Странствующий рыцарь Истины. Жизнь, мысль и подвиг Джордано Бруно

Во время бури сметаются и увлекаются вихрем даже песок и гравий — не то что мелкие пылинки.

В периоды социальных бурь, крупных общественных неурядиц срываются с родимых земель многие тысячи людей. Они обречены на скитания. Не потому, что владеет ими «охота к перемене мест». Нет у них надежного пристанища. Нет тихой обители, где можно было бы спокойно переждать ненастье. Слишком изменчиво, неустойчиво все вокруг.

Возрождение — время великих перемен. Сопровождалось оно и великими кочевьями. Тут были, конечно, не переселения народов, но странствия — преимущественно вынужденные — многих замечательных незаурядных людей.

Бруно Ноланец не избежал этой участи. А ведь сердцем своим он всегда оставался верен родине. «О, Неаполь! О, Нола!..» Был жив еще отец. Джордано изредка получал весточки от него.

«Моя родина там, где проплывают самые прекрасные облака», — написал сто лет назад писатель Жюль Ренар. Возможно, он прав. Не потому, что где-то в мире есть край великолепнейших облаков. А потому, что самые прекрасные облака проплывают над родиной.

Странствующий рыцарь Истины

Отъезд Бруно из Англии был вынужденным. Мишелю де Кастельно было дано распоряжение вернуться во Францию. Его дипломатическая деятельность не помогла усилить на Британских островах партию католиков и французское влияние. Католическая королева Шотландии Мария Стюарт пребывала в заточении. Елизавета заключила дружеский союз с ее сыном Яковом.

Возвращение бывшего посла на континент омрачилось пропажей значительной части его имущества. Ноланца, сопровождавшего Мишеля де Кастельно, ограбил собственный слуга. Добрались до Парижа почти как нищие беженцы.

Джордано теперь был лишен возможности спокойно работать, пользуясь покровительством вельможи. Де Кастельно разорился.

Во Франции было неспокойно. Здоровье короля Генриха III оставляло желать лучшего. В предчувствии близкой смерти он пытался философствовать о бренности бытия, предаваясь покаянным постам и молитвам… Но и грешить не перестал. И в мудрствованиях, и в религии, и в политике, он более всего показывал свою нерешительность и слабость. Детей у него не было, а брат, герцог Анжуйский, умер.

Законным наследником французской короны оставался король Наварры Генрих. Но ведь он был гугенотом, протестантом! Католики не желали его восшествия на престол. Они были на стороне влиятельного герцога Генриха Гиза. Положение осложнялось происками испанского короля Филиппа II, продолжавшего завоевание Нидерландов и мечтавшего покорить Англию. Генрих Гиз тайно получал из Испании крупные средства.

В Европе назревали серьезные перемены. Первая из них была вызвана смертью (в апреле 1485. года) папы Григория XIII. Совет кардиналов склонялся к тому, чтобы на папский престол сел человек смиренный, не властолюбивый, осторожный. Именно таким представляли кардинала Монтальто — восьмидесятичетырехлетнего старца, согбенного, тишайшего, ходившего медленно, опираясь на палку.

Рассказывали, что во время избрания папы произошло необыкновенное превращение. Кардиналы сидели в зале. Подсчитывались голоса, поданные за Монтальто. Дальнейшее происходило, если верить историку Г. Лети, так.

Монтальто не дослушал счет голосов, обеспечивавших ему власть. «Он поднялся и, не дожидаясь результата голосования, швырнул на середину зала палку, на которую обычно опирался. Выпрямился во весь рост, так что оказался чуть ли не на фут выше, чем был раньше. Но удивительней всего, что он плюнул в потолок с такой силой, на которую не был бы способен даже юноша». Кардиналы были заметно смущены переменой. Послышались возгласы, что в подсчете голосов произошла ошибка и требуется новое голосование. На это Монтальто твердо возразил: «Все правильно!», затянув торжественно «тебе бога хвалим» высоким и сильным голосом, зазвеневшим по всей зале. Пятнадцать лет он таился и притворялся, ожидая этого момента. Маска сброшена! Появился новый папа Сикст V — решительный, нетерпимый, жестокий, властолюбивый.

Ему требовались деньги и беспрекословное послушание. Он повысил налоги и резко увеличил цену должностей, которые давно уже покупались. Ввел продажу новых должностей, прежде бесплатных: нотариусов, фискалов, генеральных комиссаров. В папской области расправлялся с богатыми дворянами, конфискуя их имущество.

Сикст V безжалостно наводил порядок в своих владениях. За малейшие провинности приговаривал к смерти. Истреблялись вольницы фуорушити — разбойников, которые хозяйничали почти во всей Италии. Грабили они в основном богатых (что с бедного возьмешь?) и вредили населению гораздо меньше, чем отряды регулярной папской гвардии или местных князей. О лихих и удачливых разбойниках народ складывал песни, легенды.

Против фуорушити стали действовать хитростью, коварством. За головы наиболее известных из них были назначены большие награды и обещалось полное прощение грехов и преступлений. (Дьявольская изворотливость: выплачивались награды за счет родственников или сельских общин убитых разбойников!) Этим были внесены в группу фуорушити разрушительные бациллы недоверия, подозрительности, предательства.

Наиболее знаменит был разбойник Марко Берарди, «король Неаполя», в отряде которого было до шестисот человек. Они были хорошо вооружены, отчаянны. Регулярные войска не рисковали сражаться с ними. К тому времени в Италии профессиональные военные были озабочены тем, чтобы получить побольше барышей от своего ремесла, не рискуя при этом здоровьем и жизнью. Бывало, сражение между двумя воинскими подразделениями продолжалось от зари до зари, а потери с обеих сторон — несколько легко раненных.

К достоинствам Берарди надо отнести незаурядный ум и склонность к философии. В молодости он вместе со своим другом Пьетро Чикала был последователем известного мыслителя Бернардино Телезио. Телезио размышлял о природе, отвергая занятия богословием. Если, мол, бог непостижимо превосходит возможности человека, то и рассуждать о нем не имеет смысла. Это занятие лучше оставить на посмертное внеземное существование, а при жизни думать о более доступных вопросах. И старался постичь законы природных сил и материи, которая, по его убеждению, «никогда не погибает и не рождается, но постоянно пребывает во всех вещах».

Идеи Телезио возмущали теологов. Берарди и Чикалу даже обвинили в ереси и присудили к смертной казни. Им удалось бежать из тюрьмы. Берарди сделался разбойником, Чикала — пиратом. Теперь, однако, вольнице Берарди пришел конец. Он был убит собственными товарищами, получившими за его голову награду и прощение грехов.

Впрочем, Сикст V жестоко преследовал не только разбойников. Предавались смерти алхимики, астрологи, нарушители церковных служб, картежники, оскорбители церкви и папы.

Тотчас появился анекдот. Легендарный остряк Пасквино осмеивал Сикста V и за это был присужден к сожжению. Папа обещал тому, кто выдаст оскорбителя, тысячу червонцев и полное прощение грехов. На следующий день Пасквино сам пришел к папе и потребовал награды и прощения грехов. Взбешенный папа вынужден был выполнить обещанное.

Шутки шутками, а мрачная слава Сикста V очень скоро вышла за пределы Италии. Во внешней политике папа вел сложную игру. На словах, естественно, поддерживал королей-католиков. Втайне желал поражения таких «отступников», как Елизавета Английская. Он понимал, что распри государей упрочают его положение.

Джордано Бруно в частных беседах порицал деяния нового папы. И все-таки надеялся, что удастся примириться с церковью и получить прощение за свои проступки. Надоело скитаться, жить вдали от родины. Да и Мишель де Кастельно настоятельно рекомендовал беглому монаху вернуться в лоно церкви.

