Судьбе наперекор...

ГЛАВА 9

Проснулась я, когда день был в полном разгаре, совершенно разбитая. Дверь в комнату была закрыта — значит, баба Варя уже хозяйничает на кухне. А под боком у меня, свернувшись клубочком, сладко спал Васька. Надо же, удивилась я, с чего бы это вдруг в нем такая нежность проснулась, и стала тихонько дуть ему на ухо, которое тут же задергалось. Но я продолжала дуть и он, проснувшись, поднял на меня свою заспанную мордочку: «Мрр?»

— Ты, чего это, Василис, о хозяйке вспомнил? Почувствовал, что мне плохо? Да, зверюшка?

Васька встал, сладко, с удовольствием потянулся, а потом улегся корабликом мне под мышку и требовательно произнес: «Мрр!» Я стала его гладить, приговаривая: «Васька, Васенька», и он замурчал, как маленький трактор.

Услышав мой голос, в комнату заглянула Варвара Тихоновна.

— Проснулись? Вот и хорошо. А я уж было испугалась — все спите и спите, да еще и стонали во сне... Сейчас я вам оладушек напеку, у меня уж все готово...

— Баба Варя, подождите, не пеките — что-то у меня с желудком не то. Сделайте мне что-нибудь полегче. Кстати, это вы мне Ваську подложили?

— Сам! — твердо заявила она.— Он сам! — и тут же обеспокоено спросила: — А что с желудком-то?

— Еще не знаю,— сказала я, с трудом отлепившись от дивана.

Ничего, уговаривала я себя, сейчас приму душ, выпью кофе, и все будет нормально. Но то ощущение бодрости, которое я почувствовала после контрастного душа, мигом испарилось, когда я попробовала выпить кофе — первый же глоток решительно пошел обратно.

Что за ерунда со мной творится, думала я, разглядывая себя в зеркале в ванной. Неужели допрыгалась до гастрита? Хотя чему удивляться — я же многие годы питалась кое-как. Ничего не поделаешь — надо идти к врачу, пусть прописывает какие-нибудь таблетки, уколы. Уж очень мне хотелось поскорее развязаться с заводом и заняться организацией агентства. Ведь, если я свалюсь, и с тем и с другим придется подождать, что нежелательно — и так мысли дурацкие в голову лезут, а, если придется целыми днями дома или, что еще хуже, в больнице валяться, то я, вообще, взвою.

Все, решила я, сейчас же поеду к врачу, а на завод просто позвоню.

— Семеныч, привет тебе.

— О, наша путешественница вернулась! Ну как? Ясность появилась?

— В некотором роде. Как я и говорила, до декабря Наумову бояться нечего, так что ты его успокой. А я, как со здоровьем своим разберусь, приеду и сама ему все объясню. Договорились? Я тут, кажется, себе гастрит, а, может, уже и язву заработала, что-то не то у меня с желудком творится.

— Так, может, тебе с врачами помочь надо? Я неплохих специалистов знаю,— забеспокоился он.

— Спасибо, Семеныч. Если потребуется, обязательно тебе позвоню. Михаилу привет. Целую, Муся.

Баба Варя, следившая за моими мучениями со слезами на глазах, почти со скандалом впихнула в меня два яйца всмятку и крепкий сладкий чай с сухариками.

— Ну, нельзя же совсем голодной из дома выходить... Да еще в таком состоянии... Не приведи господи, свалитесь где-нибудь или в аварию попадете,— причитала она и тихонько перекрестила меня, когда я выходила из дома. Почти, как мама.

Картина, которую я увидела в нашей районной поликлинике, взгляд не ласкала — жуткая очередь к одному-единственному терапевту в конце полутемного коридора могла навеять тоску на кого угодно. В регистратуре мою карточку, конечно же, не нашли, да и что могла найти эта полусонная тетка, неспособная разглядеть даже то, что лежит у нее под самым носом. Пришлось заводить новую, благо паспорт и медицинский страховой полис были у меня с собой. Мои попытки объяснить, что мне, Вообще-то, нужен гастроэнтеролог, натолкнулись на ее тупое бормотание, что к нему может направить только терапевт, но, когда она узнала, что у меня нет ни результата флюорографии, ни осмотра гинеколога, это бормотание переросло в возмущенное бульканье, что без этого мне и к терапевту лучше не соваться. Пришлось идти на первый этаж. С флюорографией проблем не было, а вот в женской консультации царило нездоровое оживление: на телефоне висела пожилая крашеная блондинка с высоченной башней на голове — ну, что ж, о вкусах не спорят, может быть, она приверженка здорового консерватизма — которая пронзительно верещала в трубку:

— Бросай все и беги сюда... Воробьиху выгнали и вместо нее пока Боровская принимать будет... А по сумкам наших же врачей лазила. На кого мы только ни думали: и на санитарок, и на гардеробщицу новую, а оказалось — Воробьиха. А тут ее прямо за руку поймали, представляешь?.. Нет, по собственному желанию, кому же скандал нужен?.. Ну все, мне еще кое-кому позвонить надо... Не можешь сегодня, говори на какое число тебя записать... Все, уже записала, на среду на половину второго...

Пока она говорила, я посмотрела расписание врачей и поняла, что Боровская завконсультацией. Ну что ж, уж если я сюда попала, то хоть посмотрит меня знающий врач, иначе не стала бы регистраторша своих знакомых обзванивать. Та, тем временем, собралась набирать новый номер, но я ее остановила.

— Будьте добры, найдите мне карточку,— и я продиктовала фамилию и адрес.

Женщина скривилась, но карточку нашла.

— К Спиридоновой пойдете, третий кабинет.

— Почему это к Спиридоновой? Я на участке Воробейчик была, а вместо нее, как я слышала Боровская принимать будет. Так что несите к Боровской,— женщина собралась мне возразить и я поднажала.— Региональный центр страховой медицины здесь недалеко. Мне туда сходить?

Женщина возмущенно фыркнула, но пошла в пятый кабинет, а я за ней. Перед кабинетом сидела только одна молоденькая девчушка, сосредоточенно обхватив свой животик, и я села рядом с ней. Из-за двери доносился ласковый немолодой голос.

— Ну почему же ты такая непослушная? Ведь говорили же тебе — нельзя много водички пить. Говорили? А ты?

В ответ молоденький голос начал лепетать что-то в свое оправдание.

— Алла Викентьевна такая добрая, такая внимательная,— тихонько сказала мне девчушка.— Как хорошо, что Воробейчик выгнали... Я, когда в прошлый раз у нее была, такого наслушалась: и грудь у меня не такая, и живот не такой...

— Да,— кивнула я в ответ.— Мерзкая баба.

И нимало не покривила душой. Воробьиха, как ее звали за глаза, была неохватной бабищей с тумбообразными ногами, которая славилась, как своей полной профнепригодностью, так и отвратительным характером, и своим вечно презрительно сжатым ротиком могла вылепить женщине такое, что навсегда отбивало охоту к ней обращаться. Все те, кому не повезло жить на ее участке, всячески стремились попасть к другим врачам, а к ней приходили только в случае крайней нужды. Держали же ее здесь, как я краем уха слышала, только потому, что ее муж, забитый подкаблучник, занимал в нашей мэрии какой-то приличный пост. Можно не сомневаться, что он ее куда-нибудь пристроит, кому-то еще такое счастье подвалит. Пока ее снова за руку не поймают.

Из кабинета вышла счастливо улыбающаяся девушка, и моя соседка торопливо шмыгнула внутрь.

— Ну, проходи, девочка,— послышалось оттуда.— Показывай, как мы растем.

Есть же на свете, оказывается, нормальные врачи, подумала я. Хотя не такой уж у меня большой опыт общения с ними — бог миловал — но что-то не припомню я, чтобы мне встречались такие душевные. Поэтому, когда подошла моя очередь, я совершенно спокойно объяснила, что проблем у меня никаких нет, а пришла я только потому, что иначе к терапевту не попасть.

— Вот и хорошо, что у вас проблем нет,— улыбнулась мне не во возрасту стройная пожилая седая женщина с грустными, уставшими глазами.—Дай бог, чтобы и дальше их не было. Давайте я вас посмотрю.

Закончив осмотр, она спросила меня:

— А зачем вы к терапевту собрались, на что жалуетесь?

— Да, понимаете, работа у меня нервная, питание нерегулярное... Вот желудок и прихватило.

— Что? Тошнота, рвота? Нервы разгулялись? Слезливость по причине и без?

— Да... — удивилась я.— А вы откуда знаете?

— Не грешите вы на ваш желудок. Может, и есть у вас гастрит, а у кого его сейчас нет? Только причина в другом — вы беременны,— спокойно объяснила мне она.

От этих словах я на несколько минут просто онемела, но потом дар речи ко мне вернулся и я потрясенно забормотала:.

— Как беременна? Этого не может быть! Я шестнадцать лет назад сделала аборт и мне ясно сказали, что детей у меня никогда не будет.

— Я бы тех специалистов, что берутся вот такие вещи столь категорично утверждать, диплома лишала,— Алла Викентьевна сердито нахмурилась.

А я недоверчиво переспросила:

— Это точно? Вдруг это опухоль какая-нибудь? Или что-то еще? У меня ведь абсолютно все в порядке.

