Сто провальных идей нашего лета

Ондатр документально. Детско-родительские сказки

Появился как-то в сказочном лесу страшенный волк. На завтрак и ланч, на обед и полдник, на ужин, переужин и паужин он ел только молоденьких ондатров. И ночью ими же перекусывал. Шёл волк по лесу в направлении дивана, танцевал ламбаду аки лев рыкающий, ища, кого бы поглотить, и заметил, что в картонной коробке таится ондатр — великий, малый и белый. Зарычал волк, кинулся на ондатра, но ондатр даже ухом не повёл. Подошёл волк ближе, взял ондатра за тёплое ушко:

— Ондатр! В своём ли ты уме? Ты почему не убегаешь?

Рассмеялся ондатр, расхихикался, взял он книгу Юнны Мориц и гвоздил ею волка, повторяя волшебное слово «Юнна-мориц-хочу!» Суров ондатр, но это ондатр. И сели они рядышком все трое — волк, ондатр и Юнна Мориц, и стали читать друг друга, потому что непростое это и ответственное дело — быть единственным волком ласкового ондатра-книголюба, который живёт в картонной коробке и совсем не умеет убегать от волков.

Схватил как-то волк ондатра и стал держать его крепко. Думает, станет ондатр сопротивляться, дёргаться-вырываться — съем. А ондатр сидит. Песню поёт о том, как сосиски кипятятся. Волк опомниться не успел — подпевать начал. О том, как сосиски в ковшике кипели, мы на солнышко глядели, и правда, за дальним домом тополя, за тополями туча ватная, в туче солнышко лежит, просыпается с потягушками. Ухватил волк ондатра ещё крепче. Думает, заверещит ондатр — съем. А не верещит. Сосиски ест, вилкой в клеёнку тычет. С дельфином разговаривает — дельфин лежит на подоконнике, весь в муке, печенье вчера с дельфином стряпали. Чай пьёт ондатр, всю родню вокруг собрал, музыка заиграла — танцует ондатр. Книжку одновременно читает, дерёт и пересказывает. Советы даёт всем желающим. Ногой под столом мясорубку крутит. Держал волк ондатра, держал, утомился, опустились лапы. И сказал волк: «Ты бы шёл, ондатр, погулял, ондатр». Так добро победило зло, а ондатр пошёл погулять.

Достигнув зрелости, ондатр поднялся в горы. Как известно, ондатры достигают зрелости к двум с половиной годам, а дальше только крепчают и крепчают. Ондатр сидел на скале и думал о жизни: «Утки на Ангаре. Горшок под кроватью. А где-то дед Мороз. Хочу мячик». Голова ондатра уходила в облака, в облаках летали чайки. Волку было плевать на чаек и облака, потому что некогда он сам оклеил этими чайками и облаками стены волшебного леса. Волк лежал под скалой и грел прожжённое, прожорливое волчье брюхо в утренних лучах синей лампы. Испокон веков она отчего-то называлась Лампой Банкира. Возможно, Банкир в незапамятные времена был съеден волком, а лампа сама собой унаследовалась.

Ондатр тем временем пригляделся и заметил в небе штучку — круглую, с двумя дырками. Из века в век ондатры туда фумигатор вставляли, обороняя лес от страшного врага, комара Мутанто Горыновича. Но наш ондатр был такой малый и белый, что хотя зрелости и достиг, но на практике ему ещё было крепчать и крепчать. Взялся ондатр за орудие естественного отбора — маникюрные ножницы. Он не догадывался, что пихать в розетку маникюрные ножницы можно только находясь в плену устаревшей поэтики, что пихание ножниц в розетку мировая культура в лице мирового ондатра осваивала ещё в годик и что ондатру двадцать первого столетия неоклассицизм не приличествует.

Тут в волке проснулся литературный критик и низверг ондатра. Полетел тот со скалы вверх тормашками и попал бы прямо в пасть литературному критику, но, по счастью, упал на Северный полюс, а там у волка только ноги лежали.

Чует волк, низверженный ондатр занялся чем-то на северном полюсе — наверное, отомстить хочет за своевременную критику. Достал он свой верный рупор и стал ондатра лорнировать. Потому что, кроме как в рупор, лорнировать его ему было некуда. Глядь, ондатр уже волку ноги вяжет проводом от синей лампы. Маникюрными ножницами щёлкает, к ампутации готовится.

— Ах, ондатр. Лучше б я тебя вчера на завтрак съел, — сказал волк, отвязывая от себя Лампу Банкира. И зубы чистить они с ондатром пошли, положено это ондатрам, достигшим зрелости. А ножницы на северном полюсе забыли, чтобы потом на них сел кто-нибудь и стало бы весело. А лампу ондатр платочком накрыл для красоты. Носовым, вышитым.

Посадил как-то волк ондатра на холодильник. А снять забыл и ушёл по своим волчьим делам. Затосковал ондатр и занялся хозяйством. Вигвам построил, таракана одомашнивает, зовёт его по-доброму — Маугли. Урожай в землю зарыл, вырыл, посмотрел на него внимательно и обратно зарыл — пусть вторично произрастает. Жаль, почва не унавожена — и уже задумался, задумался над этим ондатр-поселенец... но тут пришла ему в голову мысль получше. Распушил ондатр воображаемые крыла и улетел воображаемо прочь. Вернулся волк — весь в перьях каких-то, в дёгте — а ондатра нет. Нет ондатра там, куда был помещён! «Испарился», — подумал волк, но тут заметил чету ушей, парящую над холодильником. Наверное, про уши ондатр забыл навоображать невесть чего, когда летел воображаемо прочь. Схватил волк уши, потянул легонько — и вытащил ондатра, цельного, довольного и воображаемо самостоятельного. Отряхнул его волк от самостоятельности и говорит: «Да ты, ондатр, всё крепчаешь! Ты где был?»

— Хорька покупал, — неожиданно для автора ответил ондатр.

Так в сказочном лесу появился хорёк Любимец и народная мудрость: забыть ондатра на холодильнике — к прибавлению семейства.

Проснулся как-то волк, а под боком у него ондатр. Совсем страх потерял, пригрелся. Хихикает.

— Ондатр?! — уточнил волк для порядку.

— Нет. Я мышь, — нагло ондатр отвечает. — И-и-и! — пищу, дескать. Умею.

Стал волк выяснять личность этой, с позволения сказать, мыши:

— А скажи мне, мышь! У мышей лапы — какие?

— Короткие, — отвечает лжемышь, а сама ногами длинными так и колбасит, так и колбасит.

— Короткие! А у тебя что? Сознайся, мышь, — ты ондатр!

— Не, — упирается мышь, — мышь я белая.

— Мышь, мышь! — поддерживает её Дуб-Первопредок. — А ноги, может, не её! Чужие это ноги, потому и длинные.

— Ладно, — говорит волк. — А скажи ты мне, ондатр, мышь — она какая?

— Маленькая! Мирная! — выкрикивает мышь, а сама волка так и кусает, так и бодает.

— А ты, мышь, меня бодаешь? Бодаешь! На меня нападаешь? Нападаешь! А это признак ондатра! Сознавайся, мышь, ты ондатр!