В Париже Джордано посетил кардинала Мендозу, с которым познакомился еще в Лондоне, и просил его содействия в примирении с церковью. Мендоза представил Бруно папскому наместнику в Париже — епископу Бергамо. Бруно изложил свою просьбу: был готов просить прощения у папы, но без необходимости возобновлять монашеский обет. Епископ, наслышанный о выступлениях и книгах Бруно (а может быть, читавший их), ответил напрямик, что считает невозможным добиться такой милости от Сикста V.

Действительно, отношения папы римского с французскими еретиками обострились. В конце 1585 года Сикст V издал буллу об отлучении от церкви Генриха Наваррского и главы гугенотов принца Конде (тоже Генриха), а также о лишении их всех прав и титулов, в том числе и права наследования престола. Королю Генриху III предлагалось неукоснительно исполнить эти предписания.

На этот раз Генрих III проявил твердость характера и политическую мудрость. Он не исполнил воли папы, запретил публиковать буллу в своей стране и ответил прокламациями (их распространяли во Франции и в Италии, наклеивали даже в резиденциях папы и кардиналов), в которых говорилось, что исполнение папской буллы приведет к междоусобицам и гражданской войне.

Франция находилась на пороге кровавых распрей. Бруно это хорошо понимал. Военные действия не благоприятствуют философии, острые религиозные противоречия опасны в первую очередь еретикам. Следовало подумать о том, где можно найти надежное убежище. Не мешало позаботиться и о хлебе насущном.

По-видимому, он в это время давал частные уроки, что позволяло кое-как сводить концы с концами. Угождать имущим власть и деньги он не желал, а это существенно осложняло жизнь. Его заинтересовали математические труды соотечественника Фабрицио Морденте, известного геометра, изобретателя пропорционального циркуля. Бруно решил написать о нем. Морденте был в восторге. Он ожидал увидеть пересказ своих идей и похвалы в свой адрес. Но кроме этого, в диалогах Ноланца «Морденте» и «О циркуле Морденте» содержались и критические замечания. Геометр озлился. Он обвинил Бруно в плагиате, присвоении чужих открытий и славы, принялся скупать и сжигать эти две книги Ноланца, стал повсюду порочить его как вероотступника.

Ноланец в долгу не остался: он написал еще два диалога («Истолкование сна» и «Торжествующий невежда»), осмеивая самодовольного Морденте. Не имея богатого покровителя, Бруно издал эти работы за свой счет.

Конфликт с Морденте не особенно беспокоил Ноланца. Скорее забавлял. Человек, которого называли подчас «богом геометрии», оказался самодельным божком. Пройдет срок, и вспоминать о нем будут только в связи с трактатами Бруно.

Прежде чем покинуть Париж, странствующий рыцарь познания Джордано Бруно решил сразиться с местными философами во имя своей Прекрасной дамы — Истины.

В Парижском университете, как и в Оксфордском, оставался непререкаемым авторитет Аристотеля и его последователей (перипатетиков). Можно было бы оставить это обстоятельство без внимания, позаботившись об устройстве своих личных дел — далеко не блестящих. Для Ноланца это оказалось невозможным.

Не с ветряными ли мельницами вновь собирался сражаться Ноланец? Прочно укоренились педанты в университетах, чутко улавливают они преобладающие течения мысли, механически перемалывают чужие идеи. Поистине надо быть безумцем, чтобы надеяться на победу в единоборстве с этими величавыми истуканами.

Ноланец не внемлет доводам рассудка.

Требовалось послать вызов на публичный диспут-турнир. Бруно пишет учтивое письмо ректору Парижского университета Жану Филезаку. Самым деликатным образом Ноланец с благодарностью припоминает доброе отношение к себе со стороны ректора и профессоров университета. Сообщает, что намерен вскоре покинуть Париж.

«Поэтому, — пишет он, — я выставил несколько положений, которые и предлагаю на обсуждение вам, чтобы оставить по себе некоторую память. Конечно, если бы я мог себе представить, что учение перипатетиков пользуется у вас большим уважением, чем Аристотель обязан ему, я бы отказался выставить мои тезисы. Мне было бы тягостно думать, что уважение и почтение, которые я хочу вам выразить, могут быть приняты за враждебное действие и оскорбление. Но я уверен, что ваш ум и ваше великодушие благожелательно отнесутся к выражению моего почтения… И поэтому я надеюсь на благоприятное решение не только Вашего Превосходительства, но и всей коллегии. Действительно, если новые мысли меня возбудят и принудят к резким выражениям, вероятно, и в этом случае вы оставите в силе философскую свободу и свободу научного преподавания. Если неудачно буду я нападать на истину, она благодаря этому сможет лишь больше прежнего укрепиться; если я везде и у вас также воспользуюсь всем своим влиянием, чтобы в борьбе утвердить истину, такая попытка не будет недостойною столь великой академии. Но если, на что я собственно и рассчитываю, благодаря этим зародышам новой философии, обнаружится нечто такое, что потомство найдет правильным и примет, тогда именно это явится наиболее достойным вашего университета, первого в мире».

Ноланец учтив и сдержан. Но оговаривается, что может прибегнуть к резким выражениям. Не менее показательна его ссылка на свободу философской мысли и преподавания наук. Один этот тезис мог бы стать причиной жаркого диспута. Большинством догматиков признавалась лишь свобода в границах дозволенных «свыше» одобренных авторитетами идей.

В университете Бруно слыл опасным вольнодумцем. Письмо его восприняли с недоверием, а приложенные к нему «Сто двадцать тезисов о природе и мире против парипатетиков» вызвали протест профессоров. Разрешение на диспут не предоставили. Он направил свои тезисы Генриху III. Подтверждая свою репутацию покровителя философии, король согласился оплатить издание тезисов и дозволить диспут.

На философском турнире полагалось выступать не самому зачинщику, а его представителю. Автор имел право вступать в спор лишь в особо сложной ситуации. Защищать тезисы Ноланца вызвался молодой дворянин Жан Эннекен, ученик Бруно. На диспут отвели три дня праздника троицы.

Три праздничных дня — на диспут. Значит, ожидалось интересное представление. Публика собралась до начала турнира. Вряд ли многих интересовала философия. Как на спортивных соревнованиях, тут важнее дух состязания, единоборство, острые выпады и контрудары. А то еще начнется грандиозная перебранка ученых мужей, перемежающих чеканную латынь с уличными ругательствами.

Примерно по такому сценарию и развивался диспут. В речи Эннекена, подготовленной с помощью Бруно, сначала говорилось о необходимости отрешиться от авторитета Аристотеля и вспомнить, что еще до этого философа в Греции были не менее великие мыслители Пифагор и Платон, которых следовало бы чтить в первую очередь.

Ссылаясь на Пифагора, Эннекен изложил учение Ноланца о движении Земли вокруг Солнца и множестве обитаемых миров. От Платона исходит идея о вечности и бесконечности Вселенной. Критикуя Аристотеля и ссылаясь на Пифагора и Платона, Эннекен утверждал основные положения ноланской философии: Вселенная не сотворена и конца света быть не должно; природа материальна и действует в силу присущей ей мудрости, «но не управляется извне никаким воображением, никаким советом, восходя от несовершенного к более совершенному, в творчестве мира сама себя создает неким образом»…

Выступление Эннекена сопровождалось ропотом публики и отдельными возмущенными выкриками. Речь закончилась. Бруно вызвал оппонентов: кто желает защитить тезисы Аристотеля и опровергнуть положения ноланской философии? Никто не вышел на кафедру. Бруно вновь повторил вызов. И добавил, что если противника не окажется, значит, высказанные идеи неопровержимы.

Вызов принял молодой адвокат Рауль Кайе. Умело расположил к себе публику первой же фразой: мол, профессора не выступают, считая унизительным оспаривать столь жалкие доводы Бруно.

