Судьбе наперекор...

ГЛАВА 8

— Ну, братья-разбойники,— сказала я, заходя на следующий день утром в кабинет Солдатова и с интересам высматривая термос с кофе — неужели и сегодня принес? — Что мы с вами имеем на текущий момент?

— Шиш мы имеем! — зло сказал Пончик, доставая из стола термос.— Еле-еле отбил вот у этого гражданина в штатском,— он кивнул на Михаила.— Тоже покушался на кофе.

— То есть как шиш? — я взяла налитый бокал, закурила и с недоумением посмотрела на мужчин.— То есть совсем шиш? Даже без масла?

— Да, Лена. Голый шиш,— безрадостно буркнул Михаил.

Он стоял возле окна, засунув руки в карманы брюк и раскачивался с носка на пятку.

— А подробности можно? — попросила я и сварливо сказала Чарову: — Ты бы сел, Миша, а то, прости, на нервы действуешь... У меня и так настроение на нулях, а тут еще ты маятник из себя изображаешь.

Он пожал плечами, присел к столу и машинально тоже налил себе кофе, на что Солдатов только покачал головой, а Михаил, заметив это, тут же раздраженно заявил:

— Да принесу я завтра! Жена приготовила утром, а я забыл взять... — и повернулся ко мне.— Подробности говоришь? Сейчас будут тебе подробности,— он закурил, прищурился на дым.— Ну, слушай... Рекомый господин снимает однокомнатную квартиру, адрес, если интересно, могу дать. Платит за нес аккуратнейшим образом. Ни с домашнего, ни с рабочего телефонов никаких междугородних разговоров не ведет и факсов не отправляет, компьютера и, соответственно, электронной почты ни дома, ни на работе не имеет, в гости к себе никого не водит, машины у него нет. Под офис снимает комнату в бывшем НИИ социальных проблем, второй этаж, кабинет номер семь, да там вывеска есть. Сидит там с девяти до шести, как приклеенный, и газеты читает. Обедать ходит в одно и то же кафе, где его уже все знают. После работы сразу же домой. Все.

— Ну прямо разведчик в тылу врага! — восхитилась я.— А женщины? Может быть к нему с этой стороны можно подобраться?

— Мимо! — развел руками Чаров и пояснил.— Женщинами не интересуется, что наводит на определенные подозрения, но и в противоестественных склонностях он тоже не замечен. Как тебе?

— Да уж... — протянула я.— Словно специально ведет себя так, чтобы к нему ни с одной стороны невозможно было прицепиться.

— Да не «словно»,— поправил меня Солдатов,— а именно «специально». Я с Прокоповым поговорил, а он со своими ребятишками... В общем, как я и думал, они на Самойлова даже внимания не обратили. Походят они за ним, посмотрят... Только, чувствую я, что бесполезно это — сама слышала, как он себя ведет.

— Значит, связь с Москвой у него может быть только по сотовому,— заключила я.

— Вот именно,— согласился со мной Михаил.— Но сомневаюсь я, что мы до него добраться сможем. Ведь взял он его скорее всего в Москве, очень может быть, что и не на свое имя, и номер у него наверняка федеральный.

— Но я все равно считаю, что ситуация не безнадежная. Дождемся, когда вернется Филин и, если он, паче чаяния, ничего не захочет сказать, то у нас останется московский адрес Самойлова и мы попробуем действовать оттуда. А пока давайте подумаем, что мы с вами пропустили.

И мы самым добросовестным образом просеяли всю имеющуюся у нас информацию и только руками развели — ничего.

Я ненадолго вышла из кабинета, а, когда вернулась, то, открыв дверь, застыла. И было от чего: Пончик выставлял на стол всегда имевшиеся у него в запасе (я это еще по временам райотдела помню) бутылку водки и банку консервов, а Чаров тем временем рассказывал ему, что он думает об окружающей его действительности, но в таких выражениях, что все живущие в Баратове боцманы с сапожниками померли бы от зависти, доведись им его услышать. Причем мое появление Михаила не остановило — замолчал он только, когда окончательно выдохся.

— А что? — сказала я, входя.—Тоже неплохо стресс снимает. Только не поняла пока, по какому поводу такой бурный всплеск красноречия.

— Сейчас поймешь,— хмуро пообещал мне Солдатов, разливая водку, и, подняв рюмку, сказал: — Давайте по русскому обычаю, не чокаясь, помянем раба божьего Кондратьева, помершего вчера вечером от сердечного приступа,— и выплеснул в себя водку.

На несколько мгновений я застыла, потом нервно захихикала, чувствуя, что сваливаюсь в истерику, что на меня вот-вот нападет приступ идиотского смеха, но ничего не могла с собой поделать — количество вывалившегося за последние дни на мою голову негатива превысило все допустимые пределы и уже зашкаливало. Видя это, Пончик поставил пустую рюмку, подошел ко мне и, недолго рассуждая, деловито влепил правой рукой такую пощечину, что у меня зазвенело в ушах.

— Полегчало? — спокойно спросил он.—Или?— и он показал глазами на поднятую для второго удара левую руку.

— Хватит. Спасибо, Семеныч. Все уже нормально,— и я действительно успокоилась.

— Глянь-ка! — удивленно сказал он.— Оказывается, в тебе что-то женское есть. Вот бы не подумал!

— Это я только с виду Железный Дровосек,— огрызнулась я.— А тут еще навалилось на меня со всех сторон черт знает что,— устало сказала я, беря рюмку.— Ну, земля ему пухом... На «светлую память» он, мне кажется, не тянет.

Я выпила водку, закусила шпротиной, уселась на свое место, отхлебнула остывший кофе, закурила и, потирая горящую щеку, сказала:

— Вот вам и логическое завершение этой истории. И как оперативно, мерзавцы, действуют! Миша, а ты случайно не рассказывал Никитину, какой смертью недоброй памяти богдановское семейство преставилось?

— Рассказывал. И не случайно. Должен же был Борька хоть моральное удовлетворение получить после того, что с ним сделали? — тут же ответил Чаров.

— Ясно. Никитин сказал Тимошенко, с которым у них общие дела, а тот тут же доложился по инстанции.

Значит, в Москве тоже знают, как их всех укокошили. Имею предположение: никакого сердечного приступа не было, Кондратьева убили каким-то экзотическим способом, чтобы сразу было ясно за что: отказался продать акции — так получи фашист гранату. Надо бы к Тимошенко съездить. Хотя... Он может и не знать подробностей. Но! Если я права, то он или уже получил, или должен вот-вот получить команду продать акции «Доверию». Логично? Ведь тот, кто после Кондратьева там на хозяйстве остался, вряд ли мечтает разделить его участь и тянуть с продажей не будет.

— Я так думаю, Елена, что ты права, и к Тимошенко съездить надо,— задумчиво сказал Солдатов.— Только ты уж посиди, охолонись, кофейку попей. А то ты там в банке таких дров наломаешь, что только ой. Да и не пустим мы тебя туда одну.

— Ладно, заботничек,—хмуро согласилась я, потирая щеку, и тут же задумалась.— Интересно, каким же способом Кондратьева грохнули? Как бы это поточнее выяснить? Слушай, Семеныч,— предложила я,— а позвони-ка ты Егорову. У него связь с Москвой хорошо налажена, для него это узнать — дело пяти минут. Позвони, а? — и я продиктовала Солдатову телефон Николая.

— Так тебе самой-то еще легче? Вы же с ним друзья — не разлей вода,— удивился он..

— Это, Семеныч, в прошлом. Так что не говори, что я здесь.

— Ну, смотрите... Вы люди взрослые, сами разберетесь... — набирая номер, Пончик недоуменно пожал плечами.— Но мое мнение, что зря вы так.

А я, пока он разговаривал с Егоровым, думала: «Эх, Мыкола! Как же ты мог после практически шапочного знакомства с Батей, не колеблясь, Предпочесть его мне, грубо говоря, просто предать? Что же ты увидел в нем такого, чего не разглядела я? Или не поняла? Но хватит об этом, нечего себе голову ломать. Я такая, какая я есть, и меняться мне поздно, да и не хочется, да и незачем».

— Сейчас перезвонит,— громко сказал Солдатов, отключив телефон.

И я, обрадовавшись, что он отвлек меня от грустных мыслей, стала рассуждать:

— Так. Теперь, по идее, они должны вплотную заняться «Якорем». А, может, и нет, ведь если они у банка акции купят, то блокирующий у них, считай, в кармане. Только одно не могу понять: если они хотят иметь этот центр развлечений в собственности, то должны держать в запасе крупных инвесторов — расходы-то предстоят ой-ой какие. Но после таких скандалов сюда вряд ли кто-нибудь приличный решится сунуться, а неприличный побоится засвечиваться. А, если они не хотят, чтобы этот центр создавался, то на кой ляд им сдался завод?

— Мотивы ищешь? — Михаил посмотрел на меня тоскливыми глазами.— Ищи! — пожал он плечами.— Бог тебе на помощь, потому что мне ничего стоящего в голову уже давно не приходит.

— И мне тоже,— поддержал его Солдатов, включая телефон — звонил, как я поняла, Егоров.

Пончик слушал, его не перебивая, потом поблагодарил, отключил телефон, снова разлил водку — все это так неторопливо, плавно, в темпе вальса — словно и не видел наших с Чаровым горящих от нетерпения глаз. Первым не выдержал Михаил.

— Семеныч, у тебя совесть есть?

— А тебе много надо? — невозмутимо откликнулся Солдатов.—И когда вернешь?

— Семеныч, а может мне твой передовой опыт перенять и таким же манером тебя попользовать, как ты меня недавно? Если ты в ступоре? — поинтересовалась я.— Рука не дрогнет,— и, видя, что и это на него не действует, заорала: — Да мать твою!

— Не позорься, Елена,— поморщился он.— Не умеешь — не берись! Тоже мне... Мастер разговорного жанра. Учитесь, молодежь, пока я живой.

И тут Солдатов начал выдавать такое, чего мне, вообще, никогда слышать не приходилось, хотя после работы в милиции и ежедневного общения с нелучшими представителями человечества я по наивности считала, что словарный запас даже самого искусного матершинника все-таки имеет некоторые пределы. Так вот — я ошибалась.

— Все, Семеныч! Все! — я подняла руки вверх.— Мы сдаемся и признаем, что ты мэтр, а мы, так, погулять вышли. Только все-таки рассказал бы ты, что тебе Егоров поведал.

Солдатов на это горестно вздохнул:

— Не дала ты мне, Елена, душеньку отвести... Грубая ты, как шкурка-нулевка... Ну нет в тебе никакого сострадания к ближнему...

— Ну, извини! — я развела руками.— А насчет грубости... Если ты будешь нам и дальше нервы мотать, то я тебе ее на практике продемонстрирую, а Михаил меня в этом поддержит,— и я посмотрела на Чарова, который согласно закивав:

— Еще как поддержу!