— Нет, я мышь! — хихикает, а сама ногами длинными колбасит, головой бодается и кусается. И хвоста нет.

Отвёл тогда волк самозванца в ванную и велел зубы чистить, а сам отвернулся. Поворачивается — а ондатр уже зубной пасты полтюбика съел. «Вот ты и попался, ондатр! Мыши зубную пасту не едят!» — воскликнул волк, всплеснув собою. Так ондатр был пойман с поличным, а волк весь день считал себя Эркюлем Пуаро (особенно Эркюлем).

Решил однажды волк ондатра за ногу ухватить. А ондатр, не будь дурак, в ванну побежал и там в пену спрятался. Делегировал волк щуку. А в воду ништяков каких-то накидали, цветочками вода пахнет и цвет имеет буржуйский. Расчихалась щука, прослезилась и вернулась понурая. Делегировал волк мышеловку-нержавейку. А ондатр не будь дурак коленку подставил — скользкую. Не за что мышеловке уцепиться, вернулась она понурая. Ликует ондатр, «будибы-будибы» говорит: «Будибы-будибы, бадабу-бадабу, тудыть-сюдыть, висеть тут умею вниз головой!» И повис ногами кверху на бортике. Волк его сразу ухватил, и вовремя — потому что ондатр, не будь дурак, затонул. Тащит его волк, ругается, а ондатр правильно себя ведёт, за жизнь борется, волку ногой в лоб бац, бац! Бессознательно, конечно, — какое в ондатре сознание! Потерял волк человеческий облик, посадил ондатра ровно и стал ему голову мыть. Тут ондатр опомнился и сам стал волку предлагать — а не хочешь ли ты меня за ногу ухватить? Вот эта правая. А эта левая. Хватай, какая больше нравится. Да только поздно уже было.

Как-то по желанию коллектива волк стал кричать «Ух-ух!» и стал филином. Парит хищник в поднебесье, глядь — ондатр с бобром скачут сами себе наперерез. Волк, забыв, что он филин, по привычке ондатра и хапнул. Парит волк, то есть как бы филин, с ондатром, но что-то не парится ему. Ондатр попался тяжёлый, вертлявый. Не утерпел филин, бубыкнул ондатра в подушки и решил с бобром счастья попытать, спикировал и закогтил бобра. А бобр этакий пухлый, серьёзный — кто б подумать мог, что тоже вертлявым окажется? Кувыркнул филин бобра в подушки и зарёкся с живой природой дело иметь. Отныне, думает, буду только печенюшки хапать. А сам кругами, кругами в небе шастает. Смотрит — печенюшка, славная такая, беленькая. Примерился филин и ухватил печенюшку. В гнездо несёт. Чувствует, какая-то печенюшка ему попалась не такая — не только тяжёлая, но и вертлявая, и гогочет, как ондатр, — тьфу ты, да это ондатр и есть! Бубыкнул его филин в подушки с переподвыподвертом и дальше полетел, глядь — ещё печенюшка виднеется, солидная, шоколадная. Ухватил её филин, несёт, а сам уже порядком утомился. Сначала думал, показалось ему, — нет, точно — ржёт печенюшка, ну прямо как бобёр, неужели очередной бобёр попался? — а тот даже не отпирается, тоже хочет в подушки грянуть.

И зарёкся филин с печенюшками в дипломатические отношения вступать. Разочаровался я, думает, в печенюшках, буду теперь грибы собирать. Парит, вглядывается — а вот и грибы бегут! Забежали поперёд филина, сели и демонстративно расти начали. Подсмотрел себе филин боровичок симпатичный, ухватил, взлетает — тьфу ты, опять бобёр! Я-то думаю, это какие же у нас в Сибири грибы солидные! А это бобёр! Бобром тоже гордиться можно, но лететь с бобром тяжело, уж больно он тяжёлый и вертлявый. Бубыкнул его филин в подушки, а внизу на дорожке сыроежка уже митингует, беленькая такая, чистенькая, в облака ей хочется. Из последних сил похитил филин сыроежку, несмотря на то, что сразу в ней ондатра признал. Но никуда не долетел, потому что в подушки бубыкнулся вместе с разоблачённой сыроежкою. С тех пор зарёкся филин филином работать и стал в подушках лежать, но «ух-ух» ещё покрикивает, и то ладно.

Взмахнул как-то волк ногами. «Уроним честь ондатра!» — призвал и опять взмахнул. А ондатр держится, бережёт честь смолоду и не роняется. Вредный.

— Уроним часть ондатра! — явно на компромисс волк идёт. Но ондатр крепко держится, бережёт часть смолоду.

— Чисть ондатра! — нашёлся Дуб-Первопредок, и все кинулись ондатра чистить. Особенно бобёр старался, благо у него кегля в руке была. Крепко начистили. И Первопредка тоже начистили мимоходом. Пользуясь случаем.

— А я вас тогда в таз забетонирую. Чтобы неповадно было бобровать. И ондатровать тоже! — дуб им на это отвечает по-мафиозному.

— Меня, меня сначала бетонируй! — ондатр, даром что начищен, интерес проявляет. Боится, как бы его бобёр не опередил. Но молодёжь и глазом моргнуть, не то что забетонироваться, не успела, как дуб с волком уже расслабились в обществе дивана и предоставили воспитательному процессу без них идти. Даже вздремнули немного. Просыпаются синхронно, всё в порядке, воспитательный процесс не дремлет — в углу ондатр бобра бетонирует. Лестницей. В меру своего разумения. Сверху деталью деревянной прихлопнул, тоже в меру своего разумения.

Булькает, пшикает что-то под лестницей и деревянной деталью — а не страшно никому, все понимают, что там бобёр достиг самоактуализации. Вылезает бобёр — на себя не похож!

— Это что за дуся? — Дуб-Первопредок интересуется. Без особой, впрочем, сопричастности.

— Акула я! — ответно челюсти под лестницей клацают.

Шёл-шёл воспитательный процесс, клацали-клацали челюсти, а волк с Дубом-Первопредком теоретизировали:

— Когда бобёр зубами бряцает и тыкает, то это акула... — дуб начинал.

— Не прав ты, вечнозеленый. Когда акула зубами бряцает и тыкает, то это признак бобра! — волк подхватывал. Акула гавкала во всё воронье горло. Тогда вышел на неё ондатр храбрый и пельменеядный, и боролись они до полуночи. А волк с Дубом-Первопредком до полуночи спорили, кто кого заборет, пока совсем оба не заборолись.

Вечером было солнце. В волшебном лесу воздух был инкрустирован неподвижными золотыми пылинками. Ондатр ощупывал ухо. Ухо было красное, как помидор, и непростое, как вареник. «Мошка, — подумал ондатр, — нападает исподтишка. Ты трус, мошка, выходи на смертный бой». Муха Цеце выглянула из логова руки в боки:

— Чую-чую, русским духом пахнет. Как не стыдно, ондатр, горшок надо выносить! Думаешь, тут у нас санатория? У нас официантов нет, и тебе, ондатр, всё надо делать самому. И это ещё хорошо, что я тебя кусаю, челюстей не покладаю. Какой-то ты, ондатр, несамостоятельный, даже за ухо сам себя укусить не можешь.

