Суоми в огне

I

Год тысяча девятьсот восемнадцатый начался снежными вьюгами и сильными морозами. Уже миновало самое темное, тоскливое зимнее время с тягучими рассветами и короткими серыми днями, угасавшими, чуть забрезжив...

По озерам и рекам, скованным льдом, затейлива петляли санные пути. Природа ждала весны, а зима будто и не собиралась отступать. В последние дни она особенно расстаралась. Люди едва успевали расчистить снег и протоптать дорогу, как снова налетал вихрь и заносил все кругом.

Январским вечером, пригнувшись под ударами встречного ветра, Аукусти Карпакко шел в сторону Аура-реки. Он решил сходить в Раунистула, навестить брата Энокки и узнать, не вернулся ли отец с большой сходки торппарей.

Мело. Стены домов казались пушистыми от инея. Справа темным привидением маячил собор. Проходя мимо него, Аукусти повернулся спиной к ветру. Он посмотрел наверх, но ничего не увидел: высокая башня пряталась в снежной пелене. Снег хлопьями летел прямо в лицо, слепил глаза, набивался за воротник.

Недалеко от моста Аукусти повстречался какой-то человек. Они лишь мельком обменялись взглядами, но Карпакко узнал прохожего. Это был сын инженера Энгстрема, неожиданно пропавший куда-то в самом начале войны. Тогда поговаривали, что он тайно перебрался в Германию на офицерские курсы.

Удивленный Карпакко проводил его долгим взглядом, пока тот не свернул на улицу Хяменкату и не скрылся из виду.

«Смотри-ка, перкеле! Опять он здесь. Интересно, откуда пожаловал?»

На другой стороне реки женщины убирали снег. Решив передохнуть, они воткнули лопаты в сугроб и оживленно заговорили о чем-то.

Проходя мимо, Аукусти услышал их разговор:

— А ведь Яландера выпустили на свободу, — сказала немолодая женщина, поправляя съехавший с головы толстый платок.

— Это какого же Яландера?

— Да начальника полиции. Видать, угодил императору, что с ним так милостиво обошлись.

— А ты думаешь, такой пост легко получить?

— Да-a, как бы не так...

О том, что бывший нюландский губернатор, начальник полиции барон Яландер выпущен из тюрьмы, в последнее время много говорили. Аукусти тоже слышал об этом, когда в прошлый раз был в Раунистула.

...Отец сидел тогда на своем любимом месте у плиты и грел руки. Говорил он с трудом, и Аукусти отметил про себя, что старик дышал тяжелее обычного.

Рэта хлопотала у плиты. она внимательно прислушивалась к словам Аукусти и думала: «Вот смутьян-то, Господи». Однако вскоре Аукусти заговорил о деле, которое заинтересовало и Рэту.

Аукусти вычитал в газете, что торппари из поместья Лаукко снова подняли шум насчет земли, и теперь ведутся переговоры, чтобы государство выкупило хозяйскую землю и разделило ее между бедняками. И еще газета писала о том, что нынешние владельцы имения Лаукко, выходцы из старинного рода Стандершельд-Нордестам, будто бы согласны продать имение государству за десять миллионов марок.

— Ты слышишь, Энокки? —обратилась Рэта к мужу, лениво растянувшемуся на кровати.

— Слышу, слышу...

— Неужели это правда? — обрадовался отец. — Поняли наконец-то и нас, торппарей... Даже не верится.

— Ни черта не поняли. Просто боятся, — возразил Аукусти.

— А чего им бояться?

— А что их земли могут скоро улыбнуться. Тю-тю! Без копеечки, как в России...

Рэта вновь метнула на мужа сердитый взгляд. Энокки по-прежнему валялся в постели, не проявляя к разговору никакого интереса.

— Энокки, слышишь?

— Да слышу... Не глухой же, — буркнул тот.

— Так ты поедешь? — спросил отец у Аукусти, когда он рассказал, что в Тоттиярви решено провести большую сходку торппарей.

— Не-ет. Пусть Энокки.

— Верно, пусть Энокки едет, — подхватила Рэта.

Но отец недоумевал — какой толк от Энокки, ведь он и рта раскрыть не смеет.

— Мой Энокки не хуже других, зря вы так говорите, — Рэта обиженно вступилась за мужа. — А может, за эту землю еще платить надо, тогда нам и торопиться нечего.

— Рэта права, — согласился отец. — Надо все разузнать, насильно не заставят...

— А мне наплевать на их землю. Ни за деньги, ни даром не надо, — Аукусти махнул рукой. — А Энокки пускай едет, если хочет.

— Да и ты бы мог поехать, заодно навестил бы братьев, — пытался уговорить Аукусти отец.

— А чего их навещать... Добро бы хоть девки, а то подумаешь — парни из торппы. Уж на кого-кого, а на торппарей я, слава богу, насмотрелся.

Отец укоризненно покачал головой: говорит так, словно это и не он рассказал им про сходку в Тоттиярви, куда приглашают всех бывших и нынешних батраков имения Лаукко. В голосе старика прозвучала обида:

— Торппарей ты, Аки, не задевай. Они за эту самую землю дрались, когда рабочих тут еще и в помине не было... — и, повернув к Аукусти раскрасневшееся от плиты лицо, отец строго посмотрел на сына и глухо добавил:

— Да, да, и не поглядывай. Я правду говорю. А дубинная война? Кто тогда поднялся? Те же торппари, земледельцы... Или ты забыл?

Принесенная Аукусти весть поразила старика Карпакко. «Неужто революция сломала даже хозяев такого имения, как Лаукко? Господам, видать, туго приходится, коль они стали настолько сговорчивыми...»

Энокки так и не собрался поехать на сходку, и отец отправился в Тоттиярви один. Его тянуло взглянуть на прежние места и навестить семью брата в Вяхяторппа.

Старик Карпакко гостил там уже целую неделю. Так что Аукусти напрасно ходил сегодня в Раунистула — отец еще не вернулся...

II

Лошадь легонько трусила по укатанной дороге. Все вокруг было подернуто мягкой предутренней дымкой. Снег весело поскрипывал под полозьями.

Ману Вяхяторппа лежал в санях, зарывшись в сено. Ему было тепло и уютно, запах сена будил в душе заманчивые воспоминания лета, а на крутых поворотах, когда сани сильно заносило, у Ману приятно захватывало дух.

Иногда под скрип полозьев он забывался и, уставившись в небо, бездумно следил за кружившимися снежинками.

Изредка рядом раздавался голос Вихтори, понукавшего лошадь:

— Ну-ну, давай...

Вихтори выехал из дому под утро, но все равно приходилось торопиться, чтобы вовремя быть на месте, когда управляющий имением начнет распределять работы.

Ману не выспался, и его клонило ко сну. Вчера он пришел домой поздно — в Рабочем доме ставили самодеятельный спектакль «Смерть Элины». Мартти, брат Ману, участвовал в нем.

В основе пьесы лежало подлинное событие, случившееся очень давно в имении, куда они с Вихтори как раз направлялись. Это был рассказ о некой Элине из дома Суомела и о ее муже, жестоком бароне Клаусе Курки. В припадке ревности барон поджег свой дом, сгорели жена и только что родившийся ребенок... Ману знал дом Суомела. Вон он мелькнул на пригорке за поворотом дороги.