— А что ответить на призывы сомневаться в авторитетах, — продолжал Кайе, — то сначала Аристотель, а следом и другие мудрейшие, с ними и святые отцы церкви? Если во всем сомневаться, то во что тогда верить? А если поверить жалкому вымыслу, якобы Земля не является центром мироздания, а человек — венцом творения, тогда во что превращается человек — без веры, без авторитетов, без всевышнего творца?! И ради чего такое поношение и унижение человека? Дабы оправдать бредни о том, что не светило движется вокруг Земли, а напротив — Земля вокруг него? Но для того чтобы опровергнуть эту нелепость, любой, кто не лишен зрения и разума, может выйти на свет божий и поглядеть, как движется по небосводу Солнце!

Так ответствовал велеречивый Кайе неистовому Ноланцу. Слова его публика встретила возгласами поддержки и восхищения. Эннекен возразил, цитируя своего учителя:

— Намерения Иордано Бруно Ноланца не в том, чтобы высказывать или как-нибудь утверждать могущее погубить всеобщую веру и религию. Не в том, чтобы выставить тезисы, могущие унизить какое-нибудь философское учение, поскольку оно ищет истину с помощью чисто человеческих доводов. Но в том, чтобы дать высокоученым профессорам философии случай испытать твердость или слабость столь распространенного и насчитывающего так много приверженцев учения перипатетиков…

Его перебивали, улюлюкали, требовали, чтоб отвечал сам Ноланец. Ретивые студенты выкрикивали веселые угрозы слегка вздуть этого академика без академии, дабы внушить ему почтение к великим учителям.

Бруно молчал.

Эннекен пробовал продолжать диспут. Ему не дали говорить. Бруно направился к выходу. Его сопровождали несколько учеников — а то бы не избежать побоев.

— Вот, вот ответ его! — ликуя, кричал вслед Кайе. — Как тьма скрывается с приходом светила, так бежит этот хвастливый Ноланец от сияния правды!..

Поиски пристанища

Судьба сжигала за ним мосты. Он покинул Францию, чтобы уже сюда не возвращаться. Дни Генриха III были сочтены, католики обретали все большую власть. Университеты Франции (как ранее Италии и Англии) были закрыты для Бруно.

Оставалась Германия. Страна эта представлялась Джордано сытой, добродушно-веселой, где пиво льется рекой, а погребков и харчевен больше, чем домов. Разделенная на множество мелких княжеств, она переживала период относительного спокойствия после религиозных распрей. В каждом княжестве определилась господствующая вера — католическая или протестантская.

Были оставлены попытки уничтожать или «перевоспитывать» религиозное меньшинство, хотя до полной свободы вероисповедания дело не дошло.

Из Парижа Бруно переехал в Майнц. Здесь была крепкая власть католиков. В соседнем Висбадене ситуация была схожей. Пришлось направиться в Магдебургскую академию. 25 июля 1586 года в список преподавателей Магдебургского университета был внесен «Джордано Ноланец из Неаполя, доктор римского богословия».

Однако предложение Ноланца прочесть курс философии после обсуждения отклонили. Представленные им тезисы показывали, что он собирается излагать собственную философскую систему. Его астрономические концепции противоречили истинам священного писания.

Получив неожиданный отказ, Бруно не мог сдержать своего гнева. Он тотчас отправился домой к ректору Магдебургской академии. Прогулка не охладила его. Он, конечно, понимал, что нет смысла оставаться здесь. Но если он не выскажется…

Протестовать тайно — словно показывать кукиш в кармане. Показываешь себе, а хочешь себя уверить, что — противнику. Разве мыслима любовь к мудрости без свободы мысли?!

…А на следующий день ректор исключил Джордано Ноланца из состава академиков. И сделал особую приписку, в которой пояснил: Бруно «до того вспылил, что грубо оскорбил меня в моем собственном доме, словно я в этом деле поступил вопреки международному праву, вопреки обычаю всех университетов Германии. Ввиду этого он не пожелал более числиться членом академии. Я охотно пошел навстречу его желанию, и он был вновь вычеркнут из списка университета».

(Позже чья-то рука снова внесла Бруно в список преподавателей университета. Кто это сделал, остается загадкой. Предполагают, что вписал имя своего учителя Рафаэль Эглин, ученик Бруно, ставший профессором Магдебургского университета.)

Возможно, кто-то посетует на несдержанность Бруно (а то и нескромность), его неспособность реалистически оценивать бытовые ситуации, неумение идти на компромиссы. В конце концов ему оказали честь, приняв в академию — гонимого, отверженного, нигде официально не принятого, бедствующего. Чем же отвечает он? Настаивает, чтобы ему позволили провозглашать собственные идеи, оскорбляет ректора, демонстративно отказывается от почетного звания. Что за взбалмошность, каприз, неумеренное самомнение.

Джордано трезво смотрел на свой поступок: «Не настолько переоцениваю я благородство своего сердца, чтобы утверждать — будто при случае не могу разразиться гневом и быть охваченным страстным горем, будто могу равнодушно переносить наносимые мне оскорбления и, неспособный к мести, в силах тушить их бальзамом героического величия духа в книге моей памяти».

Учтем, однако: немало было, есть и будет вполне скромных, не капризных, осмотрительных людей, умеющих приспосабливаться к различным ситуациям. Они-то уж не откажутся от льгот и выгодных должностей.

Бруно избрал путь преодоления. Он сделал выбор и не желал кривить душой.

Его поступок выглядел по меньшей мере бессмысленным. Если б это было публичное выступление, клеймящее несправедливость и демонстрирующее благородство! Нет, резкий протест был высказан с глазу на глаз. Не упомяни о случившемся сам ректор, и никто ничего не узнал бы никогда.

А ведь правда открылась. И чья-то честная рука восстановила вычеркнутое имя Бруно — к славе университета.

Да, конечно, потребовались века, чтобы правда восторжествовала. Но что до этого Ноланцу? Вряд ли он надеялся дожить до своего триумфа. А посмертные почести, признания — весьма сомнительная награда… Или нет? Или он твердо знал, что все произойдет так, как произошло? Значит, жил он не только скоротечным настоящим, но и будущим, вечностью. Он шел к своему триумфу, понимая его неизбежность, а потому испытывал радость… Впрочем, сознание своей правоты, чести, верности идеалам дарит человеку радость и без прозрения будущего.

В конце концов, богатство человека определяется не тем, сколько он приобретает, а тем, от чего он способен с легким сердцем отказаться. Только настоящий богач может пренебречь ставкой профессора, настоящий мудрец — званием академика.

Тем не менее Ноланец — богач и мудрец — остался без должности и почти без гроша в кармане. Он перебрался в Саксонию. В университете Виттенберга безраздельно господствовали протестанты. Однако согласия между ними не было. Боролись две партии: приверженцы Лютера и Кальвина. Приезжий философ попал между двух огней. К счастью, среди лютеран был один английский знакомый — Альбериго Джентили, семь лет назад вынужденный покинуть родную Италию как противник папизма. Альбериго радушно принял Ноланца и помог ему получить курс лекций по логике Аристотеля.

Заметим, что логика Аристотеля — это одно из величайших его научных достижений. (В сущности, Аристотель начал разрабатывать формальную логику, которая в наше время лежит в основе, например, кибернетики и логических операций электронно-вычислительных «разумных» машин.) Логику Аристотель считал средством, орудием познания природы. Сборник его логических работ был назван «Органоном» («органон» по-гречески — «орудие»). Логика для великого философа была не отвлеченными формальными упражнениями, связями между выдуманными понятиями, а отражением закономерностей мироздания и человеческого бытия. Комментируя «Органон», Бруно имел возможность учить студентов научному методу познания, а также рассуждать о строении Вселенной и движении материи.

20 августа 1586 года ректор Виттенбергского университета торжественно вписал в число преподавателей Джордано Бруно Ноланца.

