ей кто-то выступил из толпы. Подбежал, наклонился, упал к ее ногам, головой уткнулся в землю, — так оплакивают только самого близкого.

— Что ты сделала с Хуммед-джаном?!

Огульбиби вздрогнула, к горлу ее подступил ком. Сквозь слезы она различила ушанку на голове лежавшего у ее ног, затем серый халат, грязные сапоги.

"Со вчерашнего вечера имя Хуммеда у всех на устах. Но голову склонил к земле один Беркели". Теплая волна благодарности согрела Огульбиби. Словно появился у нее старший брат.

— Он был моим единственным утешением, — стенал Беркели. — Ой, Хуммед-джан, верблюжонок мой, где ты-ы-ы!

Огульбиби, которую все тщетно старались утешить, сейчас сама успокаивала Беркели.

— Плакать бесполезно. Вставайте, — говорила она.

Почувствовав прикосновение ее руки, Беркели приподнял голову. Она плакала вместе с ним.

— Перестаньте. Если и вы будете плакать, что же нам тогда делать?

Беркели поднялся и, не говоря ни слова, со скорбным лицом направился прочь.

Он перепугался, увидев секретаря райкома, вышедшего следом за Огульбиби. Хорошо, что Беркели не растерялся и с воплем кинулся на землю. А сейчас надо было убраться подальше, чтобы избежать ненужных вопросов о том, что он делал в городе.

Беркели шел, не оглядываясь и сдерживая себя, чтобы не побежать. Волнение не улеглось в нем. Мог ли он ожидать, что все так легко и просто устроится?

Когда Беркели с криком повалился в ноги Огульбиби, он опасался, что Сары-ага даст ему пинка и прикажет: "Вставай и найди Хуммеда!"

А где же Сары-ага? И голоса его не слышно. Беркели даже приостановился. Оглянуться нельзя. Они могут заподозрить его. Уж не поехал ли председатель в милицию или куда еще? Если вызовут милиционера с собакой, тогда его дела плохи, решил Беркели. Однако, поразмыслив, успокоился: старый джар и сель взяли на себя его грех, все следы смыты. Такое заранее не подстроишь. Дождь, сель, тревога, которая заставила людей забыть все и кинуться к джару, решение отправить его в город — все это чудодейственное вмешательство самого неба.

И в городе ему повезло. Сколько же на свете доверчивых людей! Особенно когда речь идет о детях. Они будто не знают, что можно хитрить, ловчить, притворяться. Сказал, что пожалел сироту, вот и привез. Они и поверили. Он-то опасался, что ему учинят допрос, как в преисподней: где подобрал, чей это ребенок, кто родители… Нет, обошлось. Хорошие оказались люди. Пусть долгой будет их жизнь.

Беркели с удовольствием смотрел на бурлящий джар. Вода пенилась, вскипала волнами. "Кипи, кипи, моя дорогая!" — он испытывал душевный подъем. Как этот маленький джар сокрушил дамбу, снес все преграды, так и Беркели чувствовал прилив энергии оттого, что сегодня, как ему казалось, завоевал сердце Огульбиби.

Беркели оглянулся назад. Люди заняты своими делами. Никто за ним не следит, никто его не преследует.

Одиночные облака медленно плывут на восток. Сочные травы, умытые вчерашним дождем, за кустившийся хлопчатник ярко зеленеют в лучах солнца. Высоко в небе сладко поет жаворонок.

Беркели вдруг ощутил усталость. Ему захотелось лечь лицом вверх на этом зеленом поле и уснуть, убаюканному ласковым пением птиц, которое не мог заглушить даже ревущий джар.

Возле палаток поднялась суматоха. Беркели подошел поближе к дамбе, на которой вчера спал Хуммед, и, сделав вид, будто ищет что-то, наклонился, а сам из-под руки смотрел, что происходит на стане.

Перед палаткой стоит запряженная лошадь. Люди на руках вынесли кого-то и осторожно положили в телегу. "Кто же это?" — встревожился Беркели и поднялся во весь рост. Не Огульбиби ли потеряла сознание? И, забыв об осторожности, побежал назад.