— Нет у вас почтения к возрасту, к сединам... — снова начал было свою песню наголо бритый Солдатов и я приподнялась со стула, делая Михаилу знак, чтобы он заходил с другой стороны. Увидев это, Семеныч вздохнул и грустно сказал: — Хулиганье! Ладно, сами напросились... Значит так. Шлепнули Кондратьева в казино «Бон шанс» — дороже и престижнее, говорят, в Москве сейчас нет — куда покойничек, будучи еще живым, со своей очередной пассией прибыл. Он ведь неженат был и одним из самых завидных женихов в Москве считался. Охрана в казино совершенно немыслимая: металлоискателями, датчиками и камерами оборудовано все, что можно и нельзя. Пошел, значит, Кондратьев, будучи в очень сильно приподнятом настроении, а, попросту говоря, едва на ногах держась, благоустройство посетить, в сопровождении охраны, разумеется. Как же иначе? Иначе нельзя. А то уважать не будут. А в туалете, когда он дверь кабинки открыл, на него какой-то мужик налетел, пьяный, по словам охранника, в хлам, но при полном прикиде: Версаче и далее по тексту. Извинился и дальше пошел, а Кондратьев в кабинку ввалился. И все.

— Что все? — почти одновременно спросили мы с Михаилом.

— Жмурик,— пожал Солдатов плечами.— Охранник клянется старушкой мамой и боевым прошлым, что у мужика в руках ничего не было и Кондратьев в кабинку хоть и ввалился, но совершенно самостоятельно, а там уже рухнул и, не при даме будет сказано, башкой в унитаз угодил.— При этих словах я только хмыкнула — можно подумать, что это не они здесь совсем недавно соловьями заливались, пар выпуская.— На шум охранник подбежал, видит — хозяин лежит с разбитой башкой. Врачи, то да се... Стали разбираться, с чего бы это вдруг здоровый мужик ласты склеил? И выяснилось, что у него сердце остановилось. Представляете? Совершенно здоровое сердце просто остановилось и все, хотя он никогда на него не жаловался и, вообще, следил за собой самым тщательным образом. Только вот синячок у него нашли..» Махонький такой! Прижизненный! Но сведущие люди говорят, что в таком месте, куда ткни, умеючи да знаючи — и человека на тот свет отправить, как нечего делать. Короче, эти супермены еще раз продемонстрировали на что способны,— высказав все это, Семеныч выпил еще одну рюмку, закурил и как-то внезапно постарел лицом.

— Да... — отрешенно сказал Чаров.— Профессионалы... Откуда только такие берутся?

— Ну что, поехали к Тимошенко,—предложила я, вставая.— Надо же выяснить судьбу акций.

— Поехали,— Солдатов тоже поднялся со стула.— Только я тебя, Елена, за руль сейчас не пущу. Не в том ты состоянии, чтобы машину вести.

— Это от рюмки-то водки? — изумилась я.

— Это от нервов,— пояснил он.— Хоть ты всю жизнь и корчишь из себя мужика, а природа-то у тебя все-таки женская, ее не обманешь. И не спорь! — решительно сказал он, видя, что я собираюсь возразить.— Ты в зеркало на себя посмотри!

Я послушалась и посмотрела — да уж! Перекосило меня.

В банке, куда мы все вместе приехали на служебной «Волге» Чарова, нас на удивление легко пропустили в кабинет Тимошенко. Старательно избегая смотреть в мою сторону, он предложил нам присесть и вежливо поинтересовался, что нас к нему привело. Как мы договорились раньше, разговор вел Михаил, который не менее вежливо спросил, что банк собирается делать с акциями в свете недавно произошедших событий.

— Помилуйте! — недоуменно вскинув жиденькие бровки, фальшиво удивился Тимошенко.— Каких событий?! Конечно, безвременная кончина господина Кондратьева — это страшная трагедия для всех нас. Кто бы мог подумать, что у него такое слабое сердце? Но он ведь работал на износ, не жалея себя. Ах, это был такой прекрасный человек! Чуткий, отзывчивый! Широкой, щедрой души человек!

— Да-да,— грустно покивал головой Михаил.— Смерть всегда выбирает лучших. Это такая несправедливость. Но мы не будем злоупотреблять вашим вниманием и, с вашего позволения, вернемся к приведшей нас сюда проблеме. Так, что же банк собирается сделать с этими акциями?

— Ах, Михаил Владимирович, вы просите у меня невозможного,— с извиняющейся интонацией воскликнул Тимошенко и даже пухленькими ручонками всплеснул.— Подумайте сами, как же я могу разглашать такие сведения? Извините, но ответить я вам не смогу. Но как же приятно разговаривать с интеллигентным человеком! Ведь ваш отец, если я не ошибаюсь, артист Чаров, не так ли?

— Да, и мама тоже актриса.

— Я всегда считал, что происхождение и семейное воспитание — это самое главное в формировании ребенка,— убежденно сказал Тимошенко.— Согласитесь, что ваши родители могли дать вам в детстве гораздо больше, чем какие-нибудь свинарка и пастух, например.

При этих словах Солдатов уцепил меня под столом за руку и крепко сжал, поняв, что я, учитывая мое состояние, вполне могу, уж, если не вцепиться Тимошенко в горло, то высказаться по полной программе запросто. Я вырвала руку и очень заинтересованно спросила:

— А вы, господин Тимошенко, у нас, что же, голубых кровей? — и тут же с сомнением в голосе задумчиво сказала: — Хотя вряд ли... Есть среди моих друзей потомственные аристократы, но это стройные, подтянутые люди, а не такие туши. За нищее голодное детство отъедаетесь? — и я нахально уставилась на разъезжающуюся на его необъятном брюхе рубашку.— Смотрите не похудейте. А то будете трястись от страха и всю солидность растеряете.

— Меня глубоко трогает ваша забота о моем здоровье, но никаких оснований трястись от страха у меня нет,— глядя на меня с ненавистью, прошипел Тимошенко.— Потому что есть четкое указание продать акции «Доверию». Завтра же.

— Ну вот видишь, Миша, как все просто,— я повернулась к Чарову.— Грубо, цинично, но крайне эффективно и быстро. И никаких тебе реверансов и просьб об одолжении. Сам по собственной воле вылепил все, что нам надо,— и я лучезарно улыбнулась Тимошенко.

А он в ответ, устрашающе побагровев, только хватал ртом воздух.

— Ну что? — спросила я мужчин, когда мы уже возвращались на завод.— Заедем в «Якорь»?

— Зачем? — откликнулся с переднего сидения Чаров.— Где-где, а там никаких неожиданностей быть не должно.

— Ты что же думаешь, что парнишка свою голову за Наумова положить готов? Что-то ты слишком хорошего мнения об этих людях,— засомневалась я.

— Так куда ехать-то? — спросил водитель Чарова.

— На завод,— распорядился Михаил.

В уже ставшем для меня чуть ли не родным кабинете Солдатова я расслабленно уселась и сказала:

— Что бы вы ни говорили, а есть у меня предчувствие, что мальчонка этот, директор «Якоря», скинет-таки Самойлову акции и свинтит из Баратова подальше. Потому что деваться бедолаге некуда.

— Никогда! Наумов же ему за это башку отвернет,— возразил мне Семеныч.

— Если ему самому ее раньше не отвернут... Или не снесут... Что равноценно,— безразлично сказал Михаил.

— Нет, я твердо уверена, что до декабря с Наумовым ничего не случится,— возразила я.— А вот, когда он в права наследования вступит, то «Доверие» вежливо так попросит его продать акции. И, если он будет ерепениться, то попугают его, конечно, здорово, но не пришибут, потому что, если он, как я ему советовала, написал завещание в пользу государства, то в случае его смерти «Доверие» рискует остаться с носом — мало ли что нашей местной администрации в голову придет с этим заводом сделать. Так что за жизнь свою ему бояться нечего. А вот нам-то что теперь делать, а?

— А что мы можем сделать? — тут же поинтересовался Солдатов.— Ну, давай, предложи что-нибудь рациональное.

— Да нечего мне вам предложить,— развела я руками.— Сами знаете, «Доверие» действует в рамках закона, прицепиться нам не к чему. Будем ждать.

На следующий день «Доверие» действительно приобрело акции банка, а еще через два дня мне позвонили из регистрационного центра и сообщили, что Самойлов купил акции и у «Якоря».

Когда мы втроем влетели в офис этой фирмы, директора на месте, естественно, не было. Зажатая в угол секретарша, рыдая, сказала нам, что пьяный Наумов, к которому перепуганный смертью Кондратьева директор поехал с просьбой как-то решить вопрос с акциями, просто выгнал его, и тому ничего другого не оставалось делать. Ну, что ж, парня можно понять.

Шли дни, а мы все так же топтались на месте. Я дисциплинированно приезжала на завод, мы сидели в кабинете Пончика, пили кофе и ждали у моря погоды, а, точнее, когда вернется Филин, потому что наблюдение на Самойловым ничего не дало. Вынужденное бездействие выматывало больше, чем самая напряженная работа, и нам стоило большого труда не огрызаться друг на друга по пустякам. Поэтому звонок Панфилова был встречен, если не радостными воплями, то с чувством огромного облегчения — наконец-то появится ясность.

— Слушай внимательно, Лена,— говорил Владимир Иванович, когда мы с ним ехали на встречу с Сергеевым.— Будешь сидеть, молчать, эмоций не проявлять и не вздумай курить. Скажут, чтобы ушла — уйдешь. Одним словом, ты там для мебели. Поняла?

— Так, может, я лучше в машине подожду? При таком-то раскладе?

— Не может! Мало ли, как жизнь повернется, а мне нужно, чтобы тебя там знали,— твердо сказал Пан.

— Владимир Иванович, вы, что, еще не оставили мысль, чтобы я у вас работала?

— Прости за грубость, Лена, только куда ты денешься? — он мельком глянул на меня и усмехнулся.— Сама со временем поймешь, что теперь навсегда с Семьей связана, что не чужие они тебе. Ты вон как Ирочку защищать кинулась, а еще раньше, не раздумывая, бросилась Лидию Сергеевну спасать,— он свернул в какой-то переулок и сказал: — Ну все, приехали. Помнишь, что я тебе говорил? Ты мебель.

— Ладно, замаскируюсь под табуретку,— пообещала я.

Мы остановились перед большими железными воротами в высоком глухом заборе, которые открылись, когда Пан посигналил, и мы заехали во двор. Я вылезла из машины и огляделась — все вокруг было до обидного обычным.

— Здравствуй, гражданин начальник,— сказал подошедший к нам парень и вопросительно посмотрел на Панфилова, кивая в мою сторону.

— Со мной,— коротко ответил Пан.— Хлопот не доставит.

— Да кто бы ей дал! — рассмеялся тот.— Пойдемте, Григорий Иванович вас в саду ждет.

На вид Филин показался мне самым обычным пожилым мужчиной, который вышел погожим летним днем посидеть и отдохнуть в саду. На коленях у него лежал пузом вверх щенок, радостно повизгивающий, когда Филин щекотал его, и пытающийся лапами поймать его синюю от татуировок руку. Но, когда он поднял на нас глаза, это впечатление мгновенно испарилось — перед нами сидел матерый волк с тяжелым, давящим, просто пригибающим к земле взглядом, и, когда он перевел его на меня, я почувствовала, что внутри у меня все заледенело, но я собралась с силами и, хотя мне ужасно хотелось опустить глаза, выдержала его. И только я сама знаю, чего мне это стоило.