— Ты трус, цеце, выходи на смертный бой, — хотел сказать ондатр, но что-то растерялся. Взял себя за ухо и повёл к волку побеседовать. Волк был ясен и печален, у него болел живот. Увидев ухо, он обрадовался — «о красота! о поэзия!» — и стал им любоваться. Ухо меняло цвет. Было вишнёвым, было лиловым, алым, пурпурным, бордовым, багровым. Сквозь ухо светило солнце. Любование цветущим ухом не затянулось, оно прошло и миновало. Ухо обрело исходный цвет, любоваться стало нечем.

— Да, ондатр, красота недолговечна. Так опадают розы лепестки... — вздохнул волк.

— Оно не опадает, — насупился ондатр и покрепче ухватил ухо. Они сели рядом и тихонько запели: «Там вдали за рекой догорали огни». По реке приплыла черешня из Ташкента, прекрасная как ухо (о поэзия, о красота). Вдали шумел одинокий мотоцикл.

— Ишь, распелись! Воду не нагрели, ноги не помыли... — пробормотала цеце и хлопнула дверью.

Однажды ондатр с бобром выросли. Человечки растут в детей побольше, потом ещё в побольше, а там, глядишь, космонавтами станут. Ондатр же с бобром стали вомбатами. Лезут на дерево, кричат наперегонки: «Я коркодил! Коркодил свободного племени!»

— Слышь, волк, они чего? — Дуб-Первопредок переживает.

— Вомбаты они... тьфу! Свободного племени.

Жаль, конечно — ондатра с бобром хоть растащить можно было. А вомбат, он хуже муравья, как его растащишь — вомбат животное коллективное.

И всё у них по правде. На кровати в унитаз играли. Лысый кот аж в складки собирается — недоумение в нём. Он вообще с детства такой недоумённый, но тут предел — ни тебе, лысому коту, подушку пометить, ни тебе, чёрту лысому, в хозяйских рубашках присесть. Всё уже загажено.

Везде ступил вольнолюбивый вомбат.

— Свинюги, — шепчет Дуб-Первопредок. — Сссвинюги!

Значит, наступил он куда вомбат ступил. Значит, неравнодушен.

Волк сидит, Банану Ёсимото читает. Хорошо волку.

Вомбаты рыщут, бананы тащат. Но плохо вомбатам.

Никто их в мешок не кладёт, не несёт по тёмному лесу.

А надо. Надо, волк, надо! Вот давай мы будем спать в пещере, ты придёшь, в мешок нас аккуратно — и таскай, пока не околеешь. Волк сразу околел; шутка ли — вомбатов мешок сорокакилограммовый? Не шутка. Бросил мешок и пошёл, прямо бегом побежал, нашёл возле еды новую маленькую кошку и стал её беречь — носить, на руках укачивать, да всё скорей-скорей, пока она не выросла и тоже в вомбаты не подалась. Но кошку у него отобрали вскоре. Вомбаты из неё хотели котобус вырастить и ездить в нём по электрическим проводам, дымясь и потрескивая.

— Постойте, вомбаты!

— Мы не вомбаты!

— Нет, вомбаты, вы вомбаты.

— А ты конопелька! Ты чемодана!

— Кто? Я? Ктоя-ктоя? Ктоктоя?

— Да! Конопелька ты! Чемодана ты! Да! Да!

На чемодану волк уже обиделся. Схватил первое, что под руку попалось... а оно уж глаза закрывает, на балконе звёзды, впереди луна.

— Ну чего ты, вомбат, душенька, мягкий шарик?

— Во мне сердце тает. Как растает — я засну.

Волку снилось солнце и как будто его кто-то трогает. Открыл глаза, и всё сошлось: ондатр вокруг. И оранжевой ленточкой машет. Завязал волк ондатру глаза этой ленточкой и пошёл обратно в солнце. Недалеко ушёл, слышит, на опушке волшебного леса неладное творится:

— А-а-а... бумм! А... бум, бум! — бабушки в обморок валятся, как поленья, полны чайники роняют.

— У! у! — дядя спасается. Ондатр на всех фронтах воюет. Он от ленточки тигром стал. Тигры, они всё рыжим видят. И сами рыжие. Скоро замерло всё на опушке (некоторые её неверно попушкою ещё называют) — кто в берлоге отсиживается, кто без сознания отлёживается, кто в магазин пошёл. Ондатр в ленточке возвращается.

— Ты что, хищник разнузданный? Добычу когтишь? Офигел совсем?

Глядь, а ондатр-то! Идёт смирненький, глаза опустил, песнь заводит, сказку говорит, сам на себя ошейник надел, поводок волку протягивает. В полосочку поводок.

— Я твоя буду девочка-тигрёнок. Домашняя.

Кинулся волк, зубами ошейник развязывает:

— Что ты, что ты, так нельзя! Ты же тигр! Живи на воле, когти добычу!

— Не умею, — отвечает, — не могу, не буду, — и валится кверху пузом. — Грызуном на свет родился. А ты, волк? Ты сам-то — хищник?

Не выдержал волк, не удержал оборону, сознался:

— Корова я. Мы, коровы, не добычливы. Хотя... корова может ленточку зажевать. Букет. Футболку. Картошку жарену. Вот только за ноги тебя, ондатр, не может подвесить.

— А если она учёная?

Обозлился волк, потому что ондатр умел разом намекнуть ему на две волчьих проблемы — вымя четвёртого размера и кандидатскую диссертацию. И подвесил ондатра за ноги. Так впервые было экспериментально доказано, что учёная корова и вправду многое может.

Пошёл как-то волк в лес по ондатры. Но ондатров не набрал. «Год какой-то ненормальный, неурожай за неурожаем», — подумал волк, хотя догадывался, что ондатра достаточно урожать один раз, а там он сам поддержит своё интенсивное существование. Однако в этом году новых ондатров не уродилось, а зрелых не сохранилось, наверное. Глядь, в куче мусора крупный вомбат тусуется. Не ондатр, конечно, но тоже ничего, приятный. Пригляделся волк — что вомбат делает, чем занимается, а вомбат к танатосу стремится, игральный кубик глотает и снова выплёвывает. Вот промахнулся и мимо рта уронил.

— Кука ты, вомбат, кука кисловодская!

— А ты бука.

— А ты распупыдло!

— А ты дом, ты дом домастый!

— А ты пень ушастый!

— А ты кегля!

— А ты пакля.

— А ты швакля.

— А ты букля.

— А ты кряква.

— А ты див! А ты гуль, ты этот... нет, вот этот... ты казан красноказачий!

— А ты горчица.

— А ты агафон. Агафон-агафон, я тебя съем.

— Я не агафон, я мышь твоя... любимая.

— Да и я тоже не горчица.

Лежат агафон с горчицей в куче мусора, обнимаются. Плачут немножко, но это можно, это от любви.