Ману батрачил третий год, и понемногу батрацкая повинность почти целиком легла на его плечи, хотя он был еще мальчишкой. Старший брат Мартти обзавелся семьей и занимался своим хозяйством. Отец был совсем стар, да и много времени у него уходило на общественные дела: батраки выбрали его своим доверенным лицом.

Вот уже миновали последний большой поворот, и скоро подъехали к развилке, где от большака начинается проселок, ведущий к старинному поместью.

Время от времени лошадь всхрапывала и замедляла бег. Тогда Вихтори натягивал вожжи, повелительно покрикивал, и сани начинали скользить быстрее.

Ману при этом на какой-то миг нехотя открывал глаза и еще уютнее свертывался клубочком под шубой, опять предаваясь сладким мечтам о весне и лете... Только жаль, что прозрачная ранняя весна пролетает так незаметно... Интересно, почему именно весной у людей рождаются большие надежды? Хотя весной больше забот и работы — зато тепло и весело на душе. Солнышко светит всем — и бедным и богатым. Зимние же холода сильнее обижают бедняка: тому, кто живет под надежной крышей, холода нипочем. Но теперь зиме скоро конец, а там и до лета рукой подать...

Первыми из теплых стран вернутся скворцы, вестники весны. А когда взовьется в небе голосистый жаворонок, считай, пришло лето.

— Ты спишь? — спросил Вихтори, тронув Ману рукой.

— Да нет, — раздалось из-под сена.

— Не замерз?

— Не-е...

— Скоро приедем, теперь недалеко...

Ехали нолями. На открытом месте ветер задувал сильнее, а светало там заметней чем в лесу. Кобыла настороженно повела ушами и несколько раз тревожно фыркнула.

Вихтори стал тихонько напевать нехитрую песенку про Юкку Ансси. Ману не любил таких удалых песен, прославлявших поножовщину. Но вот Вихтори замолк и принялся тормошить Ману:

— Спой теперь и ты что-нибудь...

«Отчего ж не спеть», — думает Ману и заводит песню, но на морозе не поется — голос то и дело срывается. Ману поет свою любимую песню про маяк Ханкониеми. Голос постепенно крепнет, и вот уже песня льется широко, свободно.

Вихтори подтягивает:

Но петь не очень хотелось. Чем ближе подъезжали они к имению, тем тревожнее становилось на душе. Вихтори, стоя на коленях, правил лошадью. Ману глядел на блеклое небо.

Навязчиво вспоминались недавние разговоры дома. В губернии Вааза белые начинают поднимать голову. «Теперь хорошего не жди», — сказал отец. Говорят, что в Вимпели даже открылась военная школа, и там обучаются сотни людей. Всю зиму белые возили на север зерно и оружие. А теперь стали подтягивать туда и вооруженные отряды.

Отец снова вспомнил, как прошлой осенью он подошел к обозу и спросил, куда это везут хлеб. Но мужики, поившие у колодца лошадей, оказались не очень-то разговорчивыми. В ответ они только буркнули: «Не твое дело, старик».

«Я сразу заподозрил недоброе, — в который раз повторял отец. — Я даже написал об этом Комуле в редакцию «Тюёмиес».

В ту субботу они долго засиделись после бани. Медный кофейник неутомимо посапывал на плите, из него то и дело наливали кофе, и все говорили, говорили.

Маленькая семилинейная керосиновая лампа едва освещала комнату. Мать уже спала, а мужчины, обеспокоенные невеселыми думами, никак не могли разойтись. Потом Мартти ушел к себе в хибару, и они остались втроем: отец, дядя Карпакко и он, Ману.

Отец убавил в лампе огонь, проговорив:

— С керосином тоже туго, в магазинах его уже нет.

Ману молча смотрел на отца и на дядю. Недавно они побывали на сходке торппарей в Тоттиярви и сейчас завели об этом разговор. Требования торппарей сводились к тому, чтобы им дали свободу и землю без выкупа и отработок.

Ману вслушался в разговор внимательнее — это его кровно интересовало. Ведь он один гнул теперь спину за несчастный клочок земли, называемый Вяхяторппа. «Зимой-то на отработках легче, Коли не угодишь на скотный двор убирать навоз, как это было на прошлой неделе. Да и в риге не слаще. Зато заготовлять дрова в лесу даже приятно», — думал Ману.

Старики говорили о том, что торппари должны объединиться в борьбе, завоевать свои права... Ману не вмешивался в разговор, но ему невольно подумалось, что старики свое уже отвоевали. Он представил себе их тощие спины, которые только что тер им в бане, и ему стало до боли жаль этих старых торппарей, так и не дождавшихся в жизни настоящего счастья. Выдохлись, высохли старики. Где уж им работать, а тем более бороться. Глядя на стариковские руки, Ману думал, что они умеют держать мотыгу, привыкли ворочать валуны и так сдружились с землей, что потемнели и огрубели. Толстыми узлами вздулись на руках вены, а нажитый с годами ревматизм скрючил пальцы.

«Да, — думал Ману, — хотя отец еще не так и плох, силы у него уже не те. И разве удивительно? Почти сорок лет он гнул спину на барона, тянул унаследованную от отца лямку, как повелось из поколения в поколение. Работать в имении приходилось на своих харчах и всегда в самую горячую, страдную пору, когда и дома работы хоть отбавляй. Барским работам — время, своим — час, да и то ночью, урывками».

Если бы отец трудился только на себя и вложил бы всю силу в свою землю, они жили бы сейчас в достатке и их Вяхяторппа не была бы такой заброшенной. Правда, на таком жалком клочке земли далеко не разбежишься...

Ману не раз собирался бросить все и уйти куда глаза глядят. Нет, ни за что он не будет весь век торппарем в барском имении. Он не согласен батрачить даже на таких условиях, как у Рийхи-Кустаа. Если не произойдет никаких перемен, то Ману тоже подастся в город, на завод. Правда, ребята говорили, что и там не сладко, а вчера дядя рассказывал, как живут в Турку, его двоюродные братья Аукусти и Энокки. Им тоже порядком достается. «И все-таки там лучше», — думает? Ману.

Но кто тогда будет ходить на поденщину? А не отработаешь положенного, всех выгонят из торппы — и отца, и Мартти с семьей, потому что земля-то хозяйская. Так же вот согнали с земли дядю Карпакко с сыновьями. Разве это справедливо, что одному хозяину принадлежат почти целиком две волости, все лучшие земли? Недаром отец всегда этим возмущается...

Торппари ждут перемен, а хозяевам они ни к чему. Им живется неплохо. Более ста пятидесяти семей трудятся, например, круглый год в имении барона. Каждый день около ста пятидесяти работников, которым не платят ни гроша.

Раньше, когда отец еще ходил на отработки, он всегда говорил перед уходом:

— Охо-хо, опять в рабство идти приходится.

Поденщина и впрямь была чем-то вроде рабства, а иные торппари были рабами и в душе. Они боялись даже заикнуться о своих правах, не то что бороться за них.

А вот отец всегда открыто отстаивал интересы торппарей. Зато управляющий никогда и не забывал об этом и посылал его на самые тяжелые работы. Тому же, кто умел держать язык за зубами, работы доставались полегче.

