Сто лет восхождения

Вместо эпилога

В сентябре восемьдесят первого года в Москве проходила десятая Европейская конференция по управляемому термоядерному синтезу и физике плазмы. Стояли ясные солнечные дни. Пожалуй, даже слишком теплые для сентября. Термоядерный реактор, созданный природой, а не людьми, работал бесперебойно.

Но в просторных помещениях нового здания на Краснопресненской набережной властвовала спасительная прохлада. Мощные кондиционеры неслышно гнали устойчивый охлажденный воздух.

Исследователи из двадцати восьми стран рассаживались в просторном зале. Негромкие разговоры, шаги слитным ровным гулом докатывались сюда, в комнату за сценой.

Председатель оргкомитета, самый молодой вице-президент Академии наук СССР Евгений Павлович Велихов в последний раз просматривал свой обзорный доклад, которым ему предстояло открыть конференцию. Тридцать три машинописные страницы, насыщенные информацией. Безусловные данные, полученные многочисленными группами исследователей на всем обширном фронте борьбы за термояд в разных лабораториях нашей страны. Для доклада отобрано главное — только перспективные результаты. А сколько осталось вне этих тридцати трех страниц?

Для одних гипотез, догадок, прозрений, концепций еще не наступило время. Для других оно уже безвозвратно ушло. Сейчас идеи дряхлеют быстро.

Но есть идеи... Они как фундамент все поднимающегося вверх здания научной концепции. Этаж за этажом. Они принимают на свое основание груз новых экспериментальных данных, исследовательских методик, необычных инженерных решений. Фасад таких строений причудлив и разнолик. Но фундамент-то держит всю пирамиду уже не только сугубо научного, но теперь и технического поиска. В нем нет однозначных прямых линий, столь любимых и необходимых архитектуре. Здесь все переплелось, перевилось, сомкнулось — почти четвертьвековое прошлое и уже обозримое реальное будущее. Обзорный доклад Е. П. Велихова начинается словами: «Сегодня существует один путь, на котором мы можем, опираясь на современную научную и техническую базу, спроектировать и соорудить термоядерный реактор и гарантировать с достаточной степенью надежности его функционирование и параметры. Это концепция «Токамака».

Слитный, нетерпеливый гул в зале нарастал. Стрелки на сверхточных кварцевых часах почти подошли к сроку, на который было назначено открытие конференции.

Крутолобый, широкоплечий Велихов шел через кулисы нового зала. Нетерпеливый гул ожидания усиливался с каждым шагом.

Лет пятнадцать назад, еще и не вице-президент, всего лишь молодой доктор наук Велихов стал свидетелем вот такого же прохода к столу президиума одной из представительных конференций по управляемому термоядерному синтезу академика Арцимовича.

В то время о плазме много писали не только научные журналы. Покорение термояда казалось делом почти решенным. Слово, так считали многие, было за техникой. И Арцимович находился в зените славы и популярности. Он был признанным лидером научного направления не только среди физиков нашей страны, но и всей планеты. Но идя к своему месту в президиуме, Арцимович все же не сумел скрыть волнения. А ведь академик умел, даже любил выступать, обладал редким даром блестящего лектора и столь же блистательного полемиста. И все же волновался...

Сейчас Е. П. Велихов, так же волнуясь, шел за распорядителем, стараясь разобраться, понять то увиденное однажды волнение своего предшественника, своего учителя, хотя формально...

Формально Велихов не считался учеником Арцимовича. Он не был аспирантом академика, не вел исследований в его лаборатории, не испытывал на себе постоянной спонтанности его поисковых идей, как Разумова, Стрелков, Мирнов, Муховатов. Те в повседневной многолетней работе испили до дна чашу радостей и тягот постоянного общения со своим научным руководителем.

Они прошли, выдержали весь трудный путь от начинающих, рядовых в отделении плазменных исследований Института атомной энергии, которое возглавлял Арцимович, до ведущих сотрудников.

У Велихова судьба сложилась иначе. Да он, наверное, и не смог бы существовать в тех рамках, которые ему, еще начинающему исследователю, определил бы мэтр Арцимович. Понимал ли это тогда сам Велихов? Вряд ли. Но Арцимович, как показал весь ход дальнейших событий, понимал. Хотя никогда о том и не говорил. Поэтому сначала и не спешил, а затем просто отказался от мысли взять под свое надежное, но жесткое крыло опеки юного аспиранта, затем кандидата, а вскоре доктора наук. У того был свой участок работы, были свои срывы, свои удачи.