Грустно осенью в лесу. У кого руки дрожат, тот так сразу и пишет напрямую: «Очень в лису» — ничтоже сумняшеся, извините за выражение, то есть за два. Оченью очень грустно. На небе ни солнышка, ни фига, в лесу ни вомбата, ни клопика. Но не вомбата единого вечной красой сияет природа равнодушная. Бобёр с ондатром, маленькие, по лужам прыгают, распушились под дождём, из-под дождя выглядывают, как суслики. Ишь, скользкий ты какой, ондатр. И тяжёлый, словно сусль. Сусел ты осенний. Подкатывается и бобёр, сырой и грязный, сапогами дрягает, жмякает:

— Я мягкий шарик!

Эх, бобёр-бобёр, это ты три года назад был мягкий шарик, а теперь ты сусел, такие дела. Да воду вылей из сапог. Из ушей тоже, пожалуйста, а то ты так громко булькаешь, тревожно становится.

Жабу не поделили. Идёт диковинный сусел, рыдает, ушами прядает, сам себя в разные стороны знаменует:

— А-а-а! Он меня жабу нести заставил!

— А ты её в лужу посади.

— Не-е, — упирается сусел, — не посажу.

— Тогда мне отдай.

— Не дам! А-а-а! Не трожь жабу, Волк, подерёмся! Не смотри даже в её сторону! А-а! Волки позорные, сначала жабу нести заставляют, потом жабу а-а-а-атбирают!

— Что ж, давай я тебе её в капюшон посажу.

Дальше идём, жаба в капюшоне едет, помелом следы заметает.

Дуб-Первопредок ать-ать в сапогах болотных, ыть в воду, хлюп, болотники ему в тазобедренность равнобедренно упираются. С мужским характером сапоги. Раз сапог, два сапог. Раз сусел, два сусел. Сусел-сусел, ай-лю-лю, — пошли суселы на голос, Первопредок их быстро хвать, одежду грязную с них фырр, вжик, чмяк, сунул в один сапог одно, в другой другое. Уверенно идут сапоги по широкой дороге — скачут, крякают, ухают на поворотах. Из одного торчат пытливые детские глаза, из другого — пытливые детские пятки.

Белые снеги идут, суселы в электричке едут. Глядь — мужчина живой. Опомнились суселы, объединились. Напрыгнули на мужчину с двух сторон, песни пели для него, по голове гладили, мурлыкали недолго, потом, правда, они нечаянно друг на друга сели, встали, упали, отжались, стали плакать и скакать, тут-то их Волк с Первопредком и растащили, улучив момент. Влекут суселов в их синхронные логовища, думают:

— Ну хоть вомбатов сегодня не было. Суслы, и то запарили как по-страшному. А с вомбатами мы бы всяко-разно не справились. Стареем...

Белое утро, в волшебном лесу третий снег. Волк прокладывает лыжню между кроватями, смотрит — какие-то ноги торчат ему поперёк.

— Здравствуйте, ноги, — говорит волк, серьёзен по утрам не по годам. — Здравствуйте, ноги, доброго здоровьица. И вас, уши, я тоже замечаю и приветствую.

— Привет, Волк, — отвечают ноги, но с дороги не уходят. А уши вертятся на заднем плане, подзуживают. Понял волк: придётся перейти на личности. Где-то так: — Эй вы, уши, прочь копыта!

Стали уши тянуть за копыта, тянут-потянут, вытянуть не могут. И понял волк: это неспроста.

— Ты! Ты мышь-копытная-шлагбаум-баум-баум! Копытных мышей не бывает — раз. Мышей-шлагбаумов не бывает — два. Копытных шлагбаумов — три. Тебя три раза не бывает, так что дай пройти!

— Всё не так, — отвечает мышь-копытная-шлагбаум-баум-баум. — Я не шлагбаум.

— А что ты мне тут дорогу загораживаешь?

— Это ты мне загораживаешь.

— Я? Тебе? А разве ты куда-нибудь идёшь? Сучить копытными ногами — так твоя деятельность называется. Я даже сесть на тебя могу нечаянно, ты живность неодушевлённая, я же зверюга близорукая. Если я на тебя сяду, что будет?

— Упаду, конечно.

— Это мысль. А ты можешь упасть прямо в тапки?

Копытная мышь-шлагбаум в тапки, однако, не упала. То есть упала, да не попала. Попробовала второй раз — и тут уж сказалась тренировка. Точно в тапки, ровненько, только лицом, а не парнокопытностью.

Так отечественной науке в очередной раз удалось доказать, что яблочко от тапочка недалеко падает, а волк проложил лыжню до самой кухни.

Однажды к волку в логовище пришло счастье румяное, и это был вомбат. Волк как раз размышлял о том, как легко упустить момент, когда вомбат становится годзиллой — зеброкрысов тоже из виду упускать не годится, но это всё так ничтожно в сравнении с двумя-тремя активными годзиллами... И тут вомбат пришёл — меньшее. В смысле, из годзиллы и вомбата вомбат — меньшее. И само невелико, размерчиком.

Вомбат-пришелец, пришед, сразу стал в коридоре через две табуретки кувыркаться. А у волка, как на грех, был ондатр заначен где-то под буфетом. Как ни старался волк скрыть свою порочную практику и прагматику, тактику и догматику, физику и лирику, синтагматику и парадигматику (волк, а волк, соловушка, заткнись уже, пожалуйста!), как ни старался, а вот оно, тут.

Вомбат ондатра сразу приметил, приветил, с грустью отметил, что ондатр отстал в развитии — посмотрите, крестиком вышивает! — быстро подтянул его до своего уровня, и стало у волка два вомбата. Вомбат и... вомбат. Чего стыдиться-то? Не я вомбатов вывел, так природа учредила. Порешила так она, природа, — порешила она волков, понимаешь. Вомбатов посредством. Не я их понаразвёл, — думает, — что же делать, будем породу улучшать.

Выстроил волк вомбатов, пересчитал, лекарством отпотчевал (положено так было). «Запевай!» — говорит. Они и грянули:

И стали опять через кубыретку табуркаться. Табунами бубырялись, табурялись бесчисленно. Понял волк, что если не он, то кто, и нанёс ответный удар. Посадил вомбатов в водоём, ополоснул и отлучился на минутку. Будто чуяло сердце-вещун, что вомбатам для злодейства нужна тишина и рабочая атмосфера, а мешать им — негоже. Или втуне. Или даже вотще. Как кур во щи.

Ну и всё, дальше всё просто было и естественно. На бульканье всякий пойдёт, интересно же, вот волк и пошёл. Как пошёл, так и распростёрся. Вомбаты знали, что делали, когда воды на пол наливали. Хорошо, костыль стоял за холодильником, волк себе им помог. Поднимается — в водоёме попа чья-то плавает. Волк не сразу сообразил, сначала за сердце схватился. Потом за голову. Потом за плавающую попу. Из воды её тащил-тащил — потом вспомнил! Это же не абы что, это часть вомбата. А вомбат есть что? Вомбат есть бывший бобёр и будущая годзилла! Это память генетическая. Ныряет оно. Ныряет, потому что умеет. Услышало, как волк костьми пораскинул, и занырнуло себе от справедливого гнева.

Только и сказал волк «ты, я чувствую, вомбат, не хочешь счастливой жизни, а хочешь ковшом по голове», а больше ничего не сказал. Генетического бобра он сдал Мухам Цеце — до утра, для опытов, а генетического ондатра себе оставил.