Ману понимал, что ему уготована отцовская доля. Может, потому так сильно и хотелось перемен в жизни? Отец уверен, что перемены наступят и очень скоро. В России издаются какие-то новые законы и манифесты. Должны же они дойти до Суоми. Хотя кто его знает — ведь Финляндия стала теперь самостоятельной, независимой от России.

«Бороться нам надо, бороться за себя. Вот так, сын мой». — частенько говорил отец, сжимая в кулаки свои жилистые руки. «А кому бороться-то?.. Не старикам же. Выходит, слово за нами, за сыновьями».

Ману отлично понимает это.

III

Имение барона было одним из самых крупных л Финляндии. В его владении находились огромные земли. Хозяева имения, происходившие от именитого дворянского рода, известного еще со времен шведского господства, отличались высокомерным нравом.

Сама усадьба была расположена чуть в стороне от дороги. По-барски подбоченясь на пригорке, господские дома властвовали над всей округой.

Между имением и большаком, у самой дороги, было небольшое озеро, на берегу которого темнел ельник. С ним были связаны какие-то таинственные истории, и с давних пор в народе шла о нем нехорошая молва. Ману вспомнились слышанные от стариков рассказы. Вихтори, видимо, тоже стало не по себе, и он с опаской оглянулся на оставшийся позади лесок.

Сразу за ельником начиналась проселочная дорога к усадьбе. На повороте кобыла вдруг метнулась в сторону, испугавшись чего-то. Вихтори даже подумал, уж не передался ли лошади его суеверный страх. Но в тот же момент он увидел перед собой человека в серой суконной тужурке, с винтовкой в руках. Тихо, но настойчиво человек спросил:

— Кто вы такие?

Услышав ответ, он пропустил их и пробормотал вслед: езжайте, езжайте, там как раз нужны люди.

— Зря, кажется, едем, — проговорил Вихтори. — Теперь не до работы. — И он сердито добавил: — И что это за часовой тут на дороге...

Спустя минуту Вихтори прикрикнул на лошадь, срывая на ней досаду:

— Плетется как мертвая! Но-о, пошла живей!..

Подстегнутая кобылка быстро домчала их до усадьбы. Во дворе Вихтори привязал лошадь, дал ей охапку сена и накрыл попоной.

Когда Ману поднялся из Саней, стало видно, какой он длинный и тощий. Ростом — настоящий мужчина, сложением — паренек. Подхватив сумки — одну на плечо, другую под мышку, — Ману бегом направился в большую избу.

Там за столом было полно мужиков. Они не обратили никакого внимания на вошедшего. Ману остановился у порога, снял мохнатую шапку и стряхнул с валенок снег. Льняные волосы волной упали на лоб, и он привычным движением откинул их назад.

Пехтор только что заходил в людскую и объявил, что все работающие на вывозке должны подготовиться к дальней дороге, быстро привести в порядок лошадей и сани. Остальные отправятся в амбар затаривать в мешки рожь и овес.

Перевозка зерна была привычным делом. Каждой осенью длинными вереницами свозили на подводах зерно в Турку, на элеваторы.

— Куда же путь? — полюбопытствовал старый торппарь Исо-Ранила, по прозвищу Большой.

— Нас мобилизуют на перевозку воинского продовольствия, — сухо ответил управляющий. Он не любил разговаривать с торппарями.

Слова пехтора озадачили торппарей. Военные перевозки означали войну. Подозрительно и то, что по усадьбе сновали какие-то вооруженные люди.

Спустя пару часов сани были нагружены, и длинный обоз потянулся не в Турку, а в другую сторону, на север, к Ботническому заливу. «Это неспроста», — думали батраки.

Ману вместе с другими грузил зерно, а когда подводы тронулись в путь, его послали в сарай колоть дрова.

На улице дул сильный ветер, пошел мелкий, колючий снег. Начиналась пурга.

В центре имения стояло два господских дома — старый и новый. Старый был низкой деревянной постройкой, выглядевшей старомодно и неказисто рядом с современным двухэтажным каменным зданием с застекленными верандами.

Окна старого дома были завешены шторами, за которыми лишнего не разглядишь. Видно было только, что в доме много цветов и большие люстры. А в новом здании и того не увидишь — оно все утопало в зелени, ветвистые деревья укрывали его от посторонних глаз.

Зато все хозяйственные постройки были хорошо знакомы Ману — конюшни и скотные дворы, подвалы, амбары и склады, риги и сенники на дальних полях, дровяные сараи, кузницы и навесы для машин. Эти постройки тянулись от имения длинными рядами. Во многих из них Ману уже успел поработать. Здесь познавал оп батрацкую долю, то ярмо, о котором с горечью говорил своим сыновьям старый Вяхяторппа.

Все вечера Ману проводил в просторной людской избе, заполненной разговорами торппарей, тяжелым полумраком и едким махорочным дымом.

Старый барон недавно умер. Незадолго до смерти оп завещал, чтобы его похоронили не на церковном кладбище, а возле имения, в том самом темном ельнике возле озера. Старик словно хотел быть поближе к родному дому, чтобы знать дальнейшую судьбу своей богатой усадьбы. Неужели и его земли раздадут торппарям? Кто знает, о чем думал перед кончиной хозяин...

Последнюю волю старого барона выполнили: в ельнике вырыли могилу и похоронили его там в ветреный зимний день. Торппари наблюдали за похоронами со стороны, собравшись на большаке. Странной, предвещавшей что-то недоброе показалась тогда им эта церемония. И кому, кроме старого барона, могла прийти m голову такая нелепая мысль — лежать не на кладбище, а в священной роще, под косматыми елями древнего мольбища. Но с желанием барона пришлось примириться даже церкви, и священники пришли благословить его прах для предания земле, на которой в былые времена молились поганые иноверцы, принося жертвы своим языческим богам.

IV

Пехтор был тем человеком в имении, с кем батракам из Вяхяторппа приходилось сталкиваться чаще всего. Управляющий назначал арендаторам отработки и распоряжался всем хозяйством. Ману не любил пехтора, особенно за то, что он зло покрикивал на бедняков, стараясь их больно обидеть. И часто совсем ни за что.

Нередко и Ману чувствовал на себе тяжелый, враждебный взгляд пехтора. Он сверлил парня будто насквозь. Мягкое выражение серых глаз Ману становилось тогда суровым, глаза его постепенно темнели, в них зажигался дерзкий огонек.

Пехтор был высокий, худощавый, с крупным вытянутым лицом. Во всем его облике было что-то странное, даже в одежде. Вот и сейчас Ману обратил внимание на новенькую, широкую шапку, которую управляющий положил на стол. Шапка была оторочена черным гладким мехом. На шелковой подкладке красовался желтый ярлык фирмы.

Торппари залюбовались шапкой. Ману повернул голову, чтобы получше разглядеть иностранные слова на ярлыке. Тщедушный и близорукий Рийхи-Кустаа вытянул шею и прочитал по слогам незнакомое слово: «Huxley».

В слове была редкая, необычная для финского языка буква «х», но старый Кустаа знал эту букву и умел ее произносить.

