Страх

IV.

Вечером к Заметову зашел его сосед и приятель, капитан Родаков.

— Едем в „Фарс“. Преотличная по нынешнему времени штука. Смеешься. Немного — даже много — сала, и ни о чем не думаешь!

— Что идет?

— А не знаю! Гадость какая нибудь. Я просто надумал. Дома скука; в клуб ехать — продулся. Вот и надумал. Едем!

— Нет, — решительно отказался Заметов, — и тебе не советую....

— Почему?

— Так. Нам теперь на людях неудобно.

— Вот чудак! — и Родаков хлопнул рукой о колено, — эк, тебя напугали! во первых, мы не того полка; а во вторых, люди-то тоже не бешенные. С чего им на меня бросаться? Так не едешь?

— Нет! скажи мне, подпоручик Холоднев у тебя в роте?

— У меня.

— Что он за человек?

— Славный парень, только не военный. Не знаю, зачем и пошел по нашей линии. Дисциплина ему несродна; сентиментален, мечтателен и читает много. Я его сначала в школу нарядил, а теперь убрал. И сам влетит, и меня подведет. Так не едешь? — он ткнул папиросу в пепельницу и встал, поправляя портупею шашки.

— Нет.

Родаков ушел.

„Вот ведь, не думая сказал, а сказал до обидного правду, — подумал Заметов, возвращаясь из передней; — действительно, есть в нас нечто специально военное и в ком этого нет, тот не наш. И во мне, значит, есть это; иначе не служил бы я уже 12-й год. А если есть это особенное, то и рознь есть и теперь она во вражду обратилась. Да, есть военные и невоенные!“ и Заметов покачал головою.

Странно, что ни о чем этом он раньше и не думал. Ходил на учение, на караулы, на парады, говорил „слушаю“ и „распекал“, веселился, занимался и считал за „честь“ служить в своем полку. Когда объявилась война, он ни минуты не колебался идти, если позовут. Когда выяснилась возможность идти за заставы и, быть может, расстреливать рабочих и народ, он совершенно не задумывался над этим; когда стали повторяться случаи нападения на офицеров, он даже не обсуждал их.

А теперь, после пережитого им глупого страха, все эти вопросы вдруг встали перед ним и не дают ему покоя.

Ему вдруг вспомнилось милое, задорное личико одной барышни, которая настойчиво спрашивала его:

— Стреляли бы вы, если-бы вам приказали?

Он отделался тогда шуткою, ответив смеясь:

— Я командир и сам не стреляю....

Что-бы теперь он ответил этой барышне?...

Он нервно прошелся по комнате и сел к пианино.

Надвинулись сумерки и густыми тенями затянули углы.

Заметов стал перебирать клавиши, а в голове его проносился ряд беспокойных вопросов.

— Дома? — услышал он в передней знакомый голос.

— Дома! — радостно отозвался Заметов, опустил крышку пианино, осветил комнату и пошел навстречу входящему гостю.

V.

Это был полный мужчина со светлой окладистой бородой и вытаращенными глазами.

— Саша! ну, здравствуй! — сказал он сиповатым голосом, целуясь с Заметовым, — жена тебя целует и зовет навестить ее.

— Когда приехали?

— Третьего дня, — ответил гость, бросая на стол шарф и шляпу, — если-бы ты знал, что за гадость!

Он махнул рукою и тяжело опустился в кресло.

— Ну, рассказывай! я сейчас чаем скомандую. — Заметов распорядился и вернулся в комнату.

Гость медленно раскуривал сигару.

— Ну, говори!

Гость выпустил струю дыма.

— Две недели прожили и все время дрожмя дрожали. Вот и весь рассказ! приехали и сейчас нам соседи стали передавать, что было. Приходят это их делегаты и говорят: „так и так, на такое-то число к вам будем!“ — и являются! амбары открывают, ригу, и все к себе; а помещик сидит и дрожит. Такого не трогают. Хрюмин, — помнишь его? — вздумал защищаться и выстрелил. Его убили, а усадьбу, сожгли. Прямая пугачевщина!

— И ты видел? у тебя были?

— Нет. Это до нашего приезда было. Сначала общая паника, а потом одумались: войска позвали. Ну и все, как надо. Передрали их всех за милую душу; что осталось — отняли; кого надо — в острог упекли и смирили. Мы приехали, так у нас казаки стояли. — он два раза пыхнул сигарою и плотнее сел в кресло.

— При вас, значит, уже тихо было?

— Тихо-то тихо, да от этой тихости мороз по коже. Прежде они к тебе и за советом, и за помощью, и в крестные зовут. Чувствуешь, что среди своих. А теперь.! Встретится — отвернется. Промеж себя сходки. В лесу, на реке, по дороге только и слышишь: „вставай, поднимайся“ или: „отречемся“! Ей Богу, мальчишки орут! Прежде мы и к соседям, и пикничек, на реку или в лес, а теперь едешь и казаки с тобою. Вот тебе и деревня, и лоно природы!