Полночи Мухи устанавливали, можно ли усыпить генетического бобра. Сначала годзиллу в бобре усыпили, потом вомбату колыбельные пели, а там на третьем уровне и бобёр уснул, довольно мягкий. А кусать его мухи не стали — сами раньше уснули.

С ондатром же так было: входит волк в комнату, таясь, весь такой из себя агент Малдер.

— Спишь ли, юный печенег?

А юный печенег, аки печенюшечка, с кровати на диван прыгает и в руке со свечкой восковою. Дело делает, темноту собой освещает. Попрыгал, сколько надо ему было, лёг, свернулся калачиком акробатически, последний раз на свечку посмотрел и дунул. Но уши по-прежнему темноту собой освещали и даже как-то облагораживали, не хуже Лампы Банкира, даром что она ништяк никелированный, а уши как есть уши. Печенюшечка.

— Вышли мы все из вомбатов, дети семьи трудовой... — мурлыкал волк, танцуя напополамс напополам с костылём. — Тарам-та-ра-ра-рамм, парапамм... бандитки упали, но не утонули... ох, пополам-пополям... устали, но не уснули...

И лёг на одр, и стал покоиться. И костыль с собой положил, питая к нему чувство одиночества. Обнял его вместо плюшевого мишки...

— Эх, друг костыль, ты один меня понимаешь...

Тут ондатр открыл левый глаз и попросил ещё одно одеялко — ондатры зимой гнёзда вьют.

Волк вздрогнул во сне и тут же проснулся от страшного крика: «Бобры падают!» На кровати лежала нижняя половина бобра. Она была отмечена приятной пышностью и отсутствием верхней половины. Та стояла перпендикулярно дивану, и голова на полу голосила: «Бобры падают!»

— Изыди, Годзилла, — попросил волк, рефлекторно осязая костыль. Он чувствовал слабость. Нижняя половина бобра стала доставать верхнюю половину, но как-то мило и неловко, без привычных годзильих ухватов (ухваток, наверное, но волкам видней, они всю жизнь с народом). Бобёр был сам на себя не похож.

— Что ты, кукусик бобёр, что с тобой творится? — встревожился волк. Взял бобра на ручки — лежит бобёр, со всех сторон свешивается, а лежит. Посадил бобра на коленки — сидит бобёр. Черепнёй не дерётся, ногой не лягает, не выкувыривается никак. Волк ему и книжку читал, и беседовал, и песню пел, а сам тревожился, не заболел ли бобёр. Наконец посадил его в подушки и говорит:

— Не рви мне душеньку, бобёр! Колбасься!

— А как?

Диво, горе! Бобёр колбаситься разучился! Сидит маленький, мягкий, щеками колышет, совсем растерялся. И рад бы колбаситься — а не может.

Взял тут волк краюху хлеба, посадил бобра на закорки и пошёл по белу свету искать, не знает ли кто, как вернуть бобру потерянный расколбас.

Долго ли, коротко шли они, устал бобёр. Запросил пардону и привалу. Присели они на берегу невидимой реки, прилегли на берегу, да так и заснули бы, да только ондатр пришёл, диковинный, великолепный. И сразу к волку обратился:

— Мне лошадку-самосвал!

— И мне лошадку-самосвал, — поддакивает бобёр, благо говорящим остался — не расколбасом же единым!

Стал волк им лошадку-самосвал изображать. Ондатр доволен — страсть. Бобёр тоже ничего, побулькивает, полёт проходит нормально. Ондатр разъяснения даёт:

— Лошадка-самосвал сначала сваливает седока...

— А потом сама сваливает! — это волк, почуяв, что заездят, к выходу пробивается.

— А потом сама сваливается! — верещат весёлые, напрыгивая на круп. Лошадка взбрыкивает, взбрыкивает...

— А песенку? Песенку!

— Какие-такие кроссовки? Подковки? — вот тут они и въехали в Лампу Банкира. Хорошо, что Банкир — персонаж мифологический, он бы не простил. А под лампой книжка была. А под книжкой были трещины судьбы, так что когда ондатр с бобром книжку хапнули, Лампа Банкира немного провалилась, и наступило стихийное потемнение.

— Есть такая пословица: мне темно и воздуха и не видно!

— Есть такая пословица: хватайте все и пичкайте бобра!

— Где лампа? На чём она теперь стоять должна?

— Ой, на чём она, на чём? На пустоте. Как костёр.

— Где волк, где волк? Волк, ты куда ушёл? Где мой волк?

— А ты закрой глаза!

— Ты меня ногтем. Рядом с носом!

— А ты меня носом рядом с ногтем!

— Ах ты однотапок!

— Однотапок — это однотоп? Я не однотапок, я двухтапок.

— А я к твоей руке розовый бантик приклеила, представляешь!

— Ах ты... ах ты котоварка!

— Что?! А Дуб хоть знает, что вы планируете суп с котом? Эй, Дуб, аллё, вы там когда последний раз своего кота видели? Да? Поищи в кастрюле.

— Теперь ты закрой глаза!

И тут зажглась Лампа Банкира. Она уже была не та, что раньше, но смогла осветить главное — чудовищный расколбас, воцарившийся в волшебном лесу. У бобра на щеке была сгущёнка, у ондатра на коленке — царапина, у волка на душе — радость.

Однажды ондатр лёг спиной кверху, а волку инструкцию дал: массаж классический одна штука на текст «рельсы-рельсы шпалы-шпалы», музыка народная — отсутствует. Что делать, прилёг ондатр, не перешагнёшь, не сдвинешь, волк и начал по-честному: «Грымзы-грымзы, жмуглы-жмуглы, скачет велодырбабас гладкокруглый».

Недоволен ондатр. Искажаешь, говорит. Не грымзы и не грымзы, не жмуглы и не жмуглы, и не скачет, и не велодырбабас, и не гладкокруглый. Сам ты, волк, гладкокруглый. Закругляйся поэтому окончательно, а как закруглишься — вернись к первоисточнику, «рельсы-рельсы, шпалы-шпалы», ну, поехали.

Ладно-ладно, рельсы-рельсы, — думает волк, — я тебе это припомню. Что там у нас в первоисточнике? «Пришли куры — поклевали»? Поклевали, как же. Пришли куры — отдубасили! Пришли гуси — отдубасили!

— Стой! — ондатр кричит. — Это неправильные куры! Зови других!

Пришли куры второго созыва — отдубасили. Третьи куры в футбол играли. Четвёртые картошку пололи на территории ондатра, потом окучивали, потом угомонились и всё-таки поклевали.

— А однотопа изобрази! Как девочка-однотоп по морю плывёт. Кузнечика! Медведя! Жирафа! Уи-и-и!

— Что ты визжишь, ондатр, у него копытца!

Однажды волк шёл по лесу. Не по-сказочному шёл по сказочному лесу, а по-настоящему по настоящему шёл. «Но в твоей, сестра, квартире завелись бурундуки», — пел волк хорошо забытое старое. «Они пророют в ней норы, — пел волк, старался. — Они чего-то в ней крышу», — потому что и крестьянки петь умеют, и волки желают. Огляделся волк в поисках мистического соответствия, но бурундуков в лесу не было. Бобёр с ондатром, правда, наличествовали, с тропинки друг друга спихивали, кто первее, уточняя. Дай-ка, думает волк, буду их в бурундуки посвящать. Ты, ондатр, будешь бурундук номер один. Стоп, да ты меня не слушаешь — ты из штанов вываливаешься! Нагнулся волк ондатра поправить, чувствует, кто-то его сзади шлёп.

