— Сайлас был владельцем огромного количества недвижимости в городе, — говорит он, возвращаясь к кровати.


Я хмурю брови.


— Да. Он был предпринимателем.


Он усмехается и наклоняется, чтобы расстегнуть наручники.


— Не совсем, Дикий Цветочек.


Слышать прозвище, которое дал мне дедушка, из чужих уст кажется неправильным.


Грязным.


Неестественным.


И в то же время мне интересно, откуда он вообще это знает. Однако, если я подниму эту тему, мы отвлечемся от главного. Я мысленно отмечаю, что вернусь к этому вопросу в другой раз.


— И что? — огрызаюсь я. — Ты хочешь сказать, что не только мой отец — обманщик, но и мой дед тоже?


Он поднимает руки в защитном жесте.


— Вовсе нет. Сайлас был одним из самых уважаемых мной людей в этом мире, но все, чем он владел, так сказать, было собственностью итальянской мафии. И когда он умер...


— Все перешло к моему отцу, — заканчиваю я за него.


— Именно, — подтверждает он. — Мы пытались все переоформить до его кончины, но...


Когда он замолкает, я перестаю растирать затекшие запястья и смотрю на него.


— Но что?


Он качает головой.


— Ничего. На сегодня хватит сказок на ночь. Краткая версия такова: у твоего отца около пятидесяти двух наших предприятий, плюс-минус, и пока он держит их в заложниках, мы держим... ну, тебя.


Во всем этом трудно разобраться.


— Но мой папа и сам богат. Почему для него это так важно?


Кейдж смотрит вниз, сжимая и разжимая руки.


— Он хочет отдать их Братве — русской мафии, если ты не знаешь. Одним из наших злейших врагов и людям, ответственным за убийство моего отца.


Все становится кристально ясным, когда кусочки головоломки встают на свои места — от необходимости похитить меня в первую очередь до вчерашнего разговора с Маттиа. Мой отец не просто пытается стать еще более чудовищно богатым — он пытается разрушить всю империю Кейджа. Не думаю, что я могу оправдать то, через что прошла с ночи моего похищения, но в моих глазах это делает его чуть менее похожим на монстра.


Я делаю глубокий вдох, теперь это дается немного легче, когда я лучше понимаю ситуацию, и к тому моменту, как выдыхаю, во мне уже есть решимость.


— Ладно, — решительно говорю я.


Он склоняет голову набок и смотрит на меня, в уголке его рта мелькает легкая улыбка.


— Ладно?


Я коротко киваю.


— Ладно. Я перестану пытаться сбежать.


Его брови взлетают чуть ли не до линии волос.


— Ты... серьезно?


— Да, — говорю я, пожимая плечами. — Это просто элементарная логика. Мой отец не сделал ничего, чтобы заслужить эту собственность, и это не его война, чтобы ввязываться. К тому же, я доверяла и ценила своего дедушку больше, чем кого-либо. Если бы он этого хотел, значит, я хочу этого ради него.


Он ничего не говорит, но его взгляд полностью сосредоточен на мне, и я бы убила, чтобы узнать, о чем он сейчас думает. Я провожу пальцами по волосам, пытаясь распутать колтуны, образовавшиеся после сна и наших... занятий. Когда он все еще не отводит взгляда, я закатываю глаза.


— Что? Ты сам сказал. Почему моя преданность должна оставаться на его стороне, когда у него ее явно нет по отношению ко мне?


Поджав губы, он мычит.


— Справедливо, Габбана.


Я усмехаюсь.


— Это «Дольче и Габбана».


Как только слова слетают с моих губ, я понимаю, что облажалась. Моя челюсть сжимается, когда до меня доходит, что я натворила, и, конечно же, когда я снова смотрю на Кейджа, он уже ухмыляется.


— Не надо, — предупреждаю я.


Его улыбка становится шире.


— Значит, Габбана!


Черт.


— У нас был момент, и ты его испортил. Он умер.


— Ага. У меня это хорошо получается. Это моя специализация, — острит он.


— Неважно. — Вставая, я подхожу к стулу, где висит мое вчерашнее платье. — Если ты не возражаешь, я переоденусь.


Я рассчитывала, что он выйдет из комнаты, но вместо этого он поворачивается и ложится на кровать, заложив руки за голову.


— Я вовсе не возражаю.


Я кладу руку на бедро.


— Это не шоу «Покажи и расскажи», Босс.


— А почему нет? Ты смотрела на меня.


Каждый дюйм моего лица горит, когда я чувствую, как оно заливается краской. Я сдергиваю платье со стула и марширую в ванную, слушая тихий смех Кейджа за спиной.


Кейдж — 1. Саксон — 0.



Стоя в лифте с Кейджем по одну сторону и Бени по другую, я никогда не чувствовала себя такой маленькой. И все же, теперь, когда я знаю причину всего этого, я чувствую себя защищенной и в безопасности. Эти двое буквально нависают надо мной, и в то время как Кейдж обладает более подтянутым, рельефным типом мускулатуры, Бени выглядит так, будто может сразиться с грузовиком и победить.


Мы выходим на парковку, и они ведут меня к черному внедорожнику. Бени садится за руль, а Кейдж открывает для меня заднюю дверь. Я забираюсь внутрь и пододвигаюсь, освобождая ему место, но он выбирает пассажирское сиденье.


Думаю, наше утреннее соглашение тоже что-то для него значило. Иначе, я не сомневаюсь, он был бы здесь, дыша мне в спину.


— Роман сказал, телефона при Евгение нет, — сообщает Кейдж Бени. — Должно быть, он избавился от него до того, как они его схватили. Заезжай в переулок, я войду через черный ход.


Бени послушно кивает, а я не могу не гадать, что случилось с моим отцом. Я знаю, что не должна. Я должна проявлять к нему такое же сострадание, какое он проявлял ко мне в последнее время, но я ничего не могу с собой поделать. Я думаю о Кайли и моей бедной матери, которая и так много потеряла в последнее время.


Не успеваю я опомниться, как машина снова останавливается, и Кейдж открывает дверь, чтобы выпрыгнуть.


— Оставайся здесь с ней.


Тишина в машине оглушительна, пока мы наблюдаем, как он входит в мясную лавку. Впервые, и по причинам, которые я не могу объяснить, я действительно волнуюсь за него. Господь знает, что по ту сторону двери. Насколько нам известно, там может быть засада.


— Тебе не следует прикрыть его? — спрашиваю я, может быть, слишком поспешно.


Он фыркает.


— Ни за что, мисс Форбс. Если я ослушаюсь его прямого приказа оставаться здесь с вами, единственная жизнь, о которой вам стоит волноваться — моя.


Я вздыхаю.


— А как же его? Мы не знаем, что там происходит.


Взглянув на меня в зеркало заднего вида, он одаривает меня ободряющей улыбкой.


— Кейдж умеет за себя постоять. Я бы не позволил ему идти туда одному, если бы это было не так.


В тот момент, когда он это говорит, дверь распахивается, и кого-то буквально выбрасывают наружу, на землю прямо перед нами. Кейдж появляется в поле зрения, и я ахаю при виде крови, стекающей по его носу. Бени выпрыгивает из машины, готовый прикрыть его, но Кейдж поднимает руку, останавливая его.


Парень пытается встать, но получает быстрый удар ногой по ребрам, который снова сбивает его с ног. Кейдж наклоняется, выхватывает телефон из кармана мужчины и засовывает себе в карман. Снисходительно похлопав его по щеке и сказав пару неслышных слов, он собирается уйти, но вдруг замирает как вкопанный.


Взгляд Кейджа встречается с моим, и эмоция, которой я никогда у него не видела, проявляется на такое краткое мгновение, что я почти думаю, мне показалось. Все происходит за секунду. Кейдж выхватывает пистолет и разворачивается, отправляя пулю прямо между глаз парня.


Все мое тело вздрагивает, будто через него пропустили электрический разряд, и я зажимаю рот рукой, сдерживая крик. Тело безжизненно падает на землю, и как бы я ни старалась, я не могу отвести от него взгляд. Одно дело было видеть, как он убил Энцо и Кармина, но сейчас все иначе. Хотя он и пытался это скрыть, я видела, что их смерть повлияла на Кейджа. Но эта? В ней нет ни капли эмоций.


Ему просто все равно.


Бени оттаскивает тело в сторону и накрывает его мусорными пакетами, пока Кейдж возвращается к машине. Он проходит мимо пассажирской двери и забирается на заднее сиденье рядом со мной. Когда его нога касается моей, я собираюсь отодвинуться, но он останавливает меня, положив руку мне на колено.


— Не надо.


Я не отвечаю. Думаю, я бы не смогла, даже если бы захотела. Однако я сижу неподвижно и больше не пытаюсь дать ему пространство. Холод сменяет его тепло, когда он убирает руку с моего колена, но его нога остается слегка прижатой к моей.


Дверь водителя открывается, и Бени забирается внутрь, не говоря ни слова, отъезжая и вливаясь в поток на оживленных улицах Нью-Йорка. В их настроении произошел сдвиг. Если бы у меня было желание умереть, я бы рискнула спросить, что случилось, но я слишком потрясена, чтобы открыть рот.



Всю двухчасовую поездку в машине ничего не менялось. Ни слова не было сказано. Ни одного взгляда не брошено. Кейдж возился со своим телефоном, набирал длинные сообщения и любой ценой избегал зрительного контакта со мной, но он не убирал ногу от моей. Будто мое прикосновение удерживало его на месте.


Удерживало его.


Показывало ему, что он все еще человек.


Мы вернулись в дом сразу после полудня, и Кейдж придержал для меня дверь, чтобы я вышла. Он держал руку на моей пояснице, пока мы шли к входной двери, и ком подступил к горлу. Я не могла не гадать, каково это будет теперь, когда я захожу сюда добровольно, а не брыкаясь и не крича, как в прошлый раз.


Мы вдвоем задержались в прихожей, не зная, что сказать. Для нас это не в новинку, но я думала, мы преодолели этот барьер. Наш разговор в его пентхаусе и даже подшучивания после него — это было приятно. Намного лучше, чем что бы то ни было сейчас.


— Мне, э-э, нужен душ, — говорю я ему, добавляя себе под нос:


— холодный.


Когда я собираюсь уйти, тепло обхватывает мое запястье.


— Си.


Он мгновенно завладевает моим безраздельным вниманием, но оно быстро улетучивается, когда голос, который я никогда раньше не слышала, гремит по комнате.


— О, отлично. Вы вернулись.


Челюсть Кейджа сжимается, и я резко поворачиваю голову, чтобы увидеть мужчину, стоящего в проеме арки, ведущей в гостиную. Он моложе Кейджа, вероятно, ближе к моему возрасту. У него светло-каштановые волосы и подходящие к ним глаза, и он даже не пытается скрыть, как оценивающе меня осматривает.


— Черт, — говорит он с усмешкой. — Вживую ты еще симпатичнее. Неудивительно, что Кейдж...


— Нико, — рычит Кейдж, перебивая его.


Я смотрю на них обоих, гадая, что он собирался сказать и почему между ними столько напряжения.


— Ты кто?


— Его брат, — отвечает Нико в тот же момент, когда Кейдж говорит:


— Никто.


Смех вырывается из меня.


— Ладно, это две совершенно разные вещи.


В то время как я нахожу в этой ситуации юмор, Кейдж — полная противоположность. Он сжимает переносицу, а затем сужает глаза на Нико.


— Саксон, иди в свою комнату, — приказывает он.


Я стону, получив ответ.


— Серьезно? Я думала, мы это переросли.


— Никто не говорил, что мы что-то переросли! — злобно огрызается он. — А теперь иди в свою гребаную комнату.


То, как он произносит эти слова, подобно удару в грудь. Я вздрагиваю от словесной атаки и не двигаюсь, предпочитая смотреть на него и гадать, как мы снова оказались здесь.


— Ради всего святого.


Он машет рукой Бени, который хватает меня за руку и уводит. Я не отрываю взгляда от смертоносно выглядящего Кейджа и насмешливого Нико, пока они не скрываются из виду. Хватка Бени на мне ослабевает, когда он понимает, что я не сопротивляюсь, хотя я и подумываю сделать это просто из принципа.


— Кто, черт возьми, это был? — спрашиваю я его.


Он мычит.


— Ходячий мертвец, если будет продолжать в том же духе.


На мои вопросы больше никто не отвечает, когда мы доходим до моей тюрьмы, и он одаривает меня сочувственной улыбкой, закрывая дверь. Звук всех трех замков, щелкающих одновременно, в сочетании с сегодняшними откровениями, заставляет меня снова падать в темную бездну безнадежности и отчаяния.


Этот маленький кусочек свободы был жестокой формой пытки.





Когда-то у меня было несколько причин не закапывать Нико на шесть футов под землю и еще на фут под бетон, но то, как быстро эти причины исчезают, не сулит ему ничего хорошего. Сейчас их осталось две.


Рафаэлло и Виола.


И последняя зависит от моего настроения, что тоже не сулит ему ничего хорошего.


— Я все вижу, — говорит он с самоуверенностью в голосе.


Я прохожу мимо него и захожу на кухню.


— Не знаю, о чем ты говоришь.


Он усмехается, следуя за мной.


— Конечно, знаешь. Ты бы не надел на нее платье, показывающее ноги, если бы не хотел.


Тьфу. Не знаю, что бесит меня больше — образ, врезавшийся в мою память навечно, или то, что Нико тоже его видел. Знал же, что надо было отправить ее переодеться, прежде чем мы уехали. Даже Маттиа, казалось, изо всех сил старался не пускать слюни, когда увидел ее.


— Есть причина, по которой ты здесь, Нико?


Я сегодня совсем не в настроении для его выходок.


Изображая оскорбленную невинность, он прижимает руку к груди.


— Разве парень не может навестить своего дорогого старшего брата без причины?


— Уверен, мог бы, если бы у тебя был старший брат, — парирую я. — Но его у тебя нет, так что кончай эту херню и переходи к делу.


Он фыркает.


— Ты раньше представлял Ви как свою сестру.


Я достаю яблоко из холодильника и откусываю кусок.


— Я люблю Виолу больше, чем тебя.


До Нико можно достучаться только безжалостной честностью, да и тогда это срабатывает лишь в тридцати пяти процентах случаев. Даже сейчас он закатывает глаза и отмахивается от меня, будто я не до ужаса серьезен.


— Ладно. Я подумал...