Пехтор сердито взглянул на Рийхи-Кустаа и язвительно передразнил:

— Вот как... Хуксли, значит. Да не Хуксли, а Хаксли, болван.

Ману больно задели слова, которые управляющий бросил старому безобидному Рийхи-Кустаа, не скрывавшему своего восхищения заграничной шапкой. Ману оглядел мужчин, но все молчали, невольно отступив подальше от стола. Боязливо попятился даже соседский Вихтори, который за спиной пехтора обычно бахвалился своей смелостью. «Молчат, как в рот воды набравши, — подумал Ману, оглядывая торппарей. — Могли бы и заступиться за старика...»

Пехтор еще раз посмотрел на Ману, но парень выдержал злобный взгляд. Ману не боялся управляющего, да и почему он должен его бояться? Он ведь честно выполняет свою работу.

С язвительной усмешкой управляющий проговорил: «Тоже мне Хуксли...» Лошадиные зубы пехтора при этом как-то странно лязгнули.

Управляющий поднялся и неторопливо, с чувством собственного превосходства, принялся застегивать свободную, длинную куртку. На ней было шесть прорезных карманов, отделанных коричневой кожей. Карманы отчетливо выделялись на сером сукне — два больших кармана по бокам и два спереди, чуть пониже пояса, а сверху еще два маленьких нагрудных карманчика.

Из окна людской Ману видел, что управляющий остановился посреди двора. Вид у него был очень самодовольный. Парню вдруг нестерпимо захотелось выйти на улицу и сказать что-нибудь злое и грубое этому хозяйскому холую, как-то защитить торппарей и самого себя. Отец всегда говорил сыновьям, что человек не должен ничего бояться. Ни хозяев, ни бога, ни смерти. Ману помнит об этом и при встрече кивком головы, первым здоровается с хозяевами, но, если они не отвечают на его приветствие, он им больше не кланяется.

Ману приучен подчиняться и исполняет распоряжения пехтора, но вовсе не из страха. Он делает это скорее по принуждению, потому что мир пока еще так несправедливо устроен.

Не испугался Ману пехтора и прошлым летом... Тогда пехтор послал его косить траву в господском яблоневом саду, прямо за новым каменным домом. «Косить аккуратно и яблок чтобы не трогать», — предупредил управляющий.

Об этом Ману можно было бы и не напоминать. Он ничего не ответил, только презрительно взглянул на пехтора.

— Да, да, заруби себе на носу... Не трогать, — повторил управляющий, поддразнивая Ману.

Трава под яблонями была густой, сочной, и косить ее было приятно, хоть и нелегко. Таков уж крестьянин. По врожденной любви к земле он радуется и сочной траве в хозяйском саду, и богатому хозяйскому урожаю.

Ману косил в одной рубахе, закатав рукава. При каждом взмахе Косы трава ложилась ровным рядком, наполняя воздух пьянящими запахами полевых цветов. Послушное тело поворачивалось и двигалось, как маятник, коса описывала длинную дугу и, прошуршав в траве, начинала новый полукруг... Шаг за шагом, взмах за взмахом, неторопливо, чуть наклонив вперед голову, так что прядь льняных волос спадает ему на глаза. Еще короткий шаг, и в широком размахе поет, звенит коса!..

Когда вечером Ману закончил работу, большая часть сада была скошена, и свежая трава лежала на земле ровными полукружьями. В дальнем конце сада Ману присел на груду камней и устало огляделся. Как щедра природа: даже на такой каменистой земле растит столько трав и кустов — таких сочных, пахучих. И как они разрослись! Тут и малина, и смородина, а трав и цветов даже не перечесть. Какие-то воздушные соцветия, словно тонкая паутина, камнеломки, толстые и длинные дудки, дикая цепкая вика — и все это переплелось между собой, сливаясь в сплошной яркий ковер.

Отдохнув немного, Ману поднялся и натянул на себя черный жилет. Из хозяйского дома доносился веселый шум и женский смех. Ману не хотелось идти через двор к калитке, а другого выхода из сада не было. Поэтому он перемахнул через ограду и с косой на плече пошел обочиной поля к дороге.

Как раз в это время пехтор появился в воротах. Он заметил Ману и остановился. Когда тот подошел, пехтор огромными ручищами стал шарить у него по карманам.

— Не прихватил ли ты с собой яблок? — злорадно спросил управляющий.

— Не прихватил, и привычки такой не имею.

— Вот как... Не имеешь...

— Не имею. Мы рабочие люди, и у нас не воруют.

— Ну, это еще как сказать.

— А хоть как... — сдерзил Ману.

— Конечно, рабочий не ворует, он просто берег. Будто свое собственное, — издевался управляющий.

— Нет, не берет. И если бы вы могли даже видеть насквозь, и то у меня ничего не нашли бы. Лучше я за всю жизнь яблок не попробую, а чужих не трону. Будьте спокойны.

Парень весь дрожал от злости. При каждом обидном намеке или унизительном окрике он вспыхивал от негодования. Накапливаясь, обида рождала злобу, оскорбленное человеческие достоинство восставало против унижения.

Не обнаружив ничего в карманах Ману, пехтор с разочарованием и даже немного растерянно посмотрел на парня. Что с ними будет, с этими сыновьями Вяхяторппа? Дерзкие, как и отец: тот только и знает, что подстрекать торппарей против господ. Старший сын весь в отца. А теперь и этот туда же клонит. Яблочко от яблони недалеко падает. Когда Ману последний раз оглянулся, пехтор все еще стоял посреди дороги, качая головой.

Этот прошлогодний случай живо припомнился сейчас Ману, когда он смотрел из окна людской на пехтора. Подойти бы к нему и бросить в лицо что-нибудь резкое. Но что-то мешало сделать это. Может, забитость и приниженность, которую веками старались привить торппарям, заставляя их терпеливо сносить унижения. Сковывая волю, эта привычка к покорности делала батраков безответными перед хозяевами.

Сам Ману не боится их, ни пехтора, ни хозяев. «Мы тоже люди». Ману хорошо запомнил эти отцовские слова. Ни отец, ни Айартти не кланяются господам в пояс. И Ману не будет, потому что он тоже из Вяхяторппа. Братья Вяхяторппа не пугливого десятка, не задрожат перед господами. И они оба гордятся этим. И Ману, и Мартти.

I

Торппари вернулись домой усталые. Обоз с хлебом пришлось тащить до самого побережья, почти что до города Усикаупунки. В тех местах сосредоточено много белых, и ходили слухи, что скоро там начнутся военные действия. на север тянулись по дорогам группами и богатые хозяева со своими сынками и батраками. Одни на лошадях, другие на лыжах или пешком.

Обо всем этом и шел сейчас в людской разговор между торппарями.

Здесь обычно решались все батрацкие дела, а некоторые батраки и жили тут во время отработок. В дальнем углу избы дощатой переборкой были отгорожены две тесные каморки. В одной из них пекли хлеб, в другой жил скотник с женой и кучей ребятишек, постоянно крутившихся в людской под ногами. Ману частенько играл с ребятишками, но сейчас ему было не до игры. Он слушал рассказ Вихтори о том, что вчера возле озера им встретилось десятка два лыжников, снаряженных будто на войну.