— Да будь я хоть тёткой преклонных годов! — в сердцах выругался волк, но тут же вспомнил, что так оно и есть. Оглянулся — бобёр стоит, лицо приятное и палка в руке.

— Ты ли меня палкой хлопаешь, бобрина несмышлёная?

— Я по дереву шлёпаю для развлечения. А тебя птица клюнула.

— Ах так? Быть тебе, бобёр, бурундуком номер один.

— Не-а. Я волк.

— Странно. Волк, говоришь? А что это ты, волк, такой малый, милый? Волки, они большие, жуткие.

— А я дерусь. У меня палка есть. Сзади подкрадываюсь. Волк я.

— Да... — вспомнил волк и поморщился. — Это ты правду сказал. Ты из волков волк. Или даже из медведей.

— Я — ну погоди. А ты — заяц.

— Ага. У тебя палка — я заяц, у меня палка — ты заяц. Всё у нас с тобой относительно, так что посвящаю тебя в бобрундуки.

Ондатр тем временем встал в шиповник добровольно, потом сел в шиповник добровольно и, наконец, лёг в шиповник волею судеб, недобровольно, но закономерно запнувшись об себя. Так ондатр открыл закон тяготения, волк создал теорию относительности, а о бобрундуке песню сложили: «Бобрёнок-бобрёнок, взлети выше солнца». И с песней пошли на Каменный Остров переправляться, потому что ондатра после шиповника потянуло к познанию. Он хотел познать, что будет, если упасть в водопад. Бобра же туда пришлось на руках относить, устал он очень. К теории относительности пришлось поправку внести: бобры всегда относимы волками, а волки относительны относительно бобров, и никакая это не теория, а самая что ни на есть практика. «Тебя называли бобрёнком в отряде, враги называли бобром!» — взлетал выше солнца относительный волк, дети росли и пушились, река шумела и падала вниз.

Проснулся как-то волк с ног до головы в хтоническом скептицизме. Видно, ночью в скептицизм с дивана свалился. А может, и не дошёл до дивана, так и уснул в скептицизме. Но проснулся, так или иначе, и сразу решил ондатра узлом вязать. Глядит — дитя добра и света. Глядит — свободы торжество. Свободы торжество ногу свою, свободную и торжественную, из-под стола таращит, а местами даже из-под табурета. Белам-белом, ой, белым-бела нога, аж пятка розова. И решил волк дитя добра и света в узел хтонического скептицизма завязать. Прямо в узел завязать, завязать. Но только приступил к делу, как заговорила нога человеческим голосом:

— А ты подушками жонглировать можешь?

Волк так опешил, что даже попробовал.

— Нет, — отвечает, — двумя не могу. Это труд титановый.

— Ну хорошо — двумя не можешь. А тремя?

Так ондатр метким тематическим выстрелом усугубил волку его скептицизм. Схватил волк говорящую ногу, встал на табурет по застарелой привычке и стал ноге стихи читать:

— Но́згам мо́ги не положены, — нога отвечает. Робка нога, прохладна, зато жива и разговорчива.

Нозги, думает волк, хорошо с розгами рифмуются. И хотел было сочинить второй куплет, исполненный хтонического скептицизма, но зазвонил у него встроенный напоминатель. Связал волк ондатра в узел и на добычу поскакал. Узел чисто символический получился: сироп от кашля, витаминка, мультик про Простоквашино. Ондатр даже вырваться не пытался. Создавалось такое впечатление, что ему всё это как будто даже нравится.

Возвращается волк с добычи с добычей. Доволен страшно — добыл кусок печенья и сто пудов хтонического скептицизма. То-то рад, то-то доволен, на сто лет хватит. Песню поёт взамен утраченной: «У меня нет имени, у меня нет знамени...»

— Что там на работе? — Дуб-Первопредок участливо спрашивает. — Существительные склоняли с пятиклассниками?

— Склоняли, — отвечает волк, склоняясь, как башня Пизанская. — Ох как склоняли...

Чувствует, наврал где-то, то ли в вопросе вымени, то ли в вопросе бремени. Значит, не песня то была, не правдива, не хороша она. Глаза поднял горе́ и лампе — под потолком ондатр парит, кукует. Нет у него знамени, нет у него бремени. Значит, песня то была, правдива, хороша она?! Подредактируем — грянем, подредактируем — снова грянем!

Так в тридевятом царстве — пригородном государстве волки с ондатрами грянули в вернейшем смысле этого слова, а хтонический скептицизм в который раз накрылся хорошим медным тазом.

Ничего, вомбаты, я про вас не знаю, я себе уютную берлогу образую. Вот как волк подумал. И стал берлогу образовывать. Но сам не справился, пришлось вомбатов на подмогу звать. Они сбежались, советы дают.

— А если я на кошку лягу? Ухом, словно на подушку?

— Убежит.

— А если на тебя, вомбат, я ухом лягу?

— Буду дрыгаться.

— Я не могу дорогу найти в свою берлогу. Что тут лежит дороги поперёк? Ой, мягкое. И поёт? Поёт. Исполняет. Это песня о вомбатах. Под неё надо танец о вомбатах. Исполняется так: в каждой руке волка находится вомбат, удержуемый за ногу. Движения танцующего подобны движению русской женщины, мирно шедшей с коромыслом и вдруг заметившей невдалеке коня на скаку. Вот эта остановка коня посредством коромысла и составляет мистическую запятую танца о вомбатах.

Но нет, не удержался волк на вершине искусства, скатился в низину радикулита на лыжах бицепса и квадрицепса своего. Нет, не удержались и вомбаты на вершине искусства, сползли под кровать и стали там в домик играть:

— Дай стаканчик. Дай стаканчик, а?

— Не до стаканчиков ему. На него дирижабль упал.

— Дай-подай стакан-стаканчик поскорей-скорей-скорей!

— Не до стаканчиков. С мозгом головным вомбат прощается. Да и не стаканчик это уже. Это... это...

— Мусор?

Лежит волк в берлоге, лёжа танцует под Эвору разнообразную, под Земфиру, и вроде всё хорошо, но чего-то не хватает. Лежал-лежал, лежал-лежал, решил наконец к вомбатам под кровать напрямую обратиться.

— Вомбаты! Я знаю, вы коварны! Вы помешаете моему упокоению! Вы, думаю, нагрянете.

— Я не нагряну, — один говорит. — Не помешаю.

— Я только случайно нагрянуть могу, — другой поддакивает.

Стало тут волку обидно, хоть плачь.

— Обидно! — говорит. — Обидно! Даже вомбат никакой не нагрянет, сна не нарушит, покоя не потревожит. — И уснул стремглав, от обиды-то.

Проснулся — голоса. Вомбат какой-то с головным мозгом беседует. Как звезда с звездою говорит.