— Это никогда не бывает гребанной хорошей идеей, — замечаю я.


— Засранец — бормочет он себе под нос. — Что будем делать с принцессой Пози3 там, внутри?


Я хмурю брови, пытаясь понять, о чем именно он говорит, потому что это, черт возьми, точно не о Саксон. По крайней мере, надеюсь, что нет.


— Мы ничего с ней не делаем, — рычу я. — Она не твоя забота.


Он подходит, чтобы взять стакан из шкафа.


— Я просто говорю, если Далтон не сотрудничает, нам следует избавиться от нее.


Все происходит за доли секунды. Мгновение назад он собирался налить воды, а в следующее — я разбил стакан и приставляю осколок к его шее. Это самое близкое, к чему я подходил к его реальному убийству, и моя рука дрожит, когда моя сдержанность балансирует на грани.


— Тебе лучше прямо сейчас, блядь, ясно выразиться, — шиплю я, — потому что я знаю, ты не намекаешь на то, чтобы убить ее.


Его глаза чуть ли не вдвое увеличиваются, когда он пытается дотянуться до чего-то на стойке, но бесполезно. Даже если бы ему удалось дать отпор, Бени перерезал бы ему глотку до того, как он добрался бы до входной двери.


— Подумай об этом, — хрипит он. — План был в том, чтобы Форбс вернул нам все в обмен на нее. Этого явно не происходит, но мы не можем просто отпустить ее. Это выставило бы нас слабаками.


Мои ноздри раздуваются, и если я сожму челюсть сильнее, то поврежу зубы.


— Это ты слабак. Саксон Форбс — гребанное табу. Не только для тебя, но и для всех. Ты меня понял?


Нико сглатывает и кивает, вздрагивая, когда при движении стекло впивается ему в кожу. Я отпускаю его и отбрасываю в сторону. Он надрывно кашляет и сгибается пополам, пытаясь отдышаться, пока я верчу осколок стекла между пальцами.


— Предложи мне такое еще раз, и ты узнаешь, как выглядят твои внутренности, — обещаю я. — А теперь вали на хрен из моего дома.


Когда он направляется к входной двери, я иду в свой кабинет. Если и было самое неподходящее время для его прихода сюда, извергающего свои идеи, будто они имеют какую-то ценность, то это сейчас. После того, что я услышал перед отъездом из города, ему повезло, что я не перерезал ему глотку от уха до уха. Я уже убил одного человека сегодня. Я не боюсь сделать его вторым.


Я достаю телефон из кармана и бросаю его на стол. Это должна была быть просто быстрая подстава, но вместо этого он дал мне больше информации, чем этот кусок дерьма когда-либо мог.



— Оставайся с ней, — говорю я Бени, вылезая из машины и направляясь в мясную лавку.


Телефон должен быть где-то здесь. Он должен был выбросить его прямо перед тем, как Чезари его схватил. И его желание убедиться, что мы его не найдем, только разжигает мое желание заполучить его. Там должна быть полезная информация.


Я отодвигаю пластиковые полосы, свисающие в дверном проеме. Ро сказал, они взяли его, когда он выходил из морозилки. Оглядевшись, я замечаю тяжелую стальную дверь у дальней стены.


Джекпот.


Стол с визгом отодвигается, когда я толкаю его по полу, освобождая путь к морозилке. Я просто хочу найти телефон и убраться к черту отсюда, пока остальные члены Братвы не явились оценить ущерб. Я умею драться, но даже с Бени нас здесь будет меньше.


Положив руку на ручку морозилки, я нажимаю ее вниз и открываю дверь, но в ту же секунду в лицо мне летит замороженный кусок мяса. Я мгновенно прикрываю нос от удара, а мимо меня пытается пробежать чей-то размытый силуэт. Он быстр, но я быстрее.


Свободная рука тянется и хватает его за воротник рубашки в последнюю секунду. Я рывком тяну его назад и наблюдаю, как его голова ударяется о стену. Он выглядит моложе — ближе к моему возрасту, и совсем не похож на того, кто, по моему мнению, мог бы тусоваться с Евгением и остальными стариками, отказывающимися уходить на пенсию.


— Я встречал глупых людей, но если ты думаешь, что справишься со мной в одиночку, ты ужасно ошибаешься, — говорю я ему. — Повезло тебе, что у меня сегодня сносное настроение. Так что просто дай мне телефон, и я легко тебя отпущу.


— Пошел ты, итальянское отребье. — Он плюет, буквально плюет мне под ноги.


Невероятно.


— Серьезно? Я никогда никого не милую, и вот почему. Вы все очень неблагодарные.


Я нагибаюсь и хватаю его за воротник рубашки. Он все еще явно слегка ошеломлен ударом по голове, но у него хватает ума попытаться ухватиться за ножку стола, пока я тащу его из комнаты. Когда мы добираемся до двери, я хватаю его за руку и за ногу — поднимая в воздух. Я выбиваю дверь ногой и со всей силы швыряю его в переулок.


В ту же секунду, как я выхожу на улицу, Бени видит кровь, капающую из моего носа, и мгновенно выпрыгивает из машины. Мои мысли на секунду переключаются на Саксон. С ней в машине никого нет, она может делать что угодно. Самое главное — планировать побег. Оживленные улицы Нью-Йорка совсем рядом. Она могла бы докричаться до кого-нибудь и позвать на помощь, прежде чем мы успели бы вернуть ее в машину.


Но она этого не делает.


Она даже не пытается.


Я снова сосредотачиваюсь на русском куске дерьма, который сейчас пытается подняться с земли. Бени собирается схватить его, но я поднимаю руку, останавливая его. Как бы он ни заслуживал смерти, я хочу, чтобы он жил. Я хочу, чтобы он вернулся в Братву и рассказал им точно, кто забрал их драгоценного Евгения.


Я хочу, чтобы они пришли за мной.


Прямо перед тем, как он успевает встать, я наношу сильный удар ногой прямо по его ребрам, и он снова падает. Я нагибаюсь и вытаскиваю телефон из его кармана, пока он пытается отдышаться и сплевывает кровь на землю.


— Ну, разве это было так трудно? — дразню я.


Я поворачиваюсь, чтобы идти обратно к машине, когда он выплевывает слова, которые меняют все.


— Наслаждайся ею, пока можешь.


Мой взгляд встречается со взглядом Саксон, и мы оба замираем.


— Форбс пообещал Дмитрию ее руку. Мы скоро придем за ней.


И вот так весь мой мир окрашивается в яростный красный цвет. Это происходит даже без участия сознания. Мое тело действует на чистой ярости и мышечной памяти, когда я выхватываю пистолет из-за пояса и разворачиваюсь, всаживая пулю прямо ему в мозг без тени сомнения.


Кровь растекается по земле, окружая его безжизненное тело. Я смотрю на Бени и коротко киваю — молча приказывая ему что-то сделать с телом, чтобы какая-нибудь ничего не подозревающая душа не наткнулась на него. Тем временем я возвращаюсь в машину, на этот раз сажусь на заднее сиденье рядом с Саксон. Не то чтобы я хотел пообниматься. Не думаю, что я когда-нибудь буду любителем обниматься. Но после того, что я только что услышал, мне нужно, чтобы она была рядом.


Та часть меня, которая позволила себе предаваться иллюзии, что у нас с ней могло бы что-то быть, нуждается в ней рядом.


Если бы я знал, что Далтон пообещал Саксон этому куску дерьма, я бы никогда не сказал Роману отпустить его. Я бы голыми руками вырвал ему трахею и преподнес ее как какой-то извращенный трофей Саксон — знак того, на что я готов пойти ради нее. Я бы чувствовал только удовольствие, наблюдая, как он борется за дыхание, пока не захлебнется собственной кровью, и плевать я хотел на войну с Братвой.



Я меряю шагами свой кабинет, пытаясь совладать с мыслями, роящимися в голове. Все это время я держался от нее на расстоянии, чтобы оградить ее от этой жизни. Сайлас был прав, когда сказал, что ей нет места в этом мире. Она слишком чистая.


Слишком невинна.


Не тронута жестокостью.


Но все это пошло прахом. Она уже в этом мире, и даже если она выберется отсюда, ее отец ясно дал понять, что ему плевать. Он использует ее любым способом, чтобы добиться своего — включая брак с самым отвратительным подонком на свете. Единственный выход для нее теперь — в мешке для трупов, и это случится только через мой гребанный труп. Я не готов жить в мире, где ее нет.


Она просто обязана была быть воплощением идеальной, любящей дочери, оставаясь девственницей, даже когда ее к этому не принуждали. Если бы только она была как все остальные юные наследницы и проводила выходные, тусуясь и переспав с кем попало. Предложить что-то меньшее, чем нетронутую девственницу, было бы оскорблением для Дмитрия.


Мои действия замирают, когда в голову приходит самая опасная идея.


Нет.


Я не могу.


Могу ли?


Образы ее сегодняшним утром прокручиваются в моей голове, как кинопленка. Звуки, которые она издавала, и то, как ее тело реагировало на мои прикосновения. Черт, она была совершенством. И когда я пошел в душ, мне едва пришлось дотрагиваться до себя, прежде чем я кончил, думая о ней.


Мне вообще не следовало позволять себе прикасаться к ней, но проснувшись рядом с ней, такой соблазнительной, безжалостной маленькой сорвиголовой, какой она и была, я был в редком настроении. Протягивая ей тот пистолет, я проверял ее. Я видел, как она на меня смотрит. Так же, как и многие другие. Вопрос был в том, ценит ли она свою свободу больше, чем фантазию, которую она, возможно, создала обо мне в своей голове.


Чего она не знает, так это того, что у пистолета было две страховки. Первая — предохранитель, который она не проверила. Вторая — пистолет был пуст. Почти комично, что она действительно верит, будто я настолько наивен, чтобы спать с заряженным пистолетом в пределах ее досягаемости. И все же, когда она нажимала на курок, она не знала ни того, ни другого.


Ярость свободно текла по моим венам, когда я видел ее разочарование от того, что пистолет не выстрелил. Но чего я меньше всего ожидал, так это ее реакции, когда я обхватил рукой ее горло. Я до сих пор почти чувствую, как она выгнула бедра подо мной, и я хочу, чтобы звук ее стонов постоянно звучал у меня в голове на повторе.


Я всегда говорил себе, что она не может быть моей.


Если бы Сайлас только знал, о чем я думаю, он бы пропустил меня через мясорубку.


Но в битве «мы против них», если бы он знал, какова альтернатива, осталось бы его мнение прежним? Кого я обманываю? Он бы задушил Далтона за одну только мысль отдать ее Братве. Сайлас никогда не был из тех, кто марает руки в крови, но ради своих внучек он бы покрасил весь мир в красный.


К черту.


Если выбор между мной и Дмитрием, я выберу себя миллион раз.


Он уже достаточно у меня отнял. Ее он не получит.


Не успев остановить себя, я уже вылетаю из кабинета и на полпути по коридору. Паоло, еще один из моих солдатов, послушно сидит у двери в ее спальню. Увидев меня, он встает и уважительно кивает.


— Мне плевать, куда ты, блядь, пойдешь, но сделай так, чтобы тебя здесь не было, — приказываю я.


Ему не нужно повторять дважды: он хватает книгу, которую читал, и убирается к черту на кулички. Ключи висят в каждом из предназначенных для них замков, так что войти легко. Не то чтобы это было нужно. Я бы выбил эту гребанную дверь прямо сейчас, если бы понадобилось.


Когда я захожу внутрь, я вижу Саксон, сидящую на кровати и читающую книгу. Она переоделась из платья, в котором была, в футболку и спортивные штаны. Влажные волосы говорят мне, что она, должно быть, приняла душ после нашего возвращения.


Она отрывает взгляд от книги, чтобы взглянуть на меня. Если она хоть немного заинтригована моим присутствием, она этого не показывает. И когда она снова возвращается к книге, будто меня здесь вовсе нет, я понимаю.


Она злится.


— Саксон.


Ничего.


— Посмотри на меня.


Снова ничего.


Даже не мычит.


Я подхожу к краю ее кровати и, взяв ее за подбородок, заставляю повернуться ко мне. Она пытается вырваться, даже пытается оттолкнуть мою руку, но я только усиливают хватку.


— Отпусти, — требует она.


Мне требуется вся моя выдержка, чтобы сохранять спокойствие.


— Поговори со мной.


— Зачем? — Она зла. Это ясно. — Чтобы ты мог снова накричать на меня? Или, еще лучше, почему бы тебе не застрелить меня, как того парня?


Если бы она только знала, почему я застрелил его, но я ни за что не собираюсь ей рассказывать. Я видел, как она была раздавлена, узнав, что ее отец не особо-то и ищет ее. Услышать, что он планирует с ней сделать, если все пойдет по его плану — это уничтожит ее.


— Тебе не следует находиться рядом с Нико, — говорю я ей, держась подальше от темы того, кого я убил сегодня.


— А с тобой, значит, следует? — спрашивает она, наконец вставая и используя всю свою силу, чтобы оттолкнуть меня.


Когда она собирается уйти, я хватаю ее за запястье и разворачиваю обратно.


— Нет. Я, безусловно, не подхожу. Но, черт возьми, я буду пользоваться каждой возможностью, которая у меня есть.


Ее дыхание слегка перехватывает, но момент исчезает так же быстро, как и появился, когда на ее лице снова появляется хмурое выражение.


— Ты снова запер меня здесь.


— Ты могла убежать.


Она игнорирует это.


— Ты убил человека!


— Ты не убежала.


— Я сказала, что не буду! — Она размахивает руками, выкрикивая слова мне в лицо. — В отличие от тебя, мое слово что-то значит.


Она снова пытается вырваться из моей хватки, но на этот раз я тяну ее так сильно, что она врезается в мою грудь. Моя рука поднимается и сжимает ее щеку — жест, который выглядит мягким, но на самом деле таковым не является.


— Глупая девочка, — тихо говорю я. — Ты должна была убежать.


Не давая ей шанса ответить, я прижимаюсь к ее губам в жестком, сокрушительном поцелуе. Ее руки вцепляются в мою рубашку, и я не уверен, пытается ли она оттолкнуть меня или притянуть ближе. Все, на чем я могу сосредоточиться, — это то, как ее тело сочетается с моим.


— Пошел ты, — шепчет она мне в губы.


Мой член дергается от этих слов, становясь все тверже с каждой секундой.