В телеге на одеялах лежал Сары-ага. Узнав Беркели, он шевельнулся, видно, хотел что-то сказать, но не смог. Беркели отступил назад, стараясь поскорее вырваться из цепкого взгляда Сары-ага.

Телега осторожно тронулась. Следом ехал на коне секретарь райкома. Вид у него был удрученный. Беркели с тайной радостью провожал их взглядом. Теперь он самый старший на стане. И у Огульбиби не осталось никого ближе, чем он.

О, твой волк днем завыл, Беркели-хан!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Нурлы подклеивал старые библиотечные книги. Мимо палатки кто-то прошел. Сердце подсказало ему, что это Гуллер.

Солнце уже стояло низко. Когда совсем стемнеет, бригада воротится с поля.

После того разговора девушка избегала Нурлы. Она всех сторонилась в последнее время. Ходила, размышляя о своем. В потухших глазах неубывающая печаль. Вот и сейчас она то войдет, то выйдет из палатки. Словно ищет что-то. Нурлы решил подойти к ней.

— Гуллер, что ты ищешь?

— Себя ищу, — не поднимая головы, ответила она.

— Найдешь, мне будет от этого польза? — пошутил Нурлы.

— Да. И тебе, и всем вам хорошо будет. Облегченно вздохнете, — ответила Гуллер и скорым шагом пошла к джару.

Нурлы помедлил, затем решительно направился следом.

Смеркалось. С хлопкового поля доносились звонкие девичьи голоса. Бригада возвращалась на стан.

Словно боясь потерять Гуллер, Нурлы прибавил шагу. Она была уже довольно далеко.

Заступив ей дорогу, Нурлы, задыхаясь, спросил:

— Ты куда?

— Не мешай мне, — ответила девушка и прошла мимо.

— Ну скажи, что с тобой, что случилось? — в голосе Нурлы мольба. Но Гуллер не слышала его.

Нурлы восхищала непреклонность Гуллер. Что задумает, то и сделает. Захотела водить трактор — научилась. Не побоялась быть первой. Никто из женщин в колхозе до нее не садился за руль. Не испугалась людской молвы. Она совершенно не похожа на своих подружек. Те мечтают о нарядах, увлекаются шитьем-вышивками, а Гуллер не занимают эти пустяки. И не пожалуется никогда, что у нее чего-то нет. Кто знает, хорошо быть такой или нет? Не поймет ее Нурлы. Снисходит — весна, сердится — зима. И радость твоя ей нипочем, и печаль. Только себя знает, для нее другие будто не существуют. Или нынешние девушки такими и должны быть? Во всем хотят утвердить себя. Нурлы подумал, что Гуллер не нужна его нежность. Она не любит слабых. Но ведь он не слаб. Он может и за себя постоять, и ее защитить. Она же помнит, он не побоялся Худайназара. И сейчас не отступится. Какая-то беда гнетет любимую.

— Гуллер, давай поговорим откровенно. Ты ведь знаешь, я все время думаю о тебе. Умоляю, скажи, кто тебя обидел. Кто сделал тебе больно? Может, ты ненавидишь меня? Скажи — и я уйду куда глаза глядят. Не носи в душе страдания из-за меня.

— Я не сержусь на тебя, ты не виноват. Не знаю, смогу ли я жить на этом свете, где в любой момент тебя могут очернить, оклеветать. Ты стремишься к хорошему, а тебя хотят затоптать и ославить. И ты никому ничего не докажешь…

Голос Гуллер задрожал.

— Погоди! Обозлившись на одного человека, ты чернишь весь прекрасный мир. Погоди! — воскликнул Нурлы. — Я не поверю ни одному дурному слову о тебе и заставлю замолчать клеветника. Ты же не одна на белом свете, есть кому защитить тебя! Выбрось из головы плохие мысли.