— Не такой уж это редкий случай, можете мне поверить. Ну да ничего страшного. Женщина вы, я вижу, состоятельная, поэтому я рекомендую вам центр «Здоровье». Работают они неплохо, осложнений не бывает. Хотите — под местным обезболиванием сделают, хотите — под общим наркозом. Это уже по вашему выбору.

— Подождите,— я непонимающе глядела на нее.— О чем вы говорите?

— Об аборте, естественно. Вы же не будете сохранять беременность?

— То есть, как не буду? Конечно, буду! — возмутилась я.

Услышав это, Боровская помрачнела и, немного помолчав, сказала:

— Вам,— она посмотрела на обложку моей карточки,— Елена Васильевна, в декабре будет тридцать шесть лет и это будут ваши первые роды, что в таком возрасте небезопасно, иначе говоря, бесследно для вас эти роды не пройдут. Вы, я смотрю, предпочитаете шпильки, а это значит, что у вас и позвоночник деформирован, и вены уже барахлят. К тому же вы курите, и много. Вы ведь хрипите уже, только сами не замечаете этого. И я уверена, что вы с самого момента зачатия ребенка и пили, и курили, и нервничали, и перенапрягались. Так? — Невольно я кивнула.— Вот видите! Сами же это понимаете. Поэтому не принимайте скоропалительных решений, а посоветуйтесь с мужем...

— Я не замужем, Алла Викентьевна, и советоваться мне не с кем,— перебила ее я.

— Ах, вот что! Значит, вы хотите родить ребеночка, как сейчас модно выражаться, «для себя». Я правильно вас поняла? — в ее голосе явственно зазвучали гневные нотки.

— Да, и не вижу в этом ничего предосудительного.

— С вашей точки зрения — да. Но подумайте о том, что через двадцать пять лет вам будет шестьдесят один год и все ваши болячки вылезут наружу. Ну и как вы себе представляете жизнь своего ребенка? Если он будет сидеть возле вас и ухаживать за вами, то вас замучают угрызения совести за то, что вы не даете ему нормально жить. А если он не будет этого делать, вы будете стенать и жаловаться, обвиняя его в неблагодарности. Так, какое же будущее вы желаете своему ребенку? Первое или второе?

— Алла Викентьевна, я совершенно твердо для себя все решила. Я буду рожать! Он мне нужен! — стараясь держать себя в руках, говорила я.

— Да что это за эгоизм?! «Он мне нужен!» — передразнила она меня.— Поймите, все в этой жизни нужно делать вовремя, в том числе и рожать! — гневно сверкая глазами, почти выкрикнула она, но увидев мое решительное выражение лица, поняла, что переубедить меня невозможно, и сказала: — Завтра утром будет принимать Васильева, идите к ней, она будет вас вести. А ко мне прошу больше не приходить,— и когда я была уже в дверях, неожиданно спросила: — А кем вы работаете?

— Я частный детектив,— сцепив зубы, чтобы не разреветься, ответила я.

— Ах, частный детектив! — иронически протянула она.— Ну так вот, частный детектив, пойдите и поищите у себя совесть! Только вряд ли найдете! — сказала она, как плюнула.

Я выскочила из кабинета и прислонилась к стене — ноги меня не держали. И окончательно добило меня то, как Боровская ласково обратилась к вошедшей после меня молоденькой девушке.

— А почему у нас такие глазки испуганные? Что у нас случилось?

О том, чтобы в таком состоянии сесть за руль, не могло быть и речи. Мне нужно было найти какой-нибудь укромный уголок, чтобы успокоиться, а точнее, прореветься. Я нашла перевернутое ведро за старым шкафом в самом конце тускло освещенного коридора и забилась туда, дав волю слезам.

— Ты чего это, дочка? — услышала я над головой негромкий женский голос.— Иль венерическое чего подцепила? Да не плачь! Лечится это все! Лечится!

Я посмотрела наверх и увидела маленькую худенькую старушку, которая опиралась на швабру — санитарка, поняла я.

— Да нет, не это, бабушка,—мне было абсолютно все равно кому выговориться, хоть той же швабре, чтобы выплеснуть все, что клокотало у меня внутри.— Беременная я, а Боровская мне разных гадостей наговорила. И зачем она только работает? Сидела бы себе на пенсии и внуков нянчила, вместо того, чтобы чужое место занимать. Ну, какое она имеет право решать, кому можно рожать, а кому нет? Ну и что, что я уже не девочка молоденькая! И не замужем!

— Эх, дочка,— грустно сказала старушка.— Какая пенсия, если ей и пятидесяти еще нет. А насчет права?.. Имеет она право, дочка, еще как имеет. Не дай бог тебе ее жизнь прожить.— Она немного помолчала и неожиданно предложила.— У меня здесь закуточек есть, пойдем, милая, я тебя чаем напою. Ты и успокоишься.

И столько сердечной доброты послышалось в ее голосе, что я поднялась и пошла за ней. В маленьком чуланчике, освещаемом слабенькой лампочкой под потолком и заваленном всяким хозяйственным барахлом, стоял стол, старенькая кушетка, у которой вместо ножек были подложены кирпичи, и колченогий стул.

— Садись, дочка, где тебе удобно,— предложила старушка.— Меня баба Поля звать, а тебя как?

— Лена,— сказала я и осторожно присела на кушетку.

— Леночка, значит. Красивое имя... Вот я сейчас чайник включу, чайку заварю, ты тепленького попьешь и легче тебе станет,— приговаривая все это, баба Поля достала из-под чистенькой тряпочки две чашки, сахар в банке и самый дешевый чай в пакетиках.

Несмотря на то, что воздух в чулане был спертый, немного пованивало хлоркой и мокрыми тряпками, я почувствовала себя очень уютно — таким душевным теплом веяло от это старушки.

— Вот ты на Аллочку сердишься,— говорила баба Поля, раскладывая по чашкам пакетики и заливая их кипятком.— А того понять не можешь, что пожалеть ее надо. Какие внуки, когда у нее и деток-то нет. Я же ее почти с детства знаю. Ее мама с нашей бывшей заведующей, Татьяной Борисовной, на одной лестничной площадке жила. Софья Викентьевна, это мама Аллочки, она 17-го года, из очень непростой семьи была. А как в 37-м ее родителей расстреляли, так и испугалась она на всю оставшуюся жизнь. Пришибло ее. В университете она училась, а тут выгнали. Хорошо, что люди добрые нашлись, не побоялись ее на работу взять, хоть библиотекаршей смогла устроиться. Зарплата, конечно, нищенская. А красивая была! Уже немолодой я ее видела, но все равно еще красивая! Только боялась она всего, одна держалась — ни родственников, ни друзей, ни подруг. С Татьяной Борисовной по-соседски общалась, а так все одна и одна. Ну, вот и заварилось, пей на здоровье.

Я взяла чашку и попробовала пахнущий сеном чай, который, как ни странно, благополучно попал по назначению, не вызвав никаких отрицательных эмоций у моего желудка. Нужно будет потом бабе Поле чаю хорошего подарить и еще что-нибудь вкусненького, подумала я, а старушка продолжала рассказывать.

— Замужем-то Софья не была никогда, а после 53-го, как Сталина не стало, решила она родить, для себя. А какое у нее здоровье могло быть, если она и смерть родителей, и войну, и голод, и все прочие беды пережила? Родить-то она родила, да вот только сама после этого чуть живая осталась. Кто у Аллочки отец, Софья не говорила никогда, да и лицом-то Аллочка в нее пошла. Вот так они вдвоем и стали жить. Софья-то после родов очень болезная стала и сильно переживала, что до Аллочкиного совершеннолетия может не дожить и попадет ее дочка в детдом. А еще за Аллочку она очень боялась, все ей мерещилось, что той опасность угрожает. Вот она и не пускала ее никуда, сторожила. У Аллочки-то и подруг никогда не было — позовут ее куда-нибудь, а Софья плачет: не ходи, а то я волновать буду.

— Но ведь это же эгоизм,— не выдержала я.— Из-за своих страхов и нервов дочь нормальной жизни лишать.

— Как посмотреть, Леночка,— возразила баба Поля.— Вот сама матерью станешь, тогда на себе все и узнаешь, каково это — ребеночка поднимать. Только подросла Аллочка. А уж красавица выросла! Денег им не хватало, конечно. Так Татьяна Борисовна Аллочку к нам санитаркой устроила, еще когда она школьницей была, да и потом она здесь подрабатывала, когда уже в институте медицинском училась, тоже ей Татьяна Борисовна туда поступить помогла. И на работу ее к нам взяла, а, как на пенсию пошла, добилась, чтобы вместо нее Аллочку поставили.

— А она замужем? Алла Викентьевна?

— Что ты, Леночка? О каком замужестве говорить можно, если она всю жизнь к матери больной прикованная провела. Только и знала одну дорогу: дом — работа, работа — дом. Жалела она мать... А, кто ж еще пожалеет, если не дочь родная? А Софья-то все это понимала и мучилась страшно, что жизни нормальной дочку лишает.

— Так вот почему Алла Викентьевна на меня так напустилась? Подумала, что и со мной такое же случиться может,— поняла я и вся моя злость на эту несчастную женщину тут же прошла.— Но неужели у нее в жизни ничего светлого так и не было? Ну хоть чего-нибудь? — я заглянула в глаза бабы Поли и поразилась, какая там стояла боль.