— Как скажешь.


Я достаю из кармана выкидной нож и открываю его. Саксон резко вдыхает при виде его. Я хватаю низ ее футболки и разрезаю ее прямо посередине. Я не могу сказать, напугана ли она, возбуждена или и то, и другое в равной степени, но когда ткань поддается и оставляет ее стоять передо мной в лифчике, мне плевать на все остальное.


Когда Саксон оказалась в моей власти, я знал, что ей понадобится другая одежда. Поначалу я просто заставлял ее носить мою. Однако это не могло продолжаться долго, потому что каждый раз, когда я видел ее через камеру в одной из моих футболок, которые болтались на ее маленькой фигурке, моя сдержанность ослабевала еще немного. Поэтому я отправил персонального шоппера купить кое-какие вещи, и кружевные лифчики, которые она выбрала, заставляют меня жалеть, что я не дал ей больше чаевых.


— Это заставило тебя почувствовать себя крутым? — язвит она, отвлекая мое внимание от ее восхитительного тела.


Уголок моего рта приподнимается, и свободной рукой я обхватываю ее горло, удерживая на месте. Ее зрачки расширяются, когда она кусает губу. Я мысленно отмечаю, что удушение — это ее пунктик, о котором она явно не знала. Пока ее взгляд прикован ко мне, я просовываю лезвие под лифчик и одним быстрым движением превращаю его в бесполезный кусок ткани.


— Нет, а вот это – да.


Саксон пытается прикрыться, когда ее идеальные сиськи оказываются на всеобщем обозрении. Ее руки быстро закрывают их, пряча от меня.


— Абсолютно, блядь, нет, — рычу я. — Дай мне посмотреть на них, Габбана.


— С таким прозвищем? — парирует она. — Не дождешься.


В моей груди раздается рычание, когда нож мягко скользит по ее щеке.


— Я не терпеливый человек, Саксон. Ты не далеко уйдешь, проверяя мои пределы.


Закатив глаза, она позволяет рукам упасть вдоль тела, открываясь мне. У меня слюнки текут от желания пососать их, пока она не превратится в жалкую массу подо мной. Ее соски на пике возбуждения, и она шипит, когда я провожу плоской стороной ножа по одному из них.


Они чувствительные.


Они идеальны.


Она хватает меня за затылок и грубо притягивает к себе, страстно целуя. Когда ее язык переплетается с моим, я поворачиваю нас и прижимаю ее к стене. Мое тело заключает ее в клетку, но я не думаю, что она против, поскольку она еще больше углубляет поцелуй. Ее вкус проникает в мои чувства и полностью захватывает меня, пока она не кусает мою нижнюю губу. Сильно.


— Блядь, — говорю я, отстраняясь, и чувствую металлический привкус собственной крови на языке.


Она мило улыбается, как будто она не сам дьявол в человеческом обличье.


— Ты не единственный, кто может быть разрушительным.


Я не могу сдержать смешка.


— О, малышка. Ты еще понятия не имеешь, на что я способен..


Мое единственное намерение — разобрать ее на части.


Чтобы она стала пластилином в моих руках, когда будет снова и снова терять контроль над собой. Это не просто месть ее отцу. Это шаг, чтобы спасти ее от темного будущего, которое ее может ждать в противном случае. Дмитрий — совсем не приятный тип. Этот больной сукин сын сделает все как можно более жестоким. А я? Мне нравится доводить женщину до того момента, когда она полностью теряет контроль над собой.


Пуговицы разлетаются, когда она разрывает мою рубашку, ухмыляясь, как будто она тайно гордится собой. Она проводит кончиками пальцев по моему торсу и осматривает каждую впадину между моими кубиками пресса. Встав на цыпочки, она прижимается губами к моему уху.


— Тогда перестань об этом говорить и покажи мне.


Ее слова пробуждают во мне что-то.


Что-то первобытное.


Что-то животное.


Из глубины моего горла вырывается низкое рычание, когда я опускаюсь на колени и срываю с нее брюки и трусики. Одним движением я прижимаю руку к ее животу и прижимаю ее к стене, перекинув одну из ее ног через свое плечо.


Едва мой рот касается ее киски — словно для голодного человека накрыли стол из четырех блюд. Комната наполняется ее стонами, пока я вылизываю и посасываю ее клитор с мастерством, которое можно приобрести только с опытом. Ее пальцы вплетаются в мои волосы, прижимая меня к себе, и когда я открываю глаза и смотрю на нее снизу вверх, голова ее запрокинута, рот приоткрыт.


И о, чем бы я только не пожертвовал, чтобы его заполнить.


— Теперь тебе нечего сказать, да, Габбана? — дразню я.


Ее хватка на моих волосах усиливается настолько, что я чувствую легкую боль.


— Заткнись и продолжай.


Я хмыкаю:


— Командирша.


Но я делаю именно это. Я ввожу палец в нее до первого сустава, чувствуя, насколько она тугая. К счастью, она слишком поглощена магией, которую творит мой язык на ее клиторе, чтобы сосредоточиться на боли. Я вставляю еще один палец и начинаю растягивать ее, не только готовя ее ко мне, но и делая так, чтобы она не задушила мой член.


— Блять, это потрясающе, — шепчет она, и я чувствую, что она близка к оргазму.


Ее спина выгибается, и она прижимает мою голову ближе, потираясь об мое лицо. Я скольжу рукой к одному из ее сосков и беру его между большим и указательным пальцами. Она смотрит на меня, и наши глаза встречаются. Я ухмыляюсь, молчаливо давая ей понять, что точно знаю, как заставить ее замолчать, и это все, что ей нужно, чтобы погрузиться в небытие оргазма.


Она кричит, когда ее киска судорожно сжимается вокруг моих пальцев.


Ее тело дрожит.


Ее дыхание тяжелое.


Я выхожу из нее и стону, вылизывая все, что она может мне дать. Я никогда раньше не пробовал киску, которая бы так чертовски хорошо пахла. Я мог бы жить только этим до конца своей чертовой жизни. Она начинает вздрагивать, когда все становится слишком чувствительным, но я еще далеко не закончил с ней.


Я поднимаю ее, все еще крепко прижав лицо между ее ног, и она визжит, когда я несу ее к кровати и бросаю на нее. Я вытираю лицо тыльной стороной ладони, а затем начинаю расстегивать ремень, а она внимательно наблюдает за мной. Она все еще немного ошеломлена оргазмом, но каждое мое движение определенно привлекает ее внимание.


Когда я сбрасываю штаны, мой член выскакивает на свободу, и это вызывает у нее ту же реакцию, что и падение полотенца сегодня утром. Разница, однако, в том, насколько я тверд на этот раз. Ее глаза расширяются от испуга, но она кусает губу от чистого желания.


— Не торопись, старик, — дразнит она. — Я никуда не уйду.


Я громко смеюсь.


— Ты много болтаешь, Форбс.


Она слегка высовывает язык и улыбается.


— Это моя специальность.


Я смеюсь, понимая, что она говорит мне то же самое, что я сказал ей сегодня утром.


— Да, ну, я могу придумать много более интересных вещей, которые этот рот может делать, чем извергать яд.


Облизывая губы, она садится и подвигается к краю кровати. То, как она обхватывает мой член рукой и смотрит на меня сквозь ресницы, почти сводит меня с ума за три секунды, что просто смешно и неловко, но я удерживаюсь.


— Ты имеешь в виду это?


Она высовывает язык и облизывает кончик, достаточно, чтобы почувствовать его, но не достаточно, чтобы снять напряжение, которое с каждой секундой только усиливается. Мне нужно больше. Больше ее. Больше ее рта. Просто. Блядь. Больше.


Когда она делает это в третий раз, я обхватываю ее шею рукой и притягиваю к себе.


— Хватит дразнить, или ты об этом пожалеешь.


Она хихикает, но все же открывает рот и накрывает им мой член. И, как и во всем остальном, что она делает, это чертовски восхитительно. Она сосет как профессионалка — без зубов, с идеально подобранным давлением. Я запрокидываю голову, и рука подергивается от желания притянуть ее ближе.


Как будто она читает мои мысли, она берет меня так глубоко, как только может, давясь, когда я достигаю ее горла, и глотая вокруг меня.


— Черт возьми, — стону я.


Если я позволю себе кончить, это полностью сведет на нет всю затею. А я не так часто занимаюсь сексом, чтобы наслаждаться этим, не выливая все, что у меня есть, в ее рот. Так что, как бы мне ни хотелось, чтобы это продолжалось часами, я должен остановить ее, если хочу лишить ее девственности.


Я использую свою хватку на ее шее, чтобы оттащить ее от себя, и, не давая ей задать никаких вопросов, наклоняюсь и закрываю ее рот своим. Она стонет в поцелуе, когда я укладываю ее на спину и забираюсь на нее. Она выгибает бедра, мой член трется о нее, и я никогда не хотел так сильно войти в кого-то, как сейчас.


— Кейдж, — говорит она, задыхаясь. — Пожалуйста.


Ухмыляясь, я целую ее шею.


— Умоляешь? К этому я мог бы привыкнуть.


Она фыркает, но это быстро превращается в шипение, когда я прижимаюсь к ее входу и начинаю проникать внутрь. Я чувствую сопротивление, и, судя по тому, как ее ногти впиваются в мою спину, она тоже это чувствует. Я отвлекаю ее, потирая большим пальцем ее клитор, и проникаю еще глубже.


— Сделай глубокий вдох, — говорю я ей.


Как послушная девочка, она делает точно так, как я говорю, и когда она выдыхает, я вхожу в нее полностью. И вот так, ее девственность — единственное, что делало ее ценной для Дмитрия — исчезла. И теперь она не только никогда не будет принадлежать ему, но и всегда будет принадлежать мне.


Я, может, и не могу иметь ее, но я могу иметь это.


Через мгновение она обхватывает мои бедра ногами и впивается пятками в мою задницу — молчаливая просьба двигаться, и черт возьми, я не собираюсь ей отказывать. Когда я вхожу в нее, она проводит ногтями по моей спине, а я обхватываю ее горло рукой.


Ей это чертовски нравится.


Становясь все влажнее с каждой секундой, она снова близка к тому, чтобы потерять контроль, и я вместе с ней. Изголовье кровати с грохотом ударяется о стену, а я делаю так, чтобы она не могла двигаться в течение следующих нескольких дней без боли, напоминающей ей обо мне.


Мы оба гонимся за кайфом, когда ее глаза расширяются.


— Ты должен выйти, — задыхается она.


— С чего это вдруг, — рычу я.


Если она и собиралась сопротивляться, то ее второй оргазм за последние двадцать минут делает это невозможным.


Из ее рта не выходит ничего, кроме стона, достаточно громкого, чтобы его услышали во всем доме. И когда ее киска сжимается вокруг моего члена, это доводит меня до предела вместе с ней. Я вхожу в нее до конца, выпуская все, что у меня есть, глубоко в нее. Ощущение пульсации моего члена в сочетании с ее чувствительностью достаточно, чтобы держать ее в состоянии сексуального блаженства.


По крайней мере, до тех пор, пока я не выхожу из нее и не падаю на кровать рядом с ней.


Она садится и смотрит вниз, видя, как моя сперма вытекает из нее. Выражение ее лица, когда она поворачивается ко мне, может сжечь меня. Я быстро бросаю взгляд, чтобы убедиться, что мой нож все еще в кармане моих джинсов, а не там, где она может достать его раньше меня.


— Ты что, с ума сошел? — кричит она. — Или завести ребенка — это одна из твоих главных целей в жизни?


О. Я думал, она злится, что я просто взял ее драгоценную девственность, даже не попросив разрешения. Если это ее самая большая проблема сейчас, я могу с этим жить.


— Не беспокой свою милую головку этим. Детей не будет.


Она скрещивает руки на груди.


— Я не буду принимать «План Б». Несса однажды принимала его, и ей было плохо несколько дней.


Я закатываю глаза и смотрю в потолок.


— Я сделал вазэктомию, когда мне было восемнадцать.


— Э-э... ох, — тянет она, и я не могу понять: она облегченно вздыхает или разочарована. А может, и то и другое сразу.


Ей не обязательно знать, что сама мысль о том, чтобы произвести на свет ребенка в моем мире, приводит меня в ужас. С десяти лет я твердил себе: мое предназначение в жизни — исполнить судьбу отца — и все. Род Мальваджио прервется на мне.


— Иди прими душ, — говорю я ей. — Я поменяю простыни.


Она проводит пальцами по своим спутанным волосам и вздыхает.


— Да, хорошо.


Я смотрю, как она спускается с кровати и идет в ванную, с застенчивой, но довольной улыбкой на лице, закрывая дверь. Как только я слышу, как течет вода, я отгоняю от себя тошнотворное чувство, что я уже снова хочу ее и знаю, что никогда не смогу иметь ее.


В этом был смысл.


Что-то, что не только отомстит Далтону, но и даст Саксон шанс на победу.


Но это было все. Это не может повториться.


Я надеваю одежду, снимаю с кровати окровавленную простыню и, бросив последний взгляд на дверь ванной, ухожу, заперев за собой все замки.


— Принеси мне маленькую коробку, — говорю я Бени, проходя мимо него в гостиной.


Вернувшись в свой кабинет, я бросаю простыню на стол и беру лист бумаги и ручку.


Ты украл у меня, поэтому я украл у тебя.

Удачи тебе в том, чтобы Дмитрий захотел ее теперь. — К. М.


Как только я заканчиваю писать записку, Бени входит с коробкой. Я складываю простыню так, чтобы он сразу понял, что это, когда откроет коробку, и кладу записку сверху. Затем заклеиваю коробку скотчем и отдаю ее Бени.


— Я хочу, чтобы это доставили Далтону Форбсу к утру, — говорю я невозмутимо.


Бени бросает на меня взгляд, в котором смешиваются удивление и удовольствие, но ничего не говорит, кивает и выходит из комнаты. Это не та большая победа, к которой мы стремимся, но приятно, что нам удалось сорвать хотя бы один из его последних планов.


Хотя ничто не может сравниться с тем, что я испытывал с ней.





Я всегда находил покой в темноте. Тишина окутывает меня и убаюкивает по ночам. Демоны успокаиваются, каждый на своем месте. Но сегодня она пожирает меня заживо.