Нурлы чувствовал себя сильным, всемогущим оттого, что Гуллер, непокорная, своенравная Гуллер, притихла и слушала его.

— Поверь, все будет хорошо, и никого не бойся.

Он взял ее за руку, и Гуллер послушно пошла за ним прочь от джара, в котором еще бурлила и пенилась вода.

Едва молодые люди отошли на несколько шагов, как обрывистый берег, где они только что стояли, шумно обрушился.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Огульбиби вошла в палатку. Взгляд ее упал на постель Гуллер. С тех пор как потерялся Хуммед, их подушки лежали рядом. Убитая горем, Огульбиби некоторое время не замечала, что Гуллер словно бы подменили. Ни желанный трактор, ни подросший хлопчатник не радуют ее.

…Сегодня, проснувшись на рассвете, Огульбиби увидела, что Гуллер не спит. Значит, опять всю ночь не сомкнула глаз. В палатке стояла сонная тишина.

Огульбиби придвинулась к Гуллер и прошептала:

— Может, мне поговорить с Худайназаром?

— Ой, нет, нет! — испугалась Гуллер. — Лучше не вмешивайтесь в это дело. Он очень плохой человек. Я сама найду какой-нибудь выход.

— Чего ты боишься его? Я поговорю с Худайназаром, и мы в два счета все выясним, как спичку переломим!

— Не трогайте его! И не верьте ни одному его слову. Все из-за меня… Я, глупая, мечтала, училась, а он… — Слезы бежали по ее щекам. — Я сама… Сама заварила кашу, самой и расхлебывать. Я уже решила…

Огульбиби не соглашалась с ней.

— Нельзя оставаться один на один со своей бедой, — говорила она. — Горе убивает одинокого. А мы рядом с тобой. Я хочу помочь тебе. Успокойся, не плачь.

Весь день из головы у нее не шла Гуллер. Нет-нет да и посматривала она, как работает Гуллер. Прежде быстрая, ловкая, Гуллер нехотя, через силу поднимала кетмень. "Вечером обязательно поговорю с Худайназаром, — решила Огульбиби. — Надо же наконец выяснить, что у них произошло".

Когда бригада закончила обработку карты, уже стемнело. Возвращаясь на стан, Огульбиби увидела, что Гуллер нет среди подружек.

— А она ушла пораньше, — ответили девушки на ее вопрос.

Ни в палатке, ни под навесом, где бригада собиралась на ужин, Гуллер не было. Огульбиби встревожилась.

— Ты кого ищешь? — окликнул ее Беркели. — Все здесь, только Гуллер и Нурлы ушли. Я сам видел: она впереди, а он за ней вдогонку, как заяц, поскакал. Смешно!

И Беркели неодобрительно покачал головой. А она вдруг успокоилась.

В палатку идти не хотелось, и Огульбиби, перешагнув через узенький арычок-канавку — его провел весной Сары-ага, — направилась к хлопчатнику.

Беркели следил за ней взглядом. Огульбиби скрылась в хлопчатнике. Не дождавшись ее, он осторожным шагом двинулся за ней. Сорвал листок с ивы — Сары-ага посадил весной деревца вместе с Огульбиби, — положил в рот, разжевал и даже не почувствовал горечи.

В темноте среди кустов он различил знакомый силуэт и громко сказал:

— Огульбиби, и мне в палатке тесно стало…

Она не ответила. Сидела, обхватив руками колени, голова опущена.

Беркели стоял в нерешительности. "И что она за необыкновенное существо? Будто святая. Не тронь ее, даже близко не подойди". Он робел рядом с этой женщиной, стыдился этого непонятного ему состояния и убеждал себя, что должен действовать решительно. И тогда Беркели, положив руку на плечо Огульбиби, опустился рядом.

Удивительно! Огульбиби не шелохнулась, словно не было ее здесь, словно ушла она куда-то далеко-далеко.