Виттенбергский университет был знаменит. Здесь читал «еретические» лекции по богословию Мартин Лютер. Здесь в 1540 году было изложено учение Коперника его последователем профессором университета математиком Ретиком. С идеями Коперника познакомился Лютер и счел их желанием оригинальничать, прослыть умником. Верить в то, что Земля вращается вокруг Солнца, «это все равно, как если бы кто находился на корабле или в повозке и воображал, будто он сам находится в покое, а земной круг и деревья движутся…». Лютер с крестьянской грубостью заключил: «Этот дурак намерен перевернуть всю нашу астрономию».

Соратник Лютера Миланхтон пошел еще дальше и призывал всеми надлежащими средствами подавлять столь злое и безбожное мнение. По отношению к учению Коперника высказывали полное единодушие и католики, и их враги протестанты.

Бруно преподавал в Виттенбергском университете два года. О своих чувствах он написал в «Прощальной речи» перед отъездом из города: «Меня даже не спрашивали о религии, а лишь просили о том, чтобы я проявлял дух, не враждебный, но спокойный и склонный ко всеобщему человеколюбию… Вы увидели, что в нашей аудитории открыто излагается то, из-за чего в университетах Тулузы, Парижа и Оксфорда поднимался страшный шум. По существу эти мнения не противоречат никоим образом определенного рода богословию и религии, ибо я хорошо знаю, что более ученые люди являются моими сторонниками, но так как эти мнения новы и до сих пор еще не признаны, то на первый взгляд они кажутся чудовищными, странными и нелепыми».

Бруно считает нужным оправдываться и утверждать, будто его идеи не противоречат богословию и религии. Одно это заставляет усомниться в том, что его лекции проходили в спокойной обстановке. Хотя Бруно обращается к преподавателям в стиле торжественной оды: «Вы непоколебимо хранили в неприкосновенности свободу философии, вы не запятнали чистоты своего гостеприимства, соблюдали сияние гордости университета… Вы сочли недопустимым запретить иностранцу, общественному изгнаннику вступать с вами в общение и разрешили ему вести у вас частные занятия и лекции, которые до сих пор всегда запрещались».

Бруно подчеркивает тягу к знаниям, которую испытывают представители разных городов, прибывающие в университеты Германии: итальянцы, французы, испанцы, англичане, «обитатели северных полярных островов» (по-видимому, скандинавы), сарматы, гунны, иллиры, скифы. «Среди них пришел сюда и я… воспламененный страстью… ради которой не постыдился я терпеть бедность, навлечь на себя зависть и ненависть… неблагодарность и проклятия со стороны тех, кому хотел принести и принес пользу, самые грубые, варварские и грозные обиды от тех, кто обязан меня любить, чтить… и мне помогать, оскорбления, поношения, бесчестье. Но я не стыжусь того, что претерпел надменный смех и презрение подлых и глупых людей. Они мне кажутся животными, вознесенными до человекоподобия ученостью и счастливыми обстоятельствами. Поэтому и не в силах они удержаться от дутого тщеславия. Не должен я раскаиваться в том, что за все… это принял на себя труды, горести, несчастья, изгнание. Труд меня обогатил. Горести испытали и очистили, в изгнании я приобрел знания и опыт. В преходящих скорбях нашел я покой, в кратком горе — вечную радость, в лишениях изгнания — высшую и величайшую отчизну».

Очень точно сказано: «в кратком горе — вечную радость». Он всегда соотносил мимолетность личного существования с вечностью бытия. Этим укреплял свой дух.

Есть в этой речи одна странность. Превознося до небес свободу мысли, царящую в университете, мудрость и терпимость преподавателей, Ноланец все-таки прощается с этим пристанищем. Ведь он сам высказывает восхищение и удивление оказанным ему теплым приемом: «Это тем более удивительно, что, по свойству моего темперамента и характера, я слишком страстно подчиняюсь убеждениям… (заметьте, читатель, Ноланец особо упоминает об этом своем „недостатке“)… и в публичных чтениях высказываю нечто противное не только одобряемому вами, но уже целые века и почти везде на земле господствующему философскому учению, вы же привыкли отводить самой философии не первое, а среднее место… Вам не нравится, когда студенты увлекаются чуждыми и неслыханными новшествами, ибо вы склонны считать философию скорее всего ветвью физики и математики. Она лучше согласуется с католическим богослужением; а ваш взгляд больше подходит к той простой религиозности и благочестию, к той христианской простоте, которую вы цените выше всего…»

Не слишком-то лестные похвалы расточает он в адрес виттенбергских профессоров. Можно ли не заметить в его словах горькую иронию: религиозная простота и благочестивые рассуждения подменяют здесь мудрость!

Однако смог же он оставаться здесь и преподавать целых два года!.. Хотя еще не ясно, почему так произошло — то ли по дружелюбию профессоров, то ли по сдержанности и терпению Ноланца.

«Вы не стали — по обычаю той либо иной страны — морщить нос, скрежетать зубами, надувать щеки, колотить по пюпитрам, не стали выпускать на меня схоластическую ярость, но, в меру вашей дружественности и блестящего образования, держали себя так, что казалось, выступали за себя, за других, за меня, за всех и за самое мудрость. Этим вы, с искусством истинного врача, так успокоили мой чуждый вам и больной дух, что в конце концов я по собственному своему побуждению должен осудить и подавить в себе то, что по своему долготерпению и добродушию не хотели подавить вы».

Не умел, не желал он долго подавлять в себе нечто такое, что считал правдой и что раздражало «долготерпеливых» профессоров.

Приходится помнить, что Лютер не только обзывал Аристотеля Дуристотелем, но и Коперника — дураком. Правда, профессора-лютеране относились к Джордано с почтением. Но постепенно обстановка в университете менялась. Когда Бруно приехал в Виттенберг, Саксонией правил курфюрст Август — лютеранин. Но вскоре его сменил сын Христиан — ярый кальвинист. В 1588 году он запретил лютеранам всякую полемику против кальвинистов. Университетские свободы становились призрачными. Возможно, поэтому Бруно, не дожидаясь официального изгнания, решил добровольно покинуть Виттенберг. Не обремененный личными вещами, он увозил отсюда несколько своих новых трактатов — о Луллиевом искусстве, о логике, об ошибках в учении Аристотеля… С годами он накапливал только духовные ценности.

Путь его лежал в Прагу. Здесь находилась резиденция Рудольфа II, императора Священной Римской империи, короля венгерского и чешского. Рудольф II слыл покровителем наук и искусств, собирателем редкостей и алхимиком. Хотя более всего, пожалуй, интересовался лошадьми и немало времени проводил в своих конюшнях. При его дворе находили приют и проходимцы, и закоренелые в поисках философского камня алхимики, и хитроумные астрологи, и фанатичные иезуиты. Его лейб-медик Джованни делла Лама (земляк Бруно — неаполитанец) считался еретиком, но, вопреки строжайшим указаниям папы, император не выдал своего медика инквизиторам.

В Праге Ноланец издал «Сто шестьдесят положений против современных математиков и философов». Посвятил трактат императору Рудольфу II и получил от него денежное вознаграждение — триста талеров.

Посвящение, как обычно у Бруно, непосредственно выражает его сокровенные мысли. Ноланец горько сетует на разжигаемое «злыми духами» пламя ненависти между народами. Дошло до того, что человек ненавидит себе подобных больше, чем всех других животных, а борьба между людьми стала ожесточеннее, чем между другими существами. Возвышенный закон любви остается в полном пренебрежении, втоптан в грязь. А ведь этот закон соответствует природе Вселенной, на нем зиждется жизнь. «Такова религия, которую я исповедую».

Бруно вновь говорит о том, что его главный философский принцип — сомнение во всем, даже в общепринятых мнениях, которые считаются достоверными. Поступать иначе — значит унижать человеческое достоинство и ущемлять свободу искания истины. Зрячему стыдно притворяться слепым. Надо высказывать свои убеждения и отстаивать их, раз уж идет борьба между светом и тьмой, наукой и невежеством.