— Светлого? — горько усмехнулась она.— Было в ее жизни светлое... Было... — она внимательно посмотрела на меня, словно решая, рассказывать или нет.— Сорок ей тогда как раз исполнилось. Хоть и говорят, что нельзя этот день рождения праздновать, а она все равно решила отметить. Оно и понятно — мало в ее жизни радости было, почитай, что и не было вовсе. А где-то через неделю, она еще заведующей не была, мужчина один... Красивый... На артиста американского похож... Ну, который все со своей сестрой ругается...

— Эрик Робертс?

— Вот-вот. Привез он сюда женщину молодую, как раз к Аллочке на прием. А она потом вместе с ней в вестибюль и вышла. А я как раз на гардеробе стояла, и вижу... — у бабы Поли слезы на глазах появились.— Встретилась Аллочка взглядом с мужчиной этим и словно искра между ними проскочила. Смутилась она, ушла... А мужчина тот постоял, расписание посмотрел и уехали они. А как Аллочке домой идти, смотрю, снова он в вестибюле стоит. Подошел к ней и говорит, объясните мне, мол, как у падчерицы со здоровьем, может, нужно ей чего. А Аллочка-то непривычная к такому, покраснела, мне, говорит, домой надо. А он — я подвезу вас, вы мне дорогой все и объясните. Поколебалась Аллочка, да согласилась. Потом он каждый день ее встречать начал и домой отвозить. Расцвела она, глазоньки заблестели, улыбаться начала, смотрела я на нее и радовалась, а потом тишком ей ключ дала от комнатки моей, здесь же во дворе у нас... Чего, говорю, вам в машине-то обжиматься?

Баба Поля замолчала, зажав свои натруженные руки между колен и уставившись в стол. И я поняла, что конец у этой истории очень печальный.

— Только жена Михаила этого — Аллочка его Мишенькой звала — узнала откуда-то, что встречаются они и скандалить сюда прибежала. Аллочка-то ко мне в чуланчик забилась, а я бабу эту со шваброй встретила. Мне-то что? Я санитарка, какой с меня спрос? Вот и рассказала мне Аллочка, что Михаил-то оказывается военный был, хоть я его в форме никогда и не видела. А женился он мальчишкой совсем на вдове командира своего погибшего, пожалел ее, и того не понял, что стерва она редкая, а потом ему деваться уже некуда было. А тут начала его жена по начальству ходить, мужа позорить. Слава богу, что партию отменили уже, но все равно неприятности у него были большие. А раз терять ему уже нечего стало, он с женой и развелся. Получил он назначение новое и предложил Аллочке пожениться и вместе с ним поехать. А куда Аллочка от матери-то денется? На кого она ее больную оставит, когда у них родственников-то никого нет? — баба Поля замолчала и только слезы у нее из глаз, как горох, посыпались... Беззвучные, горькие слезы...

— Баба Поля, не надо, успокойтесь,— попыталась утешить ее я.— Не расстраивайтесь, ничего же уже не воротишь...

— Вот именно, что не воротишь,— баба Поля горестно вздохнула.— В общем, как сейчас помню, пришла Аллочка в тот день на работу причесанная, накрашенная, улыбается мне: «Пусть,— говорит,— он меня красивой запомнит», а в глазах — тоска смертельная, как у собаки умирающей. Смотрю я на нее, вижу, что все уже она для себя решила, и говорю тихонько: «Я вам там чистенькое постелила, потешьтесь напоследок», а у самой сердце кровью обливается. Сижу я у соседки, жду, когда они уйдут, чтобы в комнатку свою вернуться, а они все там.

А время уже к одиннадцати, спать пора... Испугалась я — не случилось ли чего? Пошла. А тут и Мишенька мне навстречу идет. «Прощайте,— говорит,— баба Поля. Спасибо вам за все,— и деньги мне в руку сует.— Вот, купите себе что-нибудь на память обо мне,— и рукой махнул.— Эх,— говорит,— судьба у меня по фамилии, такая же горькая!»,— и ушел. А я в комнату зашла, за столом Аллочка сидит, голову на руки положила и рыдает. Как же она плакала! Словно сердце у нее разрывалось! Душа с телом расставалась! — старушка не выдержала и тихонько застонала.

— Ну, не надо, баба Поля, не надо. Вам же плохо будет! — пыталась я успокоить ее, гладя по голове, по руке.— Ну вот чаю попейте, вы же не пили его совсем,— я поднесла чашку к ее губам и она немного отпила.

Постепенно она успокоилась, вытерла слезы, выпила еще немного чая. Я ждала продолжения рассказа, но она молчала. Наконец, я не выдержала.

— Баба Поля, так чем же это все закончилось?

— А чем это могло закончиться, дочка? Затихла Аллочка, посидела еще немного, а потом подняла голову, заглянула я ей в лицо и сердце у меня зашлось — сникла она, погасла, как будто кто свечу, что все это время у нее в душе горела, задул. Умылась — у меня в уголке рукомойничек висит, причесалась, улыбнулась мне горько и говорит: «Вот и побыла я счастливой. Будет, что на старости лет вспомнить!». И не стало больше Аллочки. Исчезла она, умерла. А на смену ей Алла Викентьевна появилась — старая, поникшая женщина, с глазами потухшими, только с виду живая. С тех пор уж, почитай, восемь лет прошло, а она все вот так и живет... А вроде и не живет... Махнула она на себя рукой... Стороной ее счастье прошло... Правильно говорят: не родись красивой, а родись счастливой. Вот так-то, Леночка!

— А мать ее жива еще?

— Нет, год назад умерла. Вот Аллочка теперь одна и живет, а, скорее, доживает. А ты, дочка, на нее обиделась! — и старушка укоризненно покачала головой.— Не суди, не зная, Леночка... Ох, не суди!

— Спасибо за чай, баба Поля,— сказала я, поднимаясь.— Вы здесь еще побудете?

— А я целыми днями здесь, домой только спать хожу. Что мне там делать-то? Здесь я на людях, хоть какая-то польза от меня есть. Вот с тобой посидела, поговорила, утешила, чем могла. А дома? Я ведь, дочка, одна, как перст одна,— и она, испугавшись, что я подумаю, будто она жалуется, постаралась улыбнуться.— Ты ступай себе, дай-то бог, чтобы у тебя все хорошо в жизни сладилось.

— Тогда я погожу прощаться, я сейчас вернусь.

— Ты чего это задумала? — всполошилась баба Поля, но я уже шла по коридору к выходу на улицу.

В ближайшем гастрономе я купила большую жестяную банку цейлонского чай, килограмм разных шоколадных конфет и большой торт. Увидев все это, старушка всплеснула руками.

— Да зачем же ты это, дочка?

— А это за здоровье моего ребенка,— твердо заявила я.— От этого вы отказаться не можете.

Она в ответ перекрестила меня.

— Храни тебя бог, Леночка, а ребеночка твоего особо.

Снова проходя коридором, я через выходящее во двор окно увидела на крыльце запасного выхода Боровскую. Она курила и задумчиво смотрела на стоящий во дворе длинный одноэтажный дом, и я поняла, что именно там, в одной из маленьких комнатушек с рукомойничком в уголке навсегда похоронено ее короткое и единственное в жизни счастье.

Я села в машину и задумалась. Вот она, та нечаянная радость, о которой говорила старая цыганка — у меня будет ребенок, ребенок от Бати. А радость ли это для меня? Может быть, я погорячилась, сказав, что хочу сохранить ребенка? Хочу ли я его? Да, поразмыслив, решила я, хочу! Очень хочу! Наверное, не только в память об Игоре я стараюсь помогать другим людям, но и потому, что мой нереализованный материнский инстинкт требует выхода: согреть, приласкать, утешить... Мама с папой... Да они будут несказанно счастливы получить долгожданного внука, заберут его к себе и с рук не спустят, хорошо, если хоть иногда дадут на него посмотреть... Так что, прав папа, не придется мне отказываться от своей привычной жизни. Но это в том случае, если все будет нормально, а если нет? Если я уже непоправимо навредила своему ребенку, ведь, действительно, и выпивала, и курила, а о нервотрепке и говорить нечего. А я сама? Как на мне скажется рождение ребенка? Вдруг это подкосит меня настолько, что я стану инвалидом? Пока живы родители, бояться нечего ни мне, ни ему. А потом?

Нет, все это надо как следует обдумать, обследоваться на молекулярном уровне и только потом решать, имею ли я право давать жизнь новому человечку. И, если есть хоть малейший риск, что он может родиться неполноценным или я сама могу превратиться в развалину... Нет, это будет безответственно. По отношению к моему ребенку безответственно. И тогда, как ни страшно об этом думать, но придется... Но я не хочу этого! Я хочу ребенка! Голубоглазого светленького малыша... На глаза навернулись слезы, а в горле появился тугой комок, который я никак не могла проглотить. Я хочу ребенка! И не отдам я его родителям, я сама буду с ним возиться, смотреть, как он растет, говорит первые слова... И я все-таки разрыдалась. Ну почему жизнь такая несправедливая? Почему мы не можем быть умными вовремя? Почему понимание истинных ценностей приходит так поздно?