Узенькая дверь вела из людской направо, в боковушку. Там жил Рийхи-Кустаа со своей доброй, улыбчивой женой. Она и мать Ману были сестрами, поэтому Ману жил у них. После работы, умывшись и переодевшись, он первым делом отрезал большой ломоть хлеба, намазывал его маслом и с куском в руке выходил в людскую. Хлеб и масло Ману привозил из дому, а похлебку и кофе варила ему тетя Рийхи.

Сегодня в людской неспокойно. Что за каша опять заваривается в стране и чем все это кончится? Общее мнение сводилось к тому, что дело кончится войной. Это очень беспокоило всех. «А что, если и впрямь война?» — подумалось Ману. Тогда и он отправится воевать.

Рийхи-Кустаа приходилось с ночи затапливать риги, чтобы с самого утра можно было начинать молотьбу.

Ранним утром Кустаа всегда был на ногах. Нередко ему доводилось первым разузнать кое-какие новости. Тогда он торопился в людскую, чтобы тут же рассказать обо всем торппарям. И сегодня он появился на пороге, стряхивая со стоптанных опорок снег. Бросив на скамейку варежки, он подошел к столу. Уже по лицу Кустаа было видно, что он хочет сообщить что-то важное. Но Кустаа не торопился. Посапывая, он сначала набил трубку, а потом многозначительно произнес:

— Так вот, началось...

Двое торппарей, дымивших у стола трубками, покосились на него.

— Что началось? — недоверчиво переспросил один из них и выжидающе взглянул на Кустаа. Этого старика не сразу поймешь — дело он говорит или шутки шутит.

— Да война... Война началась. Ночью звонили пехтору. По телефону из Турку. Сенат теперь перебрался в Ваазу, а Хельсинки в руках красных. Да и почти весь юг страны. Говорят, были уже и первые схватки...

Слова старого Кустаа взбудоражили всех. Никому не хотелось идти на работу, особенно Ману. Но идти надо.

Ману наколол большую кучу дров и сейчас складывал их. Дрова были сырые, осиновые, от них исходил кисловатый запах. То и дело прерывая работу, он выпрямлялся и прислушивался. А когда женщины с кухни прибегали за охапкой дров, Ману, сунув рукавицы под мышку, заводил с ними разговор, расспрашивал про новости.

Наконец по усадьбе загудел большой колокол, возвещая об обеде. А может, сегодня работа на этом и кончится? Может, кончится навсегда эта поденщина? С такими мыслями сходились торппари в людскую.

Собравшись, они долго не могли приняться за еду. Из рук в руки передавали газеты, читая их наперебой. Буржуазная газета сегодня не вышла, из Хельсинки получен только «Тюёмиес», из Турку — «Сосиалисти» и какая-то местная церковная газетка. Торппари уже который раз перечитывали революционную декларацию народу Финляндии, напечатанную в газете «Тюёмиес» на первой полосе по-фински и по-шведски.

Под вечер Мартти тоже пришел в усадьбу. Вместе с председателем рабочего союза, высоким худощавым человеком, и Вихтори они ходили на почту звонить по телефону в Турку. Этот долгий разговор несколько прояснил положение, и теперь они знали, как действовать.

В Рабочем доме соседней деревни вечером состоялось большое собрание. Торппари давно ждали этих перемен в жизни. В батрацких умах проснулась надежда, что, может быть, решится в конце концов вопрос о земле. Пусть хоть детям живется полегче, чем их отцам и матерям.

Мартти и председатель пошли в зал, поднялись на сцену и подошли к столу. Лампа мигала. Мартти повернул фитиль, прибавив огня, и приготовился читать декларацию рабочего исполнительного комитета о переходе власти в руки рабочих.

— Ну-ка, потише там, — сказал председатель и очень торжественно оглядел собравшихся. Люди тесно сидели на длинных скамейках. И когда наступила полная тишина, Мартти громко произнес:

«Пробил час великой революции финляндского рабочего класса».

Весь зал сразу насторожился, всколыхнувшись от этих слов. Что это значит? Революция... Выходит, и в Суоми он встал, проклятьем заклейменный, мир голодных и рабов!

Прошло с минуту, прежде чем Мартти смог продолжить чтение:

«Сегодня пролетариат столицы отважно сверг тот мрачный главный штаб олигархии, который начал кровавую войну против своего народа. Члены преступного сената готовили гнусное пролитие братской крови... Свобода и жизнь всего нашего народа оказались в большой опасности.

Всю государственную власть в Финляндии решено взять в надежные руки трудящегося народа страны.

Налоги надо перевести с плеч неимущих на плечи богачей-эксплуататоров...»

Стоя в дверях, Ману слушал брата, взволнованно читавшего революционную декларацию. Слушал, как чудо. Каждое слово запоминалось и так легко укладывалось в памяти, что Ману мог бы тут же повторить все слово в слово.

«Торппари и бобыли должны быть немедленно освобождены от власти хозяев».

«...От вас самих, революционные товарищи рабочие, зависит теперь прежде всего, насколько больших результатов мы добьемся. Никакой Совет Уполномоченных...»

— Кто, кто? — раздался в зале громкий голос.

— Слушать надо, — строго сказал председатель, но все же попросил Мартти еще раз перечитать последние слова. Мартти повторил:

«Никакой Совет Уполномоченных сам по себе не сможет совершить истинного переворота. На это способен лишь сам народ... Ясно?»

— Вот теперь ясно! — послышалось в ответ.

Тогда Мартти продолжил:

«Пусть теперь рабочие организации Финляндии и гвардия исполнят свой долг. Твердый революционный порядок должен быть сохранен в наших рядах.

Не допускать нигде колебаний и отступления! Полагайтесь на силу пролетарской революции! Она приведет к победе!»

Потом огласили закон, по которому все торппари и безземельные крестьяне объявлялись независимыми от прежних хозяев. Батраки сами становились теперь владельцами арендуемых земель, на которых проживали. Закон о земле слушали с благоговением, словно тяжелая ноша свалилась вдруг с батрацких плеч. Потом его перечитали еще раз — таким насущным был он для торппарей.

После Мартти слово взял председатель союза и начал разъяснять сложившуюся в стране новую обстановку. Посыпались вопросы. Он отвечал на них, как умел.

— Как же это понимать — «пусть теперь рабочие и гвардия исполняют свой долг»?

— А разве не ясно? Так и понимать. Наш долг — бороться против лахтарей всеми средствами, как и они против нас.

— Ага, понятно.

— От революционного правительства получен приказ повсеместно создавать и укреплять отряды Красной гвардии, принимать в них новое пополнение. Красная гвардия будет снабжаться в первую очередь оружием и боеприпасами.

Председатель все более вдохновлялся.

— Теперь слово за вами, за молодыми. Вам первыми вступать в боевые отряды и уходить на фронт, — обратился он к молодым батракам, — Но если нужно, то и наше, старое поколение, возьмется за оружие и встанет вместе с вами на защиту революции. Мы готовы хоть на смерть, если дело этого потребует.

Собрание закончилось только поздно ночью. Взволнованные, возбужденные разъехались по домам торппари, чтобы за ночь успеть сделать кое-какие приготовления. Многих уже ждала боевая дорога. Готовились к ней и братья Вяхяторппа. Домой они возвращались втроем, на санях Вихтори.