— А сестра что?

Гость был женат на сестре Заметова.

— Просидела безвыходно. Две недели пробыли, пока я деньгами не обернулся и — сюда! решил продать землю. Ну ее! да, брат, революция!....

— Кто-же укрощение чинил. Казаки?

— Нет. Там у нас какая-то пехота стоит; так роту пригнали.

— И стреляли?

— Понятно, не без этого. Что говорить, всего было! да, брат, революция! — повторил он вздохнув, — жить страшно! бомбы, „руки вверх!“ экспроприации эти. Просто невероятно. Идешь ты, тебя за твои эполеты — бац по затылку! — Заметов вздрогнул. — Иду я, меня в ухо: „руки вверх!“ и — по карманам. Это что-же? разве это жизнь? теперь мужик, рабочий, студент... браунинг у всякого. Это что-же?..

На его полном лице отразился животный страх. Он понизил голос, вытаращил еще больше глаза и, опираясь на локотники кресла, нагнулся всем корпусом к Заметову.

Его страх передался и Заметову.

— Я у себя на двери цепь завел, комнаты изнутри запираю, револьвер под подушкою. Вчера взял из банка деньги, еду и дрожу. На Невском среди дня убьют и ограбят.

— Со мной вчера был случай, — сказал Заметов и передал о своем страхе.

— И за милую душу! придет это ему в голову плюнуть тебе в лицо, — Заметов даже отшатнулся, — да, да! и плюнет! а там стреляй!.. да, брат, революция!

Денщик вошел на цыпочках и доложил, что чай подан.

Они перешли в маленькую, уютную столовую с мебелью в русском стиле.

На столе была сервирована закуска, стояли водка, вино, ром и кипел изящный никелированный самовар.

Зять Заметова с жадностью начал есть и, жуя и проглатывая, с полным ртом продолжал говорить без умолку.

Заметов налил себе чая и, мешая ложечкой в стакане, внимательно слушал его, постепенно заражаясь его страхом.

А зять Заметова видимо был смертельно напуган.

Богатый барин, владевший 25 тысячами десятин в трех губерниях, он получал с одного имения доходы, с двух других арендные деньги и жил вдвоем с женою широкою, светскою жизнью, ни о чем не думая.

И вдруг, какие то аграрные беспорядки.

Порублен лес, увезен хлеб, сожжена в Саратовской губернии усадьба, от аренды отказываются и управляющие пишут про разные ужасы, а денег не шлют.

А тут говорят про какое-то принудительное отчуждение, а мужик чуть не с дубьем...

— Бумаги падают, падают, — шептал он, тараща глаза, — именья теперь к чертям, а там: за то, что ты офицер — голову чик! за то, что у тебя деньги — тоже! да, брат, революция! уф! дожили. Налей-ка чаю.

Заметов налил и заговорил.

— Я во весь век никому дурного не сделал. Живу почти замкнуто. До сих пор ни в каких усмирениях не участвовал. Почему же я теперь должен жить под угрозою?

— Офицер! этого, брат, им довольно.

— Кому им?

— Революционерам, вот кому! подожди, еще увидим!...

В маленькой комнате стало душно. Полное лицо гостя покраснело и залоснилось.

— Однако! — спохватился он, взглянув на часы, — час ночи! иду!

Он быстро встал и поцеловался с Заметовым.

Заметов вышел проводить его.

— Сбеги вниз, что бы осветили лестницу! — сказал он денщику.

Денщик выскочил и загремел сапогами по лестнице.

Зять Заметова завертывал шарф вокруг шеи, надевал пальто, шаркал калошами, искал зонтик и все шептал:

— Вот пока дойду до извощика, прямо дрожать буду. Руки вверх! а? теперь колец не ношу, золотых часов не беру. Купил черные за 30 рублей. Ей Богу! да, брат...

— Революция, — глухо отозвался Заметов.

— Именно! ну, прощай!

Лестница уже осветилась, денщик запыхавшись остановился у дверей.

— Досвиданья! целуй сестру!

— Приходи к нам обедать. Завтра-же!

Гость стал спускаться с лестницы.

Заметов стоял на площадке и смотрел вниз.

— Приходи-же! — крикнул снизу его зять.

— Спасибо!

В это время внизу раздался раскатистый голос Родакова.

— Дай ему в ухо! — кричал он швейцару, — еще разговаривает, каналья!

Заметов вошел к себе.

В квартире было накурено. Он откинул занавеску, открыл форточку и невольно залюбовался темным, звездным небом.

„Для чего на свете несправедливость и насилие?“ — мечтательно подумал он, совершенно не сознавая, что он, как богатый барин, есть наглядная несправедливость; а как офицер — олицетворенное насилие.