Сколько бы я ни ворочался, я не могу заставить свой мозг заткнуться. События сегодняшнего дня прокручиваются на бесконечном повторе. Это похоже на биполярный ад: одна часть меня пылает яростью от того, что Далтон хотел отдать Саксон Дмитрию как какой-то гребаный трофей, а другая хочет снова и снова переживать чувство, как ее киска сжималась вокруг меня, будто я был ее единственной гребанной ниточкой к жизни.


Она пьянит, и она, черт возьми, даже не знает об этом, и я тоже не должен был знать.


Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок, усмехаясь при мысли о Евгение, связанном и ждущем меня. Бени говорит, что я нетерпеливый человек, который умеет быть терпеливым, когда это важно, и сегодняшняя ночь доказала, что это именно так. Искушение пойти и убить его сегодня было огромным, но желание заставить его страдать так же, как страдал я, было намного сильнее. И кроме того, он ведь не расслабляется.


Роману и Чезари были даны строгие указания держать его в максимально некомфортных условиях, но в живых.


Он заслуживает каждой капли крови, пролитой до смерти.



Я наношу правый хук изо всех сил, вкладываясь в удар по челюсти Ральфа. Большинство отшатнулись бы, но он и не думает останавливаться. Он отвечает так же жестко, если не жестче. Удар, который он наносит по моей скуле, несомненно, оставит синяк, и за ним следует еще один — в рот. Он действует безжалостно, и именно поэтому я его нанял.


Ральф — мужчина в возрасте, и хотя некоторые могут счесть это слабостью, его мудрость — то, чем я восхищаюсь. Он из тех, кто не терпит ерунды, и у него есть та старая школа — всегда говорить правду, независимо от того, какие чувства это вызовет. Легенда гласит, что однажды он воткнул вилку в руку собственному сыну только за то, что тот потянулся через обеденный стол.


Мысли о Саксон и о том, каким был бы обеденный стол с ней, начинают закрадываться. Одна из тех нереалистичных, мучительных, которые показывают мне, какой была бы жизнь с ней, если бы все было иначе. Где дети заполняют стол, пока Саксон, босая и беременная, на кухне заканчивает готовить ужин.


Мою голову отбрасывает влево, когда боль пронзает правую сторону челюсти. Я даже не успеваю прийти в себя, как апперкот в подбородок и удар ногой в живот отправляют меня на задницу. Впервые за много лет я проиграл, и я, блядь, этому не рад.


— Ты отвлекаешься, — говорит мне Ральф, наклоняясь, чтобы поправить бинты на моих руках.


Я смотрю, как сочится кровь из открытой раны.


— У меня в последнее время много всего происходит.


— А когда у тебя не так? Раньше это никогда не сбивало тебя с игры.


И он прав. Я тренируюсь с ним пять лет, и в последний раз он побил меня в годовщину смерти моего отца — в год, когда мы начали. С тех пор я ни разу не терял бдительности в этом зале. Никогда не позволял себе отвлекаться от его следующего движения.


До сих пор.


Я бы солгал, если бы сказал, что не знаю почему, и вряд ли кто-то мне поверит. Даже Бени мог сказать, что этим утром что-то не так, когда я избегал спальни Саксон как чумы. Прошлой ночью она была далеко не тихой, так что я уверен, что все, кто был в пределах слышимости, знают, что произошло, но то, как Бени смотрел на меня, будто за мной нужно присматривать, — это то, с чем я не согласен.


— Я просто говорю, что для человека в твоем положении быть рассеянным — нехорошо.


Когда он заканчивает, я встаю и встряхиваюсь.


— Еще.


Ральф ухмыляется и принимает стойку.


— Твои похороны.


Но я вовсе не хрупкий, и последнее, что я потерплю — это чтобы меня считали слабым.



Мой телефон пищит и загорается на столе, когда приходит сообщение от Романа. Открывая его, я не мог бы быть более доволен изображением передо мной. Евгений стоит на коленях, кровь капает с губ, руки прикованы цепями к стене. Он определенно не в лучшей форме, но, к счастью, он даже близко не на грани смерти. Я хочу, чтобы он прочувствовал каждую каплю того, что я для него приготовил.


Я печатаю ответ, давая ему знать, что буду там сегодня в одиннадцать вечера. Я знаю, что Дмитрий и остальные члены Братвы сходят с ума, пытаясь его найти. Они должны знать, что он еще жив; в конце концов, нет тела. Но они ищут совсем не там. И к тому времени, как они его найдут, будет уже слишком поздно.


Как только я кладу телефон, собираясь вернуться к электронному письму, которое печатал, движение на одной из камер привлекает мое внимание. Мои глаза приклеены к экрану, когда Саксон включает душ и раздевается догола. Я пытаюсь понять, что она чувствует или о чем думает, но она ничего не выдает, заходя под струи горячей воды.


Мне следует отвернуться.


Я все равно не могу ее видеть, так что это похоже на просмотр зашифрованного порноканала. И все же я возвращаюсь в свою юность, думая, что если буду достаточно напряженно смотреть, то, возможно, мельком увижу что-то стоящее.


Мое внимание полностью сосредоточено на экране, и когда дверь душа открывается, я вижу, как Саксон выходит. Капли воды стекают по ее нежной коже, скользя по грудям и вниз к идеальным складкам между ног. Есть что-то восхитительно эротичное в том, как она стирает их полотенцем.


Ракурс камеры меняется, когда она идет в спальню. Стоя перед зеркалом, с полотенцем, обернутым вокруг тела, что-то привлекает ее внимание. Она подходит ближе к зеркалу в тот же момент, когда я приближаю камеру, и то, на что она смотрит, доходит до нас обоих одновременно.


Синяки в форме моих пальцев.


Она отодвигает полотенце, чтобы осмотреть остальную часть тела, и находит еще на бедрах. Она проводит по ним рукой, и на мгновение я думаю, что ее сейчас стошнит, но когда она кусает губу и греховная улыбка расплывается по ее лицу, я, блядь, пропал.


Я прижимаю основание ладони к ширинке, чувствуя, как каменная эрекция упирается в ткань. Саксон легко проводит рукой вниз по телу, глаза закрыты, будто она вспоминает, каково это было, когда мои руки были на ней. Если это зависит от меня, она никогда, блядь, этого не забудет.


Она засовывает два пальца внутрь себя, слегка морщится, прежде чем вытащить их обратно и использовать свои соки, чтобы тереть клитор. Я обхватываю рукой свой член, чувствуя, как он пульсирует и болит от желания разрядки, и смотрю, как она в экстазе откидывает голову назад. Мне даже не нужно видеть, чтобы представить ее — розовую и влажную, такой же, как прошлой ночью для меня.


Я чувствую себя гребанным подростком. Честно говоря, я не помню, когда в последний раз дрочил, но могу сказать, что никогда это не было из-за такой, как она. Такой невинной, такой совершенной и такой чертовски греховной — одновременно.


Ее колени начинают дрожать, и, как хорошая девочка, она перебирается на кровать и ложится. Ее ноги раздвигаются, и мне открывается идеальный вид на ее влажную киску. Ту самую, из-за которой у меня возникает желание убивать. Ту самую, из-за которой я бы убил сотню мужчин, только чтобы снова оказаться внутри прямо сейчас. Но, ради всего святого, у меня больше силы воли, чем это. У меня должно быть больше силы воли, чем это.


Хватка, которой я сжимаю член, уже почти опасна — ее движения становятся лихорадочными. Отчаянными даже. Как бы я ни старался, ничто не сравнится с ней. Ничто не заменит реальность. Но видеть, как ее губы снова и снова произносят мое имя, пока тело сотрясается и она срывается в пропасть, — чертовски близко к этому. И этого достаточно, чтобы я последовал за ней, кончая себе на руку в жалкой, отвратительной пародии на того мужчину, в которого она меня превращает.


Сукин сын.



Все мое тело гудит, пока я натягиваю черную футболку и спортивные штаны. Я буквально чувствую, как кровь пульсирует во мне. Я ждал этого дня столько, сколько себя помню, и хотя это только один из троих, это еще один шаг к полному отмщению за смерть моего отца.


Подойдя к сейфу, спрятанному за моим столом, я набираю код и смотрю, как загорается зеленый свет, когда он открывается. Клинок, который я достаю, особенный, любимый моего отца. Он был при нем в ночь убийства. Это была первая вещь, которую Рафф отдал мне, когда вернул его вещи.


Я никогда им не пользовался.


Никогда не находил ничего, достойного его.


До сегодняшней ночи.


Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, мой взгляд падает на камеру в комнате Саксон. Она уютно устроилась в постели, и, судя по ровному подъему и опусканию груди, она крепко спит. Она выглядит такой чистой, и непроизвольно моя рука сжимается от желания провести костяшками по ее щеке.


Как только я осознаю свои собственные действия, я беру себя в руки — заставляя себя отвернуться и сосредоточиться на поставленной задаче. Сегодня ночью я отомщу одному из людей, отнявших у меня отца.


Сегодня ночью я оправдаю репутацию гнусного подонка, каким меня все считают.



Я медленно спускаюсь по ступенькам, входя в подвал заброшенного здания, где Ро и Чез держат Евгения, прикованного цепями к стене. Это похоже на сцену из фильма ужасов, и, думаю, это уместно для кровавой бани, которая здесь произойдет. Роман нашел это место, выполняя поручение. Это старое, массивное здание, заброшенное годами в индустриальном парке Лонг-Айленда.


Ни одна чертова душа не услышит его криков, и поверьте мне, он будет много кричать.


В ту же секунду, как наши взгляды встречаются и я вижу страх, который он пытается скрыть, мой адреналин утраивается. Я сжимаю кулак, чтобы руки не дрожали. Мой отец всегда говорил мне никогда не играть с жертвами — что лучше не тратить время на мертвых. Но мой отец никогда не находил времени для радости в своей жизни.


— Ты напуган, — говорю я ему. — Так и должно быть.


Он сплевывает кровь на цементный пол.


— Я ничего не боюсь, макаронник.


Я не могу сдержать усмешки от оскорбления и смотрю на Ро, жестом прося передать мне металлическую биту. Как только она оказывается у меня в руках, я замахиваюсь и наношу сильный удар прямо ему в живот. Он готовится к удару, но никакое напряжение практически отсутствующих мышц пресса не защитит его от меня. Когда он ревет от боли, я бросаю биту на пол.


— Ну-ну, Евгений. Не думаю, что ты в том положении, чтобы обзываться.


Сев на корточки перед ним, он смотрит на меня с ненавистью в глазах. Такой, которая жжет глубоко в душе. Которая хранит в себе столетия вражды между двумя организациями. Только презрение, которое я испытываю к нему, гораздо опаснее.


Это личное, и это чертовски смертельно.


— Я действительно должен поверить, что ты отпустишь меня отсюда живым? — тяжело дышит он. — Если так, то ты не такой жестокий, как твой отец.


Я усмехаюсь и качаю головой.


— Ни шанса, но у тебя есть варианты. Я могу либо сделать это быстро, либо медленно и мучительно, от чего твои самые страшные кошмары покажутся детскими играми. Все зависит от того, что ты готов мне дать.


Он внимательно смотрит на меня, пока я встаю и подхожу к столу, полному различных инструментов для пыток.


Ножи.


Веревка.


Плоскогубцы.


Мачете.


— Сгодится.


Крепко сжав рукоятку, я поднимаю его и направляюсь к нему. Ужас, мелькнувший на его лице, стоит любого ожидания, которое мне пришлось вытерпеть ради этого момента. Это тот же ужас, который я испытал, когда моего отца застрелили у меня на глазах. И это только начало для него.


— Ч-что ты собираешься с-с этим делать?


Уголок моего рта приподнимается, прежде чем я взмахиваю им и наношу глубокий порез прямо поперек его бедра. Кровь немедленно хлещет из раны, пока он кусает губу, пытаясь сдержать крики.


— Ты в гребанной русской мафии, и тебя никто не учил не задавать negs[ вопросов? — Я снова взмахиваю, и лезвие рассекает плоть на его руке. — Все эти годы быть подстилкой Дмитрия не пошли тебе на пользу.


Он злобно рычит на меня.


— Я ничья не подстилка.


— Докажи. Скажи, где он.


Цепи звенят, когда он дергает их, и кровь капает с его руки на землю.


— Пошел ты.


Снова используя мачете, на этот раз я наношу глубокий порез поперек его живота, но ничего смертельного. Сейчас еще слишком рано заканчивать веселье.


Евгений безжизненно повисает, подавленный болью, пока его одежда окрашивается в красный. Его дыхание затруднено, и я понимаю, что он на пределе, когда начинаю медленно вести мачете вверх по его штанине.


— Следующее — единственное, что делает тебя мужчиной, — предупреждаю я. — Дай мне что-нибудь полезное.


Он молчит, переводя взгляд с меня на мачете. Когда ни одного слова не слетает с его губ, я беззаботно пожимаю плечами и отвожу мачете назад.


— Как хочешь, — бормочу я, но когда я собираюсь взмахнуть, он говорит.


— Нет, подожди! — кричит он.


Я держу лезвие на боку и жду минуту, пока он отдышится.


— Я слушаю.


— Я не знаю, где он сейчас, — медленно говорит он, но когда я закатываю глаза, он торопится выпалить следующую часть. — Но я знаю, куда он идет. Завтра выходит замуж его дочь. Он будет в русской православной церкви на 37-й в полдень.


Мачете выпадает из моей руки, и я самодовольно смеюсь, хватая стул и ставя его перед промышленными тисками. Он хмурит брови, когда я поворачиваюсь к нему.


— Ты был так близок, — говорю я.


Кивнув Роману и Чезари, они отцепляют цепи, держащие Евгения, и тащат его к стулу. Конечно, он не идет легко. Он пытается вырваться, но с кровью, которую он уже потерял, плюс будучи связанным последние полтора дня, у него нет шансов. Они силой усаживают его, и он смотрит на меня в панике.


— Но ты сказал, что если я дам что-то полезное, ты сделаешь это быстро, — спорит он.


— Нет. Я сказал, у тебя есть два варианта, в зависимости от того, что ты готов мне дать. — Я терпеливо открываю тиски. — И я всегда говорил, что для предателя есть только одно наказание. Но спасибо за наводку.


Ро и Чез помещают его голову в тиски и разжимают ему рот, пока я использую плоскогубцы, чтобы вытащить его язык как можно дальше. Секунду он выглядит озадаченным, пока я не начинаю закручивать тиски, и тогда до него доходит. Он визжит, как свинья на бойне, пока я медленно заставляю его откусить себе язык.