С трудом успокоившись, я стала думать, что же мне теперь делать. Шпильки долой, сигареты — само собой. И, главное, нормально питаться — фрукты, овощи, витамины там всякие — ведь мой маленький кушать хочет, и я почувствовала, как на губах сама собой появляется улыбка. Вот именно, он хочет кушать, а его дура мама думает черт знает о чем. Не волнуйся, малыш, сейчас мама купит тебе много-много вкусных вещей.

Я завела машину и поехала на рынок, по дороге разговаривая со своим ребенком: «Ты только не волнуйся, маленький, твоя мама найдет самого лучшего в городе специалиста, который точно нам скажет, как себя вести, чтобы мы с тобой оба были здоровенькие. Ты прости меня, что я так плохо себя вела, но ведь ты мне вовремя не сказал, что ты у меня уже есть».

Я ходила по рядам рынка и прислушивалась к малышу, пытаясь понять, что он хочет, потому что я сама не хотела ничего — один вид разложенных на прилавках продуктов вызывал у меня отвращение. Наконец, я увидела старушку со стареньким, со всех сторон обитым, но чистеньким эмалированным бидончиком с привязанной к дужке крышечкой, заглянула туда и мой рот непроизвольно наполнился слюной — там лежали соленые помидоры. Вот оно, поняла я, вот оно, что мне так сейчас необходимо.

— Сколько? — спросила я, заранее готовая заплатить любую цену.

— Пятьдесят рублей кило,— сама пугаясь произнесенной цифры, сказала старушка.

— А сколько здесь?

— Два кило. Только пакетика у меня нет,— она засуетилась, сама не веря тому, что кому-то среди лета понадобились ее сморщенные, чудом сохранившиеся помидоры.

Я достала двести рублей, подумала и добавила еще сто.

— Вот, бабушка, я вместе с бидончиком возьму, а вы уж себе новый купите. Хорошо?

— Так много же,— испугалась она.— Бидончик-то столько не стоит.

— Значит два купите,— решительно сказала я и схватилась за дужку.— Так я беру?

— Кушайте на здоровье,— пролепетала ошеломленная старушка, и я бросилась в угол к пустовавшим прилавкам, чтобы начать есть немедленно — сил дотерпеть до машины у меня не было.

Отвернувшись ото всех, я залезла рукой в рассол, выловила помидор, запихнула его целиком в рот и почувствовала себя такой счастливой, как еще никогда в жизни. Я глотала помидоры один за другим и не могла остановиться.

— Иринка, отдай мне сумку, тебе же тяжело,— неожиданно сказал сзади какой-то мужчина.

— Да нет, Витюша, мне совсем не тяжело,— ответил ему показавшийся мне знакомым женский голос.

Я осторожно обернулась — не хватало еще, чтобы кто-то из знакомых застукал меня за таким неприличным занятием, да еще и помидорным соком вымазанную. Сзади стояла Ирина Валентиновна, дежурная по этажу из отеля «Приют странника», в одной руке у нее был пластиковый пакет, в котором угадывался какая-то одинокая коробка, а в другой — листок бумаги, не иначе, как список покупок. Рядом с ней стоял крупный мужчина, очень похожий на артиста Вадима Спиридонова, красивый той же истинно мужской, жестокой, даже немного злой красотой, и держал в руках две большие набитые продуктами сумки.

— А я говорю — тяжело,— опять сказал он и Ирина Валентиновна, оторвавшись от списка, подняла на него глаза и собралась что-то возразить, но тут увидела меня.

— Елена Васильевна! — обрадовалась она.— Как хорошо, что я вас встретила! Вы знаете, ведь Власов тогда мне букет подарил и автограф такой милый оста... — тут до нее дошло, чем я занята, она тут же все поняла и тихонько рассмеялась.— Да вы ешьте, ешьте! Со мной, когда старшим ходила, еще и не такое было! Вы не смущайтесь! — но, как следует приглядевшись ко мне, она, наверное, увидела на моем лице следы недавних слез и переживаний, и осторожно спросила: — У вас что-то не так?

Ко мне мигом вернулись все мои сомнения, я опустила глаза и невольно закусила губу.

— Витюша,— непреклонным тоном сказала она.— Отнеси это все в машину. Что осталось, потом докупим. А мы с Еленой Васильевной в кафе посидим, нам с ней поговорить надо. Ой,— спохватилась она,— это мой муж, Виктор Леонидович Кобзев.

Мужчина молча кивнул мне головой, повернулся и пошел к выходу, а мы двинулись за ним.

— С первого взгляда становится ясно, кто в доме хозяин,— тихонько пошутила я.— Эк вы им командуете!

— Я?! — изумилась Ирина Валентиновна.— Да вы что?! Это он так, поиграться мне позволяет. Командуете! — удивленно сказала она.— Надо же! Нет, Елена Васильевна, главный у нас он,— и она, ласково улыбаясь, посмотрела в спину мужа, который свернул к стоянке, а мы пошли через дорогу к летнему кафе.— Всегда так было, и всегда будет... Витюша мой! Мы уже и серебряную свадьбу отметили, внуки у нас, а я иногда посмотрю на него, как бы со стороны, и сама себе не верю, счастью своему не верю: неужели это мой муж? И сердце замирает, как тогда, когда я к нему на самое первое свидание бежала,— у нее на губах продолжала блуждать легкая улыбка.— Я за деревом спряталась и смотрю, а он стоит в форме, серьезный такой, и в руках у него астры, что с соседней клумбы нарвал. А я любуюсь им и поверить не могу, что это он меня ждет, а не раскрасавицу какую-нибудь. У меня же специальность, только вы не смейтесь,— говорила она, когда мы усаживались за столик,— итальянский язык и литература, меня в аспирантуру приглашали, а я вышла за него и началась у нас гарнизонная жизнь. Куда нас только судьба не забрасывала? Кем мне только работать не приходилось? Из Афганистана ждала. Из Чечни ждала. Ночей не спала, подушка от слез не просыхала. Но никогда, ни разу ни о чем не пожалела!

Я смотрела на ее сияющее лицо, спокойный умиротворенный свет в ее глазах и видела перед собой по-настоящему счастливую женщину.

— Ирина Валентиновна, мне за последнее время пришлось выслушать столько печальных, горьких историй, что, глядя на вас, я сейчас душой отдыхаю,— искренне сказала я.— А то я уже сомневаться начала, есть ли на свете счастливые люди.

— А счастливыми себя мы только сами можем сделать! — убежденно сказала она.— За нас или насильно этого никто сделать не сможет,— и она, как подсолнух за солнцем, поворачивала голову, следя за мужем, который еще издалека увидев, что у нас на столике ничего нет, пошел, купил нам мороженое, поставил и все так же молча сел неподалеку, уткнувшись в «Спорт-экспресс».

— Ирина Валентиновна, а в каких войсках служил ваш муж? — поинтересовалась я, как следует разглядев Кобзева — в нем чувствовалась такая же спокойная сила, уверенность, невозмутимость, что и в Матвее, Панфилове и Бате.

— Знаете... — она потупилась.— О них как-то не принято говорить.

— Все. Молчу. Поняла,— улыбнулась я.— Хотя могла бы и сама догадаться, что ракетчика или танкиста не поставят начальником службы безопасности такого отеля, как «Приют странника».

— Так что же у вас случилось? — спросила она, возвращаясь к самому началу нашего разговора, и заглянула мне в глаза.— У вас такой вид встревоженный.

В ее взгляде, мягком прикосновении к моей руке, а, самое главное, в тоне слышалось искреннее желание помочь или, хотя бы, успокоить.

— Я не знаю, что мне делать, Ирина Валентиновна, и мне впервые в жизни страшно, по-настоящему страшно,— откровенно призналась я и в поисках утешения, которое мне было так необходимо, рассказала ей все и о неожиданной своей беременности, и о мучающих меня сомнениях, порожденных безрадостными прогнозами Боровской относительно нашего с ребенком будущего.

— Это ужасно! — воскликнула Ирина Валентиновна.—Она не должна была так говорить! Это просто!..— она не находила слов, чтобы выразить свое возмущение.

— Успокойтесь, не надо так! Она имеет на это право. На такие слова,— твердо заявила я.— Я не в обиде на нее.

Она такую жизнь прожила, что ее только пожалеть можно. Вот вы говорили, что счастливыми мы себя делаем сами, а бывает, что обстоятельства сильнее человека. Вот как бы вы поступили, окажись на ее месте? — и я рассказала Ирине Валентиновне историю Аллы Викентьевны, не называя, конечно, ее фамилию.

— А как фамилия этого Михаила? — неожиданно спросил меня Кобзев, впервые подав голос, когда я закончила.

— Не знаю,— я пожала плечами.— Баба Поля говорила, что он на Эрика Робертса похож... Да! — вспомнила я.— Он сказал ей напоследок, что судьба у него такая же горькая, как фамилия.

— Угу,— кивнул головой Виктор Леонидович и снова уткнулся в газету.

А Ирина Валентиновна сидела и молчала, печально качая головой, а потом задумчиво сказала:

— Бедная женщина! Да, в чем-то ее слова справедливы. И вы теперь испугались и за себя, и за ребенка. Да... — она еще немного помолчала, а потом предложила: — Вот что, Елена Васильевна, есть у меня подруга, Валя, мы служили вместе,— сказала она так, как будто и она, и ее подруга сами носили погоны.— Она не кандидат, не доктор, не профессор, она просто очень хороший врач, опытный и внимательный. Она в нашей гарнизонной поликлинике работает. Давайте съездим к ней и послушаем, что она вам скажет. И, говорю вам это с полной ответственностью, ей можно верить. Если она увидит, что вам или малышу действительно что-то нехорошее грозит, то скажет об этом прямо. Она не из тех, кто ради денег будет в глаза врать. А, если захотите, то сможете там и на учет встать — есть там и хозрасчетные услуги, и аппаратура самая современная. Поехали?