— С нее будет толк,— неожиданно сказал Филин Владимиру Ивановичу.— Ну садитесь или, точнее, присаживайтесь,— едко усмехнулся он.— Чего стряслось-то? Все по делу приезжаешь, Пан... Нет, чтобы просто так в гости заглянуть... Посидели бы, чайку попили, молодость вспомнили...

— Здравствуй, Григорий,— Панфилов сам сел на скамью и кивнул мне, чтобы я села рядом.— Как бог грехи-то терпит? Вот,— Владимир Иванович достал из кармана бумажный пакет и протянул его Филину.— Трава. Баба Дуся тебе передала. Как заваривать, знаешь.

— Святая женщина! — с искренним уважением сказал тот.— Дай ей бог здоровья! Да и Ксана, что у нее живет, тоже со временем не хуже будет. А грехи мои... Да, какие у меня теперь могут быть грехи? Так... Шалости...

— Угу,— хмыкнул Панфилов.— Детские... Ладно. Ты, Григорий, человек занятый. Как приехал, небось, со всем своим хозяйством еще не разобрался, да и я от безделья не маюсь. Поэтому давай-ка к делу. Ты, говорят, бизнесом решил заняться, к судоремонтному заводу интерес имеешь.

— Да на что ж он мне сдался-то? — рассмеялся Филин.— Ты, Пан, не хитри, прямо спрашивай... Не у чужих...

— Прямо, так прямо,— невозмутимо согласился Владимир Иванович.— Вот ты говоришь, что интереса у тебя к заводу нет, а «Доверие» «крышуешь»? Или попросил кто?

— Ты бы намекнул мне, что это за «Доверие» такое. Или думаешь, что я сам все помню?

— Ой-ой-ой,— покачал головой Пан.— Не притворяйся, Григорий. У тебя же голова, как Дом Советов, и все ты прекрасно помнишь. Иначе не был бы тем, кто ты есть.

— А тебе-то какой в этом интерес? Или хозяин велел узнать? — прищурился Филин, отчего его глаза стали напоминать два наведенных на Владимира Ивановича пистолета.

— Так, Григорий... — протянул Пан, на которого этот взгляд совершенно не подействовал.— Видно, кто-то серьезный тебя об этом попросил, если ты ответить не хочешь.

Они сидели, меряя друг друга взглядами, а я, пользуясь случаем, разглядывала Филина. Присмотревшись к нему, я поняла, что он чем-то серьезно болен — нездоровый цвет лица не мог скрыть даже загар. Почувствовав мой взгляд, он повернулся ко мне и спросил:

— Не боишься меня?

Хоть я и обещала Владимиру Ивановичу, что буду молчать, но на прямо поставленный вопрос нельзя было не ответить, и я решилась:

— Нет! — Брови Филина удивленно поползли вверх и я пояснила: — Тигр может раздавить муравья. Походя. Но гоняться за ним специально?! Никогда! Джунгли будут смеяться!

Филин расхохотался, но закашлялся и долго не мог остановиться, а когда успокоился, то опять сказал Панфилову:

— С нее будет толк,— и повернулся ко мне.— Иди погуляй, сад посмотри.

— Я лучше в машину пойду,— я посмотрела на Пана и он мне кивнул.

Сев в машину, я тут же закурила и увидела, как дрожат мои пальцы. Да-а-а,.. Ничего себе встрясочка для нервов, так и заикаться можно начать, и я, чтобы отвлечься, включила музыку. Владимир Иванович вернулся минут через пятнадцать очень озабоченный. Мы выехали за ворота, проехали половину дороги, а он все молчал. А я, видя его напряженное лицо, не решалась начать разговор сама,

— Тебя куда? — спросил он, наконец.

— К дому, мне машину надо забрать.

Когда мы подъехали, он, задумчиво разглядывая свои ногти, сказал:

— Так, Лена. Эта история не просто плохо пахнет — она смердит! И поскольку судоремонтный завод в сферу интересов Семьи не входит, влезать в нее я не буду. Извини.

— Пан, но ведь вы можете мне помочь просто как частное лицо,— возразила я.

— Нет, Лена, как частное лицо я уже много лет не существую. И все это прекрасно знают. Пойми, Семья — это Семья, где мы все друг за друга отвечаем. И подвергать риску их всех только потому, что ты не смогла разобраться в своих с Орловым отношениях и, чтобы отвлечься, влезла в эту историю, я не имею права. Это, девочка, будет безответственно. Да и тебе от этого дела нужно будет отойти. Деньги, чтобы вернуть аванс, я тебе дам.

— Владимир Иванович! Да ведь я уже почти все выяснила! Осталось только узнать, кто стоит за «Доверием» и все! — возмутилась я.

— Достаточно того, что это знаю я! — отрезал Панфилов.

— Но я еще никогда не бросала начатого дела! — продолжала бушевать я.

— Все в жизни когда-то бывает впервые,— спокойно обронил Пан.— А, чтобы ты от безделья не маялась, я тебе другую работу предложу. Уж на ней-то, обещаю, тебе, вообще, никакие посторонние мысли в голову приходить не будут.

— Какую? — я невольно сбавила обороты и заинтересовалась.

— Дело в том, что Павел решил создать детективное агентство и хочет поставить тебя директором, потому что к нему толпой идут со своими проблемами люди, у которых нет денег на частного детектива вроде тебя, а в милиции их делами заниматься не будут — во-первых, мелочевка неподсудная, а, во-вторых — своих хватает. Ну, представь себе, что у старушки ее единственное утешение — собачку соседские хулиганы украли. Или старуху мать дети со свету сживают. Куда им идти? Вот они к нему и обращаются за защитой и помощью. Так что, если согласишься, то и ты, и штат, который ты себе подберешь, будете на зарплате. Помещение, технику и все прочее я вам обеспечу. Подумай об этом, Елена!

— Подумаю,— растерянно пообещала я, но тут же спохватилась: — А завод?

— Забудь, как дурной сон,— буркнул он и уехал.

Оглоушенная таким предложением я вместо того, чтобы отправиться на завод, как собиралась, просто позвонила Семенычу и сказала, что пока ничего узнать не смогла, а потом поднялась домой,

Баба Варя, как обычно, возилась на кухне и я, заварив себе кофе и уцепив Ваську, перебралась в комнату и, сев в кресло, стала размышлять, что же такое происходит. Но, как ни ломала я голову, так и не смогла понять, какому же настолько серьезному человеку, с которым не хочет связываться даже Панфилов, а, самое главное, для чего нужен этот погрязший в долгах завод с его устаревшим оборудованием. Но больше всего меня занимала мысль — в какую же такую жуткую историю я умудрилась вляпаться и чем она мне может грозить, если я откажусь отойти от этого дела.

«Так, Елена Васильевна! — рассуждала я, автоматически поедая один за другим только что испеченные бабой Варей пирожки, тарелку с которыми она мне принесла прямо в комнату.— Что мы имеем с гуся? А имеем мы очень паршивую ситуацию. С одной стороны, я, видимо, рискую жизнью, занимаясь этим делом — не думаю, чтобы Панфилов блефовал, а с другой? А с другой я стесняюсь отказаться от него. Нет, Ленка, не ври сама себе! Не стесняешься ты, а боишься, что люди подумают, что ты испугалась. А кто эти люди? Солдатов и Чаров, которым ты нужна, как зайцу звонок, и которые, оказавшись в безвыходном положении, решили просто использовать тебя? Или Наумов, о котором, вообще, говорить не приходится — на его счету и Морда, и Маргарита, и Лариска с дочками. И ты, Ленка, боишься того, что они о тебе подумают? И из-за этого ты готова свою голову под удар подставлять? Ну тогда ты, Ленка, дура, каких мало! А что будет, если я приму предложение Панфилова, а точнее, Матвея? С одной стороны я теряю свободу, но с другой — становлюсь частью системы, Семьи, и тогда мои проблемы станут их проблемами, да и я буду чувствовать себя в этой жизни более уверенно. Я буду защищенной, а для женщины это главное! Но это нужно, как следует, обдумать, потому что пути назад у меня не будет уже никогда. Если с ними — то до конца».

И постепенно, взвешивая все «за» и «против», я пришла к мысли, что для меня во всех отношениях будет лучше работать у Матвея, но чувствовала я себя при этом препоганейшим образом — ведь мне впервые в жизни предстояло публично расписаться в собственной слабости. Но решение было принято и я, не теряя времени, поехала в офис Матвея. Неоднократно видевшие меня охранники пропустили меня без звука, и я поднялась наверх, где в приемной сидел также знакомый мне секретарь Вадим, который тут же доложил о моем приходе, и, выслушав распоряжение шефа, распахнул передо мной дверь. В кабинете кроме самого хозяина был еще и Панфилов, что мне было только на руку — не будет же Матвей сам мою работу контролировать, ясно же, что под Владимира Ивановича отдаст, вот и обсудим все сразу.

— Я по объявлению,— попыталась пошутить я.— Вам требуется директор детективного агентства?

— Требуется! — рассмеялся Матвей, как всегда, поднимаясь мне навстречу, хотя и я была уже почти его подчиненной, и показывая на кресло около окна.— Только, что это вид у тебя такой невеселый?

— А чего веселиться? — отмахнулась я.— Я привыкла всегда держать свое слово и доводить начатое дело до конца. Никогда не отворачивала, а сейчас приходится. Думаете, Павел Андреевич, так легко свой характер ломать? — В официальной обстановке Панфилов с Матвеем всегда обращались друг к другу по имени-отчестве, вот и я стала поступать так же.

— Это ты про завод? — спросил он и я кивнула.— Знаешь, Лена,— немного подумав, сказал он.— Давай сделаем так: сейчас принесут кофе и ты расскажешь нам с Владимиром Ивановичем все с самого начала и в мельчайших подробностях. И о своих предположениях тоже.

Прихлебывая кофе по-дьявольски, который я, как ни старалась, так и не смогла освоить, я, не упуская ни малейшей детали, рассказала абсолютно все, о чем точно знала или только догадывалась, умолчав только об «Осах» — не моя это тайна.

Матвей слушал меня, не перебивая, а, когда я закончила, сказал:

— Подожди, пожалуйста, в приемной. Нам с Владимиром Ивановичем кое-что обсудить надо.

Недоумевая, я покорно вышла и устроилась в кресле рядом со столиком, на котором лежала свежая пресса. Прошло пять минут, десять, пятнадцать и я уже начала нервничать, когда открылась дверь и в приемную вышел Панфилов. Едва взглянув на его недовольный вид, я поняла, что разговор был не из легких. Он на ходу кивнул мне, чтобы я шла за ним, и я, заинтригованная, поспешила следом.

— Павел распорядился помочь тебе,— сердито бросил он.— Не ждал я от него такого решения! Никак не ждал!

Ладно, делать нечего... — он совсем неласково глянул на меня и сказал: — Тебе надо будет поехать в Москву. Когда сможешь отправиться и где там жить будешь?

— Завтра, чего тянуть-то? А остановлюсь в «России». Я ее по старым временем, как свои пять пальцев, знаю.