Но на закате жизни, когда мучительная изнуряющая болезнь все чаще укладывала Арцимовича на больничную койку, он нередко размышлял о преемнике, которому будет по силам возглавить все научное направление по термояду у нас в стране. Результат тех размышлений был неожиданным: публицистическая статья «Физик нашего времени», напечатанная в журнале «Новый мир». Статья — раздумье, статья — гимн грядущей науке, статья — предостережение от нетерпеливого ожидания призрачных побед.

К моменту выхода журнала с этим необычным для Арцимовича выступлением Велихову уже нередко приходилось бывать у академика в доме. Случалось, и частенько, что молодой исследователь опаздывал, не поспевал к назначенному часу. Сам всегда предельно точный, Арцимович терпеть не мог подобного «разгильдяйства» у других. Но Велихову, к удивлению окружающих, как-то удавалось избегать разноса. Только однажды в шутливой речи в день своего шестидесятилетия Арцимович все же не выдержал, проехался по его адресу: «Позже всех, а именно сейчас явится Женя Велихов, который, как всегда, опаздывает...» И все, кто был тогда в квартире, а народу в тот день у Арцимовича собралось немало, дружно расхохотались. Потому что именно в этот момент Велихов позвонил в дверь.

Так был он или не был учеником Арцимовича, если академик до таких мелочей понимал, знал, чувствовал его? А ведь сопутствовали их отношениям не одни мелочи, не просто желание, а необходимость общения.

Да, Велихов без опеки Арцимовича стремительно прошел путь от аспиранта до заместителя директора Института атомной энергии имени И. В. Курчатова. Но не эти должностные условности связывали их — тогда молодого, в тридцать с небольшим, человека и умудренного академика. Был у каждого свой путь в термоядерном синтезе, свое видение не только научной проблемы, но и организации исследований. Они частенько спорили, хотя Велихову стоило усилий не во всем соглашаться с Арцимовичем, с его категорично обидным: «Чушь собачья...»

И Велихов, и кое-кто из тех, кто сегодня находится в зале, хорошо помнят, как, приехав с инспекторской поездкой в Ленинградский физтех незадолго до последнего приступа болезни, просматривая отчет одной из термоядерных групп, Арцимович размашисто написал: «Этого не может быть, потому что быть не может».

Самым поразительным, врезавшимся в память из того эпизода было лицо руководителя эксперимента. Гамма сложнейших чувств: обиды, горечи, упорства, усталости промелькнули на лице. Потом все сменилось откровенным недоумением. Как же так, глава направления не разглядел того зерна, которое заключал в себе обстоятельный отчет?

Инцидент закончился позже, когда результаты эксперимента подкрепили предположения. Арцимович принес извинения, открыто признал свою неправоту. Для многих тот случай запомнился как еще один забавный эпизод, на уровне некоего анекдота из жизни такой неординарной личности, как Арцимович. Для Велихова он стал наглядным уроком бережного отношения к чужим идеям, догадкам, прозрениям.

Хотя той истории в своих беседах они с Арцимовичем не касались, в их спорах нет-нет да и возникали так или иначе ее отголоски. Просматривались они и в статье «Физик нашего времени».

Многих тогда поразила образность мышления Льва Андреевича, присущая скорее незаурядному литературному таланту, чем человеку, чья деятельность всегда связывалась с понятиями конкретными, предельно точными. А статья была насыщена иными сравнениями: «В конце прошлого века корабли науки, идущие по глубокой воде, начали быстро обходить следующие параллельным курсом по мелководью флотилии технических изобретений... Наука стала одним из элементов национального престижа».

Только ли престижа? Скорее необходимости. Ведь все, чем многие годы занимался Арцимович, на что нацеливал свою команду токамачников, к чему неоднократно возвращался в разговорах и с Велиховым, и с Б. Кадомцевым, было все же в большей степени продиктовано необходимостью. Сам академик мыслил масштабами не только одного государства, но всей планеты. И это делало общение с ним особенно привлекательным. К такому объемному видению мира, своего места, предназначения в нем Арцимович пришел не сразу. Но он старался передать молодым эту масштабность в оценке явления, своего места в науке, в ее неуклонно поступательном процессе, чтобы сберечь их силы, а главное, время. Правда, оценили они это много позже. Физика была в тех общениях с Арцимовичем для молодых главным. Та физика, о которой Лев Андреевич писал, что «это своего рода двуликий Янус. С одной стороны -- это наука с горящим взором, которая стремится проникнуть в глубь великих законов материального мира. С другой — это фундамент новой техники, мастерская смелых технических идей, опора обороны и движущая сила непрерывного индустриального прогресса».

На подобные емкие и предельно точные сравнения, которыми была насыщена статья, они — молодые исследователи — главным образом и обратили тогда все свое внимание. И только один из них, ставший к тому времени ответственным работником Государственного комитета по использованию атомной энергии, уже приобщившийся к административной деятельности, оценил мысли, которые в заключительной части статьи были непосредственно адресованы молодым, и которые они тогда еще не восприняли со всей серьезностью и ответственностью.