— Но тогда нужно или цветы, или конфеты купить. Не с пустыми же руками ехать? — сказала я, вставая, и только сейчас заметила, что за нашим разговором совершенно незаметно для себя съела мороженое и оно благополучно попало по назначению — значит малыш уже сейчас его любит, поняла я. Ну, что ж, будем действовать методом проб и ошибок.

— Не выдумывайте, Елена Васильевна! — отмахнулась Ирина Валентиновна.— Вы со мной, поэтому ничего не надо. Витюша... — начала она, но муж перебил ее.

— Я следом поеду.

Валя оказалась стройной, черноглазой, коротко стриженой брюнеткой одних лет с Ириной Валентиновной, очень приветливой и доброжелательной, и я почувствовала, что попала в надежные руки.

— Что я могу вам сказать, Леночка,— ободряюще улыбнулась она, выслушав и осмотрев меня.— Не все так гладко, как хотелось бы. Да это сейчас и у молодых редко бывает. Но, если вы настроены решительно, то я предлагаю бороться за вашего малыша вместе. У нас с вами еще есть время для того, чтобы хорошенько во всем разобраться и постараться исправить, что возможно. Со своей стороны я могу твердо пообещать, что, если в развитии плода обнаружится серьезная патология, то я честно скажу вам об этом. А решать, что делать, вы будете уже сами. Договорились?

Я кивнула, и она, взяв лист бумаги, стала рассказывать, как мне отныне жить, но, поскольку она записывала все, что говорила, то я не очень вслушивалась, а совсем как моя недавняя соседка в женской консультации, обняла свой пока не существующий живот и про себя ласково говорила малышу: «Не бойся, маленький, мама все правильно сделает. Ты обязательно родишься крепеньким и здоровеньким, и мы с тобой будем счастливы вместе. Слышишь, маленький? Я люблю тебя, кроха моя голубоглазая. Я тебя очень-очень люблю!».

Договорившись с Валей, что на следующий день утром я приеду к ней оформляться на учет и сдавать анализы, мы с Ириной Валентиновной вышли на улицу.

— Вот мой домашний телефон,— сказала она, протягивая мне листок бумаги.— Если вам какая-нибудь помощь потребуется, совет или еще что-нибудь в этом духе, то звоните, не стесняясь. Я двух сыновей вырастила, опыт кое-какой есть. Чем смогу — помогу.

Она села в их машину, помахала мне рукой и они уехали, а я смотрела им вслед и думала, какая же она счастливая, что у нее такой чудесный муж. И у меня мелькнула мысль, что и Батя был бы таким же, но я поторопилась ее прогнать — что ушло, то ушло, и вспоминать об этом не надо. «Ничего, маленький,— сказала я, обращаясь к малышу.— Самое главное, чтобы все нормально обошлось, а там мы с тобой и вдвоем не пропадем. Я тебя буду за двоих любить: и за папу, и за маму». И я отправилась решать самую легкую из всех стоящих передо мной проблем — покупать туфли на низком каблуке, а потом, снова вернувшись на рынок, набрала кучу разнообразных фруктов, овощей и соков и поехала домой.

Открыв дверь своей квартиры, я услышала, как баба Варя выговаривает Ваське:

— Ты свои фокусы и капризы, Васенька, брось! Хозяйка у нас заболела, поэтому ты носом-то не крути, а будь с ней поласковее да повнимательнее. Она тебя в свое время от смерти спасла, так что характер свой ты ей не показывай. Не положено коту такой нрав иметь, хотя бы и сибирскому,— тут она увидела меня и обрадовалась.— А я вам, Лена, куриный бульончик готовлю с фрикадельками куриными — то самое, что при больном желудке надо.

Но я, войдя в кухню и вдохнув запах варящейся курицы, едва успела поставить на стол бидончик и пакеты с покупками и тут же рванула в ванную. Выйдя оттуда, я прошла в комнату и прилегла на диван. Вошедшая за мной следом баба Варя с открытым бидончиком в руках, не в силах произнести ни слова, только безмолвно показывала на лежащие в нем помидоры и глядела на меня растерянными глазами.

— Ну да! — сказала я.— Ну и что здесь особенного? Что я, не женщина что ли?

Она обессилено присела в кресло и все еще растерянно спросила:

— Ребеночек-то Владенькин?

— А то еще чей же? — и я, предупреждая ее последующие вопросы, твердо заявила: — Сообщать я ему ничего не собираюсь! И, вообще, это мое и только мое, поэтому очень вас прошу никому ни слова. Договорились?

— Как скажете, Елена Васильевна,— тихонько сказала она и собралась подняться из кресла, но я ее остановила.

— Баба Варя, ну не надо так. Рассудите здраво — знакомы мы с Владиславом были без году неделя. Сначала я его предупредила, что мне бояться нечего, потом замуж за него отказалась выйти, а теперь вдруг заявлю, что у меня от него ребенок. Как я после этого выглядеть буду? А потом он может и не поверить, что это его ребенок. Как вы думаете, сколько женщин за его жизнь пытались ему своих детей навязать? Наверное, немало. Так что, пусть лучше живет себе и ничего не знает, чем узнает и ответит мне, что никакого отношения к ребенку не имеет. Что здесь непонятного?

Насмотревшаяся сериалов баба Варя подумала, покачала головой и согласилась:

— Может такое быть! — и уже совершенно другим тоном спросила: — Чем же мне вас кормить-то теперь, Леночка?

— Да если б я сама знала! — отозвалась я.

— Ну я сейчас что-нибудь придумаю,— пообещала она и вышла из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь, которая буквально через минуту снова открылась и в комнату вброшенный ее твердой рукой влетел Васька — дверь снова закрылась. Я не выдержала и рассмеялась:

— Иди сюда, Василис. Утешать меня будешь.

Непривычный к такому обращению Васька некоторое время растерянно постоял, а потом, видимо, решил, что в таких непонятных случаях лучше держаться к хозяйке поближе — оно как-то спокойнее, и запрыгнул ко мне на диван.

Теперь, в тишине, я, наконец-то, могла спокойно осмыслить произошедшую в моей жизни перемену — у меня будет ребенок, ребенок от Бати. А, все-таки интересно, что сказал бы он, если бы узнал об этом? Поверил бы, что это его ребенок или нет? А может быть, у него уже и есть где-то дети... Ведь мы с ним, в сущности, ничего друг о друге толком не знаем. Как бы там ни было, а я ничего ему сообщать не собираюсь — ушел, так ушел. Скатертью дорога! Но вот только где-то в глубине мой внутренний голос робко пискнул: «А, может быть, ты действительно совершила ошибку, пойдя наперекор своей судьбе? Как бы тебе, Елена Васильевна, твое упрямство боком не вышло! Может, еще не поздно все исправить?». Но я цыкнула на него и он испуганно смолк.

— Вот видишь, Игорек, как жизнь поворачивается! — тихонько сказала я, достав его фотографию и глядя на нее.— У меня будет малыш, неизвестно пока: мальчик или девочка. Но я уверена, что он обязательно будет похож на Батю, а, значит, и на тебя, такой же голубоглазый и светловолосый. У него будет счастливой радостное детство и поэтому взгляд станет таким же веселым и смеющимся, как у тебя. Если будет мальчик, я назову его твоим именем и ты вернешься ко мне, родной. Навсегда вернешься.

Если бы кто-нибудь проводил соревнования по кормлению людей, то баба Варя несомненно стала бы чемпионкой, но мне на следующее утро удалось от нее ускользнуть под тем предлогом, что анализы сдаются натощак, и я поехала в поликлинику, сопровождаемая ее охами и вздохами, что я упаду в голодный обморок, и категоричным требованием сразу же вернуться домой, чтобы позавтракать.

Но мне совершенно не хотелось есть и я, выйдя от Вали, тут же позвонила Пану.

— Разрешите отчитаться, Владимир Иванович?

— Разрешаю,— ответил он.— Подъезжай и поднимайся сразу к Павлу Андреевичу.

В кабинете Матвея я вернула Панфилову конверт с фотографией и только было собралась начать рассказывать, как Владимир Иванович остановил меня.

— Знаешь, Лена, я себе уже голову сломал, все никак не мог вспомнить, какую же такую серьезную услугу ты мне оказала? — его глаза смеялись.— Так что не надо нам рассказывать, как ты стрелки с Семьи на себя и на меня переводила, мы уже в курсе,— и он, запрокинув голову расхохотался.

— Та-а-ак... — укоризненно глядя на них, сказала я.— Наблюдали, значит?

— А ты как думала? Что я тебя без присмотра отпущу? — удивился Пан, а Матвей попросил:

— Ты лучше расскажи, что в посольстве сумела узнать.

Все еще немного обиженная таким недоверием я рассказала им о Лоринге и своих предположениях. Пан молчал, поглядывая на Матвея, который задумчиво смотрел в окно.