— Хорошо,— медленно, уже что-то обдумывая свое, говорил Владимир Иванович.— Поедешь с Малышом и Карлсоном. На их машине. Пусть тоже в «России» остановятся. А сейчас ступай и возвращайся сюда часика через два — мне к серьезному разговору с тобой подготовить кое-что надо,— и угрюмо повторил: — Прямо тебе скажу — не ожидал я от Павла такого... Совсем не ожидал...

Из офиса, который я теперь могла назвать почти своим, я поехала на Набережную и, оставив машину на стоянке, пошла в небольшое кафе, расположенное на берегу прямо над Волгой. «Вот и все,—думала я, глядя на медленно текущую мимо, ужасно грязную и полную мусора речную воду.— Вот и кончилась твоя, Елена Васильевна, вольница. Будешь ходить, как все, на работу, получать зарплату, слушать разгоны начальства, только уволиться оттуда ты уже никогда не сможешь. Ты купила билет в один конец, не жалеешь об этом? — и честно созналась самой себе: — Нет! Не жалею!».

Когда я снова приехала в офис и вошла в кабинет Панфилова, он перво-наперво предупредил меня:

— Все, что я тебе сейчас скажу, должно остаться здесь. Ни Солдатову, ни Чарову, ни кому-нибудь другому ты не скажешь ни слова. Поняла?

— Пан, даю честное слово. А я eгo еще никогда не нарушала. Ну... Кроме тех случаев, когда обещала бросить курить,— попыталась я несколько разрядить обстановку, чтобы приободрить себя — все-таки мне было несколько не по себе.

— Ты свои хохмочки, Елена, для дружеских посиделок оставь! Здесь им не место! — резко оборвал меня Пан.— И слушай меня внимательно. Был когда-то в Баратове один хоть и молодой, но уже очень ловкий адвокат по уголовным делам Аркадий Анатольевич Коновалов, подонок и гнида, который не брезговал ничем, вплоть до консультаций уголовников, которые на него прямо-таки молились, и прямой наводки.

— Что-то вроде «черного» адвоката? — спросила я.

— Да,— кивнул Панфилов.— А зимой 89-го было совершено ограбление инкассаторов, дерзкое и наглое. Мужиков убили: один-то уже в возрасте был, а второй — совсем мальчишка. Взяли крупную сумму денег и их оружие. Двух случайных свидетелей, мужа с женой, тоже убили. Но! Она на месте умерла, а он — уже позже в больнице и успел кое-что нам сказать, только запротоколировать его показания мы не успели. Но с его слов мы поняли, что это дело рук Лопаты, то есть Лопатина Семена Ивановича, который работал всегда один и никогда не оставлял свидетелей, кем бы они ни были, хоть ребенок, хоть старуха древняя — ему все едино было. Стали мы его разрабатывать, ночей не спали... — Пан встал и стал расхаживать по кабинету, продолжая рассказывать: — Только ничего мы против Лопаты нарыть не смогли. Обыски провели и у него, и у всех его родственников и знакомых — деньги и оружие искали — да не нашли. А потом выяснили мы через агентуру, что у него с Коноваловым в последнее время какие-то дела общие были. Стали мы к тому подбираться, и оказалось, что Аркаша валютой балуется, а в то время, хоть прежних строгостей уже и не было, но при желании за это могли приличный срок навесить. А желание у нас было, причем очень сильное. Организовали мы Аркаше подставу и взяли на горячем. Я с ним лично задушевную беседу провел и сдал он мне Лопату, как миленький, но, естественно, в обмен на свободу. Огреб тогда Лопата срок приличный, но, как мы ни старались, не «вышку», а Коновалов, от греха подальше, из Баратова уехал и в Москве обосновался. И начал он там сначала работать на одного очень-очень серьезного человека, имя которого тебе знать совершенно необязательно, но именно этот человек в свое время Филину по поводу местного «Доверия» и звонил. Потом Аркаша, с позволения хозяина естественно, и свою консультационную фирму основал. Тоже «Доверие» называется — с фантазией у него небогато. Хозяин его с полгода назад от дел отошел, но расстались они по-хорошему, потому что от этого человека по-плохому можно уйти только ногами вперед.

— А Лопата уже освободился?

— Да, к сожалению. Правозащитнички, мать их... — скрипнул зубами Пан.—Лезут туда, где ни черта не смыслят.

— Так. А если Лопата узнает, что его Коновалов сдал, то, что будет?

— То и будет! Можешь не сомневаться, еще как будет! — заверил меня Панфилов.— Особенно если он пленку послушает, на которую я тогда свою беседу с Коноваловым записал. Только Аркаша сейчас так высоко взлетел и, работая на хозяина, такими связями оброс, что, чую я, Лопату скорее уберут, чем он успеет с Коноваловым даже поговорить. Так что это тоже не вариант.

— Что же тогда делать? — озадаченно спросила я.— Ведь получается, что мы под козырной отбой попали?

Владимир Иванович молчал, глядя куда-то сквозь меня, а потом, очнувшись сказал:

— Ну не совсем под козырной... Есть у нас кое-что в рукаве... — он достал из ящика стола конверт и протянул его мне.— На, посмотри... Тот, что постарше, Коновалов.

На фотографии, которую я достала из конверта, были сняты двое обнаженных мужчин в позе, не имеющей двойного толкования. Причем, партнером Коновалова был какой-то совсем молодой парнишка.

— Впечатляет? — спросил Пан, увидев мое скривившееся от отвращения лицо.— Этот парнишка — сын,— тут он назвал фамилию, услышав которую, я совершенно непроизвольно открыла рот.— Да-да, того самого. Он тогда в Баратове работал, а сейчас в Москве на очень приличной должности обретается. Как ты думаешь, что сделает отец, узнав, из-за кого его сын по этой дорожке пошел?

— Я не знаю, что он сделает,— я все еще не могла прийти в себя от услышанного.— Но Коновалову после этого в России не жить.

— Правильно,— кивнул Владимир Иванович.— И к серьезным людям он за защитой не сунется, потому что они такими, как он, брезгуют и дел с ними не имеют. Так что, стань это,— он кивнул на фотографию,— известно, окажется Аркаша в чистом поле с голой... Ну, ты поняла.

— Ясно. Но почему же они в нем за столько лет не разобрались? Такие вещи, как ни старайся, не скроешь, как мне кажется? — все еще удивлялась я.

— Коновалов бисексуал. А это, сама понимаешь, в глаза не бросается.

— А если все-таки послать такую фотографию, например...

— Это не фотография, Елена,— перебил меня Пан.— Это кадр с видеокассеты. Любил Аркаша свои шалости снимать, чтобы потом посмаковать на досуге. Но посылать ее никому не стоит, потому что скинуть такой козырь можно только один раз, а держать Коновалова в узде — всегда. Но ты можешь ему этим пригрозить, если по-другому договориться не получится.

— Владимир Иванович, а почему вы сразу не могли мне эту фотографию дать, что в ней такого для Семьи опасного?

— А Коновалов знает, что эта видеокассета есть только у меня. Мы же тогда, его наклонности зная, подставили ему с валютой очень смазливого паренька, чтобы он разнюнился и домой его привел, а тут и мы ворвались. Вот во время обыска я целую кучу таких кассет и нашел. Мы их, конечно, уничтожили, а эту я себе оставил, потому что знал, чей это сын, и чувствовал, что столкнет нас с Аркашей судьба когда-нибудь лоб в лоб, и потребуется мне против него сильное оружие.

— Вы думаете, он будет мстить?

— Уверен,— твердо и безрадостно сказал Пан.— Но не впрямую сначала, а исподтишка, чтобы на него не подумали. И проявится он только в том случае, если удар для Семьи будет смертельный, чтобы в полной мере своим триумфом насладиться, чтобы мы почувствовали, что этого его рук дело. Он очень самолюбивый человек и такого унижения не простит.

— Крайне сомнительно, что он сейчас будет этим заниматься,— уверенно сказала я.— Он еще не довел свое дело до конца и не станет рисковать.

— А ты знаешь, где конец этого дела? В чем он заключается? Или ты считаешь, что жить на пороховой бочке очень удобно? — взъярился Панфилов.

— Владимир Иванович, а может быть его просто убрать и все? — сказала я и сама поразилась тому, как легко я смогла это произнести.

— Кровожадная ты дама, Елена! — усмехнулся он.— Павел никогда не нападает первым, заруби себе это на носу. Тем более что Коновалов нам пока еще ничего плохого не сделал. И, если бы не твое идиотское упрямство, то не пришлось бы мне сейчас ужом вертеться,— зло сказал Пан.— Или ты думаешь, я не понял, что ты специально с Павлом этот разговор завела и спровоцировала его на такое решение? Учти, Лена, что когда-нибудь твое стремление обязательно добиться своего, сыграет с тобой очень невеселую шутку.

— Владимир Иванович! Я не собиралась провоцировать Павла на это решение, а просто объяснила ему, как другу, почему у меня невеселый вид,— я старалась говорить как можно увереннее, но в глубине души сознавала, что он, конечно же, прав.— И я не виновата, что он принял это так близко к сердцу. А характер мой вам давно и хорошо известен, так что, предлагая мне работать у вас, вы не кота в мешке покупали, а знали уже, что я собой представляю. Чего же теперь на меня злиться?

— Ладно, Елена. Дай-то бог, чтобы когда-нибудь этот твой характер Семье на пользу пошел,— сказал Панфилов и протянул мне листок бумаги.— Вот тебе телефон Коновалова. Позвонишь ему и передашь привет от дражайшего Владимира Ивановича, как он меня во время той нашей беседы величал. Хорошенько подумай, как разговор строить будешь, и запомни — это очень умный и опасный человек. Так что, нервы — в комок, волю — в кулак, и на провокации не поддавайся. Есть у него такая манера: если с человеком не удается договориться по-доброму он начинает специально злить своего собеседника в надежде, что тот может о чем-нибудь важном проговориться. Еще что-нибудь надо?

— Да все вроде. Я позвоню в случае чего, можно?

— Не задавай глупых вопросов! Нужно! И помни — никому ни слова! — еще раз сказал мне на прощание Пан.

— Ну что? — в один голос воскликнули Чаров с Солдатовым, когда я почти под конец рабочего дня появилась на заводе.

— Еду в Москву,—лаконично ответила я и, предупреждая все последующие вопросы, отрезала.— Куда и к кому, говорить не имею права, поймите меня правильно.

Они переглянулись и Пончик сказал:

— Понимаем и вопросов не задаем. Ты, главное, с результатом возвращайся.

— А вот это, как пойдет,—сказала я и отправилась искать Малыша с Карлсоном.

Они, по своему обыкновению, сидели в машине и слушали музыку.

— Кончилось ваше безделье, ребята, в Москву едем.

— Когда? Надолго? — обрадовались они.

— Завтра. А надолго ли? — я пожала плечами.— Не знаю пока. Как пойдет. Так что готовьте машину, заправляйтесь и утречком, пораньше, благословясь, на вашем джипе и тронемся. Позавтракайте поплотнее и в дорогу с собой что-нибудь захватите.

— Хорошо. Я маме скажу и она нам с собой что-нибудь вкусненькое соберет,— сказал к моему удивлению обычно молчавший Малыш и это слово «мама», да еще произнесенное этим верзилой таким домашним голосом, прозвучало настолько неожиданно, что я не выдержала и улыбнулась.

— Вы не смейтесь, Елена Васильевна,— обиделся он.— Вы знаете, какие она пирожки печет? Объедение.

— Да верю, верю. То-то ты такой вымахал.

— Елена Васильевна,— осторожно спросил Карлсон.— У вас оружие есть? Я имею ввиду законное, с разрешением?

— Есть, конечно. А что, думаешь, пригодится?

— Думаю, что вам его лучше с собой взять,— все также осторожно сказал он.— Мало ли в какую передрягу попадем? Нелишним будет.

— Ладно, возьму,— согласилась я и поехала домой.

Баба Варя, узнав, что я уезжаю, да еще и далеко, да еще и на машине, страшно переполошилась и, причитая, начала меня собирать, как на зимовку на Северный полюс — мало ли что в дороге может случиться. От шерстяных носков мне еще удалось отбиться, а вот от теплой кофты — нет, тут она была непреклонна.

Она полночи провозилась на кухне и рано утром, еще и светать толком не начало, не только накормила меня до отвала, но и вручила увесистый кулек с продуктами и еще горячими пирожками: «В дорожке поедите». Поэтому в машину я села, благоухая свежей выпечкой, и, бережно укладывая пакет на сидение, на недоуменные взгляды ребят смогла ответить только одно:

— Не один ты, Малыш, пирожки любишь.

В «России» я взяла себе одноместный номер окнами во двор, чтобы потише было, да и воздух не такой загазованный, а ребятам — двухместный по соседству. Когда мы разместились, я предложила нормально поесть — пирожки мамы Малыша были восхитительны, хотя испеченные бабой Варей мне понравились больше, но хотелось бы чего-нибудь более существенного.

— Елена Васильевна, а «Макдональдс» еще открыт? Может быть туда поедем? — смущенно спросил Малыш.

Я не выдержала и улыбнулась.

— Должен быть открыт, они, вообще-то, поздно закрывают. А ты что, там никогда не был?

Он покраснел и помотал головой.

— Я, вообще, в Москве первый раз.

— А ты? — я повернулась к Карлсону.

— Приходилось бывать. По делам. Но там тоже не был,— лаконично ответил он.

— Ну, что ж, тогда поехали на Пушкинскую площадь, там самый первый в Москве «Макдональдс» открыли то ли в 89-м, то ли в 90-м, уже не помню,— предложила я.

Когда мы сидели за столиком, я смотрела на них, набравших себе всего, что там было: и двойную порцию картофеля, и гамбургеры с чизбургерами, и пирожки, и мороженое, и кока-колу, и чувствовала себя мамой, выведшей своих детей на воскресную прогулку. А они, с горящими глазами, позабыв обо всем, оживленно делились впечатлениями от съеденного.

— Малыш, а сколько тебе лет? — не выдержала и спросила я.

— Двадцать, а что?

— Да нет, ничего. А тебе, Карлсон?

— Двадцать пять. А почему вы спрашиваете?

— Потому что, глядя на вас, можно подумать, что вы сюда с уроков сбежали. Да вы ешьте, не смущайтесь. Я помню, какие здесь в первое время после открытия очереди стояли, причем из солидных, взрослых людей. Только пирожки, Малыш, что у твоей мамы, что у бабы Вари, все равно вкуснее. Кстати, а как тебя зовут, а то все «Малыш», да «Малыш»?

— Сережа,— по-детски ответил он.

— А тебя? — я посмотрела на Карлсона.

— Да ну, Елена Васильевна,— потупился он.— Зовите Карлсоном. Я привык.

— А все-таки? — и я кивком показала на его лицо.— У тебя кетчуп на подбородке.

— Ну, Вячеслав я,—сказал он, собираясь стереть его рукой.

— Салфетку возьми,— поправила его я.— Значит, Сережа и Слава. Ну, что? Наелись? Отвели душу? А теперь инструктаж,— они сразу же стали серьезными и деловитыми.— Завтра мне нужно будет, предварительно созвонившись, встретиться с одним человеком. Я не думаю, что мне может что-то угрожать, но... Ушки держать на макушке. Ясно?

— Елена Васильевна,— решительно сказал Карлсон.— Вы тогда пистолет мне отдайте. На всякий случай,— пояснил он.

— Нет. Мы не дома, Слава. Там-то мы отбодались бы, если б тебя с чужим стволом взяли, а здесь не Баратов.

— А вы завтра долго заняты будете? — осторожно поинтересовался Сергей и посмотрел на Славу.

— Как пойдет,— я пожала плечами и, присмотревшись к ним, засмеялась.— Только не говорите мне, что вы хотите в зоопарк сходить.

Они дружно смутились и я поняла, что догадалась правильно.

— Хорошо,— все еще смеясь, сказала я.— Если я рано освобожусь, то отпущу вас в зоопарк, но с условием: много мороженого не есть, в фонтане не купаться, в клетки к зверям не лезть и, вообще, вести себя, как взрослые люди. Обещаете?

— Да, ладно вам, Елена Васильевна. Что мы, маленькие что ли? — обиделись они.

— Большие, большие,— успокоила я их и поднялась.— Поехали в гостиницу, выспаться надо. Мне завтра ясная голова нужна.

Набрав на следующее утро данный мне Панфиловым номер, я попросила соединить меня с Аркадием Анатольевичем.

— Как вас представить? — вежливо поинтересовалась секретарша.

— Моя фамилия ему ничего не скажет. Просто доложите, что я приехала из Баратова и привезла привет от нашего общего знакомого.

И почти тут же в трубке зазвучал хорошо поставленный, вальяжный голос.

— Доброе утро, голубушка. У меня в Баратове осталось очень много хороших знакомых и даже, можно сказать, друзей. Кто же из них мне привет передает?

— Дражайший Владимир Иванович. Помните такого?

— Конечно,— в тоне Коновалова ничего не изменилось.— Как же можно забыть такого прекрасного человека ка? Я с огромным удовольствием встречусь с вами прямо сейчас. Мне так не терпится узнать, как он поживает. Вы уже завтракали?

— Нет, и, если вы хотите составить мне компанию, то я предлагаю «Русское бистро», что рядом с гостиницей «Россия». Я буду на втором этаже, в темно-зеленом костюме. Не думаю, что там сейчас много народа и мы сможем потеряться. Через полчаса вас устроит?

— Уже бегу, голубушка! Уже бегу!

Да, силен мужик, поняла я, вешая трубку — такой удар словил и даже не дрогнул. Ничего, обломаем. И я отправилась к ребятам.

— Ну? Как последствия вчерашнего пиршества? Не икалась вам заморская закусь? — спросила я, входя в их номер.— Сегодня для разнообразия будем завтракать в русском стиле здесь неподалеку, так что машину брать не надо.

В «Бистро», как я и думала, почти никого не было.

— Ну, набирайте,— сказала я ребятам, кивая на стойку, и получила истинное удовольствие, наблюдая, как они перечисляют весь список имевшихся на тот момент в продаже пирожков и салатов.— Ой, лопнете вы, как есть лопнете! — сказала я им, когда мы поднялись на второй этаж.

Я села отдельно, подальше от них — не стоит вводить людей в искушение, а то вдруг им захочется подслушать, о чем я с Коноваловым говорить буду. А вот и он, легок на помине. Я сразу же узнала его по фотографии и описанию Владимира Ивановича: «Такой приторно-благообразный, что просто в морду дать хочется». Коновалов увидел меня, радостно улыбаясь, подошел, вручил большой и явно очень дорогой букет и заворковал:

— Здравствуйте, голубушка. Как вас звать-величать?

— Елена Васильевна. И очень вас прошу, не называйте меня «голубушкой», не люблю я этого.

— Как скажете, как скажете! — тут же согласился он и с большим интересом спросил: — Ну, как там Владимир Иванович?

— Неплохо, очень неплохо. Если хотите, я могу дать вам его номер телефона и вы сами сможете все у него узнать. Но вы человек, как я поняла, очень занятый и мне не хотелось бы злоупотреблять вашим временем, да и вопрос у меня совсем короткий и простой: кто поручил вам скупать акции баратовского судоремонтного завода и зачем они ему понадобились.

— О чем вы говорите? Какие акции? — Коновалов так искренне изумился, что, не будь я совершенно твердо уверена в его причастности к этому делу, могла бы и усомниться.

— Давайте не будем Ваньку валять, Аркадий Анатольевич. Тот давний ваш разговор Панфилов записал на пленку. Лопата освободился и о вашей роли в печальном течении его жизненного пути пока,— я подчеркнула,— не догадывается, но, послушав указанную пленку, может и прозреть. Вы неглупый человек, чего ж мне объяснять вам, что будет, если он вдруг правду узнает.

Пока я все это говорила Коновалов смотрел на меня, пощипывая волосы на большой черной родинке над верхней губой, и откровенно развлекался..

— Это шантаж, Елена Васильевна!

— Да! — охотно и радостно согласилась я.— Самый неприкрытый и откровенный!

— Вы позволите вопрос? — спросил он и я кивнула.— Кто вы? Почему вы занимаетесь этим делом? У вас существует какой-то свой интерес к этому заводу?

— Я частный детектив и это дело для меня точно такое же, как и любое другое, так что своего интереса к заводу у меня нет. Вы что-то еще хотите спросить?

— Да. В какую сумму вы оцените ваш отказ от этого дела?

— Аркадий Анатольевич, такого в моей практике еще не было и ваш случай первым не станет, могу вас твердо в этом заверить. Поэтому не будем толочь воду в ступе. Так кто же ваш клиент?

— А где гарантии, что, даже если я буду откровенным, вы не выполните ваши угрозы?

— Мое слово. Я думаю, вы уже поняли, что ему можно верить.

— Елена Васильевна, вы уж извините меня за прямоту, но... — он рассмеялся.— До чего же обманчива бывает внешность! Вы ведь производите впечатление гораздо более умной женщины. Неужели вы сами не понимаете, что говорите вещи совершенно несерьезные.

— А это вещь серьезная? — я приоткрыла заранее положенный рядом ежедневник так, чтобы он увидел фотографию.

Его лицо окаменело, он задумался, пожевал губами, что-то для себя решая и просчитывая, и в конце концов сказал:

— Примите мои поздравления, это сильный ход. Я даже не спрашиваю, что вы с ней будете делать. И так ясно, что эту карту вы разыграете по полной программе.

— Только в том случае, если вы меня к этому вынудите — я не сторонница крайних мер. Вас наняли, чтобы выполнить одну работу, меня — чтобы другую. Карты легли так, что у меня более крупный козырь, и пересдачи не будет.

— Ну, что ж, я рад, что в вас не обманулся. Значит, я еще не разучился разбираться в людях. Вы достойный соперник. Умно построили разговор...

— Все ясно — вербовка в темпе presto,— усмехнулась я.

— Ну зачем вы так? — поморщился он.— Я же понимаю, что это будет пустой тратой сил. Но меня гораздо больше интересует другое: почему Панфилов, вообще, дал вам эту фотографию?

— По-моему, здесь и гадать нечего. Из чувства личной симпатии, конечно,— сказала я, решив, что уж если по моей вине над Семьей нависла угроза, то я должна постараться отвести ее, как можно дальше, или, в крайнем случае, перевести на себя.

— Абсолютно исключено,— уверенно заявил Коновалов.— У Владимира Ивановича традиционная сексуальная ориентация.

— Но это только подтверждает мои слова.

— Елена Васильевна, это начисто опровергает их. В вас от женщины — только запись о поле в паспорте и не более,— отмахнулся он от меня.

— Ну во-о-от,— разочарованно протянула я.— А я действительно было решила, что вы разбираетесь в людях.

— Именно потому, что я в них разбираюсь, я так и говорю. Вы не женщина, и сами об этом прекрасно знаете.

— К счастью для меня не все мужчины разделяют ваше совершенно ошибочное мнение,— рассмеялась я, хотя мне было совершенно не до смеха.

— Смотря какие мужчины. Если вы имеете ввиду тех, кто сам норовит под женский каблук залезть, то они такая же ошибка природы, как и вы,— невозмутимо произнес он.

— А-а-а... Хотите отыграться за пережитое унижение и высказаться? Валяйте! — предложила я, поняв, почему Пан предупредил меня, чтобы я держала себя в руках.

— Вам это действительно интересно, голубушка? — вскинул брови Коновалов.— Тогда я это сделаю с превеликим удовольствием. Воспитан так, что не могу ни в чем отказать женщине. Даже такой, как вы,— он, как бы извиняясь, развел руками.— Так вот, голубушка... Вы кажетесь загадочной особой только самой себе. А для наблюдательного человека с жизненным опытом понять и просчитать вас — дело несложное.

— Это вы о себе? — уточнила я.

— Конечно, о себе. Я ложной скромностью не страдаю. Вы, голубушка, или единственный ребенок в семье, или старшая дочь, но, скорее, первое. Батюшка ваш, человек властный, громогласный и всех и все подавляющий, мечтал о сыне, наследнике, но не получилось. Вот он и воспитал вас по своему образу и подобию: учил драться, лазить по деревьям, стрелять, всегда добиваться своего, одним словом, быть лидером, а, еще проще говоря, мужиком. И любимая ваша игра в детстве была «казаки-разбойники», уж никак не «дочки-матери», что для девочки было бы естественно. А матушка ваша — существо забитое, бессловесное... И любите вы ее эдакой чуть пренебрежительной, снисходительной любовью, а вот отцом, хоть и спорите с ним постоянно, восхищаетесь. Детей у вас нет — это ваш осознанный выбор, потому что они стеснили бы вашу свободу. Шить, вязать, готовить вы не то, чтобы не любите, а просто не умеете. Отношение к мужчинам чисто потребительское, как к гормонотерапевтам. У вас нет ни подруг, ни друзей — ведь вам кажутся смешными и нелепыми обычные чисто женские интересы и занятия, но только и мужчины вас к себе не приняли — вы же, хоть и мужик, но в юбке. Вот и получилось, что от одних вы ушли, а к другим не пришли. Вы очень одиноки, но совершенно от этого не страдаете, потому что для вас на первом месте — работа. Зарабатываете вы,— тут он оценивающе окинул меня взглядом,— очень неплохо. А самое главное — вы счастливы непониманием того, как же вы несчастны. Хватит? Или еще что-нибудь добавить?

Все время, пока он говорил, я улыбалась, хотя внутри у меня все клокотало и я с трудом сдерживалась, чтобы не плеснуть ему кофе в лицо. Но он увидел во мне серьезного противника и я не собиралась его разочаровывать.

— Конечно, добавить! Мне очень интересно вас слушать!

— А вы, Елена Васильевна, действительно непробиваемы,— покачал головой Коновалов.— У другой бы хоть взгляд изменился, а вы только улыбаетесь, как будто я и не о вас говорил.

— Ну, если вам больше нечего добавить, то давайте вернемся к моему вопросу. Кто же дал вам такое поручение?

— Жаль, что здесь нельзя курить,— сказал Коновалов и я тут же постаралась отплатить ему той же монетой.

— Я сама курю и поэтому вполне понимаю муки заядлого курильщика, особенно, когда он нервничает — ведь сигарета так успокаивает в трудную минуту. Не правда ли? — я мило ему улыбнулась и вопрошающе взглянула прямо в глаза.— Если бы я заранее знала, что наш разговор вас так взволнует, то назначила бы встречу где-нибудь в другом месте, чтобы вы чувствовали себя более комфортно.

— Вы редкостная стерва, голубушка,— серьезно сказал Коновалов.— Только зачем вам пинать лежачего? Самоутверждаться за его счет? Лишних врагов наживать? Учтите, человек может простить проигрыш, но унижение своего достоинства — никогда,— и, совершенно неожиданно для меня, искренне добавил: — Жаль, что мы не в одной команде.

— А я, Аркадий Анатольевич, вообще, ни в чьей команде не состою и состоять не буду. Я сама по себе. Мне слишком дорога моя свобода. Как же вы этого не заметили? При вашей-то наблюдательности и знании жизни? — язвительно сказала я, поняв, как лучше всего отвести угрозу от Семьи.

— Так почему же тогда Панфилов дал вам эту фотографию? Если вы не играете на его стороне? — чуть не заорал Коновалов и я поняла, что его это действительно очень беспокоит.

— Дело в том, что я оказала очень, понимаете, очень серьезную услугу лично ему, и это,— я показала глазами на ежедневник,— плата за нее.

— Подождите, подождите,—сузившиеся глаза Коновалова впились в мне в лицо.— Значит... Так... Но это же совершенно меняет дело!

— Аркадий Анатольевич,— поторопилась я остудить его пыл.— Надеюсь, вы понимаете, что, случись что со мной, точно такая же фотография ляжет на стол... Мне назвать фамилию отца этого мальчика? Или не надо?

— Кажется, я не давал вам повода считать меня идиотом! — огрызнулся он.— Причем здесь вы? На вашем месте мог быть кто угодно. Важны не персоналии. Важен поступок.

Я тут же успокоилась — он заглотнул наживку и решил, что Пан самовольно дал мне этот снимок, не согласовав это предварительно с Матвеем, что давало Коновалову некоторый простор для маневра и возможность контратаковать. Ну, что ж, пусть старается! Его ждет очень серьезное разочарование. Но это уже его проблемы.

— Хорошо,— сказал, наконец, он, наверное, что-то решив для себя.— Моим клиентом является колумбийская экспортно-импортная фирмы «HFL».

— Колумбия? — я от удивления даже растерялась.— А зачем им эти акции?

— Я не задаю таких вопросов своим клиентам, иначе бы их у меня не было. Мне дали поручение на конфиденциальное приобретение акций этого завода, я провел определенную работу и в настоящее время инвестиционная компания «Доверие» является его единственным совладельцем. А, когда господин Наумов вступит в права наследства, мы обратимся к нему с предложением продать свой пакет. Думаю, он согласится,— уверенно заявил Коновалов.— Таким образом, завод будет принадлежать «HFL». А захотят они стать его официальными владельцами или нет, значения не имеет.

Я задумалась — то, что он мне сказал, никоим образом не приближало меня к разгадке.

— Понимаю, Аркадий Анатольевич. Только вам не кажется, что эта, так называемая, «определенная работа» дурно пахнет?

— Помилуйте, Елена Васильевна! — от удивления он только что руками не всплеснул.— Что же в ней дурного? Люди получили предложение продать свои акции по очень приличной цене, вот они и продали.

— Согласна. Особенно, если под ценой подразумевается жизнь,— усмехнулась я.

— Извини, Елена Васильевна, но я вас не понимаю,— Коновалов удивился так искренне, что, не знай я правду, могла бы и поверить.— О чем вы?

— О том, что в результате вашей «определенной работы» в Баратове трупы устали считать. Кто же этот супермен, который ее провел? — задавая этот вопрос, я ничем не рисковала, потому что ответа на него, естественно, не ждала — мне просто хотелось посмотреть на реакцию Коновалова.

— Ах, вот вы о чем! — воскликнул он и горестно вздохнул.— Да-да! Глеб звонил мне и говорил об этих убийствах. Но я не понимаю, о каком супермене вы говорите? Касающимися завода делами у меня в Баратове кроме Глеба никого не занимается, а называть его суперменом можно только с очень большой долей иронии, которую он, пожалуй, воспримет как издевательство. Вы же его, наверное, никогда не видели?

— Не видела,— согласилась я.— Но обязательно посмотрю, чтобы понять, способен ли он с одного удара снести человеку голову.

— О, вы ему обязательно понравитесь! — покивал головой Коновалов и издевательски рассмеялся: — Он любит сильных и решительных мужчин! — и, мгновенно став серьезным, продолжил: — Елена Васильевна! Я не знаю и не хочу знать, зачем «HFL» этот завод. Я понимаю, что они безусловно не будут в восторге, если вы обратитесь к ним за разъяснениями, и предъявят мне вполне обоснованные претензии, но и они, и я это как-нибудь переживем. Да, вы можете очень сильно осложнить мне жизнь, не спорю. Но! Если мне станет совсем уж неуютно в России — а о приближении безрадостных времен я, поверьте, узнаю заранее — то я смогу, пусть и с потерями, свернуть свои дела и уехать. И, будьте уверены, что с кое-какими деньгами, своими связями в определенных кругах, знанием нашей гнусной российской действительности и всех прорех нашего законодательства, я за границей не пропаду. Я, голубушка, буду здравствовать и благоденствовать, хотя бы только потому, что знаю, когда, где, кому и что можно говорить, а о чем лучше промолчать. А вот вы, несмотря на вполне солидный возраст, об этом и представления не имеете.

Он говорил все это спокойно, серьезно и вроде бы равнодушно, но в его глаза, впервые за время нашего разговора, я увидела страх.

— А ведь вы, Аркадий Анатольевич, этого человека боитесь,— медленно сказала я, глядя ему в лицо.— Интересно, а вот того, что я свое обещание возьму и не выполню, а?

После всех гадостей, которые вы мне наговорили? Возьму и не сдержу свое слово. Этого вы не боитесь?

— Нет, этого я как раз не боюсь,— сразу успокоившись, усмехнулся он.— Вы никогда не нарушите данного слова, потому что это будет не по-мужски,— в его голосе зазвучали издевательские нотки.— Вы же воспитаны так, что отворачивать не умеете! Вы же после этого себя уважать перестанете! Да вам, голубушка, ни один враг не сможет причинить столько зла, сколько вы сами себе натворите. Вбив себе однажды что-то в голову, вы будете упорно идти ложным путем, где-то там, далеко внутри, понимая, что он ложный, но ваша гордыня, а это, между прочим, худший из грехов, никогда не позволит вам сознаться в этом. Особенно самой себе. Но наступит момент, когда вы поймете, как ошибались, и на вас обрушится такая тоска, такая безысходность, что все, об кого вы когда-то сладострастно вытирали ноги, как сегодня об меня, почувствуют себя отомщенными! — не без пафоса закончил он.