Когда его зубы впиваются в мышцу, кровь начинает хлестать изо рта, но крики чистой агонии не прекращаются. И когда он начинает захлебываться собственной кровью, это музыка для моих ушей. После того как его челюсть полностью смыкается, я делаю один резкий рывок и вытаскиваю отрезанный язык прямо из его рта.


Мои люди усаживают его, и он явно вот-вот потеряет сознание, глядя на меня затуманенными глазами, но я еще не закончил. Я тянусь и хватаю бутылку с соляной кислотой. Пока я откручиваю крышку, Чезари снова открывает ему рот. Евгений пытается что-то кричать, но с полным ртом крови и без языка ничего не имеет смысла — не то чтобы я остановился, если бы имело.


Как только я выливаю кислоту ему в рот, она начинает прожигать себе путь, разъедая все, включая огромную рану, где когда-то был его язык. Он пытается выплюнуть ее, пытается отдернуть голову, корчась от боли, но мы сильнее. Я зажимаю ему рот, пока он не глотает, просто потому что боль от того, что она проедает остатки тела, предпочтительнее, чем если она проест открытую рану.


— Положите его, — приказываю я, и когда они это делают, я достаю из кармана клинок отца.


Роман держит его руки, а Чезари — ноги. Я сажусь верхом ему на живот и разрываю его рубашку, прежде чем начать свое творчество. Лезвие с легкостью рассекает его плоть, когда мой адреналин достигает непревзойденного пика. Я не тороплюсь, и с каждой буквой, которую я вырезаю у него на груди, Евгений начинает то приходить в сознание, то терять его. Только когда заканчиваю, я встаю и осматриваю свой шедевр.


Армани.


Идеальная месть.


Первый из трех.


Начало моего отмщения за смерть отца и лишения их жизней в честь него.


Евгений на грани смерти, когда мои люди поднимают его и держат. Я подхожу ближе, мое лицо на уровне с его, и зловеще улыбаюсь в лицо одному из людей, укравших мое детство и предопределивших мою судьбу.


— Ты был прав. Я не такой жестокий, как мой отец, — рычу я и приближаю губы к его уху. — Скажи ему, что я хуже.


Его взгляд прикован ко мне, пока я отстраняюсь и беру клинок отца, перерезая ему глотку от уха до уха. Кровь хлещет из его шеи водопадом, но это не мешает мне засунуть руку и вырвать его трахею. Держа орган в руке, Роман и Чезари роняют его безжизненное тело на землю.


То, что я могу описать только как эйфорию, пронзает меня. Мое сердце бешено колотится в груди, когда я ловлю кайф от чувства, что забрал жизнь Евгения, как он забрал жизнь моего отца. Я вдыхаю и принимаю это, прежде чем сделать шаг назад.


— Отрежьте ему голову и пришейте рот к члену, — приказываю я своим людям, игнорируя гримасу Чезари. — Затем я хочу, чтобы вы прибили его тело к дереву перед церковью. Я хочу, чтобы он выглядел как Иисус Христос, который сам себя удовлетворяет.


Когда я бросаю трахею на стол, Ро хмурит брови.


— Но разве это не твой шанс добраться до Дмитрия?


Я качаю головой, стягивая футболку через голову, и обнаруживаю, что моя грудь в любом случае покрыта его кровью.


— Они отменили эту свадьбу в ту секунду, как мы его схватили.



Я мечтал о том дне, когда наконец-то доберусь до одного из этих ублюдков. Я прокручивал в голове сотни различных сценариев того, как я их убью. Я представлял их выражения лиц, когда жизнь покидала их глаза. Но из всего, что я воображал годами, я, кажется, не осознавал, что это будет так хорошо.


Часовой обратный путь даже не сбивает этот кайф, и когда я захожу в дом и вижу Саксон, стоящую на кухне, все мое тело накаляется. Пауло, которому было поручено держать ее в спальне, увидев меня, начинает паниковать, но мой взгляд прикован к Саксон.


— Простите, Босс, — запинается он. — Она проснулась и была голодна, но никого больше не было, и я не хотел оставлять ее комнату без присмотра, поэтому привел...


Его голос исчезает, когда мое внимание сосредотачивается только на искусительнице передо мной, той, которая терзала мой разум весь, блядь, день. Черт, последние три гребаных года, если уж на то пошло.


— Убирайся отсюда на хрен, Пауло, — приказываю я, пока она стоит совершенно неподвижно, и ему не нужно повторять дважды: он выбегает из комнаты.


Не сводя взгляда с Саксон, я чувствую, как мое тело начинает реагировать на ее. Мы здесь только вдвоем, и я вижу, как ее внимание перемещается вниз, на мою грудь, покрытую запекшейся кровью Евгения. Ей нужно видеть меня таким, если я вообще позволю себе подумать о том, что хочу сделать прямо сейчас. Ей нужно увидеть настоящего меня.


Я задерживаю дыхание и жду, когда она бросится бежать, но после того, как она тяжело сглатывает, она чертовски удивляет меня, поворачиваясь и хватая полотенце. Нет в мире силы, способной заставить меня отвести взгляд, пока она включает кран и смачивает ткань, прежде чем направиться ко мне.


С самым нежным прикосновением, которое я когда-либо чувствовал, она начинает стирать кровь с моей кожи, будто ухаживает за ранами ребенка — и в извращенном смысле так оно и есть. Пока она проводит тканью от моего живота вверх по груди, мне требуется вся выдержка, чтобы не взять ее снова прямо на этом гребанном полу.


Только когда она прополаскивает ткань, я могу заставить свои губы сформировать слова.


— Ты всегда такая добрая к монстрам в своей жизни?


Она усмехается, возвращаясь с промытой тканью, и продолжает начатое. На мгновение я думаю, что она не ответит, но затем она выдыхает.


— Наличие демонов не делает тебя монстром.


Это самая нелепая вещь, которую я когда-либо слышал, и все же это было сказано с абсолютной искренностью. Я смотрю на нее сверху вниз, хотя она отказывается встречаться со мной взглядом.


— Ты не знаешь, что говоришь, — говорю я ей.


Она пожимает плечами, проводя тканью по тому месту, где мое сердце колотится о ребра.


— Может, и нет. А может, ты просто никогда не задумывался, что в темноте тоже может быть своя красота.


Прежде чем я успеваю себя остановить, моя рука взлетает и хватает ее за запястье, останавливая любые движения. Она наконец встречается со мной взглядом, и я вижу это как, блядь, день — желание, горящее внутри нее, сравнимо с моим собственным. В ту секунду, когда ее дыхание перехватывает, я знаю, она тоже это видит.


И мы оба двигаемся одновременно.





Говорят, хаос порождает страдания. Что те, кто улыбаются опасности, уже не могут быть спасены. Но Белль смогла спасти Чудовище от его проклятия, даже после всего, что он с ней сделал. Так почему я должна думать, что Кейдж не может быть спасен?


С каждым движением бедер я чувствую его. Его прикосновения все еще остаются повсюду. Последние два дня мы провели, изучая каждый сантиметр тел друг друга, в каждом уголке этого дома. Он сумел проникнуть глубоко в мой мозг, неумолимый и не желающий уходить, поглощая все мои мысли.


— Ты не можешь быть моей, — выдыхает он, срывая с меня одежду. — Но и отказаться от тебя я, блять, тоже не могу.


Моя грудь быстро поднимается и опускается, пока я нахожусь в его власти.


— Не думаю, что ты из тех, кто соблюдает правила.


Невозможно точно сказать, когда мы перешли эту черту, но я не хочу возвращаться назад.


Я стою перед большим зеркалом в главной ванной, расчесывая свои длинные черные волосы, и не могу не заметить, как сильно я изменилась. Конечно, это и ожидаемо, когда ты месяцами сидишь взаперти, как какая-то принцесса в извращенной башне. Но даже если не обращать внимания на то, что я не одета в дизайнерскую одежду и не накрашена, я чувствую себя другой.


Старше.


Сильнее.


Более зрелой.


Я смотрю в зеркало, как Кейдж входит в ванную и становится позади меня. Даже его взгляд на меня заставляет все мои нервы затрепетать. Он нежно проводит кончиками пальцев по моей груди и поднимается к шее, не отрывая глаз от моих через зеркало.


— Ты чертовски красива, — говорит он искренне.


Обхватив мою шею, он заставляет меня посмотреть на него и закрывает мой рот своим. Поцелуй такой же, как и все предыдущие — требовательный и безжалостный, не оставляющий сомнений в том, кто здесь главный. И именно так мне и нравится.


Именно таким он мне и нравится.





Есть что-то особенное в том, когда ты сверху, оседлав мужчину, позволяя ему заполнить тебя целиком. Осознавать, что каждый его дюйм внутри меня, давит на стенки живота, а мое тело принимает его полностью. Что ж, скажем так: теперь я прекрасно понимаю, почему Несса так помешана на мальчиках, вот только в Кейдже нет ничего мальчишеского.


Он лежит на спине, наблюдая за мной, пока я нахожу свой ритм. Мои сиськи подпрыгивают при каждом моем движении, а его руки скользят от моей талии к груди, играя с моими сосками. Когда он берет один из них между большим и указательным пальцами, я запрокидываю голову и издаю хриплый стон. Если я чему-то и научилась за последние пару дней, так это тому, насколько они чувствительны во время секса. И Кейдж не упускает возможности напомнить мне об этом.


— Черт, Габбана, — рычит он. — Если бы только твой рот мог принять меня так.


Я тихонько стону, прижимаясь к нему.


— Эй, я пыталась.


Он ухмыляется и протягивает руку, чтобы разгладить мои морщинки.


— Я знаю, детка. Не волнуйся. Мы скоро избавимся от этого рвотного рефлекса. — Выгибая бедра, он оказывает на меня именно то давление, которое уже доводит меня до предела. — Ты будешь сосать меня, как будто ты для этого и создана.


— Да, — бормочу я, погрузившись в удовольствие. — Хочу, чтобы тебе было хорошо.


Низкий гул вибрирует в его груди.


— Ты делаешь. Такая хорошая девочка. Ты делаешь мне так хорошо, черт возьми.


Я так близка, буквально в миллиметрах от того, чтобы перепрыгнуть через грань и погрузиться в чистое блаженство, когда его телефон начинает звонить на тумбочке. Кейдж стонет и протягивает руку, чтобы нажать «игнорировать», даже не глядя, кто это. Он скользит рукой за мою шею и притягивает меня к себе для поцелуя. Его язык танцует с моим, и я так чертовски хочу освобождения, а телефон снова начинает звонить.


Звук, который исходит из горла Кейджа, опасен.


— Кто бы это ни был, я отрежу ему пальцы и не дам ему больше пользоваться телефоном.


Я не могу не смеяться, когда он протягивает руку и с опытным мастерством хлопает по телефону, сразу включая громкую связь.


— Что? — спрашивает он.


— У меня есть новости, которые, думаю, тебя заинтересуют, — голос Маттиа раздается в трубке.


Зная, как важна для Кейджа работа, я неохотно сдвигаюсь с него, но у него другие планы. Его руки крепко обхватывают мои бедра, и, приложив минимум усилий, он начинает поднимать меня и опускать, заставляя продолжать скакать на нем.


Он протягивает руку и выключает звук телефона.


— Тихо. Если он услышит от тебя что-нибудь, на что потом сможет дрочить, я буду доводить тебя до чертового предела снова и снова, но никогда не позволю тебе кончить.


Сжав губы в тонкую линию, я киваю и продолжаю скакать на нем, пока он возвращается к разговору.


— Я слушаю.


Мне приходится приложить все силы, чтобы оставаться тихой, пока его член трется о святой пучок нервов, и он знает об этом, наблюдая за мной. Маттиа, однако, совершенно не подозревает о том, что происходит на этой стороне разговора, и продолжает.


— Я не знаю, что ты сделал, кроме очаровательного представления перед церковью, конечно, но молодец, что бы это ни было, потому что отношения между Далтоном Форбсом и членами Братвы, похоже, испортились.


Я вопросительно поднимаю брови, услышав слова «очаровательное представление», но, как и следовало ожидать, Кейдж не делится информацией добровольно. Вместо этого он грубо тянет меня вниз и погружает в один из самых интенсивных оргазмов, которые я когда-либо испытывала. Когда он безжалостно пронзает мое тело, мой рот открывается, но Кейдж быстро закрывает его рукой, удерживая все звуки, не подходящие для прослушивания.


— Продолжай, — приказывает он.


Маттиа бормочет:


— Вчера вечером Форбс был замечен, когда он в ярости выбежал из одного из клубов Братвы с пакетом в руках, а сегодня утром Дмитрий и Владимир поспешили в аэропорт, чтобы сесть на первый рейс обратно в Россию.


— Это ничего не значит, — строго говорит Кейдж.


— Сначала я думал то же самое, — отвечает он. — Но надежный источник из клуба сказал, что в какой-то момент Дмитрий приставил пистолет к голове Далтона. Были сказаны слова о недоверии и о том, что Далтон не обладает всей той властью, в которую он верит. Если бы мне пришлось делать обоснованное предположение, я бы сказал, что произошло что-то, что разрушило доверие Дмитрия к нему.


На лице Кейджа расцветает широкая улыбка.


— Спасибо, Маттиа. Я буду на связи.


Он отбрасывает телефон, вешает трубку и переворачивает нас, так что теперь он нависает надо мной. Я вскрикиваю от внезапного движения, но он заглушает мой крик, снова прижимая свои губы к моим.


— Не могу поверить, что ты заставил меня продолжать, — шепчу я ему на ухо.


Слегка отстранившись, он улыбается мне, как ребенок в рождественское утро.


— Поверь мне, Габбана. Нет лучшего способа услышать эту новость, чем когда я глубоко в тебе.



Я лежала, растянувшись на диване, положив ноги на колени Кейджа. Вся я была полностью удовлетворена и измотана. За исключением, может быть, тех частей, которые все еще сжимаются, когда он проводит рукой по внутренней стороне моей ноги. И ухмылка, которая украшает его лицо, когда я кусаю губу, чтобы сдержать стон, говорит мне, что он точно знает, что делает.


Пытаясь отвлечься, я переключаю внимание на телевизор, как раз в тот момент, когда диктор переходит к другой теме. Мое внимание привлекает заголовок, бегущий по нижней части экрана.


Полиция все еще ищет жестокого убийцу.