Подарок императора Ноланцу был прощальным. Странствующий философ не пришелся ко двору сумасбродного Рудольфа II. И не удивительно. Иезуиты исподволь прибирали к рукам императора. А его придворным математиком был Фабрицио Морденте, о трудах которого некогда критически отозвался Джордано.

В начале 1589 года Бруно переехал в герцогство Брауншвейг. Здесь, в городе Гельмштедте, тринадцать лет назад герцог Юлий основал университет (Юлианскую академию). Вряд ли где-либо еще было учреждение столь подходящее для Ноланца. Юлий отличался государственной мудростью, разумной твердостью убеждений, любовью к искусствам и наукам. Он перешел из католичества в лютеранство. В его владениях сохранялась религиозная свобода. Юлий недолюбливал твердолобых и злобных богословов, всегда готовых учинять религиозные распри. «Мы не хотим, — говорил он, — ложиться под пяты теологов, которые стараются одну ногу поставить на кафедру, а другую на княжеский совет». «Академия должна быть свободной от поповского засилия».

В Юлианской академии главное внимание уделялось естественным наукам. При ней находился ботанический сад. Были оборудованы — по указаниям знаменитого Везалия — помещения для анатомических занятий с хирургическими инструментами из Нюрнберга и скелетами из Парижа. Проводились занятия по химии, читались лекции по естествознанию, натурфилософии. Благодаря талантам и усилиям Юлия, маленькое герцогство имело великолепный университет.

У Ноланца были все основания рассчитывать на благосклонный прием в Гельмштедте. Он не ошибся. Его приняли в университет доброжелательно, без рекомендаций и даже без вступительного взноса. Молва о многознании Ноланца, подтверждаемая его сочинениями, оказалась надежнее рекомендации и денежных гарантий. Однако не менее убедительными были слухи о его богохульстве и вольнодумстве. Во всяком случае, так считал верховный надзиратель, глава церковного округа — Гильберт Боэций.

Словно неведомые силы противодействовали Джордано, мешая обрести благосклонный покой и общественное положение, подобающее признанному философу. Славный герцог Юлий скончался. Ноланцу довелось произнести надгробную речь, которая произвела большое впечатление на двадцатишестилетнего нового правителя Генриха Юлия. Бруно получил денежное вознаграждение. Однако теперь в Юлианской академии глухо, но неуклонно разгоралась религиозная нетерпимость.

Боэций не торопился выступать против Бруно. Выжидал. Избегал открытых диспутов. Скрытно подготавливал общественное мнение. Осмотрительно улавливал изменения, происходящие в герцогстве после смерти Юлия.

Осенью 1589 года Боэций приступил к решительным действиям: на богослужении торжественно отлучил Джордано Бруно от церкви. Университетский совет запретил Ноланцу читать студентам курс философии. Оставалось только проводить вольные семинары для желающих. Возмущенный Джордано написал послание ректору университета, но тот благоразумно отмолчался.

Друг

Невыносимо жить на свете без друзей.

Скитания Бруно вынуждали его постоянно прерывать — надолго, а то и навсегда — благословенное общение с друзьями. Одиночество преследовало его как собственная тень. Такова была плата за свободу.

Одиночество либо разрушает, либо укрепляет и возвеличивает человека. Многие скитальцы эпохи Возрождения, не имея постоянного круга друзей и родных, были прославлены при жизни и посмертно. Данте, Петрарка, Леонардо да Винчи, Микеланджело… Слишком длинным оказался бы перечень.

Конечно, все эти люди, и Бруно в их числе, имели не только искренних врагов, но и не менее откровенных друзей. Однако враги были рядом, постоянно стремящиеся сделать зло. А друзья по большей части были далеко и жили своими заботами, ценили в великом человеке мастера, творца и нередко забывали о его насущных нуждах и горестях.

Увы, слишком часто враги надежнее друзей.

Так было для Бруно. Но случались исключения. В Германии таким исключением стал для него Иероним Бесслер. Он приехал в Гельмштедт из Нюрнберга и поначалу ничем не выделялся из лихой студенческой братии. Разве только любовью к занятиям и книгам. Прочел он несколько трактатов Ноланца и был ошеломлен обилием и новизной высказанных там идей. Не менее поразила его смелость автора и его неистовый задор полемиста.

Бесслер стал одним из немногих постоянных слушателей семинаров Джордано Бруно. Ему хотелось уяснить не только суть его философии, но и понять, что же это за человек.

Нетрудно представить себе, какие вопросы мог задавать учителю любознательный ученик на философских семинарах и что отвечал ему Бруно.

— В одном из трактатов ученые, которые при помощи докторской степени сделались вельможами, причислены вами к скотному двору и конюшне, — говорил Бесслер. — Докторские дипломы уподоблены попонам, украшающим ослов. Но почему дурна ученая степень, присуждаемая за успехи в учении и познании истин? Разве не похвально поощрение этих успехов, чему способствуют и означенные звания, и щедроты меценатов, и вельможность ученых?

На что Бруно мог отвечать так:

— Что им наука? Пропитание и благоденствие. Предоставьте им другую кормушку, и они сгрудятся вокруг нее, толкаясь и чавкая. Они в поисках не высших наслаждений, а низменных благ, и ради должностей и наград готовы целовать осла под хвост!

— Но разве истина уживается только с бедностью? — возможно, спрашивал Бесслер. — Знания человека — это его богатство. Почему же нельзя распорядиться им с пользой для себя? Разве мудрейшие не достойны почестей и наград?

— Истина открывается только тому, кто имеет смелость быть искренним. Служение мудрости требует отрешенности от суетных помыслов. Спроси человека: от чего ты отказался ради истины? И по ответу отличишь искреннего искателя от лжепророка.

Бесслер мог бы и дальше задавать вопросы, высказывая свои сомнения (не тому ли обучал Ноланец?), но понимал, что это будут только софизмы, логические ухищрения; доводы учителя не в словах — в его поступках. Разве не отказывался Ноланец от многих благ ради Истины?

Ученик понял: искренность и неистовая жажда правды — вот опоры мудрости Ноланца. Он открыт миру, и мир открывается ему, воплощается в нем, осознает себя и, обретя мысль и слово, становится достоянием других людей.

Иероним стал преданно служить Ноланцу, сделался оруженосцем странствующего философа.

Бруно однажды при нем посетовал на то, что переписчики не поспевают за ним, делают ошибки, а денег требуют так много, что вскоре окончательно его разорят. Бесслер предложил свои услуги. Он оказался прекрасным секретарем. Вдобавок не беспокоился о вознаграждении за переписку трудов Бруно: денежное пособие регулярно высылал Иерониму из Нюрнберга его богатый дядюшка.

Они много часов проводили вместе. Джордано диктовал, Иероним записывал — красивым почерком и без ошибок. Иногда Бруно застывал в позе аиста, на одной ноге, не переставая диктовать. Бесслер порой не мог удержаться от вопросов:

— Господин учитель, вы писали о забвении великого закона любви и увеличении вражды между людьми. Но разве вы своими гневными словами не воспламеняете вражду? Заповедь непротивления злу насилием не только возвышенна, но и помогает избегать гонений.

— О добрейший мой Иероним! Я не приемлю лицемерной проповеди непротивления. Свет любви излучается не в бестелесную пустоту. От всех освещенных тел падает тень. Даже небесные тела — Солнце, Луна — не могут избежать затмений. И чем ярче свет, тем тень черней… А коли ты помянул Спасителя, который, между прочим, не смог спасти себя от ужасной казни, то разве не он гневно бичевал торговцев, изгоняя их из храма?!

— И все-таки, господин учитель, вы по доброй воле обрекаете себя на скитания даже тогда, когда можно избежать этого.

— Причины моих скитаний не только во мне. Ложный донос, политические распри, ненависть ослоухих, педантов, отсутствие влиятельного покровителя…

— Император — Рудольф, однако, великий покровитель ученых!

— Да-да, еще бы… Особенно благоволит он плутоватым астрологам и прорицателям, туповатым алхимикам с лицами прокопченными, как у прислужников сатаны. Ему по душе маги и волшебники, а не философы.

— Но разве предосудительно выдавать себя за мага во имя познания? Получая деньги как астролог и алхимик, писать философские трактаты?

— Лицемерие несовместимо с истиной… Впрочем, оставим высокие слова. Мне доводилось притворяться. Что поделаешь, мой друг, не всякому дано преуспеть в этом искусстве!

Все-таки судьба порой благоволила скитальцу. Он находился в безвыходном положении, не имея средств для того, чтобы покинуть город, где ему было отказано в работе; он диктовал Бесслеру трактаты, на издание которых не имел ни гроша. И вдруг весной 1590 года Генрих Брауншвейг, проезжая Гельмштедт, вспомнил об итальянце, произнесшем проникновенную речь у гроба герцога Юлия. Генрих оставил для Ноланца кошелек с золотыми монетами.

Теперь можно было готовиться к отъезду. Джордано постарался поскорее завершить свои рукописи. В них речь шла не только о ноланской философии, но также о Луллиевом искусстве и оккультных науках. И подчас обо всем этом рукописи толковали серьезно.

— Господин учитель, — поинтересовался Бесслер, — вы то высмеиваете алхимиков и астрологов, то повторяете их утверждения. Я теряюсь в догадках, что из этого вы делаете с большей серьезностью?

— Да я и сам не всегда могу отличить серьезную шутку от шутливой серьезности. Я привык все подвергать сомнению, а это значит — верить и не верить одновременно. Мир вокруг исполнен непостижимых тайн. Как знать, нет ли и в заблуждениях доли истины? Даже ошибки могут служить источником знаний. Сомневаясь в астрологии и алхимии, надо уметь усомниться и в своих сомнениях. В единстве мироздания все сопряжено со всем, в мельчайшем содержится величайшее. Как знать, не могут ли далекие звезды вмешиваться в судьбы людей? А человек своей жизнью и мыслью не оставляет ли свой неповторимый след во вселенной? Сейчас, дыша, двигая рукой и головой, а также безостановочно болтая языком, я перемещаю вещество вселенной, а значит, своей волей вношу в нее изменения. Не так ли душа моя пребывает частью всесущей мировой души? И слова рождаются не самовольно, а подсказаны всеобщим разумом… или глупостью, а?

Бесслера подобные беседы приводили в смущение, но еще более в какой-то неясный восторг. Он как бы проникал вслед за учителем в неведомые миры…

Однако приходилось возвращаться в мир реальный, обыденный. Иной раз побывать в межзвездных далях проще, чем переехать из Гельмштедта в Магдебург или Франкфурт. 22 апреля 1590 года Иероним пишет своим родным: «Против ожидания господин доктор намерен задержаться здесь из-за отсутствия дорожных повозок и чрезмерных запросов возниц… Были и такие, которые повезли бы в Магдебург, — тамошние горожане. Но они так запрашивают, подобно горожанам Гельмштедта, что доктор отказался пойти на столь большой расход и платить совершенно несообразную сумму… Так что дела очень плохи. Не сможет ли господин Вольфганг дать совет, как нам устроиться и как, по его мнению, следует договориться? Ждем, чтобы он изложил это в письме».

Иерониму — как не понять это, прочтя послание, — требуется не столько совет состоятельного дяди, сколько некоторая толика денег…

Время ожидания не терялось бесцельно. Джордано диктовал свой трактат по медицине. Он не собирался изображать из себя сведущего врача или обладателя панацеи от всех недугов. Об этом свидетельствовало заглавие: «Луллиева медицина, основанная частично на математических, частично на физических принципах». Ведь врачевание не только искусство, но и наука. Определение болезни и выбор лекарств — это логические операции. Зная набор симптомов болезни, можно определить ее. Для упрощения поисков удобно сопоставлять круги с обозначенными на них признаками заболеваний.

(Восхищает прозорливость Бруно! В наши дни подобные задачи распознавания болезней ставятся и отчасти решаются в кибернетике с помощью электронно-вычислительных машин. А принцип тот же, что и придуманный Ноланцем.)

Во Франкфурте две книги Ноланца приняло к печати книгоиздательство «Иоганн Вехель». Пока готовился набор и печатался тираж, можно было несколько месяцев бесплатно обитать в доме издателя — таков был гонорар за книги. Однако бургомистр Франкфурта счел мятежного философа неблагонадежным и запретил ему жить в пределах города. Бруно и Бесслер поселились в Кармелитском монастыре.

Во Франкфурте бойко шла книготорговля. Здесь в немалом количестве закупались книги, не дозволенные католической цензурой. Их контрабандой по горным тропам переправляли в Италию.

Осенью, в разгар книжной ярмарки, с Бруно познакомились два почтенных книготорговца из Венеции — Чотто и Бертано. Беседа с итальянцами взволновала его. Они называли его Джордано, а не Иордан, как немцы. Спрашивали, не пора ли посетить родину? Ведь пройден огромный и тяжкий круг скитаний.

— Господин учитель, — волновался Иероним, — святая инквизиция не забывает своих должников. Вы дважды счастливо избежали ее кары — в Неаполе и Риме. Третий раз может стать роковым.

— Так много лет прошло… И кто сказал тебе, что я бежал от суда? Мне инквизиция не предъявила ни одного обвинения. Я не был осужден. Я никогда не выступал против католической церкви.

— Но враги ваши могут думать иначе!

Враг

Да, было грозное знамение: багровая комета с длинным огненным хвостом. И сколько кровавых событий последовало вскоре! Казнь Марии Стюарт. Полнейший разгром испанской армады — не столько флотом англичан, сколько бурей; начался закат испанской империи. Смерть свирепого папы Сикста V — словно дьявол явился за душой его! — страшный вихрь, что пронесся над Римом. Во Франции по приказу короля Генриха III убиты братья Гизы, уже мнившие себя властителями державы. Доминиканский монах Клемент ударом кинжала прервал жизнь самого Генриха III — последнего из царствовавшей двести шестьдесят лет династии Валуа…

Неожиданно Бруно получил письмо из Венеции. Книготорговец Чотто пересылал записку от знатного венецианца Джованни Мочениго. В самых лестных выражениях восхваляя достоинства Ноланца, Мочениго просил приехать к нему в Венецию и за щедрую оплату обучить его Луллиеву искусству и философии. Приглашение было заманчивым. К записке были приложены деньги в виде подарка (а по сути — в виде аванса).

Бруно не привык долго размышлять о своей судьбе и обстоятельно обдумывать свои поступки. Он был нетерпелив, доверяя велениям своего сердца, и смел. Решил отправиться в Италию.

Из немногих его вещей главным по значимости и наиболее внушительным по весу был сундук с незаконченными или неизданными рукописями. Их с каждым переездом становилось все больше и больше (а ведь издано немало — более двух десятков книг). За время пребывания во Франкфурте, включая недолгую поездку в Цюрих, он написал несколько сочинений. А издать удалось всего три книги — часть трудов, привезенных из Гельмштедта. Правда, тираж у них был немалый. Одна книга — «О сочетании образов, символов и представлений» — была новой вариацией на его давнюю тему о памяти и логике. Другая — «О тройном наименьшем и об измерении» — не была разрешена папской цензурой. Третья содержала две работы: «О монаде, числе и фигуре», «О неисчислимом, бесконечном и невообразимом».

Пожалуй, из них самой важной работой была «О монаде…». Здесь он вновь рассуждал о Едином — в наименьшем и величайшем, об атоме и Вселенной, точке и бесконечности, душе человека и всемирном разуме. Монада — есть минимальное (точка, атом, крупица души), неделимое, которое и следует считать основой мироздания.