Беркели выругал себя: "Ты, оказывается, дурак! Чего боялся? Она едва терпит, ждет не дождется, когда ты обнимешь ее. Ах, еще мужчиной называешься…" Он осмелел, рука его соскользнула с плеча Огульбиби и нащупала упругую грудь.

Огульбиби очнулась. Осторожно отвела грубые руки, которые тянули ее вниз, и, положив их на колени Беркели, удивленно поглядела ему в лицо.

— Огульбиби, я долго ждал тебя. Сначала я сказал себе: "Ну вот, как землю распашем, тогда…" Потом ждал, когда закончится сев. Все было так, как ты желала… Без тебя мне очень трудно. Я мотыльком кружусь вокруг тебя. Когда ты станешь моей?

— И мне трудно, — просто сказала Огульбиби, не осуждая Беркели за недопустимое поведение. — И мне трудно. Без Шатлыка.

Она сидела в прежней позе, обхватив руками колени, Беркели выпрямился.

— Я ведь не о себе пекусь — тебя жалею. Совсем одна ты осталась. Ни почет, ни слава, ни успехи — ничто не поможет одинокому. Иди за меня. На руках тебя носить буду. Сама подумай: эта война не оставит мужчин. Потом захочешь пойти замуж, да поздно будет. Не найдешь здорового…

Огульбиби чего-то недоставало и тогда, когда увидела первые желтые цветы хлопчатника, и когда подул из степи родной душистый ветер, и когда высоко в поднебесье пел невидимый жаворонок, и когда стояли ясные лунные ночи. Сейчас она поняла, чего ей не хватало. Она желала ночью быть рядом с ним, в его объятиях. А когда рука Беркели обняла ее, она поняла, кто был желанным. Она желала не всякого мужчину, а Шатлыка. Одного только Шатлыка.

— Надеешься, что все мужчины погибнут, лишь ты останешься на племя? — насмешливо спросила Огульбиби.

Она снова становилась недосягаемой, и снова Беркели оправдывался.

— Я хочу помочь тебе, — говорил он, — чтоб не мучилась. Как ты вынесешь столько испытаний?

— У какой из наших женщин меньше горя и печали, чем у меня?

— Да не о них моя забота! — отмахнулся Беркели и опять обнял Огульбиби и в тот же миг получил сильнейший удар локтем в челюсть. Слезы выступили у него на глазах от боли.

— Когда народ плаксив, свинья на голову садится. Думаешь, если женщина несчастна, то тебе все можно?!

— Огульбиби… — начал он и осекся.

Она сидела как прежде, обхватив колени, будто ничего не случилось. Он зажал кровоточащий рот и опустил голову. "Она меня даже за мужчину не считает…"

— Если у осла легкая поклажа, у него появляется одышка… Так и ты. Легкая у тебя жизнь, сытая. Завтра же бери в руки кетмень и выходи вместе со всей бригадой. — С этими словами Огульбиби поднялась, сердито отряхнула платок. — Седым сделался, а ума в твою тыкву не набралось!

Беркели прикусил губу.

— Если бы ты помахал кетменем целый день, как мы, мигом позабыл бы, где спишь, где живешь.

Не оглядываясь, Огульбиби пошла к палаткам.

Беркели понял, что сейчас обрывается последняя нить его надежды. Он вскочил и побежал за Огульбиби.

— Скажи, сколько ждать, и я буду ждать. Лишь бы ты согласилась, — торопливо говорил Беркели, сердясь на себя. — А если я виноват, прости меня…

— Ты весь соткан из вины. Если простить вину, что в тебе останется!

— Не отвергай меня, Огульбиби! Я только рядом с тобой становлюсь человеком… Попомни, будешь виновна в моей смерти!

— Кладбище недалеко! — пренебрежительно ответила Огульбиби, переступая арык.

Сердцем Беркели стремился за ней, ноги не слушались его. Он устало опустился на землю.

— Эх, знаю, что с тобой делать, но власть твоя!