— У нас в студии Нейт, который находится у русской православной церкви, где было обнаружено тело. Нейт, слово тебе.


Экран переключается на блондина, стоящего перед большой церковью с богато украшенными шпилями и сложными витражами, с микрофоном в руке.


— Спасибо, Мелани, — говорит он. — Почти две недели назад тело было обнаружено местным прохожим, и у полиции до сих пор нет четких зацепок, кто может быть виновен. Были разговоры о том, что это может быть связано с бандами, но это не подтверждено.


— Если вы подойдете сюда, — он подходит к большому дереву, стоящему перед церковью, — вы увидите дерево, к которому было прибито тело, в том, что полиция назвала одним из самых жестоких случаев нанесения увечий трупу, которые они когда-либо видели. Похоже, кто-то хотел послать сообщение и был готов на все, чтобы донести свою точку зрения.


Пока он продолжает давать зрителям номер телефона, по которому они могут позвонить, если у них есть какая-либо информация, я смотрю на Кейджа. Он остается спокойным, все еще сидя на диване и нежно потирая подушечкой большого пальца нижнюю часть моей ноги в носке.


— Твоя жестоко извращенная работа? — Я задаю вопрос, ответ на который уже знаю.


Его взгляд встречается с моим, и в нем мелькает искра чего-то, что я не могу определить.


— Это тебя пугает?


— А должно?


Он коварно улыбается, начиная подниматься по моему телу.


— О, тебе стоит быть в ужасе. Разве ты не слышала? Я — воплощение всех лучших кошмаров, детка.


Запуская пальцы в его волосы, я хватаю их и заставляю его посмотреть на меня.


— Докажи это. Заставь меня кричать.


Я смотрю, как он облизывает губы и медленно снимает мои шорты и трусики. Он дразнит и мучает меня каждым своим движением, и я чертовски наслаждаюсь этим. Все мое тело извивается от желания почувствовать его рот на себе, но он не торопится.


Он скользит губами по внутренней стороне моего бедра, его дыхание согревает мою кожу, пока он приближается к тому месту, где я хочу его видеть.


— Кейдж, — стону я.


Глубокий смех вибрирует в нем, когда я тяну его за волосы, и, ради всего святого, он смилостивился надо мной. Он начинает не медленно, а сразу втягивает мой клитор в рот, заставляя мою спину выгнуться над диваном. Я трусь об его лицо, пока он вылизывает меня, словно я его любимый десерт, и, черт возьми, это просто нечто.


Его талантливый язык.


То, как он точно знает, как согнуть пальцы внутри меня.


Как он доводит меня до грани, только чтобы оттащить меня от нее, когда он замедляется.


Мое тело буквально дрожит от сдерживаемого желания, когда голос Бени раздается из офиса Кейджа и разрушает то, что могло бы стать лучшим оргазмом в моей жизни — рекорд, который Кейдж ставит перед собой почти каждый раз, когда мы занимаемся сексом.


— Гости, Босс, — кричит он.


Кейдж рычит.


— Кто это?


— Нико.


— Ох, — отвечает он и снова прижимается ко мне, но Бени снова прерывает его.


— С ним Виола.


Это заставляет Кейджа остановиться и отстраниться.


— Дерьмо.


Мои брови поднимаются так высоко, что почти достигают линии волос.


— Кто такая Виола?


Вместо ответа он встает и идет на кухню.


— Нам понадобится вино. Очень много вина.


— Кейдж! — кричу я, пытаясь привести себя в порядок, но он только ухмыляется.


Как только я натягиваю одежду, открывается входная дверь, и по полу раздается стук каблуков.


Женщина, которая появляется из-за угла, такая же красивая, как я и ожидала увидеть под руку с Кейджем. Ее каштановые волосы ниспадают на плечи и заканчиваются чуть выше ее талии второго размера, которую плотно облегает платье от Chanel, которое она носит. Если бы я не была так занята размышлениями о том, кто она такая, я бы с удовольствием поговорила с ней о моде.


Нико входит следом за ней и чуть не врезается в ее спину, когда она останавливается и оглядывает меня с ног до головы. Кейдж, однако, кажется, не обращает на это внимания и наливает два бокала вина.


Лучше бы один из них был для меня.


— Ты обычно позволяешь своим похищенным пленникам свободно разгуливать? — спрашивает она его. — Ты в последнее время слишком расслабился, детка.


Кейдж бросает на меня взгляд на полсекунды, пока Виола пересекает комнату, направляясь ко мне.


— Она не обычная пленница.


Виола хмыкает.


— Я вижу.


Она не торопится, позволяя своим глазам блуждать по моему телу. Я не из тех, кто часто испытывает недостаток уверенности, но, стоя перед ней, я вдруг чувствую, что все мои недостатки и неуверенность выставлены напоказ.


— Извините, — прерываю я ее молчаливое изучение. — Кто ты?


— О, как невоспитанно с моей стороны. Виола Манчини. — Она представляется с улыбкой, протягивая руку, чтобы пожать мою. Однако в тот момент, когда я беру ее руку, она снова говорит:


— Невеста Кейджа.


У меня отвисает челюсть, и все тело замирает, когда из кухни доносится звук, как Кейдж выплевывает вино. Виола же просто гордо ухмыляется, поворачиваясь к Нико.


— Ну, это отвечает на твой вопрос, трахаются они или нет, брат.


— Ты помолвлен? — шиплю я Кейджу, когда он появляется из-за угла.


Его глаза темнеют, когда он пристально смотрит на меня.


— Это тебя удивляет?


Я наклоняю голову в сторону.


— В смысле, учитывая твой возраст, нет, но, учитывая, что твой рот все еще покрыт вкусом моей...


— О-кей, — говорит он, быстро подходя ко мне и протягивая мне бокал вина.


— Ссыкун, — говорю я, выпуская «с» с прищуренными глазами.


Углы его рта поднимаются вверх, когда он смотрит на меня, одновременно развеселенный и сытый по горло моим дерьмом.


— Теперь тебе лучше?


— Нет, — лаю я. — На самом деле, нет. Ты хочешь сказать, что последние две недели трахал меня всеми возможными способами, и все это время у тебя была невеста, а я узнала об этом, когда она случайно появилась, пока ты практически задыхался между моими ногами? — Я качаю головой и собираюсь уйти. — Нет. К черту это и к черту...


Рука обхватывает мое запястье, и меня быстро тянут обратно к Кейджу. Он держит бокал с вином двумя пальцами и ладонью прикрывает мне рот, чтобы я не могла говорить.


— Полегче, Габбана, — ругает он меня твердым тоном с ноткой мягкости. — Ты играешь ей на руку.


Я смотрю на Виолу и вижу, что она наблюдает за всем с самодовольным выражением лица.


— О-о.


Кейдж хмыкает:


— О, верно. Так, что ты там говорила?


— Я говорила, что у тебя еще есть работа, которую нужно закончить, — сладко протягиваю я.


Он смеется и не может сдержать улыбку, покачивая головой, и мы оба погружаемся в свой маленький мир.


— Ты – угроза.


— Я знаю.


Тем временем Виола смотрит на Кейджа, как на циркового артиста.


— Ты что, улыбнулся? — Она поворачивается к брату за разъяснениями. — Он что, улыбнулся?


Нико выглядит таким же удивленным, как и Виола.


— Думаю, да.


Кейдж, однако, только закатывает глаза.


— Как я уже говорил, Виола – сестра Нико и постоянная заноза в моей заднице. Я скорее женюсь на Бени.


Виола фыркает.


— Я обиделась.


— Ты и должна была обидеться, — отзывается он. — Что ты здесь делаешь, Ви?


— Ты в последнее время пропал. Я хотела посмотреть, что тебя так... — Она снова смотрит на меня. — ...отвлекает.


Увлечение этой женщины тем, с кем Кейдж сейчас спит или не спит, меня раздражает, и я хочу оказаться где угодно, только не здесь. Кейдж, должно быть, чувствует изменение в моем настроении, потому что, говоря, он незаметно проводит большим пальцем по моему запястью.


— Ох, отлично, — отвечает он бодро. — Значит, ты уже получила то, что хотела. Теперь можешь идти.


Как будто она привыкла к его отношению и не считает его ни капельки угрожающим, она улыбается ему и кладет руку на бедро.


— Ой, да ладно тебе. Прошло уже несколько недель, а до этого я целый год была в Италии. Ты же наверняка немного соскучился по мне.


— Ты переоцениваешь свою важность в моей жизни, — говорит он ей, но в его голосе слышится нотка насмешки. Между ними есть некая близость, и я не уверена, что хочу знать, насколько она глубока.


Я залпом выпиваю вино, почувствовав внезапную жажду, а затем надуваю губы, глядя на пустой бокал.


— Ну, если они остаются, нам понадобится еще вина.


Поправка: мне понадобится еще вина, но им не нужно это знать.


Кейдж улыбается мне и кивает, точно понимая, что я имею в виду.


— В винном погребе есть еще.


Ах, моя любимая комната в доме. Хотя, я бы сказала, что это было самое неудобное место для секса, но дополнительный стимул в виде возможности дотянуться и взять бутылку, когда мы закончили, сделал это стоящим.


Пока Виола уделяет внимание Кейджу, а Нико погружен в свои мысли, я тихо ускользаю и спускаюсь по лестнице. Кирпичные стены окружают комнату со всех сторон, а посередине стоит большой стол.


Там стоят шкафы с бокалами для вина, а на дальней стене — бутылки. Я не тороплюсь, позволяя своим глазам рассматривать каждую бутылку. Некоторые из них новые, а другие достаточно старые, чтобы стоить больше, чем машина. Лично я, пробуя все вина, которые мой дедушка позволял мне потягивать в последние несколько лет, всегда находила, что чем дороже бутылка, тем хуже она на вкус.


Но это мнение человека, который любит сладкое вино. Чем больше оно похоже на сок, тем лучше.


Взяв бутылку десертного вина из черники, я поворачиваюсь, чтобы направиться к двери, и чуть не натыкаюсь на Виолу. Я вздрогнула и отскочила назад, и бутылка вина выскользнула из моих пальцев. Виола быстро поймала ее, прежде чем она разбилась о плиточный пол.


— Извини, — усмехнулась она. — Я не хотела тебя напугать.


Я отдышалась и покачала головой.


— Ничего страшного.


Она вернула мне бутылку вина, и я поблагодарила ее, но прежде чем я успела пройти мимо, чтобы вернуться наверх, она остановила меня.


— Я надеялась, что смогу поговорить с тобой, — сказала она. — Ты знаешь... наедине.


Честно говоря, я бы лучше выщипала себе лобковые волосы пинцетом.


— Конечно. В чем дело?


Проводя пальцами по волосам, она ходит по винному погребу, пока говорит.


— Дело в Кейдже.


— А что с ним?


— Я немного беспокоюсь, что ты можешь не справиться, — говорит она мне. — Я понимаю. Он сильный. Он внушает страх. Он — воплощение секса. Но мир, в котором мы живем... он не место для такой девушки, как ты.


Я фыркаю.


— Такой девушки, как я? Ты ничего обо мне не знаешь.


— Конечно, знаю. Ты — Саксон Форбс. Ты выросла, не зная нужды, и всегда получала все, что хотела. А до недавнего времени самым мрачным и опасным событием в твоей жизни было спать без ночника. — Она перестает ходить по комнате и поворачивается ко мне. — Ты не принадлежишь нашему миру.


Ее слова задевают меня за живое, и я не осознавала этого, пока она не произнесла их вслух. Всю свою жизнь я боролась с чувством, что я не принадлежу этому миру, но за последние пару недель, которые я провела с Кейджем, действительно узнав, какой он на самом деле, эти мысли совсем не приходили мне в голову.


Я просто была собой.


— Слушай, я просто говорю, будь осторожна, — говорит она, не дожидаясь моего ответа. — Ты можешь немного развлечься и переспать с ним, если это поможет тебе скоротать время, но просто знай, что это все, что есть. Он трахается с тобой только потому, что ты здесь и это удобно.


— Ви? — зовет Нико с верхнего этажа.


— Иду! — кричит в ответ Виола, а затем улыбается мне. — Я так рада, что мы поговорили. Я бы не смогла жить с этим, если бы не предупредила тебя, а ты потом обиделась.


Когда она проходит мимо меня, часть меня думает, что можно ее пропустить. В конце концов, она уходит, и это похоже на спор, который нужно вести с Кейджем. Но прежде чем я успеваю остановиться, я кладу руку ей на плечо и говорю тихо, на случай, если Нико слышит.


— Знаешь, наверху я думала, что мне показалось, но теперь я понимаю, что это не так. — Теперь, когда я привлекла ее внимание, я делаю шаг назад и ухмыляюсь ей. — Кейдж знает, что ты в него влюблена? Или этот фантастический мир предназначен только для тебя?


Ее тело напрягается, когда я ее вызываю, и она не знает, что делать.


— Это смешно. Я не...


— Не пытайся отрицать это, — говорю я, махнув рукой. — Я вижу насквозь твою маленькую игру. Ты представилась его невестой и сделала вид, что это шутка, хотя на самом деле тебе нравится, как это звучит. Ты жаждешь этой маленькой частички пространства, где можешь притворяться, что у тебя и Кейджа есть будущее.


Ее лицо краснеет, и она выглядит готовой вырвать мне волосы. Я наслаждаюсь тем, что до нее добралась, имея достаточно опыта с такими же злыми девчонками, как она. Но, как и все остальные, она быстро приходит в себя. Она напевает и улыбается мне, как будто уже знает, что победила, и делает это только из жалости.


— Позволь мне прояснить одну вещь, — говорит она. — Единственное, что постоянно в жизни Кейджа, — это Семья. Он не заводит отношений. Не воспринимает женщин всерьез. Черт, этот человек даже не верит в любовь, потому что никогда ее не испытывал. Единственное, что когда-либо привлекало и будет привлекать его внимание, — это работа и Семья. Семья, частью которой являюсь я. А не ты и твой предатель-отец. Так что даже не думай, что тебе есть место за этим столом. — Подойдя ближе, она прижимается плечом к моему и приближает рот к моему уху. — Ты скоро уйдешь.


Она проталкивается мимо меня и направляется к лестнице, а я сжимаю горлышко бутылки так крепко, что боюсь, она может разбиться.