Головной мозг ему в лоб:

— Вомбат ты или нет?

— А то ж!

— Да какой же ты вомбат? Ты вглядись, всё вокруг загажено — а лицо у тебя белое, чистое! Красный фломастер на что?

— Ты прав, головной мозг! — отвечал вомбат и немедленно расписал себя фломастером. Несмываемым, заметим.

А мозг как подпрыгнет, как заорёт:

— Что ты наделал? Что у тебя с лицом?

Поглядел на мозг вомбат и не узнал его:

— Нет, это не я! — говорит. — Это сверх-я какое-то... ааа! Вот ты где, волк, притаился, головным мозгом прикинулся злодейски!

— Да я-то тут при чём? — мрачно волк отвечает, оттирая с мордаса вомбатского иероглифы «остроумие», «сообразительность» и «кукушка гиблая». — Мозг тобой руководил, с мозга и спрашивай.

— Вот так всегда — сперва нарожают, потом угрожают! — верещит остроумие. — Головным мозгом моим меня же попрекают! — верещит сообразительность. А кукушка гиблая знай попискивает и ушами прикрывается.

Сказка началась неоригинально — с того, что волк проснулся. Проснулся и пошёл по ондатра. Инстинкт у него: некоторые первым делом в туалет, иные на кухню, иные покурить, а волк сразу по ондатра. А ондатр известно что. Лежит в одеялах, сам на себя не похож. Волк и не узнал его. Бывает с утра.

— Ты кто? — законно волк интересуется. — Ты репа, на грядке растущая? Снегами покрытая, дождьми не умытая? Лежащая на поле, укрымшись с головой?

Молчит репа, знак согласья подаёт.

— Ладно, репа. Ты тогда лежи, а я тебе песенку спою.

И запел:

Пел волк, а репа тем временем активность проявляла, в одеяло ввинчивалась, глаза покрепче закрывала.

— Да как ты, репа, смеешь? Ты что, частушку за колыбельную принимаешь? Так знай же! Опознай же плясовой напев!

Но репа не опознавала, и волк тоже с трудом уже опознавал. Никто и не заметил, как на грядке стало две репы. Одна большая, другая маленькая. Дышат и покоятся, песни репские поют.

Муха Цеце мимо пролетала, видит — непорядок.

— О, — говорит, — привет, волк. Чего лежишь на грядке?

— Ондатра я бужу. Методику разрабатываю.

— И что? Разговаривает?

— Нет. Только звуки издаёт, отражающие его истинную сущность.

Поглядела муха на эту картину кисти Репина, взвизгнула и улетела от греха, но устыдить успела. Устыдился волк, стал репу полоть и окучивать. А сам рассказывает правдивые истории между делом (учёные установили, что если с репой разговаривать, она растёт лучше, ботвой приветливей колышет).

— Вот слушай, как дело было. Уложил дед репку. Выспалась репка большая-пребольшая. Стал дед репку будить. Будит-побудит, побудить не может. Позвал дед бабку. Бабка за репку, дедка за репку, будят-побудят, побудить не могут. Дед плачет, баба плачет, а репа лежит и кудахчет. Позвала бабка внучку. Внучка за репку, бабка за репку, дедка за репку, будят-побудят, побудить не могут. Позвала внучка Жучку. Прибежала Жучка, ударилась оземь, обернулась Зигзагом МакКряком. Зигзаг пикирует, внучка за репку, бабка-дедка... будят-побудят, побудить не могут! Кликнула Жучка кошку, а кошка мышку. Мышка за репку, кошка за репку, жучка за репку, внучка за репку, бабка за репку, дедка за репку, все за репку... Будят-побудят, будят-побудят — пробудили репку!

Вздребезнулась репка, сопритюкнулась... и пробудилась.

И пошли они в направлении детского огорода, рассказывая правдивые и лживые истории, распевая громкие и тихие песни.

Хорошо под небесами, словно репа с парусами, словно мыши с ушесами, плыть куда глаза глядят по дороге с облаками, по дороге с облаками...

Ах, друзья мои волшебные и товарищи печальные! Эх, бобры-первопечатники, нежные ондатровидные подруги человека! Жить-то как хорошо! Вот, казалось бы, такой заурядный предмет, как ноги. Думаете, они нехороши? А неверно! Хороши ноги, и ноги — это хорошо. Их протянуть можно в любое время суток. Протянул как-то волк ноги поутру где-то между кроватью с ножками и кроватью без ножек...

Тут в нём сразу Шехерезада проснулась и решила заодно историю рассказать про кровать с ножками. Её адресно выбросил товарищ Незайчик. Выбрасывает, а сам говорит тексты рекламные:

— Кровать — потрясная, берите! Новая она, хорошая — как Великая китайская стена, ей-богу!

Волк с ондатром и решились. И вот тащат волк с Незайчиком кровать, ножками в направлении волшебного леса, разговоры разговаривают. Дуб-Первопредок вокруг шумит, ветвями помавая.

— Я, — Незайчик говорит, — помню эту кровать как родную с самого своего незаячья детства. Она всегда такая новая, хорошая была!

Тут волк как взвизгнет:

— А, а! Твоё ж незаячье детство! Когда ж оно было-то! — и понял, что обрёл, да поздно. Она уж есть. И славная кровать оказалась — добрая, удойная и с потенциалом. Надо на баррикады — пойдёт на баррикады, надо на огороды — на огороды. На хороводы тоже согласная. Золото, а не кровать, хороша, как жизнь моя. С нею рядом волк и проснулся. Просыпаться полезно, а по утрам ещё придумывается всякое.

Как-то кныску изобрели, животное с носиком, уточняющая реплика — с холодным длинным носом.

А дело было так: проснулся волк, глядит — ондатр суровый, ондатр-бодряк со своим верным другом и оруженосцем Насморком.

— Ну и кто здесь бодряк? — спрашивает. А сам бодрый такой...

— Ты, ты здесь бодряк, — покорно отвечает волк, с боку на бок почти не перекатываясь.

— А кто здесь кисель? — ещё суровей спрашивает.

— Я, я здесь кисель, — смирно волк отвечает, нос не кажет из-под одеял.

— А кто тогда мне кныску читать будет?

— Кныска что за зверь?

— С носиком. Холодным длинным.

Дальше больше. Голодным зверем кныска оказалась. Но привередливым. Волк ей макароны вчерашние сгоряча предложил — отвергла. Кабачка предложил отборного — отказалась. Посоветовала волку с кабачком проделать такое, о чём волк и представления не имел, поэтому послушал с интересом, но исполнить не смог — неосуществимо, говорит, на практике. А кныска еды всё просит и просит. Мечи, говорит, пироги на стол!

— Какие пироги? — взмолился волк. — Я их и не умею.

Но кныска дотошная была, с длинным носиком.

— Врёшь, говорит. Кто Бабру Вечнозелёному слоечки испекал? С вишней, с шоколадкою?

— Бабр ещё в полосочку был, в рыжую... — вздохнул волк.

Сошлись на блинах из гречневой муки и печёных яблоках. Кныска всё съела, носиком вильнула и была такова. Но это всё присказка, а сказка...

— И Бабр присказка?