Тот давний товарищ студенческих лет, встретившись с Велиховым, раскрыв номер журнала со статьей Арцимовича, произнес: «А ведь это прямо к тебе он обращается, Женя».

«Человеку, далеко зашедшему в годах, заниматься наукой становится все труднее и труднее, а экзаменов на организационную деятельность ни с кого не спрашивают, и этот род работы кажется не в пример легче. (Хотя в действительности прирожденные организаторы, способные успешно руководить работой большого коллектива, встречаются не чаще, чем талантливые ученые, а объединение обоих талантов — редкое исключение.)»

Помнится, Велихов отмахнулся, заметив легкомысленно:

— Ну какой из меня руководитель. Тут или Л. А., или ты явно переборщили. Меня интересует физика. Ты же знаешь, я начал...

И опять товарищ студенческих лет указал на новый абзац в статье, на который Велихов не обратил при первоначальном чтении внимания: «Научные исследования нуждаются в организации и руководстве. Не надо пугаться этих слов — сами по себе они еще не означают, что липкая лента бюрократизма опутывает науку, лишая ученых свободы творческих замыслов».

Только позднее, взвалив на свои плечи тяжесть ответственности за судьбу термоядерных исследований в нашей стране, приняв по наследству от Арцимовича переплетенность и взаимозависимость контактов с учеными других стран, Велихов смог до конца понять и оценить глубокий смысл тех слов Льва Андреевича.

Два года назад Е. П. Велихов, уже вице-президент Академии наук, официальный руководитель работ по термоядерному синтезу в СССР, держал своеобразный экзамен. Как в далеком пятьдесят шестом году И. В. Курчатов в Харуэлле от имени советских физиков-атомников призвал коллег других стран направить усилия на благо человечества, так Е. П. Велихов на конференции Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ) предложил объединить силы, средства, опыт исследователей разных стран и создать мощный реактор «Токамак» под названием ИНТОР.

По этому проекту уже полным ходом идут работы. Координирует, направляет их совет из четырех человек. Нашу страну представляет в нем академик Б. Б. Кадомцев, блестящий теоретик, чьи работы неоднократно служили Арцимовичу мощным подкреплением на пути к покорению термоядерного синтеза. В Зальцбурге памятный принципиальный и страстный разговор о добросовестной точности результатов Арцимович построил, опираясь на теоретические выводы Бориса Борисовича Кадомцева.

Всегда сдержанный, немногословный Кадомцев сегодня тоже будет докладывать о работах по ИНТОРу, который вбирает, впитывает в себя все лучшее, что есть теперь в термоядерной технике мира. Вчера именно на Бориса Борисовича был направлен основной таран журналистских вопросов. Всем памятны беспощадные слова Л. А. Арцимовича, сказанные в момент, когда дорога к управляемому термоядерному синтезу многим казалась прямой и уже расчищенной: «Физики столкнулись с проблемой, которая по своей трудности оставила позади все другие научно-технические проблемы, порожденные успехами естествознания в двадцатом веке».

Многие тогда считали, что Арцимович преднамеренно сгустил краски. Кое-кто даже упрекал академика в пессимизме. Зачем в столь мрачном свете выставлять проблему, а значит, в какой-то мере ставить под удар целое научное направление. Эти слова могут быть неправильно поняты. Под трудности редко дают ассигнования. Вот под реальные возможности...

Только приняв наследство Льва Андреевича, пройдя многие препятствия исследовательского, но главное, организаторского пути, Е. П. Велихов постиг всю нарочитую беспощадность того высказывания Арцимовича. Хотя в своей деятельности Е. П. Велихов и Б. Б. Кадомцев руководствовались другим постулатом Арцимовича:

«Вряд ли есть какие-либо сомнения в том, что в конечном счете проблема управляемого термоядерного синтеза будет решена. Природа может расположить на пути решения этой проблемы лишь ограниченное число трудностей, а после того как человеку, благодаря непрерывному проявлению творческой активности, удастся их преодолеть, она уже не в состоянии будет изобрести новые».

«Ограниченные трудности»... Девять лет без Арцимовича термоядерщики всего мира стараются преодолеть их. Даже в масштабе истории всей атомной физики это немного. А в масштабе напряженной жизни одного конкретного исследователя, а тем более руководителя научного управления? Понимали ли это журналисты, когда атаковали Б. Б. Кадомцева как одного из членов совета ИНТОРа вопросом:

— Неужели первая термоядерная электростанция появится только в двадцать первом веке?

Велихов явственно ощутил, как после этого вопроса сгустилась, словно материализовалась напряженная тишина в помещении, где проходила встреча с журналистами.