— Да, странная история,— сказал Матвей, наконец.— И мне она мне все больше и больше не нравится. Я дам задание узнать все, что возможно об этой фирме и ее владельце. Совершенно непонятно, что же такое этому Ло-рингу надо, что он ни перед чем не останавливается и, самое главное, сам засвечиваться не хочет.

— А я, Павел Андреевич, хочу в областном архиве с документами поработать, в истории завода и этой семьи покопаться. Кажется мне, что причину такого пристального интереса нужно в прошлом искать.

— Вполне может быть,— согласился он.— Хорошо. Копайся! Тем более, что и помещение еще не готово, и документы до конца не оформлены.

— Кстати, Павел Андреевич, Владимир Иванович сказал мне, что штат я сама буду набирать. Кое-кто на примете у меня уже есть, вот я и хотела спросить: можно будет Славу и Сережу взять? Они говорят, что ничего серьезного за ними нет, но я хочу знать, как вы на это посмотрите?

— Ах, так они уже Слава и Сережа? — засмеялся Панфилов.

— Да, Вячеслав и Сергей,— нахмурилась я.— Чего же в этом странного? Они со мной, когда мне плохо было, знаете как возились?

Но Матвей только плечами пожал и кивнул на Пана:

— Эти вопросы ты, Лена, с Владимиром Ивановичем обсуждай. Я, как ты понимаешь, всех этих людей знать просто не могу.

А Панфилов, немного помолчав, сказал:

— Бери. Но тебе еще заместитель потребуется.

— Зачем? — удивилась я.

— А затем, Елена, что ты пока весь объем работы себе еще даже не представляешь. Что ты по поводу Солдатова думаешь?

— Ничего хорошего,— я поджала губы.

— Ты на него все из-за той истории злишься, когда Толька Богданов человека насмерть сбил, а ты дело отказалась закрыть?

— Да! Из-за нее!

— Зря ты так, Елена,— серьезно сказал Панфилов.— Не знаешь ты, как ему тогда руки выкручивали — катерочки-то с яхточками у новых русских где стояли? А на судреме! Вот Богданов на все кнопки и нажал! А Солдатов, между прочим, горло драл, тебя защищая, и отстоял. Тебя же, вообще, требовали из милиции убрать, а он добился, чтобы на работу с трудными подростками перевели. Временно. А уж то, что ты сама рапорт написала, так он в этом не виноват. Могла бы и потерпеть немного. Так что зря на мужика не греши.

— А я ничего этого не знала,— растерялась я.— Он мне ничего не говорил.

— А ты чего от него ожидала? Что он перед тобой хвалиться будет, что своих людей в обиду не дает? — удивился он.— Плохо же ты его знаешь!

— Да, получается, что действительно плохо,— согласилась я.— Ну тогда я, конечно, не возражаю.

— Лена,— подключился к нашему разговору Матвей.— А почему ты не предложила на эту должность Михаила Чарова? Ты собираешься его к себе брать?

— Нет, Павел Андреевич,— твердо сказала я и, глядя на его удивленно вскинувшиеся брови, объяснила.— Он, если со ссудой развяжется, то в Питер к Никитину уедет. И потом... Правильно ему генерал сказал: «Предавший единожды, кто поверит тебе».

— Ты права, Лена,— согласился со мной Матвей.— Я рад, что ты тоже так думаешь.

— Как генерал?

— Нет! Как я! — жестко сказал он и поднялся из кресла.— Все. Заканчивай дела на заводе и прямо завтра же отправляйся в архив — там, кого надо, предупредят и разрешение будет уже у директора. Пусть это будет твое первое задание.

— Хорошо,— я тоже встала.— Только, знаете, Павел Андреевич, я думаю, что мне лучше пока поработать там как бы от завода — вдруг на что-нибудь взрывоопасное натолкнусь. Вот и не хочу, чтобы меня пока с Семьей связывали.

Матвей и Пан переглянулись и рассмеялись.

— Кажется, ты излишне перестраховываешься!

— О, нет! — я протестующе подняла руки.— Только зачем искать приключений там, где без этого можно обойтись?

Они снова переглянулись и Матвей согласился:

— Хорошо. Пусть будет так. Но лично директора все равно предупредят. А пока,— тут он хитро улыбнулся, взял со стола большой красивый конверт и протянул его мне,— позвольте, глубокоуважаемая Елена Васильевна, пригласить вас на торжественную помолвку Ирины Максимовны Бодровой и вашего покорного слуги, которая состоится в эту субботу в усадьбе «Сосенки». Вам, как свахе, там отводится самое почетное место. Ибо, если бы не вы, глубокоуважаемая Елена Васильевна, то куковать бы мне бобылем до скончания дней.

— Павел Андреевич,— осторожно начала я, не решаясь взять конверт, словно он мог обжечь мне руки.— Помолвка — праздник семейный и я там буду не к месту... Как и, вообще, в «Сосенках»... Не думаю, чтобы меня там добром вспоминали...

— Ерунду изволите говорить, глубокоуважаемая Елена Васильевна,— жестким голосом перебил меня Матвей, сразу став серьезным.— Иначе говоря, Лена, дурь несешь! Моя семья обязана тебе очень и очень многим, а если кто об этом забыл, так я напомню! Так напомню, что мало не покажется! Ты из-за Бати волнуешься?

Я кивнула, старательно не глядя ему в глаза.

— Зря! — твердо сказал Матвей.— Совершенно зря! Конечно, сначала всем было обидно, но по здравом размышлении... — он вздохнул.— Разные вы с Батей... Совсем разные... Так что приказываю: попусту не переживать и в субботу присутствовать! Ясно? — с шутливой угрозой спросил он.

Я взяла конверт и, старательно подыгрывая ему, с шутливым, правда, только отчасти, испугом, воскликнула:

— Есть присутствовать! — и откозыряла конвертом.

Когда мы с Владимиром Ивановичем спускались по лестнице, он, думая уже о чем-то другом, сказал:

— Иди, ковыряйся в бумажках.. Что могла, ты уже сделала. И не совсем глупо, заметим. В случае чего — немедленно звони, в любое время. А уж, если ты мне понадобишься или новости появятся, то я тебя сам найду.— Тут он поднял на меня' очень серьезный взгляд и совершенно неожиданно сказал: — Кстати, близнецы сразу же после помолвки к себе в полк возвращаются. Так что, если ты хочешь что-нибудь Бате передать, то поторопись.

— Да нечего мне ему передавать, Владимир Иванович,— я пожала плечами.— Суду и так все ясно.

— Смотри, Лена. Тебе виднее,— неодобрительно хмыкнул он и ушел.

А я смотрела ему вслед и думала: «Матвей понимает, что мы с Батей разные и не осуждает меня, а Панфилов почему-то злится. Хоть бы уж в одну дуду дудели, а то один — в лес, а другой — по дрова».

На заводе Солдатов и Чаров искренне обрадовались моему появлению.

— Садись, Елена, я тебе сейчас кофе налью,— радушно предложил Пончик.

— Нет, Семеныч, я больше кофе не пью,— отказалась я и, мысленно посмеиваясь над его озадаченным видом, объяснила: — Сердце. Кардиограмма плохая, так что курить я тоже бросила. Вы уж будьте добры, не дымите при мне, не травите душеньку.

Я врала без зазрения совести, потому что с того момента, как узнала, что беременна, курить мне не хотелось совсем и табачный дым начал вызывать даже отвращение, а кофе Валя мне категорически запретила, но я и от этого не страдала.

— Да, Елена, загнала ты себя,— сочувственно пробормотал Солдатов.

— А с желудком у тебя что? — спросил Чаров.

— Так давно же известно, что все болезни от нервов,— я пожала плечами.— Вот гастрит и обострился. Да ничего страшного,— успокоила я их.— Я с завтрашнего дня в архив переселяюсь, буду в бумажках копаться, а это занятие мирное, можно даже сказать, успокаивающее. Надо мне кое-что до конца в этой истории прояснить.

Эти слова вернули их к нашей проблеме и они почти в один голос воскликнули:

— Ну, что тебе узнать удалось?

— Практически все, кроме... Чур, не смеяться! Мотивов. И предупреждаю сразу — рассказать ничего не смогу, не обижайтесь. Кстати, Семеныч, ты сказал Наумову, что ему бояться до декабря нечего?

— Сказал, конечно, но он жаждет подробностей.

— А что? Имеет право, да вот только всего я ему тоже сказать не могу, так что вы в этом отношении не одиноки и поводов для смертельной обиды у вас нет. Где он сейчас?

— Здесь. Он уже несколько дней, как целыми днями на заводе торчит,— хмыкнул Солдатов.

— Да-а-а? — удивилась я.— С чего бы это?

Мужчины только переглянулись и Чаров сказал:

— Сходи сама посмотри. Лучше один раз увидеть...

— Ну, вы меня заинтриговали,—сказала я, поднимаясь.— Хорошо, пойду доложусь.

В коридоре меня дожидались Слава, чей взгляд светился яростной надеждой, и Сергей.

— Ребята,— начала я.— Вопрос решился положительно...

— Какой вопрос? — удивленно спросил Сергей.

— Это тебе потом Вячеслав объяснит,— отмахнулась от него я.— Но! Это будет не завтра и даже не послезавтра. Поэтому требование у меня к вам пока только одно — держаться в рамочках и ни во что не встревать. Потому что, если вы чего-нибудь устряпаете, то... Сами понимаете, не маленькие. Ясно?