Все в ней меня бесит. Ее самодовольная манера. То, как она ведет себя, будто знает все о Кейдже, включая его будущее. И больше всего то, что она может быть права. Не то чтобы все ее заявления не приходили мне в голову. Черт, эти опасения практически живут там, но слышать это от нее — совсем другое дело. И мне это, блять, не нравится.


Сделав пару глубоких вдохов, я поднимаюсь по лестнице и иду прямо на кухню. Кейдж смотрит на меня, приподняв одну бровь, когда я бросаю бутылку на стол и хватаю штопор.


— Скажи, что она ушла, пожалуйста.


Он прислоняется к дверному проему кухни и смеется. — Не понравилась Виола, я правильно понимаю?


Я резко разворачиваюсь и пронзаю его одним лишь взглядом.


— Эта женщина — сатана на высоких каблуках. И клянусь Богом, если я еще раз услышу, как она говорит что-то о нашей сексуальной жизни, как будто она имеет право на нашу личную информацию, я отломаю ей каблук и воткну его ей в глазницу.


Потрясенный, Кейдж сжимает губы и осторожно делает несколько шагов ко мне. Когда он подходит достаточно близко, он вырывает штопор из моей смертельной хватки и кладет его на стол. Обхватив меня за талию, он поворачивает меня к себе и прижимается ко мне.


— Она всегда так делает, — спокойно говорит он. — Она проникает под кожу людям и впрыскивает свой яд. Она так делает уже много лет.


— Ну, она может пойти на хрен, — рычу я, теряя свою решительную позицию, которую я занимала до того, как он вторгся в мое личное пространство. — И ты тоже, за то, что не предупредил меня о ней, когда она пришла, мистер «Нам нужно вино».


Он откидывает голову назад и громко смеется.


— Ладно, справедливо. Позволь мне загладить свою вину.


От его угрюмого тона у меня сжимается сердце.


— Что ты имеешь в виду? Лучше бы это было что-то хорошее.


— Ты сказала ранее, что у меня есть работа, которую нужно закончить. — Он зацепляет пальцами пояс моих шорт. — И я ненавижу ничего больше, чем незавершенные дела.


Через несколько секунд мои шорты и трусики снова лежат на полу, и я игриво визжу, когда он поднимает меня и сажает мою голую задницу на стол. Он опускается на колени, и на этот раз он знает, что не стоит дразнить меня, и сразу же начинает лизать мою киску.


— Ох, трахни меня, — выдыхаю я.


Он гудит, посылая вибрацию прямо туда, где я этого хочу.


— Терпение, детка, мы дойдем до этого.


Когда он вставляет в меня два пальца и ловко двигает языком, я теряюсь в нем и в волшебных вещах, которые он со мной делает. Как будто в этом мире существуем только мы — пока это снова не разрушается.


— Это не может быть гигиенично, — Нико звучит озадаченно.


Я резко поворачиваю голову к дверному проему и вижу Нико, стоящего там, а Виола — всего в нескольких шагах за ним. Я ожидаю, что Кейдж остановится или хотя бы сделает паузу. Я даже пытаюсь оттолкнуть его голову, но он не поддается. Он ни секунды не колеблется, достает из блока ножей первый попавшийся и бросает его через комнату в Нико.


— Боже, у кого-то проблемы с гневом! — кричит он, уворачиваясь от ножа. — Я ухожу. Просто забыл ключи.


Нико берет их с прилавка и направляется к двери, а Виола продолжает смотреть на меня. Она даже не пытается скрыть свой гнев, сжимая челюсть и кулаки.


Если бы она не вела себя как стерва в винном погребе, я бы, может, пожалела ее. Но вместо этого я торжествующе ухмыляюсь, машу ей пальцем, а потом издаю порнографический стон и притягиваю Кейджа ближе, за волосы.


И когда я снова открываю глаза, ее уже нет.





Подва «Пульса» всегда был для меня особенным местом. Это первая собственность, контроль над которой я взял, когда Рафф начал позволять мне занимать свое место. Здесь я совершил свое первое убийство. И это место, где я избавил мир от таких подонков, как Брэд Палмер — мудака, который думал, что может распоряжаться Саксон, будто она его собственность.


Наверху гремит музыка, танцпол заполнен посетителями клуба, пьяными в стельку и наслаждающимися жизнью, и все они не ведают о том, что происходит под ними. Тем временем мы с людьми собираемся на встречу. Мы все сидим вокруг стола для переговоров, готовые обсудить наш следующий шаг. Я думал провести эту встречу у себя дома, но если все пойдет туда, куда я предполагаю, я хочу, чтобы Саксон была вне пределов слышимости.


Последние пару недель мне нужно было побыть одному. Мне нужно было, чтобы прошел кайф от убийства Евгения, прежде чем я отправлюсь в кровавый рейд по России в поисках остальных ублюдков. И, что более важно, мне нужно было позволить себе потеряться в черноволосой богине, которая преследовала мои сны годами.


— Итак, на чем мы остановились? — начинаю я.


Бени отвечает первым, так как в последнее время он взял на себя наблюдение за Далтоном.


— От Форбса все относительно тихо, если не считать неудачной попытки сжечь это место дотла.


Мои глаза расширяются.


— Прости, он что сделал?


— Это было через несколько дней после того, как, похоже, у него все пошло наперекосяк с Братвой. Он поджег один из мусорных баков в переулке и несколько кусков мусора у двери. Не думаю, что он учел тот факт, что само здание огнеупорно. — Бени откидывается на спинку стула и усмехается, будто находит это забавным.


— Почему я слышу об этом только сейчас?


Он пожимает плечами.


— Это было несущественно, а ты был... занят.


Ах.


— И с тех пор ничего? А что насчет Братвы?


— Если мне нужно предположить, я бы сказал, что его жизни угрожали, — говорит Бени. — Он избегал всех их местных тусовок и, кажется, мечется с той ночи, когда принес посылку Дмитрию.


— Какую посылку? — переспрашивает Раф, и вот тут-то, блин, мы и влипли.


Я собираюсь сменить тему, желая рассказать Раффу о том, что я сделал или делал, наедине, но у Нико другие планы.


— О, ты не слышал?


Я сжимаю край стола, и моя челюсть сжимается, но он защищен папочкой, по крайней мере в этой комнате.


Рафф переводит взгляд с Нико на меня.


— Не слышал чего?


Нико гордо улыбается.


— Кейдж лишил Принцессу девственности и велел Бени подбросить окровавленную простыню в пентхаус Далтона.


Человек, который помог меня вырастить, выглядит застигнутым врасплох и немного рассерженным, когда поворачивается ко мне.


— Это было частью плана?


Вздыхая, я опираюсь локтем на стол и сжимаю переносицу.


— Нет. Чего твой наглый сын не знает, так это того, что Далтон согласился отдать Саксон Дмитрию Петрову, как только вернет ее. Лишив ее девственности, я сделал ее никчемной для этого подонка.


— Как галантно с твоей стороны, — тянет Нико. — А каждый последующий раз был чем? Убедиться, что ее плева остается разорванной?


Я встаю, мой стул отлетает назад, и собираюсь броситься через стол, когда Бени встает у меня на пути. Нико, однако, сидит с довольной улыбкой на лице. С детства его любимое хобби — выводить меня из себя. В этом он похож на свою сестру. Ему лучше надеяться, что это не будет стоить ему жизни.


— Полегче, Манчини, — рычу я. — Единственная причина, по которой ты еще жив и терпим, это то, что я слишком уважаю вон того человека, но всему есть предел. Он не сможет защищать тебя вечно.


Он смотрит на своего отца, который, кажется, холоден к нам обоим, но особенно к нему, и улыбка мгновенно исчезает с лица Нико. Когда мой адреналин начинает утихать, Бени пододвигает мой стул обратно. Я сверлю Нико взглядом, садясь обратно и сосредотачиваясь на текущей задаче.


— Маурисио, ты изучил то, о чем я просил?


Кивая, он открывает папку перед собой.


— Да, и мы не будем раскрывать мои методы или тот факт, что мне удалось получить копию завещания, но мы были правы. В случае, если что-то случится с Далтоном Форбсом, все переходит к его жене, Скарлетт Форбс.


Чезари выглядит довольным, расслабляясь.


— Тогда решено. С русскими вне игры и Далтоном, просто одинокой занозой в заднице, ничто не мешает нам избавиться от него.


Роман соглашается с ним, и когда я смотрю на Бени, я вижу, что он пытается прочесть выражение моего лица. Не найдя там того, что ищет, он коротко кивает и оставляет меня, чтобы оформить все официально.


— Рафф? — спрашиваю я, и он откладывает свои чувства в сторону на мгновение. — Сможешь ли ты убедить Скарлетт подписать все документы, как только они окажутся в ее владении?


Он вздыхает.


— Не вижу причин, почему нет. У нас с ней были прекрасные воспоминания о ее отце, пока он был в больнице, так что я уверен, она прислушается к тому, что я скажу. Ее просто нужно будет заверить, что о ней и ее детях позаботятся.


— Она семья, — заверяю я его. — С ней всегда будут обращаться соответственно.


Нико фыркает:


— Прямо как в «Сладком доме Алабама», тебе не кажется?


Он, блядь, напрашивается, и лезвие в моем кармане становится слишком соблазнительным, но на этот раз не я его одергиваю.


— Николас, — рявкает Рафф. — Нравится тебе это или нет, но Кейдж — Дон этой организации, и ты будешь относиться к нему с уважением. Я не позволю тебе порочить имя Манчини.


Роман прижимает кулак ко рту, скрывая усмешку, в то время как Нико выглядит как маленький ребенок, которого только что поставили в угол. Я молча киваю в знак благодарности Раффу, зная, что хотя это и ненадолго, это сделает остаток встречи сносным.


— Хорошо, — говорю я с окончательностью. — Мы с Бени решим, как лучше всего это сделать, а затем соберемся снова, чтобы обсудить.


— Желательно где-нибудь подальше от Скарлетт и Кайли, — просит Рафф.


— Конечно, — соглашаюсь я. — Я бы никогда не стал рассматривать то, что могло бы подвергнуть риску кого-либо еще.


Все за столом соглашаются, и с завершением встречи я встаю и немедленно выхожу из комнаты. Последнее, чего я хочу — остаться наедине с Раффом, чтобы объяснять, почему я трахаю ту, кого трогать запрещено. Или, что еще хуже, слушать очередное умное замечание Нико и поддаться искушению выпотрошить его как рыбу.



Уже за два часа ночи, когда я наконец добрался домой. Пока Бени взял вертолет, я предпочел поехать на машине — один. Реальность того, что произошло сегодня вечером, давит на меня сильнее, чем я ожидал. Далтон Форбс — предатель-мудак, который думает только о себе, и я ни секунды не сомневаюсь, что мир станет лучше без него. Но часть, которая удивляет меня, часть, которая является настоящим шоком для моей системы, — это комок беспокойства в груди от того, как Саксон на это отреагирует.


Я вхожу в свою комнату и вижу ее, крепко спящую в моей кровати, одетую только в одну из моих футболок. Моей новой привычкой стало говорить себе, что она в моей кровати значительно облегчает утренний секс, потому что реальность этого — не то, с чем я готов иметь дело. Не сейчас и уж точно не в ближайшее время.


Сбросив одежду, я забираюсь в кровать. Когда мое тело погружается в матрас, Саксон поворачивается ко мне и кладет голову мне на грудь. Будто ее тело жаждало контакта с моим. В мертвом сне она инстинктивно тянется ко мне.


И единственное, о чем я могу думать, закрывая глаза, — я надеюсь, что в конце всего этого она не возненавидит меня.



Я сижу на диване, наблюдая, как Саксон пытается научить Бени танцу из TikTok, чтобы произвести впечатление на его дочь. Честно говоря, не знаю, что я нахожу более забавным — отсутствие танцевальных навыков у Бени или разочарованное выражение лица Саксон каждый раз, когда он ошибается. Черт, я даже не учусь, а мне кажется, я уже мог бы это сделать. Ни за что на свете я, однако, не буду пытаться.


— Камикадзе, в миллионный раз, я хрен знает, что такое «воу», но я делаю именно то, что ты мне говоришь, — бесстрастно произносит Бени.


Его прозвище для Саксон задевает во мне горькую струну, учитывая, что он придумал его, когда она чуть не убила себя у меня на глазах, но я терплю. Их дружба меня забавляет, и если есть человек, которому я доверю свою жизнь, так это ему.


Саксон вздыхает и плюхается на диван.


— Думаю, тебе, возможно, просто придется удивить ее конфетами. Сколько ей, кстати?


— Семь, — отвечаем мы с ним в унисон.


Ее глаза загораются, но в них также проскальзывает грусть.


— Того же возраста, что и Кайли. Точно конфеты. О! И поп-ит.


Бени смотрит на нее так, будто она сошла с ума.


— Какого хрена такое поп-ит?


Мой телефон вибрирует в кармане, и пока Саксон занята объяснением Бени современных игрушек, я проверяю его. Как только я вижу имя Виолы, я уже знаю, о чем речь, и это не тот разговор, который я хочу вести.


ВИОЛА: Ты просил предупреждать в следующий раз, когда я собираюсь приехать. Это мое предупреждение. Буду в шесть.


Тьфу. В прошлый раз, когда она была здесь, Саксон чуть не захотела кастрировать меня. Если я позволю ей снова появиться так скоро, есть большой шанс, что мы все закончим в крови от рук девушки, которая не осознает, насколько она смертоносна. Но Виола — кто угодно, только не послушная. Даже если я скажу ей нет, она все равно приедет.


Есть только один способ избежать всего этого.


КЕЙДЖ: L'Artusi. Полседьмого. И вторую половину оставь дома.


Я убираю телефон обратно в карман и поднимаю взгляд, чтобы увидеть, как Саксон улыбается мне. Наши взгляды встречаются, и в воздухе между нами витает что-то. То, чего мы оба любой ценой избегаем.


Ее внимание отвлекается от меня, когда Бени показывает ей фотографию своей дочери, но мой взгляд остается на ней и на том, как ей удается заставить всех полюбить себя.


Всех, кроме Виолы, конечно.



Этот ресторан — жемчужина в итальянском сообществе. Высококачественная еда, приготовленная лучшими поварами в округе. Он напоминает мне одно местечко, которое я обнаружил в глуши Западной Вирджинии. Я возвращался с похорон, когда попал в снежную бурю. Мне удалось найти дорогу в этот маленький итальянский ресторанчик, владельцы которого раз в год возили всех своих сотрудников в Италию. И еда там была изумительной.