Борис Борисович Кадомцев помедлил какое-то мгновение, а затем неторопливым тоном, словно размышляя вслух, произнес:

— Даже самые закоренелые пессимисты теперь считают, что это произойдет в конце нашего века...

Журналисты оживились. Такое заявление несло в себе заряд сенсации. Все почувствовали, что сейчас прозвучит новый, более конкретный вопрос. Но, упреждая его, все с той же интонацией, словно подводя черту в беседе, Б. Б. Кадомцев убежденно сказал:

— А я отношусь к оптимистам...

Да, наверняка надо быть сверхоптимистом, чтобы упорно заниматься термоядерной проблемой. Те, кто заполнил в эти сентябрьские дни 1981 года вместительный зал нового здания Торгово-промышленной палаты СССР на Краснопресненской набережной, бесспорно, были сверхоптимистами.

Вице-президент Академии наук СССР, глава всех термоядерных исследований в нашей стране говорил о концепциях магнитного удержания плазмы. Об открытых ловушках, которые могут сыграть существенную роль в создании термоядерного реактора. Об исследованиях микровзрывов, которые, возможно, зажгут термоядерную мишень. О нагревании плазмы лучами лазера. О весьма перспективной программе «Ангара». Перечислял цифровые данные экспериментов. Называл параметры установок, их мощность, точно рассчитанные возможности.

И из обилия цифровых данных, из результатов экспериментов, из точности и безукоризненности выводов перед слушателями складывалось объемное, пестрое, панорамное полотно, отображающее всю широту огромного поиска, направленного на решение лишь одной конкретной научной и технической проблемы. Но какой! Все, что свершилось теперь, — все это тесно смыкалось с недавним прошлым. С напряженнейшей работой на износ в сороковые годы. С нетерпением, призрачным успехом, разочарованием и надеждой в шестидесятые. С методичным, кропотливым без аффектации и нетерпения трудом термоядерщиков в семидесятые.

Может быть, поэтому зал так горячо воспринял заключительную часть доклада вице-президента. Очень короткую, но насыщенную глубокой перспективой мысль:

«Термоядерные исследования в СССР в одиннадцатой пятилетке направлены на демонстрацию осуществимости управляемой термоядерной реакции в системах типа «Токамак», на поиск эффективных альтернативных концепций...

В обосновании главного направления — разработки реактора «Токамака» — в СССР ведутся значительные инженерно-технические материаловедческие работы, выходящие за рамки настоящей конференции. СССР активно участвует в разработке следующего поколения термоядерных установок и проекта ИНТОР.

Мы считаем, что достигнутый за двадцать пять лет, прошедших со времени первого открытого доклада по управляемому термоядерному синтезу, сделанному в Харуэлле И. В. Курчатовым, уровень международного сотрудничества является важным достижением всех ученых, занимающихся в мире этой проблемой, и важнейшим фактом конечного успеха».

Закончив чтение доклада, Велихов еще какое-то мгновение постоял на трибуне, всматриваясь в аплодирующий зал. Потом устало двинулся к председательскому месту за столом президиума. И пока он шел по ярко освещенной сцене, пока машинально односложно отвечал кому-то из сидящих в президиуме на незначительные реплики, в памяти его вдруг всплыла недавно виденная фотография.

На гладко-синем, почти черном небосклоне испятнанная темными проплешинами, на которых не удержался многолетний лед, мрачно, загадочно и невозмутимо возвышалась над миром, над зубчатой грядой островерхих пиков вершина. Это был Эверест. Снимок показал Велихову доктор физических наук Евгений Игоревич Тамм.

Переняв от отца не только увлеченность физикой, но и страсть к альпинизму, Тамм возглавил экспедицию советских восходителей, которые решили покорить вершину мира. Почему именно сейчас Велихов вспомнил столь отчетливо эту фотографию, он объяснить не смог бы. Очередной докладчик уже стоял на трибуне, перебирая листки своего сообщения. И в замершем зале отчетливо был слышен шелест страниц, усиленный чувствительными микрофонами. Но прежде чем выступающий произнес начальные фразы, в памяти Велихова всплыли иные слова, сомкнувшиеся накрепко с изображением Эвереста, сказанные однажды Львом Андреевичем:

«Мастерство альпиниста оценивается по трудности восхождения. Точно так же мерой таланта физика должна служить в первую очередь степень трудности тех задач, которые ему удалось решить».

Штурм величайшей вершины мира Тамм планировал на следующий год. Из базового лагеря на высоте в восемь тысяч метров альпинисты предполагали начать массированное восхождение.

Термоядерщики тоже создали свой «базовый лагерь», Но даже на этой конференции никто из них не смог бы назвать точного срока предполагаемого штурма...