— Какой великий артист в вас пропал! — восхитилась я и тут же предложила.— Аркадий Анатольевич, я понимаю — возраст уже не тот, но, может быть, все-таки попробуете? У меня есть хорошие друзья в театральном мире, могу составить протекцию. Я серьезно!

Коновалов встал и, глядя на меня с испепеляющей ненавистью, прошипел:

— Не вводите людей в заблуждение, носите штаны. Они вам больше подходят!

С этими словами он повернулся и пошел к лестнице, сопровождаемый моим беззаботным смехом, но, как только я поняла, что он ушел, силы оставили меня и я расплылась по стулу, как кусок теста, а внутри у меня все дрожало мелкой дрожью. Подскочили ребята и Слава, с тревогой глядя на меня, спросил:

— Вам плохо, Елена Васильевна? Вы идти-то сможете?

А Сергей, простая душа, тут же предложил:

— Елена Васильевна, может я его догоню и накостыляю, чтобы маленьких не обижал?

— Все нормально, ребята,— постаралась я их успокоить, переводя дыхание.— Сейчас все пройдет. Я выяснила главное, теперь мне будет легче во всем разобраться.

— Вы бы все-таки поели, Елена Васильевна, а то так ни до чего и не дотронулись,— оглядев стол, сказал Сергей.

— Не хочу, ничего не хочу. Пошли в гостиницу, мне в себя прийти надо,— сказала я, поднимаясь.

В номере я прилегла на кровать, закурила, чтобы немного успокоиться, а потом, найдя в своем еженедельнике список телефонных номеров посольств, позвонила в Колумбийское и договорилась о встрече с работником торгового отдела.

— Ребята,— сказала я, войдя в номер Сергея и Славы.— Ситуация следующая: я сейчас еду по делам на метро — так быстрее будет, а вы свободны. Можете идти хоть в зоопарк, хоть в парк Горького, только убедительная просьба — ни во что не ввязываться. Помните, что вы не в Баратове, и на старайтесь доказать всем и каждому, какие вы пробивные. Договорились?

— Нет, Елена Васильевна,— твердо заявил Слава.— Мы вас одну не отпустим, а то грохнетесь где-нибудь. Вид у вас, скажем прямо, далеко не цветущий, да и не поели толком.

— Заодно и посмотрим, какое оно, московское метро,— добавил Сергей.

Я сдалась, поняв, что мне от них не отвязаться, и мы отправились на улицу Бурденко. Оставив ребят около ворот, я вошла и, найдя синьора Энрике, с которым говорила по телефону, предъявила ему доверенность от завода и рассказала вполне правдоподобную историю, что завод получил предложение о сотрудничестве от колумбийской фирмы «HFL» и мне поручено выяснить, что эта фирма собой представляет. Обрадованный синьор Энрике, который, как я поняла, целыми днями маялся от безделья, тут же засыпал меня кучей сведений о балансе фирмы, импортируемых и экспортируемых ею товарах, стабильном финансовом положении и тому подобном, и я с трудом вклинилась в этот словесный поток со своим вопросом:

— Простите, синьор Энрике, а как расшифровывается название этой фирмы? — спросила я.

— О, синьора! Название фирмы составлено из первых букв имени ее основателя Гуго фон Лоринга. А сейчас ею владеет его сын Готтфрид. Очень уважаемый в Картахене человек!

Услышав такое, я не поверила собственным ушам и переспросила. Нет, оказывается, я не ослышалась. Но эту новость еще предстояло хорошенько осмыслить, не торопясь, в тишине, а не под стрекот дорвавшегося до слушателя синьора Энрике, который и не собирался останавливаться, расписывая выгоды сотрудничества с колумбийскими фирмами и подсовывая мне все новые и новые рекламные буклеты. Когда я, наконец, вырвалась на свободу, понимай, на улицу, увидевшие меня ребята только спросили:

— Елена Васильевна, что с вами там делали? На вас лица нет.

— Не подначивайте, мальчики, мне и так паршиво,— огрызнулась я, но тут же извинилась..— Простите, ребята — нервы. Я еду в гостиницу, а вы...

— А мы едем с вами, Елена Васильевна,— решительно перебил меня Слава.— Потому что вид у вас такой, что в обморок вы в любую минуту хлопнуться можете. А нам, если с вами что-нибудь случится, головы поотрывают. Не знаю, как Малыш, а я свою люблю. Привык я к ней как-то.

Сергей промолчал, но смотрел на меня очень внимательно, готовый подхватить, если мне действительно станет плохо.

В гостинице, оставшись одна в номере — ребята ушли к себе, сказав, что развлекаться они передумали — я одела халат и рухнула на кровать. Что за ерунда, думала я, с чего бы это вдруг на меня такое навалилась? И в более серьезных переделках приходилось бывать и ничего. А сейчас от какой-то чепухи разнюнилась, как девчонка.

Как девчонка... Папа всегда говорил именно эти слова, когда я плакала от боли или от обиды, когда я была чем-то расстроена, и они заставляли меня взять себя в руки, сцепить зубы и идти дальше. Что же ты сделал со мной, папа? Кем ты меня вырастил?

А память услужливо подсовывала мне сценки из детства. Вот мы сидим с мамой и перебираем лоскутки, собираясь шить платье для новой большой куклы, которую мне подарила бабушка Зоя. Появляется папа и, взглянув на наше занятие, пренебрежительно бросает: «Да что ты, Елена, как девчонка, в куклы играешь? Пойдем, посмотришь, какой лук я тебе смастерил! Все мальчишки умрут от зависти!». Подхватывает меня на руки и уносит, а я смотрю через его плечо на маму, которая потерянно сидит, опустив голову, потом поднимает лицо и глаза у нее такие грустные-грустные. Она пытается мне улыбнуться дрожащими губами, только плохо у нее это получается.

А вот я сижу с разбитой коленкой — играла с мальчишками в футбол и упала, мне так больно, что я плачу.

Тут подходит папа и укоризненно говорит: «Да что ты, как девчонка, слезы льешь? Подумаешь, коленку оцарапала».

Нет, нет, нет — и я помотала головой, прогоняя эти воспоминания — сейчас не время распускаться. Делом надо заниматься, Елена Васильевна, делом, а не в прошлом ковыряться. Его все равно не изменить, не вернуть, да и себя мне уже не переделать. Все!

И, постепенно успокоившись, я начала обдумывать услышанную сегодня ошеломляющую новость — за компанией «Доверие» в конечном счете стоит ни кто иной, как родственник дореволюционного владельца завода. А это наводило на очень интересные размышления. Например, почему он не стал выступать от своего имени? Почему он обратился к такому сомнительному типу, как Коновалов? Ведь в России много солидных компаний с устойчивой репутацией, которые не отказались бы помочь ему приобрести завод законным путем — через банкротство. Может быть, потому, что подобные методы приобретения акций планировались изначально? Крайне сомнительно, ведь десять лет все было тихо, спокойно и законопослушно. Выходит, что необходимость подобных грубых действий возникла именно сейчас. Но что ее могло вызвать? Пока в голову приходит только одна причина — не допустить собрания акционеров. Получается, что Лоринг не хочет, чтобы из завода сделали, грубо говоря, бардак.

Но зачем ему самому завод? Причем в единоличную собственность. Предположим, он дорог ему, как память о тех временах, когда его семья жила в России. Куплю себе этот заводик, думал он, назову его своим именем и снова будет, как когда-то, судоремонтный завод Лоринга. Восстановлю, так сказать, status quo. Вот такой он сентиментальный! Но фирма у него экспортно-импортная, ремонтом судов он не занимается, что это такое и с чем его едят, представления не имеет. Будет набирать специалистов? Но сначала нужно все долги завода погасить, оборудование модернизировать, обучить людей на нем работать. А это и время, и деньги, причем очень немаленькие. Предположим, для него это не проблема, во всяком случае на оплату киллера у него нашлось. Но, где Колумбия, а где Россия? Как он собирается руководить заводом? Он, что же, собирается бросить свою фирму там и переехать в Баратов? Он, что, дурак? Сомнительно.

Выход один — засесть, вернувшись домой, в архиве и хорошенько покопаться в истории завода и этой семьи. Что-то же этому чертовому Лорингу на заводе нужно, раз он такие деньги выбрасывает? И старается при этом сам не засветиться.

Все, с этим я определилась, а теперь и пообедать бы не мешало, если уж позавтракать не получилось. Я встала, переоделась и пошла к ребятам. Они сидели и увлеченно смотрели телевизор, где какая-то совершенно безголосая девица, которую назвать певицей не поворачивался язык, потрясая скудным одеянием и чуть не облизывая микрофон, жаловалась, что на свете нет любви.

— Мальчики, есть предложение пообедать нормально, по-настоящему. А потом пойдем погуляем. Давно я в Москве не была, соскучилась... Да и вам интересно будет... Все, что можно было здесь сделать, мы сделали и завтра поутряночке домой отправимся. Пошли!

Мы поели в ресторане гостиницы и отправились пешком по центру города, начав с Красной площади. Ребята крутили головами во все стороны и жалели, что не взяли фотоаппарат. А я смотрела на них и думала, какие они еще, в сущности, дети, особенно Сергей. И занесла же его нелегкая к Наумову! Панфилов сказал, что штат я буду набирать сама, поэтому не мешало бы, как следует, приглядеться к нему. Мальчишка он, судя по всему, еще неиспорченный, в грязи вываляться не успел, вот и надо его от Гадюки вытаскивать, пока не втянули ни во что. Да и к Славе присмотреться повнимательнее не мешало бы. Нужно будет с Паном поговорить, решила я, он-то наверняка о них больше знает.

В гостиницу мы вернулись только вечером и, поужинав, поднялись на этаж.

— Спать, спать, спать, ребята. Потому что выезжать мы будем ни свет, ни заря,— сказала я им около двери номера.

— «Ох, рано встает охрана...» — тоненьким грустным голосом пропел Слава и я от удивления даже глаза вытаращила. Ну и ну! Кажется, мое общество действует на них разлагающе, Наумов мне за это спасибо явно не скажет.

Я легла спать, но сна не было, хотя специально затеянная мной прогулка по Москве должна была вымотать меня так, чтобы никакие мысли в голову не лезли.

Что же мне осталось сделать, думала я, устроившись с сигаретой около открытого окна, когда поняла, наконец, что все равно не смогу заснуть. Да всего-ничего: выяснить, зачем Лорингу завод и все. Черт! Как же я не подумала! Ведь, если Коновалов из Баратова, то совершенно не исключено, что кое-какие связи у него в. нашей администрации вполне могут быть, а это значит, что даже завещанные государству акции все равно смогут попасть к «Доверию». Да, выходя у Гадюки нет! Значит, как только он вступил в права наследования, ему нужно немедленно продавать свои акции «Доверию», если он, конечно, не хочет ускорить собственную встречу со своими, по его же инициативе, убитыми родственниками, чего я ему искренне желаю. Ладно, пусть с ним!

Вот вернусь в Баратов, размышляла я, машинально закуривая вторую сигарету, разберусь до конца с заводом... Да, нужно будет Пану подробно рассказать о разговоре с Коноваловым — вдруг он из него что-нибудь полезное выжать сможет... И займусь вплотную агентством. Штат? Легко сказать — штат набирать... Не так-то много людей, которым я верю...