— Ясно, Елена Васильевна,— хриплым голосом ответил Слава и, прочистив горло — тут я поняла, как он до этого волновался — спросил: — А вы будете продолжать этим делом заниматься?

— Да. Сейчас расскажу кое-что Наумову, а с завтрашнего дня засяду в архиве. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что мне очень сильно рожа того мужика в «Русском бистро» не понравилась и я предлагаю сказать Николаю Сергеевичу, что вам в Москве угрожали и вам по-прежнему нужна охрана,— твердо глядя мне в глаза, сказал он.— И мы будем при деле, и вам спокойнее.

— Хорошо,— согласилась я.— Только я это по-своему сформулирую: мне будет спокойнее, что вы при мне,— я посмотрела на Сережу, который непонимающе переводил глаза с меня на Славу и обратно, улыбнулась и сказала: — Ну, теперь можешь рассказать Сергею в чем дело, но помните, что до того момента, как вы официально отсюда уйдете, никому ни слова и постарайтесь здесь без крайней необходимости не показываться.

Они закивали головами: Слава — понимающе, а Сергей — наоборот, совершенно растерянно, а я пошла к директорскому кабинету и услышала за спиной, как Вячеслав говорит Сергею:

— Пойдем на улице поговорим.

Около дверей приемной все также стояли двое охранников, да еще двое таких же были внутри, а вот за столом секретарши вместо клоуноподобной Маньки сидела вполне симпатичная молоденькая блондиночка в длинной черной юбке и белоснежной блузке, из косметики на лице — только необходимый минимум.

— Здравствуйте, я Лукова. Николай Сергеевич один? — спросила я и была очень удивлена, услышав знакомый Манькин голос.

— Да, Елена Васильевна, проходите, пожалуйста.

Я внимательно присмотрелась к девочке и глазам своим не поверила — это действительно была Мария, она же Анжела. Ничего себе! Кажется я пропустила много интересного!

— Спасибо, Маша,— растерянно сказала я, но, войдя в кабинет и взглянув на Наумова, растерялась еще больше.

Внешность свою он, конечно же, изменить не мог, но вот облагообразить ее с помощью стрижки, небольших аккуратных усов и удачно подобранных очков ему вполне удалось — над ним явно потрудился очень недешевый стилист, даже его глистообразная фигура стала смотреться в строгом светлом костюме более солидно.

— Здравствуйте, Елена Васильевна,— произнес он, поднимаясь из кресла мне навстречу.— Как съездили? Надеюсь, успешно?

— Съездила не без пользы, Николай Сергеевич,— ответила я, понемногу приходя в себя и снова обретая способность соображать.— А вот сейчас, глядя на вас и Марию, понимаю, что ваши планы претерпели значительные изменения и вы уже не собираетесь, получив наследство, тут же уезжать из города. Я права? Что произошло?

— Мы поговорим с вами об этом немного позже,— сказал Наумов, делая рукой приглашающий жест в сторону кресел.— А для начала мне хотелось бы послушать, что вам удалось узнать.

— То, что за компанией «Доверие» стоит родственник дореволюционного хозяина завода Готтфрид фон Лоринг, проживающий сейчас в Колумбии, в Картахене. Именно он является заказчиком всех совершенных убийств,— сказала я, мысленно добавив: «Кроме тех, что организовал ты сам».— А действующий по его поручению в России человек собирается предложить вам продать ваши акции,, когда вы вступите в права наследования.

— А кто исполнитель? — спросил Наумов, крутя обручальное кольцо на безымянном пальце, но уже левой руки, как, впрочем, вдовцу и положено — он явно стремился быть респектабельным.

— Он недосягаем,— твердо ответила я.

— Значит завод нужен Лорингу,— медленно сказал Наумов.— Зачем? Что может его здесь так сильно привлекать? У вас есть на этот счет какие-то соображения?

— Я думала об этом и хочу засесть в архиве, чтобы попробовать это выяснить. Но, Николай Сергеевич, даже если мы будем совершенно точно знать, что ему здесь надо, мы все равно не сможем ему противостоять, точнее тому, кто на него работает. Вы понимаете, о ком я,— я намекала на киллера.

— Я с вами не согласен, Елена Васильевна,— покачал головой Наумов.— Если мы будем точно знать, что его здесь привлекает, то нам вполне по силам сделать эту вещь для него совершенно непривлекательной. И для этого у нас еще есть в запасе время. Тогда он потеряет интерес к заводу и, соответственно, не станет выбрасывать деньги на ветер, оплачивая услуги того, кого вы имеете ввиду. А искать причину его столь пристального интереса, как вы правильно решили, следует в прошлом завода,— он немного подумал.— Или Лоринга. Что вам для этого надо?

Я смотрела на Наумова и поражалась произошедшей в нем перемене, хотя перемене ли? Это ведь только внешне он изменился, а голова его как была при нем, так и осталась. Да, не зря его Морда Гадюкой звал. Если он в этой истории уцелеет, то далеко пойдет. А жаль!

— Письмо от завода на имя директора архива с просьбой разрешить мне поработать с документами и Малыш с Карлсоном. Если после моей встречи в Москве, которая прошла в отнюдь не теплой и дружественной обстановке, я еще начну копаться в прошлом — а это, согласитесь, вполне может выплыть наружу — мне потребуется охрана. Конечно, от того, вы понимаете, о ком я говорю, не спасет никто и ничто, но мне все-таки будет спокойнее. Кстати, вы написали завещание в пользу государства, как я вам советовала? — поинтересовалась я.

— Конечно,— он кивнул головой.— Еще летом. Ну, хорошо,— сказал он, собираясь подняться из кресла.— Письмо будет готово через пять минут, а ребята будут в вашем распоряжении столько, сколько потребуется. Что-то еще?

— Сейчас не знаю, в случае чего позвоню. А пока скажите мне все-таки, почему вы изменили свои планы?

— Потому что ко мне обратились с весьма выгодными предложениями очень серьезные иностранцы, готовые вложить в завод немалые деньги. И, если, бог даст, я в декабре стану хозяином контрольного пакета, то с их помощью смогу расплатиться с долгами, а там и завод к жизни вернуть. Так что никаких казино, стриптиз-баров и аква-парков! Здесь будет нормальное производство,— с этими словами Наумов встал, давая мне понять, что разговор окончен.

Так-так-так, думала я по дороге в кабинет Солдатова, значит, мы теперь не блатата, а солидные бизнесмены и имидж у нас должен быть соответствующий. Пусть с вами! Но какой гад Баратовский судоремонтный завод медом вымазал, что иностранцев сюда так потянуло. Сначала Лоринг попер напролом, теперь еще какие-то появились. Кто-нибудь может мне объяснить, на кой ляд иностранцам Баратов? Ведь ниже нас по Волге наверняка есть судоремонтные заводы. Сомнительно, чтобы они были так загружены работой, что уже и до нас очередь дошла. Нет, хоть дерись, но что-то здесь не стыкуется. Неужели Наумов не понимает, что неспроста это? Да нет, скорее всего он очень хорошо все понимает, а это значит, что у всей этой истории есть, как у медали, обратная сторона. Вот только, что на ней нарисовано? Ну да ничего, со временем узнаю.

— А скажите-ка мне, люди добрые, что это за иностранцы такие здесь появились, из-за которых Манька с Гадюкой такой светский лоск обрели, что просто глаза слепит,— спросила я у Чарова с Пончиком, входя в кабинет.— А попутно просветите меня, темную, что, в России только один этот судоремонтный завод остался, который еще не совсем загнулся? Остальные что, уже не существуют? Или, наоборот, от заказов устали отбиваться?

— Иностранцы! — невесело усмехнулся Михаил.— Это паспорта у них турецкие, а на самом деле наши они, точнее, бывшие наши. А, почему они именно сюда приехали, мы тоже понять не можем.

— Семеныч,— подумав, спросила я.— Ты, по идее, должен знать — ниже нас по Волге судоремонтные заводы есть?

— А как же? — удивился тот.— В Астрахани специализированный судоремонтно-судостроительный для кораблей класса «Река-море», а в Волгограде РОП — ремонтноотстойный пункт.

— А ты там с кем-нибудь знаком?,—Пончик кивнул.— А можешь у них узнать, как они? Нормально живут или тоже еле-еле концы с концами сводят? Позвони, поговори с людьми.

— Да мне и звонить не надо,— пожал он плечами.— Я и так знаю, что они нормально живут. Но от новых контрактов отказываться не стали бы. В наше-то время!

— Слушайте, я никогда в это особенно не вникала. А сколько, вообще, завод должен? — спросила я и, услышав названную Чаровым цифру, произнесла несколько единственно уместных в этой ситуации слов.

Видя мою реакцию, Михаил ухмыльнулся и добавил:

— А, если учесть, что оборудование давным-давно морально устарело и подлежит практически полной замене, то этим «туркам» — издевательским тоном произнес он,— проще выстроить на пустом месте новый завод, чем этот реанимировать.

— Так чего же они сюда лезут? — изумилась я, но мужчины только пожали плечами. — Ладно,— махнула я рукой.— Пусть у них самих об этом голова болит. А как у вас, простите за бестактность, со ссудами дела обстоят? Что Наумов говорит?