Это место похоже: их декор создает ощущение, будто ты только что сошел с улиц Венеции. Стены светло-зеленого и коричневого цветов украшены фресками с лучшими местами Италии. В углу играет оркестр, и все место пахнет как типичный итальянский дом — божественно. У меня слюнки текут, как только я вхожу.


По крайней мере, я смогу поесть вкусной еды, пока имею дело с «Сатаной на каблуках».


Бени заходит следом за мной, и проходит всего несколько секунд, прежде чем я замечаю Виолу... и Нико.


— Привет, любовь моя, — приветствует она меня. — О, и Бени. Какое удовольствие.


Он уважительно кивает ей и садится рядом со мной, пока Виола наклоняется ближе.


— Ты привел охрану? — осуждающе спрашивает она.


Я одариваю ее знающим взглядом.


— У меня было предчувствие, что ты приведешь Нико, несмотря на мою просьбу не делать этого. Поверь мне, Бени здесь для его защиты, а не моей.


— Справедливо, — соглашается она. — Где твоя девушка? Я надеялась, что ты приведешь ее.


Конечно, надеялась. Если Виола чем-то и питается, так это способностью манипулировать людьми. Именно поэтому я держал ее подальше от моего дома сегодня вечером. Скорее всего, Саксон скоро меня возненавидит. Нет смысла ускорять этот процесс.


— Сразу к делу, как я погляжу, — бормочу я. — Не то чтобы это твое дело, но она в моем доме. Подальше от тебя.


Откинувшись на спинку стула, она мычит.


— Я немного удивлена, что ты еще не избавился от нее. Ну, знаешь, раз план изменился и она больше не нужна.


Мои глаза сужаются.


— Саксон и каким бы хреном ни был план тебя не касаются. Бери пример со своей матери и продолжай делать мужа счастливым. Ой, подожди...


Это удар ниже пояса, так как Виоле двадцать восемь, а Рафф до сих пор не разрешает ей выйти замуж, но она переступает границы, и ей нужно знать свое место. Тем не менее, это одна из ее немногих уязвимостей.


— Или, может быть, ты просто погряз, — огрызается она в ответ, в ее тоне звучит яд.


— Ладно, — примирительно говорит Нико. — Давайте не будем рвать друг другу глотки. Моя сестра всего лишь предположила, что, возможно, пришло время отпустить девчонку на свободу. Она больше не нужна.


Виола морщит нос.


— Не совсем то, что я предлагала, но, думаю, сойдет.


Игнорируя ее, я усмехаюсь Нико.


— Пару недель назад ты хотел ее смерти.


Самодовольная усмешка на его лице вызывает у меня желание врезать ему, и это еще до того, как он открывает рот.


— Я хотел посмотреть, есть ли у тебя на это смелость. И я был прав. Нет.


Когда я делаю движение, чтобы встать, Бени кладет руку мне на грудь и оглядывает зал, напоминая, что мы в переполненном ресторане. Я снова сажусь и делаю глубокий вдох, сдерживая гнев.


— Посмотри на себя, — указывает Виола. — Обычно ты самый спокойный человек в комнате, но как только речь заходит о ней, ты готов перерезать глотку каждому.


— Только ему, — парирую я.


Я уже говорил это раньше и скажу снова: если бы не Рафф, Нико уже давно был бы вычеркнут из моего списка. Парень думает, что у него больше власти, чем есть на самом деле, и у него недостаточно мозгов, чтобы понять, что он расходный материал.


Я делаю глоток воды, затем сосредотачиваю все внимание на двух отпрысках Манчини.


— Саксон остается, пока я не скажу иначе.


Нико закатывает глаза, а Виола выглядит раздраженной. Она скрещивает ноги и держит бокал вина в руке, бросая на меня осуждающий взгляд.


— Ты осознаешь, в какую опасную игру играешь? — спрашивает она. — Ты трахаешь девушку, которой управляют стокгольмский синдром и проблемы с папочкой. Вот почему она спит с тобой и расхаживает по твоему дому, будто это нормально. Это ни к чему не приведет, и даже если бы и привело, ты правда думаешь, что она захочет иметь с тобой дело после того, как ты убьешь ее отца?


— Она ненавидит своего отца, — огрызаюсь я.


Виола фыркает с усмешкой.


— Может быть, но обижаться на кого-то и быть спокойной по поводу его убийства — две совершенно разные вещи.


Каждый ее аргумент — удар в грудь. Я знаю, что должен прислушаться к ней. Виола может быть безжалостной стервой, но она всегда была умна — в отличие от своего собрата по утробе. Саксон была запретным плодом с самого начала, и то, что я позволил себе насладиться им, ничего не меняет. Суровая правда в том, что отношения между нами начались при отчаянных обстоятельствах с обеих сторон.


— Я лишь говорю, к чему ждать, — продолжает Ви. — К тому же, в последнее время ты не в своей тарелке. Ты даже перестал прилагать столько усилий к поискам Владимира и Дмитрия.


Ладно, это неправда.


— Твой информатор поставляет дерьмовые сведения. Они убежали обратно в Россию, поджав хвосты.


Она многозначительно смотрит на меня.


— Кейдж, которого я знала, был бы на три шага впереди и сбил бы их самолет к чертовой матери.


Я сохраняю невозмутимое лицо, но бросаю молчаливый взгляд на Бени, потому что самое ужасное во всем этом — у нее есть веский аргумент.



Прогулявшись по улицам Нью-Йорка больше часа без какой-либо ясности в голове, чем когда я ушел из ресторана, я наконец сдаюсь и иду в единственное место, куда мне следовало пойти с самого начала. Поднимаясь на крыльцо и поднимая руку, чтобы постучать в дверь, я чувствую, что признаю поражение, но я знаю, что именно здесь мне и нужно быть.


Бени ждет в машине позади меня, потому что, в отличие от Виолы и Нико, он знает, что это разговор, который его не касается. Если бы эти двое могли взять с него пример и поучиться; их было бы гораздо легче терпеть.


Рафф открывает дверь и тепло мне улыбается, хотя я понимаю, что он уже знает, зачем я здесь. Вот почему он не пытался задержать меня на встрече на днях и почему не звонил, требуя, чтобы мы поговорили обо всем. Он знал, что со временем я приду к нему сам.


— Заходи, сынок, — говорит он мне и открывает дверь пошире, впуская меня внутрь.


Я захожу в дом, где провел половину детства, и он все еще ощущается таким же. Это горько-сладко, на самом деле. С одной стороны, я так благодарен, что, потеряв обоих родителей в столь юном возрасте, у меня все еще было место, которое я мог назвать домом. Но с другой стороны, я ненавидел, что это место никогда не казалось мне домом. Два человека, живущие здесь, любят меня как родного, но я им не родной. Хотя я никогда не скажу этого Раффу — он бы разорвал меня на части за одну только мысль об этом.


Мы вдвоем садимся в гостиной, и он уделяет мне все свое внимание.


— Итак, ты и Саксон, — говорит он.


Вздыхая, я наклоняюсь вперед и упираюсь головой в ладони.


— Я и Саксон.


— Я имею в виду, не могу сказать, что меня не беспокоило, что это случится. Она всегда была для тебя особенной, даже когда ты не хотел этого признавать. — Он усмехается. — Черт, даже Сайлас это видел.


— Знаю. Он много раз читал мне лекции о том, что она под запретом и я должен держаться от нее на расстоянии пятидесяти футов всегда, иначе он буквально кастрирует меня.


Рафф фыркает.


— Как думаешь, что бы он сделал с тобой сейчас?


Даже одна только мысль заставляет меня содрогнуться. Если бы он знал, что я сделал с его невинным диким цветочком за последние несколько недель, не считая самого похищения, он бы поджег меня, просто чтобы согреться.


— Знаю, — отвечаю я. — Черт. Знаю. Это никогда не должно было зайти так далеко.


Он тянется и берет свой стакан с бурбоном.


— Ты умный человек, Кейдж. Ты должен был понимать, что сильно рискуешь, когда сделал это в первый раз, независимо от твоих мотивов.


Мысль, которую он высказывает, ясна, и она верна, но ничто никогда не заставит меня пожалеть о решении лишить ее девственности. Зная, что бы с ней случилось, если бы я этого не сделал... у меня желудок сжимается от одной мысли. Жизнь мафии — не та, которой кто-либо из нас желал для нее, включая меня самого. Но жизнь в Братве? Для женщины? Это хуже смерти.


— Послушай, — продолжает он. — Я не говорю, что это должно прекратиться. Ты взрослый человек, способный принимать собственные решения. Моя единственная забота — будущее Семьи, и на данный момент оно зависит от решения проблемы с Далтоном.


— И она будет решена, — заверяю я его.


— Будет? — Рафф внимательно смотрит на меня. — Сможешь ли ты убить его без колебаний и без мыслей о чувствах Саксон по этому поводу?


Если бы кто-то другой спросил меня об этом, я бы разозлился. Сомневаться в моей способности сделать то, что должно быть сделано, — это прямое неуважение и наказуемое преступление, именно поэтому даже Бени не пытался спасти Нико, когда я чуть не набросился на него в ресторане. Но Рафф просто заботится обо мне.


Обо всех нас.


Вместо ответа я опускаю голову и выдыхаю, медленно кивая. Он не говорит больше ни слова, пока я встаю и направляюсь к выходу. Влажность в воздухе такая густая, что можно захлебнуться, но не это затрудняет дыхание.


Мне хватает времени только дойти от крыльца до машины, чтобы оцепенение улеглось. То же самое, что спасло меня, когда я нашел безжизненное тело матери, и снова, когда я видел, как убили отца. То, что делает меня жестоким и безжалостным убийцей, которым я являюсь — полностью мертвый внутри. И вот так, больше ничего не имеет значения.


Ничего, кроме Семьи.


К тому же, она скоро возненавидит меня. Нет смысла затягивать.



Я сижу за столом, просматривая записи с камер наблюдения и изучая распорядок дня Далтона лучше, чем свой собственный, когда голос Саксон разносится по дому — и, черт возьми, она зла. Звук ее шагов становится громче по мере того, как она приближается к моему кабинету, пока в дверях не возникает этот 152-сантиметровый сгусток огня и дерзости. Бени быстро появляется позади нее, но я поднимаю руку, останавливая его.


— Серьезно? — спрашивает Саксон. — Ты даже не мог закончить это дерьмо сам? Пришлось послать своего парня сделать это за тебя?


— Другие дела требовали моего внимания. К тому же, ты получаешь именно то, что хотела. — Я пожимаю плечами. — Не вижу проблемы.


— Куда мне, по-твоему, идти? — требует она. — Обратно к отцу, который бросил меня на произвол судьбы?


Пока он еще жив.


— Это не моя проблема.


Ей не нужно знать, что за ней будут следить мои люди круглосуточно, пока угроза не будет устранена. Важно, чтобы она считала, что мне нет до нее дела.


Она замолкает и смотрит на меня так, как всегда смотрела — будто я шифр, который она пытается разгадать. На этот раз я смотрю на нее с полным безразличием, и только тогда она видит во мне того злодея, которым я на самом деле являюсь.


— Ты трус, — выплевывает она. — Бесхребетный, слабый кусок дерьма, который думает, что наличие власти делает его мужчиной.


Смешно, смотреть, как она пытается задеть меня своими оскорблениями. Будто я в жизни не слышал ничего хуже. Но ради того, чтобы вытащить ее из этого мира и вернуть в жизнь элитной принцессы, где ей и место, я играю роль.


Ее глаза расширяются, когда я встаю со стула, крепко сжимая в руке свой выкидной нож. Она тяжело сглатывает и терпеливо наблюдает, как я пересекаю комнату. Даже Бени выглядит обеспокоенным за ее безопасность. И возможно, ему есть о чем беспокоиться.


— Ты не знаешь, с кем связалась, маленькая девочка, — рычу я.


Она фыркает.


— Я была не такой уж маленькой, когда ты ел мою киску на завтрак, обед и ужин.


— Ага, что ж. Любая хорошая еда в конце концов черствеет.


Бени издает сдавленный звук, будто ждет, что она перережет мне яремную вену, а Саксон выглядит так, будто действительно может. Ее лицо становится яростно-красным, челюсть сжимается. Если присмотреться, можно увидеть, что все ее тело дрожит, кулаки сжаты по бокам. Взгляд, которым она меня одаривает, мог бы заставить мужчину упасть на колени и молить о прощении. Но мне нужно, чтобы это сработало.


Мне нужно убедиться, что она выйдет за эту дверь и никогда даже не вспомнит обо мне.


— Я не знаю, что ты думала это было между нами, но ты ошибалась. — Ложь льется с моих губ легко, но привкус у нее горький. — Ты. Ничего. Не значишь. Так что забери последнюю каплю достоинства, которая у тебя осталась, и уходи.


Саксон остается совершенно неподвижной. Ни единого движения. Ни слова с ее губ.


Она должна бежать прямо сейчас.


Какого хрена она не бежит?


— Убирайся! — кричу я, заставляя подпрыгнуть и ее, и Бени. — Чего ты ждешь?


Наши взгляды встречаются. Пронзительные голубые глаза смотрят на меня в ответ — идеальная смесь полумертвой внутри и проклинающей меня в ад. И не отводя взгляда, я понимаю, что слегка сдаюсь, рявкая приказ Бени.


— Выйди.


Он звучит болезненно, разрываясь между послушанием и желанием остаться и защитить Саксон.


— Босс...


— Бениамино, — реву я. — Сейчас же!


Разочарованно вздыхая, он закатывает глаза и наконец сдается. Как только он исчезает из виду, я со всей накопленной злостью захлопываю дверь. Саксон на мгновение закрывает глаза, чтобы прийти в себя, но я не даю ей этого шанса, прижимая ее к стене.


Проведя ножом по ее шее, я так близко, что вижу ее пульс и чувствую каждую ее эмоцию.


Замешательство.


Боль.


Страх.


— Мне следует перерезать тебе глотку, — говорю я ей. — Позволить тебе истечь кровью на моем полу, пока я буду трахать твой труп.


Она снова открывает глаза, и, клянусь, в них огонь. Тот же огонь, что был, когда я впервые ее увидел. Тот же огонь, что был, когда она сюда попала. Этот огонь и заставил меня попасть под ее чары, и это единственная причина, по которой она сейчас не мертва.

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги