Стразы

Глава 4

ОН

Она почти спит, когда я захожу в ванную. Лис сидит на бортике джакузи, контролируя каждое ее движение.

- Выйди, - приказываю я, и этот человек гора беспрекословно подчиняется.

- Меня еще не проверил доктор, зайчонок,- насмешливо говорит зверушка, тяжело поднимаясь из воды. Как Афродита из пены морской. Я впервые вижу ее обнаженной. Организм реагирует, как и положенно. Гребанная сука возбуждает меня, как ни одна из ее предшественниц. И эта ее глупая наглость, заводит еще больше. Маленькой птичке не хватило предыдущего урока. Она еще не знает, что такое настоящии страдания. Когда я займусь ею вплотную, дурашка Китти наконец поймет, что означает слово БОЛЬ, – И вообще, мне больше нравилась компания твоего цепного пса. Он, по крайней мере, мне не так отвратителен.

Я молчу. Тот гнев, что терзал меня, я выплеснул, и теперь мне просто интересно. Она красива, но очень истощена. Ребра выпирают, как у загнанной лошадки. Тяжелая грудь, увенчанная маленькимим розовыми сосками, нереально смотрится на таком тщедушном теле. Кажется, что Китти переломится под ее тяжестью.

Заматываю ее в полотенце, как маленькую девочку. Она дрожит.

- Ты замерзла? - спрашиваю, вдыхая ее аромат, который не перебить парфюмерией. Он пахнет страхом, женскими соками и свежестью. Аромат, которым я никогда не смогу насытиться.

- Мне плохо, зайчонок,- тихо шепчет Эмма. Она бледна. Не лжет, ей и вправду нехорошо. Тело содрогается в спазмах, которые девка пытается сдержать.- Поставь меня на ноги.

Выполняю ее просьбу. Китти бросается к унитазу и падает на колени, сотрясаясь в рвотных судорогах. Полотенце больше не скрывает ее позвоночник, гребнем выпирающий на лишенной мяса спине. Я чувствую, как твердет мой член. Она отвратительна и прекрасна одновременно. Твою мать, эта чертова сука совсем не так действует на меня, и я ее за это начинаю ненавидеть. И этот ее «Зайчонок» пробирает меня до глубины моей черной души.

Эмма отползает от холодного фарфора, вызывая во мне чувство жалости. Чувство, которое мне не ведомо очень давно. Я даже пугаюсь.

- Так холодно,- шепчет она бескровными губами. Срываю с вешалки пушистый халат и накинув на нее, подхватываю на руки легкое, почти невесомое тело моей новой зверушки. Халат необходимая мера. В противном случае, просто боюсь, что не сдержусь и трахну эту тварь прямо сейчас, не взирая на ее состояние. Это будет номер, если Алекс Беркут подхватит срамную болячку от уличной бляди. Эта мысль заставляет меня ухмыльнуться.

- Ты хочешь трахнуть меня? – тихо интересуется Эмма слабым голосом, когда я укладываю ее на кровать, прямо поверх покрывала и укладываюсь рядом.

- Я не трахаю подыхающих животных,- отвечаю я, прижимаясь к моей новой вещи. Она словно изо льда. Руки, ноги – холодны, но тело горит. Чувствую себя снова маленьким мальчиком, проваливаясь в тяжелое, болезненное забытье. Я должен согреть ее, хотя в сейчас ей бы больше пригодилась таблетка Тайленола. Нажимаю на кнопку вызова прислуги, не желая оставлять Китти и на минуту. Едва дожидаюсь пока Лис принесет лекарство. Насильно вливаю его ей в рот, разжав крепко сжатые зубы зверушки, котрая находится в каком- то анабиозе. Дожидаюсь, пока Китти станет лучше, и только тогда проваливаюсь в сон полный боли и кошмаров. В мою прошлую жизнь, из которой никак не могу сбежать.

- Мам, проснись,- хнычу я, теребя ледяное тело. Страшно, так страшно, что в мое маленькое детское сердце заползает выстужающий ужас. Мать сейчас похожа на уродливое чудовище. Я накрываю ее одеялом, и размазывая грязным кулачком злые слезы ложусь рядом.

- Лешка, какого хрена ты тут делаешь? - голос матери хриплый, звуки вылетают из ее персохшей глотки, как воронье карканье. Вчера она пришла с новым клиентом, и я снова сидел в гримерке, ожидая пока мама заработает. Она больше не пьет. По крайней мере, от нее не пахнет. Мама больна. Теперь она делает себе уколы. После них она спит, так страшно, что я всегда пугаюсь.

- Мам, я кушать хочу,- тихо скулю, как уличная собачка, выпрашивающая еду у прохожих. Пытаюсь вспомнить, когда ел в последний раз. В пятницу, когда моя учительница Эмма Владимировна позвала меня к себе в гости и накормила таким вкуснющим супом, что я аж расплакался. И она плакала и все говорила, что суп из сайры совсем даже и не особенный. Плакала и гладила меня по голове. Мне нравится Эмма Владимировна. Но она не моя мама. А сегодня воскресенье. Загибаю грязные пальчики. Два дня. Во рту появляется вкус супа, и желудок так громко гудит, что мать нехотя встает с кровати, и идет в прихожую. Я отворачиваюсь. Мне стыдно смотреть на маму. Она ведь не одета. Она роется в своей сумке, и мне страшно. Только бы она снова не делала укол. Тогда я точно умру от голода.

- Ешь, - на колени падает шоколадка, которую я откусываю прямо с фольгой, потому что у меня нет сил ее даже развернуть.

Просыпаюсь в ледяном поту. Эмма тихо дышит, уткнувшись носом в мое плечо. Она вся мокрая от пота, но больше не горит. Значит температура спала. В крмнате холодно. За окном висит серая хмарь. Такая же, как в том сне, что никак не идет из моей головы. С трудом поднимаюсь и иду в душ. Холодная вода слегка отрезвляет, я поворачиваю вентиль на смесителе в другую сторону. Горячая вода, почти кипяток, смывает остатки морока, помогает вернуться в реальность.

Эта новая зверушка. Она не такая, как остальные. Ясно как божий день. Я сам себе купил огромную проблему, от которой теперь не хочу избавляться. Как то у нее получается влезть в мою душу. Мне очень давно не снилась женщина, которая дала мне жизнь. Я не хочу называть ее матерью, слишком больно. И стоило Эмме появиться, те сны, от которых я так долго избавлялся, платя дьявольские деньги сонму психологов, вернулись.

- Ты будешь особенныме стразом,- шепчу я, укладываяясь рядом с Китти, прижимаясь к ее вспотевшему телу,- ты заплатишь за грехи той, кого даже не знала. Я буду наслаждаться каждой минутой боли, возвращенной тебе. Каждой секундой.

Эмма тихо улыбается во сне

Долбаная сука. Ненавижу