Огульбиби легла. Рядом с собой она услышала ровное дыхание Гуллер. Девушка крепко спала. А Огульбиби была растревожена. Снова, прежде чем уснуть, думала о своем Хуммед-джане. Не могла она поверить, что ее малыш погиб, и не могла понять, откуда была в ней вера, что дитя ее живо. Бесконечной чередой кружились в голове эти мысли. "Скорей бы уж начиналась уборка, — сказала себе Огульбиби. — На этом проклятом месте я не останусь ни на миг. Скорей бы все кончилось…"

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Будто недавно все это было: пахота, посевная, потом сель, когда потерялся Хуммед-джан.

И вот уже прошло полгода. Близился отъезд в село и Огульбиби поняла, что привыкла к своим полям. С любовью оглядывала она ровные карты, возникшие на заброшенной земле. Потом радовалась обильному цветению хлопчатника. Когда же раскрылись первые крепкие, как бубенцы, коробочки, у нее невольно слезы потекли из глаз. От большой радости тоже плачут. Вскоре карты побелели. И тогда, повязав фартук-мешок, они собирали хлопок.

Все было так, как говорил Сары-ага. Земля одарила людей за труд. И хотя на одной карте сель полностью уничтожил хлопок, план был выполнен. Огульбиби сдержала свое слово. Позади осталась боязнь подвести колхоз, не справиться с незнакомым делом.

Будто вчера говорила в тоске Огульбиби: "Скорей бы уже началась уборка…" Теперь, будь ее воля, осталась бы на стане жить. Ей казалось, что здесь легче переносить одиночество, забывать горе. В поле день бежит быстрее и бесконечная зимняя ночь короче.

И земля, и люди, и жизнь менялись на глазах. За полгода вырос их стан. Они жили в палатках, а сейчас уже два дома заканчивают. Принялись посаженные ими деревца. Поначалу здесь даже колючки на растопку не было, а теперь вон сколько сухих стеблей хлопчатника. Все трудности одолели и победили. Теперь можно возвращаться в село.

Когда хлопок был собран, кусты порубили и сложили рядами на чилях. Перепахивают землю два трактора. Потом проведут зимний полив, и земля будет отдыхать до весны.

Кусты хлопчатника с нераскрывшимися коробочками — курек — грузят на телеги и увозят в село. Возле каждого двора оставляют понемногу. Чистить курек — работа зимняя. Сначала надо обобрать кусты. На зимней стуже руки скоро начинают мерзнуть. Тогда разжигают костер прямо во дворе либо отогреваются в доме. Днем собирают коробочки, вечером вручную раскрывают их и выбирают хлопок. Сырые коробочки шелушить легче. Высохший курек в кровь царапает руки. От этой нудной работы никто не освобожден: и старым, и малым — всем достается.

Зимними вечерами старики собирают ребятишек, рассказывают им сказки, чтобы веселее шла работа.

А недавно разнесся слух, что скоро привезут машину, которая сама чистит курек. "Ох, как она облегчит нам работу, — подумала Огульбиби. — Видать, заводы стали выпускать не только военные машины. Война скоро закончится. Может, и Шатлык вернется. Говорят, возвращаются без вести пропавшие".

Огульбиби сидит в телеге, которая везет ее в село. Лошади, ступив на знакомую дорогу, идут рысцой. Позади остается опустевшее поле. Прощально машет своими метелками камыш на берегу полноводного джара.

Дорога сворачивает на кладбище, петляет среди могил. И Огульбиби, и Юсуп-возница сосредоточенно молчат. "Сколько покоится здесь людей, — вздохнула Огульбиби. — В этой милой земле, под этим прекрасным небом каждому есть место". Мысли ее устремились вперед. Что ждет ее? Зачем едет она в село, для кого жить будет? Обоих крыльев лишилась. Но почему она, глупая, знает, что Хуммед-джан ждет ее? Уж не тронулась ли она умом с горя?

Может, нужно обзавестись новой семьей? Пройдет время, будешь шутить, радоваться. И мужу служить будешь. Но в самую сладостную минуту не привидится ли тебе Шатлык? Ты вздрогнешь тогда, поникнешь. После этого повернется ли у тебя язык говорить своему избраннику: "Я тебя люблю"? Раньше или позже поймет он, что ты обманываешь его. Разве это жизнь? Огульбиби ужаснулась своей мысли. Нет, лучше и не пытаться сложить все заново.

В селе Огульбиби с новой остротой почувствовала свое одиночество. Дом разбередил начавшую было затягиваться рану. На стане Огульбиби привыкла все время быть среди людей. В селе она осталась один на один с собой. Поравнявшись с домом Огульбиби, телега остановилась. Огульбиби сошла на землю, вынула ключ, но не стала открывать замок.

На дороге появился Беркели, он увидел Огульбиби. Хоть и обидела она его сильно, Беркели не может на нее сердиться. Ноги сами несут его к ней.

Приблизившись, Беркели откашлялся, но она не обратила на него внимания.

— С благополучным возвращением, Огульбиби.

— Вот и вернулись. А ты вовремя уехал, не то женщины передрались бы из-за тебя.

— Опять смеешься надо мной? — сказал Беркели. — Хочешь послушать стихотворение Нурлы?

Огульбиби задумалась: станет Нурлы поэтом или не станет, трудно сказать, но хорошим человеком он стал.

— Ну как? — спросил Беркели.

— Что как? — удивленно переспросила Огульбиби.

Беркели покачал головой:

— Поняла?

— Что надо понять?

Беркели пристально посмотрел в глаза Огульбиби. "Не рехнулась ли она?"

Огульбиби прислонилась к тутовнику и смежила веки. Через некоторое время она открыла глаза. Увидела чистое небо, потом огляделась вокруг. Встретила взгляд Беркели, нахмурила брови и потупилась.

— Я жду тебя, Огульбиби…

— Журавль в небе, капкан на земле.

У Огульбиби закружилась голова. Приложив ладонь ко лбу, она подошла к дверям дома.

Верно говорят: "Зимой погода сорок раз на день сменится". Вчера ярко, по-весеннему светило солнце. А сегодня Огульбиби проснулась от завывания холодного ветра.

Вчера до полуночи она приводила в порядок дом. Постели, книги, тетради Шатлыка — все было покрыто слоем пыли. После уборки дом стал просторнее.

Ей захотелось сменить одежду. Она вынула из сундука платье с серебряными украшениями. На голову накинула цветастый платок с бахромой. На ноги натянула пестрые шерстяные носки, которые сама связала. Приятно было чувствовать себя красиво одетой. Она уж позабыла, когда в последний раз наряжалась.

Теперь можно взглянуть на новую машину. И Огульбиби направилась к двору, где хранилась колхозная техника. Там уже собрался народ. Под навесом молодой специалист из райсельхозуправления что-то объяснял трактористам. Огульбиби была знакома с ним.

— Это и есть чудо-машина? — спросила она, поздоровавшись.

— Она самая, — с гордостью отвечал молодой человек. — Машина еще проходит испытания. Техник, который налаживает ремни, один из конструкторов. Если соблюдать правила эксплуатации, агрегат покажет чудеса.

— А какие это правила? — Огульбиби, как всегда, хотела скорее понять существо дела.

— Главное, чтобы в коробочках не было влаги. Поэтому половину навеса надо оборудовать под сушилку.

Огульбиби оглянулась: действительно, люди уже укладывали кирпичи в будущей сушилке. Лабиринт дорожек-дымоходов в конце концов сходился в один и соединялся с печью. Так объяснили ей.

— Такую огромную печь не нагреешь стеблями. Для нее нужны настоящие дрова, — сказали из толпы.

— Где же их взять? — проворчал агроном. — Об этом надо было раньше думать.

— Что дрова нужны, мы и сами знаем, — сказал Сары-ага, почесывая подбородок. — Если б не война, мы послали бы джигитов за саксаулом. У нас мало рабочих рук, но высушить курек необходимо…

— Я знаю выход! — не утерпел Беркели и с вызовом глянул на Огульбиби.

— Какой?

— Надо вырубить урюковые деревья. Они хорошо горят и дают много жара.

— Верно! — поддержали его.

Перед глазами Огульбиби возник урюковый сад. В густой тени этих деревьев Шатлык открывал первый пионерский лагерь. Морщинистые стволы весной побелили известью, и заброшенный сад сразу повеселел… Потом в саду загомонили ребятишки, послышался звук горна. "Неужели можно уничтожить сад, который оберегал наших детей от летнего зноя?" — тревожно подумала Огульбиби и громко спросила:

— А что, разве сад уже не нужен? После войны снова открыли бы там пионерский лагерь.

Беркели был очень доволен, что к его словам прислушиваются.

— Ай, это же старые деревья, — с важным видом ответил он и солидно откашлялся. Он считал, что очень удачно осадил Огульбиби.

— Это же байские деревья.

— Ну и что, что байские?! — с негодованием воскликнула Огульбиби.

— Каждый раз, как иду мимо, так и вспоминаю, чьи это деревья. Будь они прокляты вместе с их хозяином!

— Какого хозяина ты проклинаешь? — Огульбиби сердито смотрела на Беркели. — Давным-давно забыли всех баев, теперь мы хозяева.

В их спор вмешался Сары-ага.

— Сад, конечно, наш, колхозный, и мы должны по-хозяйски им распорядиться. Будет у нас и пионерский лагерь, и сад. Но курек надо сушить, и не когда-нибудь, а сейчас, немедленно. Подряд все деревья вырубать нельзя. А вот засохшие, совсем старые мы снимем.

— Рубить урюк не геройство!

— Ай, Огульбиби, нашла, что жалеть! Ты лучше о человеке подумай, — сказал Беркели и хотел еще что-то добавить, но кто-то из толпы перебил его:

— Беркели, ты прожил полвека. Ну-ка покажи хоть одно дерево, которое ты посадил.

Беркели не смутился. Он ответил сурово:

— Разве была у нас возможность сажать деревья?

Беркели торжествовал. Наконец-то ему удалось взять верх в споре с Огульбиби.

С севера подул холодный ветер. Агроном и Беркели, захватив с собой группу подростков, пошли к саду.

Огульбиби не узнавала Беркели. Потеряв всякую надежду завоевать ее сердце, он теперь называл черным все, что она называла белым.

Спустя несколько дней, вечером, когда курек был высушен, во дворе, где стояла машина, зажгли большие переносные фонари, и машина начала работать. Возле нее суетится Беркели. В его душе царит подъем. Ему оказали доверие. Он подает курек в барабан. Это ответственный участок работы. Беркели подоткнул под кушак полы халата и озабоченно снует возле машины, отгоняя любопытных мальчишек.

— Эй, не подходи близко! Не дай бог, запутаешься в ремнях. Иди прочь! Завтра утром поглядите, как она работает. Тогда я, может, позволю вам сыпать в нее курек. А сейчас бегите спать.

Но ребятишки не слушались. Беркели сгонял их с одного места, они перебегали на другое и во все глаза смотрели, как из чудо-машины вылетает чистый хлопок.

И Огульбиби стоит в толпе. Когда возле машины выросла гора очищенного хлопка, она забыла о вырубленных деревьях. Беркели украдкой поглядывает на Огульбиби. Иногда их взгляды встречаются, и тогда в душе его снова вспыхивает надежда.

Огульбиби выбралась из толпы и пошла со двора. Глаза Беркели провожали ее. Все помыслы его были с ней, а руки сами подавали курек в барабан.

Огульбиби едва шагнула за ворота, как услышала истошный крик во дворе.

— Вай, Беркели!

— Глуши мотор!

— Ремни, ремни высвободи!

— Мотор глуши, говорю тебе, Худайназар!

Огульбиби рванулась назад. Люди столпились вокруг машины. Огульбиби пробилась к Беркели.

— Подожди, Огульбиби, — агроном оттеснил ее.

Вдвоем с Худайназаром они осторожно высвободили Беркели. Хлопок, на который уложили его, скоро потемнел от крови.

Беркели чуть слышно произнес:

— Огульбиби…

Она растерялась оттого, что первым он назвал ее имя. Стыд какой!

— Огуль-би-би… — слабея, повторял Беркели.

— Ну отзовись же! — прикрикнул Худайназар.

— Вот я. Здесь, возле тебя, — она наклонилась над ним.

Когда Огульбиби коснулась его руки, Беркели открыл глаза. Словно тело его обрело силу, он заговорил:

— Огульбиби, я тебя не вижу. Где ты?

— Я здесь. Сижу возле тебя…

Беркели не слышал ее.

— Подойди ко мне, Огульбиби, мне надо тебе что-то сказать…

Огульбиби принялась успокаивать его:

— Не мучай себя, потом поговорим. Сейчас не время. Тебя надо немедленно отвезти в больницу.

— Огульбиби, я должен что-то сказать тебе… — настойчиво повторил Беркели. — Пить!

Голова его откинулась в сторону.

— Огульбиби… твой сын… Хуммед… Хум…

Ее как током ударило.

— Ты сказал "сын"? Ты сказал "Хуммед"? Говори! Говори же! Он жив? Умоляю тебя, скажи!..

Беркели широко открытыми глазами смотрел на Огульбиби. Собрав все силы, он приподнял руку и показал на север. Рука плетью шлепнулась о землю. С последним вздохом Беркели прошептал:

— Он там…

— Да буду я твоей жертвой, говори, где он!

Беркели не произнес ни слова. Широко открытые глаза его застыли.

Эпилог

Решив очистить колодец, Огульбиби вернулась назад.

Она не спешила. Шла, останавливая взгляд на каждом саженце, на каждом дереве, что росли по обочинам дороги. Проходя мимо домов, радовалась игравшим у порога детям.

В их смехе узнавала она голос своего Хуммеда.

Она всегда верила, что ее мальчик не погиб. Сердце матери не обманывает. Но сколько мучений претерпела она, прежде чем отыскала своего единственного!

Из открытого окна школы слышится голос учителя. Она невольно задержала шаг, словно голос принадлежал ее Шатлыку.

Девочки, выйдя из школы, поздоровались с ней.

— Огульбиби-эдже, когда вы придете посмотреть, какой ковер мы начали ткать?

Хорошо, что повстречались девочки. Они напомнили Огульбиби о том, что она давно задумала. Вычистит колодец и завтра сядет за ковер. Узоры — таких ни на одном ковре нет — она уже мысленно видела.

Натягивая нити, Огульбиби всю ночь туда-сюда ходила возле станка. Когда основа была готова и цветная пряжа подобрана, она сделала первые узлы. Узоры, какие выведет она на своем ковре, еще не имеют названия. Но ее ковер будет светлым, весь дом озарит.

Для иного ковра целой жизни недостаточно. А ковры долговечны. Женщины, которые ткут их, отдают им свое зрение. Ковры не стелют там, где ходят в обуви. Их очень берегут. И подчас бережнее обращаются с ковром, чем с мастерицами, создавшими такую красоту…

Огульбиби давно не садилась за станок. Руки и пальцы у нее огрубели, потеряли гибкость. Но все равно дело знакомое. Все мысли и думы ее о ковре. Никто, кроме нее, не сможет соткать этот ковер. Он расскажет ее жизнь, все, что было в ней, — любовь, счастье, горе утраты, радость обретения.

В доме застучал гребень, которым ковровщица уплотняет узлы. Огульбиби ткала ковер своей жизни.

Она видела широкую степь, где играла в детстве, видела низины, покрытые алыми маками, пастбища, где резвились ягнята. Бежали по степи дороги. Одна дорога стала ее судьбой.

Ложились узлы, змеился узор, бежал вперед, словно степная дорога — дорога судьбы — вела Огульбиби.