— Сказал, что в декабре видно будет,— отвернувшись, сказал Чаров.

— Мы с женой уже прикидывали и так, и эдак, как выкрутиться, да толку... — Пончик обречено гладил свою бритую голову.—У Михаила хоть дом недостроенный за сколько-нибудь продать можно, а я? Мне же для сына деньги нужны были — столярное производство у него. И ведь говорил дураку,— он шарахнул себя кулаком по колену,— чтобы без документов ничего не делал! Так нет же! Позарился, что ему ночью за полцены, пока хозяин не видит, доску высушат. А ее передержали так, что только на дрова стала пригодна. Вот и пришлось мне тогда к Богданову идти — он же беспроцентную ссуду мне давал. Неужели ты думаешь, что я бы по своей воле сюда пошел? В общем, радости у нас мало, Лена.

— Да, невесело. Ну, что ж, давайте все-таки надеяться на лучшее ...

— Ага,— перебил меня Чаров.— А готовиться к худшему.

— А кому сейчас легко? — сказав эту избитую фразу, я поднялась и стала прощаться.— Я с завтрашнего дня, как уже говорила, в архиве засяду, а вы, если вдруг что-нибудь новенькое узнаете, то звоните,— при этих словах я очень значительно посмотрела в глаза Пончику, отчего он сначала удивленно вскинул брови, а потом чуть прикрыл глаза, показывая, что понял.— Ну, счастливо оставаться. Целую, Муся!

Я зашла к Маньке забрать письмо и вышла на улицу — около моей «девятки» стояли Слава с Сережей и оживленно что-то обсуждали.

— Что за совет в Филях? — подойдя, спросила я.— Прикидываете, как круговую оборону организовать?

— Вы не смейтесь, Елена Васильевна,— серьезно сказал Вячеслав.— Я в Чечне сначала срочную отслужил, а потом по контракту. А что живой и невредимый вернулся, так это потому, что у меня чутье на опасность крысиное. Поэтому предлагаю — ездить вы теперь будете только на джипе. Я в частном доме живу и машину на ночь во дворе ставлю, а там к ней никто не подойдет.

— Слава, не обольщайся, кому надо — подойдут,— попробовала я остудить его пыл.

— Ну, если жизнь недорога, то могут попробовать. У меня «кавказец» во дворе, а это не зверь, это оружие. Сережка у меня в соседнем доме живет,— продолжал он,— и вашу «девятку» мы у него во дворе поставим. Телефоны у обоих есть, так что в любое время дня и ночи отвезем, куда надо. И не возражайте! — решительно закончил он.

— Слава, мне нравится твой подход к делу, но давай не будем забывать, что директор все-таки я. Поэтому забудь о том, что все бабы — дуры, и объясни мне толком, чего конкретно ты опасаешься, а уж я, недалекая, постараюсь понять.

— Вы себя к дурам не причисляйте, не надо!— огрызнулся он.— Только к собственной безопасности вы относитесь небрежно. А мне почему-то хочется с нормальными людьми да с нормальным начальником поработать подольше. Вот такая блажь на меня накатила! Вы, что, думаете, я не знаю, как Тольку с отцом угрохали? Прекрасно знаю! А я не мальчик нецелованный! Я на войне был и очень хорошо представляю, как этот киллер гребаный подготовлен. Вы из этого дела, как я понял, выйти не хотите, будете и дальше копать и, что думаете, эти сволочи вас в покое оставят? Позволят безнаказанно им мешать? А что они могут предпринять одному богу известно, у них, я смотрю, на все случаи жизни какая-нибудь гадость подготовлена. Поэтому конкретно я вам ничего сказать не могу, просто нужно жить и оглядываться, причем постоянно. Ясно, госпожа директор? — яростно сверкая глазами, спросил он.

— Успокойся, Слава,— я похлопала его по руке.— Ты можешь себе представить сумму в «зеленых» со многими-многими нулями, которую такие ребята берут за свою работу? Сомнительно, чтобы я таких денег стоила.

— Сами по себе не стоите! — злясь на мою непонятливость, согласился он.— Но вы стоите у них на пути, а они ни перед чем не останавливаются — сметут вас и не заметят. Одним больше, одним меньше — им уже без разницы.

— Ясно, Вячеслав,— устало сказала я.— Прав ты, конечно. Извини, что я погорячилась. Только от снайпера или еще чего-нибудь подобного вы меня все равно не спасете, а вот голову свою вполне можете подставить. Значит, лучше всего вам держаться от меня подальше.

— Ничего не получится,— неожиданно подал голос Сергей.— У нас приказ Наумова вас охранять, а мы пока работаем у него, он нам зарплату платит. Так что придется вам нас терпеть.

В ответ я только вздохнула и отдала ему ключи от своей машины, а воодушевленный его поддержкой и своей маленькой победой Слава тут же стал развивать свою мысль дальше.

— Правильно, Елена Васильевна. Чего попусту рисковать? Ведь, если вдуматься, то не так уж это и сложно: дома шторы на окнах не раздвигать, чужим дверь не открывать, одной нигде не появляться.

— Погоди, Слава. Ты что, забыл, что у меня домработница есть, баба Варя. Ее ты тоже собираешься проинструктировать, кому дверь открывать, а кому нет. Как ты себе все это представляешь?

— Не волнуйтесь, Елена Васильевна, ничего я не забыл. Нас с Сергеем двое и с вашей «девяткой» у нас две машины. Пока я буду вас около архива караулить, Сережка — вы только на него доверенность оформите — с Варварой Тихоновной куда надо съездит и обратно ее привезет.

— А... — начала было я, но Вячеслав ожег меня взглядом так, что я осеклась, и растерянно спросила: — Ты чего?

— Елена Васильевна, вы, вообще-то, понимаете, что вам в вашем положении такой легкомысленной быть просто нельзя? — от гнева он сцепил зубы так, что у него даже желваки заходили..

— В каком положении? — я постаралась выглядеть естественно удивленной.

— В том самом. Я же говорил, что из детского возраста давно вышел и знаю, почему и когда женщину вот так, как вас выворачивает,— глядя в сторону, сказал он.

— Я очень надеюсь, что ты и Сергей еще ни с кем не успели поделиться этой новостью? — как можно спокойнее спросила я.

— Да не говорили мы никому и ничего,— он все еще не глядел в мою сторону.— Только поберечься вам не мешало бы... Уж, если не ради себя, то хотя бы ради ребеночка. Вряд ли ему на пользу ваши приключения пойдут.

У меня мгновенно так ослабели колени, что я прислонилась к джипу, щеки заполыхали от стыда и я горько заплакала. Господи, какая же я дура! Какие к черту Наумовы, Лоринги, заводы, турки! Вот оно, то единственное, о чем мне сейчас думать надо! И напоминает мне об этом совершенно посторонний человек. Нет, Ленка, ты не женщина, вынуждена была я признаться самой себе, ты действительно мужик. Другая бы на твоем месте только о ребенке и думала, а у тебя в голове исключительно умозаключения и логические построения.

— Да будет вам, Елена Васильевна,— тихонько сказал Слава.— В один день себя не переделаешь. Трудно вам, конечно, перестраиваться, жизнь свою менять... Но уж, если решили, то старайтесь, а иначе и затеваться с этим не стоило...

Мое лицо горело так, как будто он этими несколькими словами надавал мне звонких пощечин, причем совершенно заслуженных. Я вытерла глаза и покаянно сказала:

— Спасибо, Славик. Ты прав, ты во всем прав. Я только сейчас благодаря тебе до конца поняла, что больше не имею права на риск, что сама себе я уже не принадлежу. Ты уж останавливай меня, если я заиграюсь. Хорошо?

— Хорошо, Елена Васильевна. Только и вы не обижайтесь на меня, если я вам что-нибудь резкое скажу. У меня характер... — он замялся,— не очень легкий. А может быть,— он прямо глянул мне в глаза,— вам все-таки отказаться от этого дела?

И у меня в голове мгновенно сама собой выстроилась цепочка: если после сегодняшнего разговора я отказываюсь от дела, то Матвей, естественно, спрашивает: «Почему?» — я говорю, что беременна, потому что врать ему нельзя, иначе он никогда в жизни больше мне ни в чем не поверит — затем, выяснить срок и, соответственно, отца, для него дело нескольких минут — узнав, что это Батя, они сообщают об этом ему. А вот, что тот предпримет в ответ на это, совершенно непонятно: может согласиться с этим, может — нет. Но, если он согласится, то тут начнется прессинг по всему полю, чтобы мы зарегистрировали брак. Нет, решила я, права Боровская, все нужно делать вовремя. Одно дело выходить замуж, когда тебя зовут из любви к тебе, и совсем другое, когда по обязанности. Мне по обязанности не надо — вот это я знаю совершенно точно. Поэтому, если уж они все и должны узнать, что у меня будет ребенок, пусть это произойдет, как можно позже.

— Нет, Слава,— твердо сказала я.— От этого дела я не откажусь, но обещаю, что буду вести себя очень осторожно и прислушиваться к твоим советам. Но я очень прошу вас обоих никому не говорить о том, что у меня будет ребенок. Это мое и только мое. Договорились?

— Вам виднее, Елена Васильевна,— ребята переглянулись.— Раз надо, будем молчать.