Все небо было затянуто тучами, ни одна звезда не мерцала над головой, хотя Ману пристально вглядывался в небосвод. Сани кренились на крутых поворотах, а лошадка все веселее бежала по знакомой дороге. По дороге домой.

Ответственным за приготовления к отъезду назначили Мартти. Для обоза нужны были хорошие лошади. Их решили взять из хозяйской конюшни.

Мартти пошел к пехтору объявить о решении штаба Красной гвардии мобилизовать хозяйских лошадей в обоз местного красногвардейского отряда.

Пехтор долго молчал. В душе он горько сожалел о том, что вместе с зерном не отправил тогда на север и всех лошадей. И, как назло, не было дома самих хозяев имения. Зиму они обычно проводили в Швеции и нынче уехали туда еще до рождества.

— Так что мы идем выбирать лошадей, — твердо произнес Мартти, так и не дождавшись ответа управляющего.

— Но вы должны дать мне расписку.

— Конечно, расписка будет выдана.

Мартти вышел. Пехтор последовал за ним. Молча, как тень.

Посовещавшись, красногвардейцы отобрали лучших лошадей и стали выводить их на улицу.

Гулким эхом отозвался в конюшне стук кованых копыт о толстые деревянные половицы.

Пехтор в конце концов не выдержал и заговорил.

— Вы еще ответите за это, — пригрозил управляющий. Стоя на пороге конюшни, он все время записывал что-то в свой блокнот.

— Все в свое время за все ответят, — жестко бросил в ответ Мартти.

— Нет, именно вы, парни из Вяхяторппа, — подчеркнуто произнес пехтор, — и именно за это. Вас еще привлекут к ответу за этот... разбой.

— Попридержите язык... — оборвал его Мартти. — Это не разбой. Мы берем по решению штаба Красной гвардии... И действия наши самые законные.

— Штаб штабом, — пробормотал пехтор уже чуть сдержаннее. — А своих лошадей вы небось не берете, жалеете.

— Понадобится, возьмем и своих. Сейчас нам нужны крепкие лошади, и решено взять этих... Все равно без дела стоят.

— Во всяком случае... отвечать перед хозяевами будете вы.

— Поживем — увидим, — ответил Мартти, поглощенный какими-то своими мыслями, и поспешил к навесу, под которым стояли сани.

Ману с усмешкой взглянул на управляющего и отправился вслед за братом. Пехтор же еще долго стоял у конюшни, хмурый и растерянный. Увели лучших лошадей. Не одну, а полдюжины. Пехтор прошелся по конюшне, растерянно поглядывая на опустевшие ясли и ругая себя за то, что не сумел отстоять лошадей. Но что он мог поделать? Торппари хозяйничали в имении, как у себя дома.

Напоследок, когда все было уже готово, Мартти и Ману забежали еще раз домой. В кожаный мешок Ману, с которым он ходил на отработки, мать положила пару шерстяных носков, чистые рубашки и красный мягкий свитер, который. — мать знала — так нравился Ману. Той же ночью отряд отправился в путь, чтобы примкнуть в Турку к красногвардейской кавалерийской роте.

II

После долгих морозов внезапно потеплело. Снег потемнел и стал тяжелым. Теперь из него хорошо было лепить снежки. Дворовые мальчишки весь вечер скатывали огромные комья для стен снежной крепости. Забавное, увлекательное дело! Наступило время задорных мальчишеских войн.

Уже темнело, когда ребята наконец покинули свою снежную крепость и разошлись по домам. Сеппо тоже явился домой и остановился на пороге, посиневший, дрожащий от холода.

Руки окоченели от сырого снега, а ноги промокли насквозь. Очень хотелось есть, но не это больше всего беспокоило сейчас Сеппо. Он вдруг заметил, что пришел с улицы без варежек, и бедняга парень даже не знал, где они.

— Куда ты опять подевал варежки?

Матери хотелось схватить сына за волосы и больно оттрепать. Но тот казался таким жалким и смотрел на мать с полным сознанием своей вины.

— Ну, так, где же они?

В том-то и дело. Если бы Сеппо знал, где они... Парень громко вздохнул и посмотрел на мать испуганными глазами.

Они, малыши, катали снежные комья, а большие мальчишки строили стены. За работой Сеппо стало так жарко, что он скинул варежки... Еще бы! На одной из крепостных стен из снега поставили высокую башню и на ней подняли красный флаг. Сеппо мог бы об этом так много рассказать матери, а куда подевались его варежки — он не знал.

— Ну что мне с вами делать? Все рвете, все теряете, — сетовала Халоска, — Вот как надеру тебе уши...

Сеппо знал, что мать не сделает этого, она только грозится. И еще Сеппо надеялся, что дедушка заступится за него. Он слепой, зато все слышит и обязательно скажет матери: «Ну, ну, Сийри, будет тебе...». Сеппо незаметно подвинулся к плите погреть иззябшие руки.

— Сколько варежек ты уже потерял за эту зиму? Чего молчишь? Тебя спрашивают...

Голос у матери был строгий, но Сеппо знал, что на этот вопрос можно уже не отвечать.

В каждом дворе свои мальчишки, свои игры, свои тайны. Мальчишкам с соседнего двора не понравилось, что во дворе дома номер десять на снежной крепости развевался теперь красный флаг. Они не раз нападали на крепость, но каждый раз их встречали градом синеватых, обледенелых снежков.

Снежные войны были излюбленной забавой Тойво в прошлые зимы, теперь же ему было не до снежков. На смену играм пришли заботы. Пусть другие мальчишки защищают теперь крепость с красным флагом. Тойво целыми днями пропадал на горе Тяхтиторни и домой возвращался только поздно вечером. Сегодня ему не спалось. Распахнувшееся перед ним зимнее небо уже голубело, и комната наполнялась рассеянным светом.

Завтра они отправляются. «Куда?» — спросила мать. Но этого Тойво и сам не знал. Куда-то на север, в сторону Тампере. Так все предполагают.

Тойво тоже едет, вместе со всеми. Ему уже выдали винтовку и патроны.

Сийри Халонен очень беспокоилась, ведь Тойво еще так молод. Какой из него боец? Тощий и хилый, хотя ростом и вышел. Даже патронташ ушивать пришлось.

В последнее время Тойво заметно изменился. Удивительный это период в жизни каждого — переходный возраст, когда человек расстается с детством и всей душой устремляется в заманчивую юность.

Паренек, который еще до последнего времени держался на танцах в стайке мальчишек, падких на всякие выдумки, вдруг незаметно вытягивается, начинает следить за собой и однажды появляется на людях аккурат по причесанным, в блестящих ботинках и в галстуке. Раньше он только дразнил девчонок и дергал их за косички, теперь же посматривает на них другими глазами. Появляются новые знакомства, новые интересы.

Никогда человек не меняется так быстро, как в этом возрасте. Вот так же, незаметно для матери, вырос и возмужал Тойво. Особенно отчетливо Сийри увидела это в последние дни, когда настала пора собираться в дальний, неведомый путь. Тойво старался держаться среди взрослых. Мальчишки с их озорством и полудетскими тайнами его уже не интересовали. Он стал сторониться и подростков. Зато его неодолимо влекло к большим парням, уже считавшим себя настоящими мужчинами.

Последняя ночь дома. Завтра в путь. На душе неспокойно. Неизвестно, где застанет их завтрашняя ночь... Тойво думал, и разные мысли приходили ему в голову.

Вдруг вспомнилось, что до отъезда надо еще сдать в библиотеку книги, хотя расставаться с книгами было жаль. Тойво охотно взял бы с собой какую-нибудь, ту, например, где рассказывается об удивительных ящерах, населявших землю миллионы лет назад.

Матери тоже не спалось. она вздыхала и ворочалась в постели.

— Тойво, — вдруг раздался в темноте ее голос. — Что?

Парень приподнялся на локтях.

— А что ты обуешь? — озабоченно спросила Сийри.

— Ботинки, наверное...

— Они же рваные.

— Ну, тогда попрошу новые. Дядя Юкка обещал. — А он где возьмет?

— Не знаю.

На станции собралось много народу. Более сотни отъезжающих красногвардейцев, да еще провожающие, Сийри Халонен тоже пришла проводить сына.

Бедная вдова никак не могла взять себя в руки, на глаза у нее навертывались слезы, а подбородок мелко дрожал от еле сдерживаемого плача. К горлу подступал тяжелый комок — не от горя, не от боли, а просто от сильного волнения. Она то и дело нервно кусала красную шерстяную варежку, пока та не намокла и не заледенела на морозе.

Добрым мальчишеским сердцем Тойво очень жалел мать, и ему было тяжело смотреть сейчас на нее, но пока он не умел еще утешать. К. тому же Тойво немного стыдился ее слез и смущенно повторял:

— Мам, ну ладно... Не плачь...

Они стояли вдвоем на платформе, и мимо них торопливо проходили командиры Красной гвардии, оживленно разговаривая, возбужденные, чуть-чуть взвинченные.

— Вон видишь Лундберга, он не едет, — сказал Тойво. Ему хотелось отстраниться от матери, но она крепко держалась за сына и все приговаривала:

— Будь осторожен, Тойво, береги себя... И помни про бога. Молись каждый день. Не забудешь?

Тойво никогда не молился. Он не верил в бога, да и молитв-то никаких не знал, кроме тех, которые его заставили вызубрить в школе. Но сейчас он все же ответил:

— Хорошо, хорошо, мама...

— И сразу же напиши с места. Обещаешь?

— Ну, конечно, напишу.

Тойво знал, что его приятель Илмари Кавандер где-то среди оркестрантов. Отец Илмари уезжает с красногвардейцами и оставляет сыну свою трубу и место в оркестре Рабочего дома. Тойво и Илмари выросли на одном дворе, и Илмари тоже хотелось бы на фронт, вместе со всеми.

— Нас, может, еще тоже возьмут, — сказал он вчера Тойво. — Один дядька говорил, что на войне и трубачи нужны. А ты как думаешь? Ведь раньше, говорят, в армии были свои барабанщики. Ты читал? Я вот читал в «Сказаниях прапорщика Стооля»[10]. А здорово было бы, если б и нас взяли, верно?

Пока Тойво вспоминал этот вчерашний разговор, Халоска приглядывалась к отъезжающим и заметила, что ее Тойво одет хуже всех.

— Ты замерзнешь там в снегу. Холодно ведь.

— Да не замерзну.

Последние слова Тойво произнес с заметным раздражением.

У многих мужчин были темные осенние пальто, а у Тойво только короткая тужурка, да и та уже старенькая. У других, видать, было и под низ поддето что-то теплое, свитер или рубашка, а у Тойво ничего. Он только обернул грудь газетами и туго затянулся патронташем. Натянув меховую шапку поглубже на уши, он шутливо сказал матери:

— Вот видишь, вовсе и не холодно. А ты волновалась.

Состав был уже готов к отправке — длинная цепочка небольших товарных вагонов и два пассажирских вагона посередине. Тойво пританцовывал на месте, постукивая ногой об ногу. Ему хотелось, чтобы скорей поехали.

Услыхав, как Халоска волнуется за сына, стоявший рядом Аукусти Карпакко начал ее успокаивать:

— Да вы не беспокойтесь, мы о нем позаботимся. И одежонку ему теплую раздобудем.

— Уж будьте добры, присмотрите хоть вы за ним.

Губы у Сийри при этих словах дрогнули, она опять поднесла варежку к лицу и отвернулась.

Теперь она остается одна с Сеппо и со слепым стариком, и жить ей будет еще тяжелее. Да и кто знает, вернется ли Тойво. Уедет сейчас — и поминай как звали. Ведь случилась же беда с Тенхо. А тоже растила — надеялась, а вырастила и потеряла.

Подошли начальник поезда Юкка Ялонен, начальник рабочей милиции Лундберг и остановились недалеко от Халоски.

— Ну, смотрите, семьи остаются на ваше попечение, — сказал Юкка. — Если тут жарко будет, то действуйте...

— Постараемся. Будьте спокойны.

Лундберг был очень деятельным человеком. Когда в начале года нужно было раздобыть хлеб для рабочих Турку, он добрался до революционного Петрограда, побывал на приеме у Ленина и доставил в Турку целый вагон зерна.

— Если что случится, держи связь с Тампере. Там будут знать, где мы находимся, — говорил Лундбергу на прощание Юкка.

Повернувшись к товарищам, Лундберг протянул руку Туулиахо, одному из активнейших организаторов рабочей милиции в Турку. Туулиахо — высокий и сутуловатый, да оно и неудивительно: добрую половину своей жизни он таскал в порту тяжелые доски и огромные тюки. Говорили, что этот человек наделен необыкновенной силой, недаром же он считался самым выносливым грузчиком в порту.

При посадке в вагоны образовалась толкучка. У пулеметов возились два веселых с виду человека. Тойво встречал их иногда в спортзале Рабочего дома, оба они занимались борьбой.

Тот, что поменьше ростом, напевал себе что-то под нос и озорно подталкивал друга. А второй приплясывал, чтобы согреться, энергично размахивал руками и похлопывал себя по лопаткам. Одеты они были довольно легко, на голове у обоих были серые лыжные капюшоны.

Того, что был повыше, звали Аки Финтерус. Его провожала жена Айли с маленькой дочкой. Он подхватывал их по очереди на руки и приговаривал:

— Ну, чур не реветь. Как слезы увижу, так и сила из меня вон...

Айли склонилась над дочкой, чтобы поправить ей шапочку и прикрыть получше ушки, хотя все было и так в порядке. Просто хотелось скрыть блеснувшие в глазах слезы.

Эстери бодро суетилась вокруг Аукусти. Она была взволнована торжественностью и ответственностью момента. Подумать только! Из Турку сразу уезжает столько народу. И среди других ее Аукусти. Она стучала ему по груди маленьким кулачком и уже в который раз повторяла:

— Веди себя хорошенько. И нечего тебе вечно спорить. Чтобы не пришлось тут за тебя краснеть.

— Как это хорошенько? — взъелся Аукусти. — Что я, должен вежливо кланяться каждому проклятому лахтарю и спрашивать, мол, позвольте вас пристукнуть, господин хороший? Нет, Эссу, лахтарям я кланяться не стану, с ними у меня будет разговор короткий...