— Бабр не присказка, Бабр — сказка. Но бабр в далёкие края уехал без возврата. С бабрами такое бывает. И это хорошо.

А волк тем временем опять проснулся.

— Не надоело ему просыпаться?

— Просыпаться полезно.

— Полезно — значит горько и противно?

— Волк же присказка, волк предыстория, а история о киселе будет. Об исполинском киселе.

Проснулся как-то волк по договорённости. Мирный договор они с ондатром заключили. В пользу Нарнии. Рано утром, в состоянии мистической сопричастности, пока солнце ещё не взошло, а в детском саду каш не варено, доварились они — фу ты ну ты! — разве ж они доварились? Договорились они открыть глаза и зачесть каких-нибудь нарнийских новостей сказочных, чтобы жизнь закипела и заживотрепетала.

— Да ты вздрыхивать станешь? — волк в ондатре усомнился.

— Я просыпаться стану!

Извечный спор вселенского киселя и мирового бодряка решила практика.

Утром волк, как и было сказано, проснулся по договорённости — он честный был, он боевые песни пел:

— ...Некие пончики на заре били копытами о подоконник...

Дальше песня не сложилась, потому что волк пошёл свидетельствовать ондатра и нашёл странное. На кровати имени товарища Незайчика и Незаячья Детства себя нога располагала.

— Нога — хорошо, — сказал бы волк в иные дни, но не сегодня. Он решил сначала, что это упругая нога бодряка, и потянул за неё. Но это не была упрыгая и упрыгать не хотела, не хотела, не могла. Она валялась, она была хряпкая. То есть хрупкая. Не была она упругой ногой бодряка. Волка вообще сомнение взяло. Он заподозрил своего ондатра-бодряка в том, что тот не бодряк. Решительно откинул одеяло — и точно. Под одеялом лежало пятнадцать-двадцать литров отборного киселя.

— Облепиховый? — задумался Волк. — Черничный? Некие пончики на заре... О чём я думаю?! Это же ондатр мой единственный! А ещё ему в сад пора.

Побежал на кухню за ложкой. Стал ондатра ложкой в джинсы вливать. Ондатр глаза открыл, особенно левый, и говорит:

— Ты бы, волк, ложку хоть столовую взял, а то чайной ты до вечера меня вливать будешь.

— А я интенсивно! — волк отвечает, а сам так и мелькает, так и торопится. Потом, правда, трудно ему пришлось. Очень сложно ложкой ондатру косички заплетать, а ондатр без косичек — это же семейка Аддамс, ничем не прикрытая. Но справился. Хотя, честно говоря, не справился. Это в летописях написано, что въехали они в сад на белом коне прямо к завтраку и был ондатр украшен косичками, умыт, начищен. Наврал летописец-лжец, наврал ради пиара. Шли они пешком, в сапогах резиновых, без косичек, и к завтраку опоздали. За мизинцы держались, и волк с опаской на ондатра-бодряка взглядывал, не превратится ли он снова в киселя пятнадцать-двадцать литров. Вот как было.

— А что дальше было?

— Военно-морская фея была — по имени Зуй. Немыха с Немухой были. Блин под столом был. Но это уже совсем другая история, да не одна — пятнадцать-двадцать.

Однажды волк жил, и жизнь его была безмятежна, но недолго. Что-то шуршало под дверью, чихало нежно, тоненько, пинало дверь, лягало, до звонка не доставало. Волк изо всех сил жил безмятежно, но в глубине души уже понимал: пришёл бобёр — открывай ворота.

— Моя не первая гастроль! — сказал бобёр, впадая в двери.

— Ну, здравствуй, дикая природа! С чем пришла? — приветствовал бобра волк, но бобёр уже приветствовал ондатра табуретом:

— Табурет сюда поставим!

— Нет уж... или да уж! А наверх положим стул.

— Покрывало! Вяжи его.

— Позвольте, это моё покрывало, — вступил волк. — И я бы попросил...

— Нет уж! — взбрыкнула дуэтом дикая природа. — Что тебе, волк, покрывало? Что ты ему? Что тебе покрывать? У тя шкура есть, шкурой покрывайся.

— Шкурой бобра? Или шкурой ондатра? — уточнил волк, свирепея. Покрывало тем временем прекратилось в накрывало, потом в нападало, потом в побивало, в офигевало, в улетало и неизбежное что-упало-то-пропало.

— Оленя ранили стрелой! — восклицал ондатр, взлезая в табуретку через стул поверх кровать.

— Окультуривать тебя надо, волк. А то ты одомашнен, но не окультурен. В театр не ходишь, вот сознайсь, не ходишь же? — наступал бобёр, особенно на ногу.

— Театра мне вполне хватает и в жизни, — констатировал волк, вовремя подхватывая ондатра и претерпевая бобра.

— А хочешь сказку? Авангардную? Небанальную?

Тут волк глянул на часы. За окошком, как буёк, покачнулся месяц-йог, сам себе на шею сел, ножки свесил и запел. Часы пробили полночь.

— Йог наша общая праматерь! — сообразил волк. — Да знаю я вашу сказку! Наизусть знаю! «Два киселя» называется! Что ж вы сразу не сказали, что это репетиция, а представление завтра утром будет?

— А то ж! — тут гастролёры прыгнули в ванну под напором волка и волка.

— Ну что, два киселя! Считайте ноги! У капусты два копытца, у пампусты два пампытца... А у каждого киселя по две ложноножки. Сколько ложноножек я завтра в узел завяжу?

— Четыре! — обрадовались бобатры и ондры, демонстрируя ложноножки будущего в движении.

Воды ванны вздрогнули и попятились. Половина ванны смирилась, остальное ушло обосноваться на полу.

— Я попрошу ногой не дряпать! А то я вас могу ухряпать! Оленя ранили ногой! — строго сказал волк. — Ответ неверен, козероги. Пересчитайте ложноноги!

Природа их пересчитала. Два киселя, по две ноги... А волк опять:

— Ответ неверен. Недосчитались киселей! Почто, друзья, меня забыли? Я вашу участь разделю.

— Тогда восемь!

— Вы что, Дуба-Первопредка посчитали?

— Ага.

— Ха! То есть он, конечно, тоже не проснётся. Но у него корневище!

...Волка разбудил третий звонок. И это не Дуб-Первопредок звонил в дверь. Это будильник из последних сил пытался выбить двери волчьего восприятия.

На сцене в скупых, но уместных декорациях разрухи покоилось два киселя со сложенными сложноножками. Пьеса-сказка началась.

— Куда ты тяготеешь, кисель, куда ты отползаешь?

— М-а...

— Совет хочу дать. От всей души: не спи на унитазе.

— Мя-а?

— Новаторы, блин! Терминаторы! Куда? Чего, кисель, ложноножки подкашиваешь? Поздно подкашивать!

Прислонясь к дверному косяку, волк ловил в далёком отголоске звуки школьного звонка, щебет и шушуканье бобров, завтракающих в детском огороде, мягкий шорох валенок, лай собак, шум вечнозелёных соседей сверху, бой барабанный, крики, скрежет, терпенье рек, дыханье облаков. И фырканье оленей. Целого стада оленей, раненных смешным и метким искусством жизни.