Малыш, он же Сережа, я непроизвольно улыбнулась, чудный ребенок. Если выяснится, что он ни в чем серьезном не замешан, то, как водителя на первых порах, его можно использовать, а там посмотрим... Слава... Это парень тертый, мог бы он мне пригодиться. Я ведь приблизительно представляю, в какой манере работать придется — довольно жесткой... Ведь эта шантрапа несовершеннолетняя, да и прочие подонки творят мелкие, с точки зрения закона, пакости, а окружающим от них сплошная головная боль и слезы — ведь статьи за подлость в нашем УПК не предусмотрено. А жаль! А Вячеслав мог бы на них страху нагнать, у него получилось бы, да и на одном языке с ними поговорить... Юрист нужен обязательно. Есть у меня на примете одна девочка, до того дотошная, что, если бы не скромность ее и застенчивость, далеко могла бы пойти. Психотерапевты потребуются... Как минимум, двое... Ведь, если я сама буду все эти душещипательные истории выслушивать, то через неделю с ума сойду. Я же их все через себя пропускать буду, а с нервами у меня в последнее время не очень. Егоров... Вот, кто смог бы мне пригодиться, но... Эх, Колька, Колька! Как же ты мог меня предать? Всю нашу многолетнюю дружбу перечеркнуть? И ради кого? Ради человека, которого практически не знал.

Что же я не сумела разглядеть в тебе, Владислав? Или не захотела? Эх, да что теперь об этом! Я вспомнила, как Матвей сказал мне однажды, что сильному человеку я не нужна, потому что он не захочет расходовать свои силы на бои местного значения за лидерство в семье. Но Батя, который может быть в семье только лидером, звал же меня замуж? И ведь он знал об Игоре, понимал, что я его постоянно с ним сравнивать буду, но не побоялся этого. Что же получается? Что он или не разобрался во мне поначалу и только потом до него дошло, что я собой представляю, и именно поэтому он поблагодарил меня за откровенность и написал, что мы разные люди, или же он чувствовал в себе такие силы, что все мои попытки одержать над ним верх его просто веселили бы? И я, в конце концов, смирилась бы с тем, что он главный?

Так, Елена Васильевна, давай разберемся или, как говорит Юлия, расфасуемся. Еще совсем недавно ты отстаивала свою независимость и не хотела иметь над собой никакого начальства, а сейчас сама пришла к выводу, что тебе лучше работать в команде Матвея, чтобы быть защищенной, хотя ясно же, что Пан начальник не из ласковых — вон как оборвал тебя у себя в кабинете. Значит, то же может однажды произойти и в твоей личной жизни. Наступит момент и ты поймешь, что сделала ошибку, о которой сказала Галина. Может быть, именно об этом и говорил Коновалов, пророча тебе нерадостные времена? Может быть, они уже наступили? Ох, Игорь, Игорь! Как же мне не хватает тебя! Твоей доброй силы, улыбки, глаз веселых, смеющихся! Я подняла голову и тихонько сказала, глядя на маленькую звездочку в начинающем светлеть небе:

— Игорь, любимый, ты осудил бы меня, выйди я за Батю? Или порадовался, поняв, что за меня можно больше не волноваться? Ты не обижайся, что я не пришла к тебе, хорошо? Просто я не хочу почувствовать холод мрамора, а не тепло твоего плеча, я боюсь увидеть буквы на памятнике, из которых складывается твое любимое имя. Мне незачем куда-то идти, чтобы встретиться с тобой — ведь ты всегда рядом. Я люблю тебя, Игорь, помню о тебе и мне без тебя очень плохо. Помоги мне, подскажи, я, что, действительно совершила ошибку? Как мне теперь быть? Что делать? — я вытерла слезы, которые всегда появлялись у меня на глазах, когда я разговаривала с ним, и горестно вздохнула: — Эх, Игоречек! Ты был единственным человеком, который меня до конца понимал, и, понимая, жалел...

Я поднялась и пошла умыться, чтобы успокоиться.

— Ну, Лена,— сказала я самой себе, глядя в зеркало.— И зачем тебе теперь знать сделала ты ошибку или нет? Батя все равно не вернется, так что нечего себе душу травить. Права Юлия — самое лучшее, что ты можешь сейчас сделать, это постараться забыть о нем, как можно скорее. Если получится.

Я посмотрела на часы — ну что ж, можно бы и собираться начинать, а там и выезжать — дорога-то неблизкая. И я пошла будить ребят.

За руль сел Сергей, бодрый и свежий, как молодой огурчик, и также, как тот, весь покрытый мелким пупырышком. Ведь он, глядя на то, как Слава облились под душем холодной водой, решил последовать его примеру, и потом сказал, что самым трудным было не заорать во весь голос, чтобы не разбудить всю гостиницу. Рядом с ним, откинув сидение, дремал Вячеслав, которому предстояло попозже сменить Сергея. А меня, поняв, что я так и не спала этой ночью, уговорили прилечь на заднем сидении, и я задремала.

Но лучше бы я этого не делала, потому что мои измочаленные в клочья нервы вовсе и не собирались успокаиваться: мне снилось равнодушное холодное лицо Бати, его безразличный взгляд, укоризненно качающий головой печальный Игорь, который говорил: «Что же ты наделала, Аленушка?», грустные глаза Гали-Певуньи, ее слова: «Ты уже сделала ошибку и исправить ее будет очень сложно, а, может быть, и невозможно», и торжествующе хохочущий Коновалов: «Это только начало, голубушка! Дальше будет еще хуже!». Эти образы мелькали у меня в голове, сменяя друг друга, как в калейдоскопе, и мне стоило немалого труда вырваться из этого кошмара. Но, когда я очнулась и села, то попала в другой кошмар — меня тошнило, причем так, как никогда в жизни. Я почувствовала, что еще секунда, и я не смогу сдержаться, и, даже не пытаясь понять, кто сидит за рулем, крикнула:

— Стой!

Когда машина остановилась, я, ломая ногти, открыла дверцу и вывалилась на дорогу. Едва я успела заскочить за джип и ухватиться за запасное колесо, как меня тут же начало выворачивать наизнанку. Взволнованные ребята выпрыгнули вслед за мной, и от того, что они видят мою слабость, мне стало еще хуже, но сил прогнать их у меня не было, я, вообще, не могла произнести ни слова. Когда меня немного отпустило, я поняла, что все это время меня кто-то поддерживал сзади за талию, оказалось — Сережа, а Слава держал наготове носовой платок и бутылку минеральной воды.

— Попейте, Елена Васильевна,— сказал он, протягивая ее мне.

Старательно избегая смотреть ему в глаза, я послушно попробовала напиться, но вода хлынула обратно. Я прополоскала рот, намочила платок, протерла лицо и обессилено прислонилась к машине.

— Елена Васильевна, если это отравление, то уголька бы вам выпить не мешало, таблеточки четыре, как минимум, а то и шесть. Я сейчас достану,— сказал Сережа.— Мне мама всегда с собой дает на всякий случай.

— Отстань,— устало попросила я его.— Какое отравление? Все ели одно и то же. И потом, чего добро переводить? Сам же видел, что я даже воду выпить не могу.

— А может быть у вас давление подскочило? — спросил Сергей.— Я знаю, у моей бабушки так бывает.

— Только вот инвалида из меня делать не надо! — огрызнулась я.— Рановато еще.

— А причем здесь инвалид? — недоуменно поглядел на меня Слава.— Обычные женские заморочки.

— Ну, все! — немного погодя, отдышавшись, сказала я.— Мне уже лучше. Поехали!

В машине я попробовала прилечь, но меня снова начало тошнить и я села. Глядя на мои мучения, Слава не выдержал и спросил:

— Елена Васильевна, как у нас с деньгами?

С какими именно?

— С рублями, естественно. Не буду же я гаишников «зеленью» кормить.

— Собираешься правила нарушать? — укоризненно сказала я, на что он только хмыкнул:

— А как иначе вас живую довезти, а? Подскажите, если знаете. Вам же лежать и то невмоготу. Да и вам, как побыстрее поедем, должно полегче стать. Так что приготовьтесь платить.

— Ты, самое главное, не впишись, куда не надо. А заплатить — заплатим.

— Ничего! — уверенно заявил он, поменявшись с Сергеем местами.— Навыки кое-какие есть! Не бойтесь!

Он устроился поудобнее и решительно прибавил газ. Как ни удивительно, но мне действительно стало легче. Иногда мы останавливались, чтобы выйти и размять ноги, но, в общем и целом, передвигались в сторону Баратова довольно быстро.

Когда поздно вечером я, полуживая, вышла из машины около своего подъезда, и Слава, подхватив мою сумку, пошел проводить меня до двери, то я на прощанье, пристально глядя на него, очень серьезно спросила:

— Вячеслав, вопрос неприятный, но я должна знать точно. На тебе кровь есть?

— Нет! — он прямо смотрел мне в лицо.— Крови нет. Морды бил, было. А этого нет.

— А на Сергее?

У него от удивления даже глаза на лоб полезли.

— Да вы что, Елена Васильевна! Да как вам, вообще, такое в голову могло прийти? Я же его всего несколько месяцев назад привел, когда он из армии вернулся, а Гадюка уже на заводе был и от старых дел отошел.

— Ну и слава богу! — облегченно вздохнула я.

— А почему вы вдруг такие странные вопросы задаете? — подозрительно спросил он.

— Потому что Матвеев собирается открыть детективное агентство и я, после того, как я с заводом разберусь, буду его директором. Вот и начинаю потихонечку о работниках думать. И появилась у меня мысль, что, если ничего серьезного за вами нет, то вполне бы вы мне...

— Елена Васильевна,— перебил меня страшно побледневший Вячеслав.— Вы серьезно? Вы не шутите? — и поняв, что я действительно говорю серьезно, сдавленным голосом сказал: — Хоть завтра. Я и за себя, и за Серегу говорю. Ведь вот как,— он чиркнул рукой по горлу,— надоело, что на нас, как на мразь какую-то смотрят. А куда деваться-то? Где она, работа? К Дьяку идти? Так там тут же кровью повяжут и обратного хода уже не будет.

— Да знаю я это, Слава, прекрасно знаю. Но сам понимаешь, что все кандидатуры будут согласовываться с Панфиловым, поэтому пока об этом никому ни звука, ни ползвука, даже Сергею. Понял?

— Так точно,— четко ответил он.

— Тогда у меня последний вопрос. Фамилия мне не нужна, ответь только «да» или «нет»: Лариску с девчонками и ее мать убрали по приказу Наумова?

Вячеслав пристально посмотрел мне в глаза, а потом, отведя их в сторону, негромко сказал:

— Был такой слушок.

— Все! — решительно заявила я.— Всем отдыхать! И завтра тоже.

Слава дождался, когда я закрою за собой дверь, и только потом ушел. А я, войдя, в полной мере поняла смысл слов «дома и стены помогают», потому что смогла даже разложить диван. Кажется, я еще не коснулась головой подушки, как провалилась в сон, к счастью, без сновидений.