Все эти сочинения Бруно, в отличие от лондонских, были написаны на латинском языке. Но в них чаще, чем прежде, встречаются отрывки, посвященные давно покинутой родине. «По этим страницам, — проницательно заметил его биограф Ю. М. Антоновский, — в сухих философских сочинениях не трудно было бы угадать то недалекое будущее, когда любовь к родине одержит верх над благоразумием и осторожностью и заставит Бруно возвратиться в Италию».

Приглашение Мочениго он воспринял как знамение судьбы, тем более оно подкреплялось денежным подарком, свидетельствующим о щедрости знатного венецианца. Взять подарок означало для Бруно неизбежность поездки в Италию. Он всегда сполна оплачивал долг.

Откуда было знать Джордано, что Мочениго подбрасывал ему приманку с самыми гнусными целями: выведать у прославленного философа секреты его мудрости и, пожалуй, магических знаний, оправдать этим свои расходы, а затем выдать закоренелого еретика и мага святой инквизиции.

А для изгнанника брезжили надежды на желанную встречу с родиной, на примирение с католической церковью, издание новых сочинений, все еще не законченных, преподавание философии или других наук. Он верил в чудо, но не в религиозное, а земное: «Италия, Неаполь, Нола, страна, вознесенная небом, вместе — и глава и десница земного шара, правительница и укротительница других народов, всегда для нас и для других была ты учительницей, кормилицей и матерью всех добродетелей, наук и человечности». Сознавал ли, предчувствовал ли он тогда, что колыбель гуманизма, Возрождения может стать для него глухой мучительной и безнадежной тюрьмой?..

Они с Бесслером двинулись в путь. В повозках, а то и пешком перебрались через осенние горные перевалы, где беснуются студеные ветры, и спустились в плодородные благодатные долины Италии.

Ноланец решил обосноваться в Падуанском университете — гордости Венецианской республики. Здесь пользовались уважением естественные науки (с 1592 года в Падуе преподавал Галилей). И хотя продолжалось общее увлечение Аристотелем, толковали его по-разному. Немногие — в духе схоластов, а другие — их было больше — очищали философию от религии. Бруно мог рассчитывать на возможность излагать собственные идеи.

Семинары Ноланца, к счастью, вызвали интерес и проходили без скандальных столкновений с педантами. Требовалась осторожность. Джордано старался ее проявлять. И то сказать, что означает приезд одного человека в шумную, огромную многолюдную Италию, разделенную на несколько обособленных и порой остро враждующих между собой областей! Продолжаются войны, религиозные распри, политические интриги… Один лишь человек — сам по себе, не наделенный властью, не имеющий титулов, званий, должностей. Его могут и не заметить, не пожелать заметить, простить, наконец!

Но инквизиция не прощала своих врагов.

Уже в начале 1592 года известие о пребывании Ноланца в Италии распространилось по стране. Уцелели частные письма, в которых говорится о его приезде и высказывается удивление: что за безрассудство или поразительная смелость!

Из Падун он приехал в Венецию. Не сразу решился поселиться у Мочениго. Несколько раз ездил в Падую, проводя там семинары и давая указания Иерониму Бесслеру, который переписывал листы, исписанные торопливой рукой учителя. Близился к завершению крупный трактат «Светильник тридцати статуй».

Аллегорические образы статуй, освещенных светильником разума, должны были раскрыть перед читателем суть познания природы. Создания человеческого разума соотнесены с явлениями и образами реального мира; конечному существу дано постичь бесконечность Вселенной…

Он начал писать еще один трактат: «О семи свободных искусствах и о семи других методах исследований». Джордано намеревался посвятить и преподнести папе римскому этот труд. Но ведь в своих рукописях этого периода он называет материю божественной, беспричинной причиной! Как это понимать? Не так ли: материя не создана богом; она всему причина; в ней присутствует бог, а не она в нем. Не подменяется ли тут бог материей?!

Материю он считает воплощенным светом, и различима она лишь с помощью разума. Ночь и свет присутствуют в мире постоянно. Ночь — это хаос первоматерии, древнейшая из богов, это пространство, в котором постоянно возникают, пребывают и разрушаются вещи.

В этих образах словно предугадана современная физическая картина мира! Ведь ныне есть основание предполагать «первооснову» мироздания, из которой возникает материя, состоящая из порций света, фотонов. Это поистине «Нечто по имени ничто» — так называется одна из книг, посвященных вакууму. Нынешнее понимание вакуума имеет немало сходства с поэтически-научным образом, предложенным Ноланцем четыреста лет назад.

Обстоятельства благоприятствовали намерениям Бруно. Он уже полгода находился в Италии. Обстановка оставалась спокойной. Инквизиция не давала о себе знать. Или действительно уготовлено ему если не прощение, то забвение прегрешений? Или псы господни, учуяв мятежный дух Ноланца, скрежещут зубами и готовы вцепиться в добычу, да вынуждены смирить свою злобу в пределах славной Венецианской республики?

Действительно, власть папы в независимой Венецианской республике была очень ограниченна. И вообще здесь религиозные вопросы отстранялись на второй план. Первостепенными считались: государственная безопасность и самостоятельность, а также свобода торговли.

Международная торговля была основой благосостояния Венеции. До начала XVI века морские торговые пути европейцев проходили более всего в Средиземноморье. Однако в XVI веке начали сказываться последствия великих географических открытий, а также образования крупных могучих империй.

«…Венеция в то время была самым богатым городом в мире, — писал К. Маркс, — царская роскошь патрициев, расцвет искусства и промышленности, „государственная мудрость“, однако основы могущества Венеции были подточены со всех концов: на Востоке все возрастало могущество турок; торговля с Ост-Индией и Китаем перешла к Португалии, которая завладела целой империей в Декане, а вскоре захватила также острова и земли в Южной Америке; Испания благодаря своим американским владениям и пр. все моря покрыла своими кораблями, вытеснила венецианские. Нидерланды, извлекали выгоды, из открытий испанцев и португальцев. Наконец, образование больших (уже не феодальных) монархий, связанное с другими материальными переворотами и подготовленное в XV веке, само по себе положило конец Венеции, как и ганзейским городам».

Добавим: сказывалось и усиление морского владычества Турции, господствовавшей на востоке Средиземноморья. Активная борьба католической церкви с неверными, хотя бы только идеологическая, не способствовала популярности итальянцев в Турции и наоборот. Как мореплаватели итальянцы быстро были оттеснены представителями государств, имеющих прямой выход в Атлантику. По иронии судьбы этому способствовал итальянский мореход, замыслы которого не были поддержаны на родине — Христофор Колумб. Его героическое предприятие прошло под испанским флагом и укрепило могущество этого государства.

И все-таки, несмотря на постепенное отставание и начавшийся упадок экономики, политики и культуры, Венеция во время пребывания в ней Бруно сохраняла республиканские свободы и независимость. Среди иностранных студентов, учившихся в Падуе, были не только католики, но и протестанты. С этим местной инквизиции приходилось мириться. Впрочем, венецианская инквизиция была своеобразной.

В Венеции совершилось перерождение инквизиции из церковной в государственную. С ее помощью в республике поддерживалась власть знати. Это была сеть тайных агентов, выискивающих противников государства: трибунал венецианской инквизиции обладал огромной властью. В ее дела не мог вмешиваться даже папа римский.

Правда, оставалась и церковная инквизиция, подчиненная формально Риму. Но в 1551 году венецианские власти издали декрет, согласно которому ни папский наместник, ни епископ, ни инквизитор не могут предать суду подданного республики без ведома и согласия представителя светской власти. Решение привело папу в гнев. Он пытался «навести порядок» в Венеции. Это оказалось не так-то просто. Генеральный инквизитор Венеции, представитель папской власти, потребовал от книготорговцев изъять все издания, входящие в индекс запрещенных книг. Ответом был категорический отказ. Инквизитор попытался объявить еретиком посла Испании. Правительство Венеции отозвалось: «Его светлейшество дож Венеции изумлен, что какой-то простой инквизитор имеет наглость…» — и так далее. В конце концов генеральному инквизитору пришлось постыдно бежать из города. С той поры в республике господствовала государственная инквизиция.

Суду и пыткам могли, в некоторых случаях, подвергаться и еретики, но только тогда, когда они подозревались в государственном преступлении. По религиозным мотивам в Венеции никого не осуждали на смертную казнь.

Если учесть все это, то решение Бруно оставаться в Падуе и Венеции не покажется безрассудным. Смелости в нем было не больше, чем трезвого расчета. Он мог годами оставаться в пределах Венецианской республики, уважая ее законы и избегая конфликтов с церковью. В случае опасности не представляло большого труда покинуть Италию. В общем, жизни его ничего не угрожало…

Если не считать какого-нибудь личного врага. Как известно, порой опаснее иметь одного конкретного врага, чем целую государственную организацию. Да и для того, чтобы тобой всерьез заинтересовалась организация, нужны усилия отдельных людей: донесения, доносы, клевета. Все это лучше, надежнее кого бы то ни было способен организовать личный враг. И не дальний враг, а близкий, из числа друзей или знакомых, осведомленный о наших недостатках и оплошностях. Настоящее предательство совершают только близкие люди…

Кто в Венецианской республике мог быть врагом Ноланца? Он пользовался популярностью и уважением, но не настолько, чтобы возбуждать зависть. Не участвовал в диспутах-турнирах, а значит, не мог вызвать злобу и жажду мести у побежденных. Шел ему пятый десяток — возраст по тем временам почтенный, — и были сведения о том, что он ищет пути к примирению с католической церковью: слишком сильно любил он родину, слишком долго скитался по свету и устал от этого.

А все-таки были, были у него злобные враги. Не личности, но человеческие качества: невежество, лицемерие, корысть, подлость. Он их ненавидел и пытался уничтожить. Он боролся средствами просвещения и убеждения. А носители этих качеств предпочитали другие, более действенные средства.

…Мы знаем, мы верим: рыцари Истины в конце концов побеждают. Но слишком часто — ценой собственной жизни.

Он предчувствовал, что богатый дом Мочениго может стать для него капканом. Слишком любезно, со сладкими уверениями в преданности и уважении встретил странствующего философа влиятельный патриций. Предложил подвал для алхимических тайных занятий. Явно разочаровался отказом Ноланца, высказав надежду, что своим рвением и подарками заслужит доверие прославленного учителя и удостоится посвящения в тайны алхимической магии.

Джордано понял: тратить время на этого ученика — все равно что пытаться сделать лошадь из осла. Но принятые ранее деньги требовалось честно отработать. И он взялся за дело. Успокоил Мочениго обещанием когда-нибудь посвятить его в премудрости алхимии. А пока предложил заняться изучением Луллиевого искусства логических операций и приемов укрепления памяти.

От урока к уроку нарастало разочарование Мочениго. Не на то он тратил деньги, чтобы часами просиживать за книгами и бумагами, подобно студенту или монаху. Если знания доктора Бруно так велики, как утверждает молва, то пусть он начнет делиться своими тайными заклинаниями, магическими приемами, позволившими ему подняться на высокие ступени мудрости!

Бруно старался скрыть свое негодование. Некогда папа римский, затем король французский спрашивали: чем объясняются успехи Ноланца — магией или естественными способностями? А этому наглому и богатому купцу все ясно наперед. Он готов купить мудрость, как залежалый товар, по дешевой цене. Надеется выгадать, приобретя формулы мудрости столь же простые, как вопли ослов!

То, что ученик глуп, нетрудно было уяснить после первых уроков. Но то, что он хитер, коварен, скрытен, лицемерен и жесток, — Ноланец не подозревал. Трудно обнаруживать у других то, чего нет в тебе самом.

Дальнейшее обучение патриция логике и мнемоническим приемам не имело смысла. Джордано не сомневался в этом. Странная тревога не покидала его. Впервые он вдруг ощутил, что приехать ему в Италию много легче, чем покинуть ее. Кстати, пора бы отправиться во Франкфурт, закончить и напечатать рукописи, которые в Падуе прилежно переписывает Иероним. Пора, пора…

Он решил уведомить Мочениго об отъезде в последний день. Почему? Не доверял доброжелательности хозяина. А уехать вовсе, не предупредив, — неучтиво.

В четверг Джордано сказал Мочениго, что выполнил обещания, передал свои знания сполна и намерен покинуть гостеприимный дом с благодарностью и огорчением.

Мочениго изумился: как? так скоро? Но ведь он узнал не более чем студент. Обещаны были приемы магического искусства! Учитель почему-то утаивает самое главное, известное лишь немногим, рассказывая то, что и без того можно прочесть в книгах.

— В книгах — вся человеческая мудрость, — отвечал Ноланец. — Но не всякому она открывается в чтении. Учителя призваны пояснять и толковать, а не передавать тайны, которых не существует вовсе.

— Мне казалось, — говорил Мочениго, — я достоин, чтобы мне были доверены тайны, известные лишь посвященным. Я готов предоставить кров и стол еще на месяц или два и щедро одарить, если недостаточно того, что я уже заплатил, и немало.

— Я выполнил все, о чем мы договорились, и вынужден уехать в субботу.

— Но я могу задержать отъезд на такой срок, который сочту нужным и справедливым.

— За себя я привык решать сам!

Угроза Мочениго его не испугала — разозлила. Не собирается ли хозяин написать донос инквизиции? Но пока донос разберут и примут по нему решение, Ноланец будет уже далеко отсюда.

В пятницу с утра Джордано принялся собирать свои вещи для отправки во Франкфурт. Сам намеревался заехать по дороге в Падую. С рассветом пора было отправляться в путь. Он лег спать пораньше.

Поздно вечером раздался стук в дверь. Это был хозяин. Мочениго просил открыть дверь и переговорить по неотложному делу. Джордано открыл дверь. В комнату вошел Мочениго со слугой. Перед дверью остались стоять несколько молчаливых верзил. Можно было ожидать самого худшего. Бруно едва сдерживал ярость: в трудные опасные минуты он ощущал прилив сил. В гневе он был способен на отчаянные поступки.

Хозяин был вежлив. Просил гостя перейти на чердак. Это ни в коем случае не наказание. Завтра они договорятся о продолжении курса наук. Учитель, безусловно, будет совершенно свободен. Но если он продолжит упорствовать, то ему будут угрожать большие неприятности.

Джордано в сопровождении молчаливых верзил, похожих на гондольеров, поднялся на чердак.

— Я не заслужил подобного обращения, — сказал он. — И мне ничто не угрожает. Вы поступаете неверно, ибо я научил вас всему, что обещал, и даже сверх того.

— А мой совет — одуматься и согласиться. Пребывание на чердаке покажется раем в сравнении с некоторыми подвалами.

Он имел в виду подвалы венецианской инквизиции. Место, о котором предпочитали не говорить вслух.

Дверь чердака заперли на замок.

На следующий день Мочениго уже не говорил о свободе своего гостя, ставшего узником. Только справился, согласен или нет Ноланец передать ему тайны магического искусства. У Джордано промелькнуло искушение — схитрить, дать притворное согласие, чтобы затем при случае сбежать. Но это будет трусливое бегство. И унижение своей чести ложью. Разве допустимо унижаться перед этим подлым ослом? Конечно, свобода дороже этого недолгого вынужденного позора… Если только удастся обрести ее.

Пришли капитан и стражники, вызванные Мочениго. Они препроводили узника в подвал дома. Ночью загремела дверь подвала. Явился другой капитан со стражей. Ноланцу связали руки. Вывели его на улицу.

Они направились в сторону Дворца дожей. Там находилась тюрьма святой инквизиции.

Близился конец скитаний Ноланца.