Карпакко нагнулся и зашептал что-то на ухо Эстери. Та покраснела и шлепнула мужа варежкой:

— Бессовестный... И не стыдно.

Эстери казалась рядом с ним совсем девчонкой. На ногах у нее были самодельные бурки из серого сукна, на руках зеленые шерстяные варежки. В глазах светился озорной огонек, а разрумянившиеся на морозе щеки алели, как яблоки. Эссу не могла ни минуты спокойно стоять на месте. Она то и дело тормошила Аукусти, дергала его за рукав и все время что-нибудь поучительно говорила.

— Знаешь, присматривай там за Яли, — напутствовала она мужа. — Чтобы он за девками не бегал.

— Там нам не до девок будет, — улыбнулся в ответ сам Яли Висанен.

— Не говори. Уж тебя-то мы знаем.

Эстери погрозила рукой перед самым носом Яли:

— Ну, берегись, если ты только изменишь Айни.

— И в мыслях такого нет, — засмеялся Яли.

У Айни и Яли было уже двое детей. Девочке исполнилось только полгода, поэтому Айни не смогла пойти провожать мужа. Они простились дома.

Халоска вдруг увидела Ялонена и Старину из Сёркки, шагавших по перрону вдоль состава, и потянула Тойво в сторону, чтобы укрыться в толпе. Но Старина уже заметил их. Прощаясь с Сийри, он надолго задержал ее руку в своей. Тойво даже показалось, что чересчур надолго.

— Ну, так мы едем, — задумчиво проговорил Старина, глядя Сийри в глаза.

— Желаю вам счастья. Возвращайтесь скорее живыми и невредимыми, — невесело улыбнулась в ответ Халоска.

Тойво незаметно отошел от них и разыскал Илмари. Тот радостно кивнул ему. Глаза парней светились восторгом. Илмари залюбовался другом: Тойво теперь как герой. В руках у него настоящая винтовка, и он отправляется на фронт. Илмари с гордостью взял отцовскую трубу и заиграл «Марсельезу».

— Прощай, Сийри. Желаю тебе всего хорошего, — ласково повторил Старина из Сёркки. — И меня не забывай.

— Прощай, Кости.

Это вырвалось у Халоски, как стон. Губы ее дрогнули, а глаза защипало от слез.

Краем глаза Тойво наблюдал за ними, потом его внимание привлек Юкка Ялонен, торопливо переходивший от вагона к вагону.

«Дядя Юкка во всем непохож на остальных. Даже винтовку носит не так, как другие... Она у него за плечом стволом вниз, и придерживает он ее за ремень как-то по-особенному, большим пальцем правой руки», — подумал Тойво. Юкка уже прошел было мимо него, но вдруг вернулся и протянул Тойво винтовку:

— Подержи-ка и мою. Надо узнать, чего там машинисты копаются...

Илмари очень хотелось хоть немного подержать в руках настоящую, тяжелую винтовку Тойво, но он не смел сказать об этом другу. Кавандер-старший стоял мрачный рядом с сыном и поучал его:

— Смотри, береги трубу. Не стукай ее... и чужим не давай... Да мать слушайся. А чуть что, так и знай: приеду — взгрею.

— Взгреешь, если с ремнем вернешься, — вставил кто-то со смехом.

— Куда же он может подеваться? — удивился Кавандер.

— А туда же, куда и мы, если не вернемся.

— Ну, если не вернемся, тогда другой разговор.

При этих словах Илмари оторопело взглянул на отца. И хотя ему частенько доставалось от него, Илмари стало жутко при одной только мысли, что отец может не вернуться домой. В этот момент в воздухе прозвенела команда Юкки Ялонена:

— По вагонам, ребята!

Полутемный пассажирский вагон был уже битком набит, когда Карпакко втиснулся туда, энергично работая локтями и таща на плече огромный рюкзак. Юкка поднялся на подножку вагона последним.

Паровоз свистнул, и поезд тихонько поплыл мимо платформы. Оставшиеся махали руками и провожали взглядом состав. Старенький паровоз пыхтел изо всех сил, набирая скорость.

Халоска, тяжело ступая, медленно шла по привокзальной площади. Деревья стояли притихшие — на их ветвях толстым слоем лежал снег. Было так тоскливо и необычно тихо после шумной сутолоки проводов.

Илмари догнал Халоску и зашагал с ней рядом, неся под мышкой отцовскую трубу. Потом к ним присоединился и старик Висанен, проводивший Яли. Илмари с любопытством прислушивался к разговору между матерью Тойво и стариком Висаненом. Он потом подробно расскажет обо всем матери — что видел и слышал. С отъездом отца Илмари почувствовал (некоторое облегчение, но в то же время и свою ответственность перед матерью. И еще ему показалось сегодня, что на лице отца, таком простом и знакомом, и на многих других лицах было начертано что-то суровое, роковое.

А старик Висанен все не переставал удивляться, зачем это Анстэн отправился на фронт.

— Уж нам-то, старикам, там нечего делать. Ну какая от него польза? — не унимался Висанен.

— Так ведь Анстэн всегда был вместе с ними, — просто ответила Халоска. — Потому и сейчас поехал.

Висанен тоже помогал при сборах отряда на фронт. Как-никак, это общее дело. Но в глубине души он не одобрял всей этой затеи.

На перекрестке они расстались. Старик Висанен попрощался и зашагал в сторону Корппола-горы. Халоска и Илмари дошли до угла Мартинмяки и свернули на улицу Итяйнен.

III

Вдоволь накружившись за день по лесам и полянам, злые вихри теперь словно старались засыпать снегом деревни и уже замели сугробами заборы до самых верхушек.

Поезд, деловито пыхтя, уносил красногвардейцев все дальше и дальше на север, и постепенно ночная тьма поглотила его.

Ялонен приказал погасить в вагонах огни, потому что еще в Турку его предупредили, что красногвардейские поезда, отправившиеся до них из Хельсинки, были обстреляны в пути белыми.

В вагонах было шумно и оживленно, то и дело звучали шутки. Многие уже принялись за еду, запивая ее крепким кофе.

Тойво оказался в одном вагоне с Юккой Ялоненом, и теперь он с нескрываемым любопытством вслушивался в разговоры.

Юкка вышел в тамбур покурить. Вечером на станции, когда он перед отправкой в спешке носился по перрону, он опять ощутил в груди знакомую острую боль. Теперь боль стихла, и Юкка, немного отдохнув, снова чувствовал себя бодрым.

С некоторым волнением и в то же время с гордостью Юкка думал, какие замечательные люди едут с ним. Богатырями их не назовешь, зато в выдержке они никому не уступят. Нелегкий труд на заводах и верфях, в порту и на стройках закалил их, приучил к порядку. Это не какие-нибудь голодранцы, а крепкие заводские парни, трудовой народ — душа и костяк Красной гвардии.

С такими людьми можно смело пойти и в бой, и в разведку. Юкка, конечно, понимал, что у них не было достаточной военной подготовки, и поэтому в.-глубине души немного побаивался, каким окажется их первое боевое крещение. К тому же все они были неважно одеты, обуты и снаряжены, да и война — это тебе не маршировка во дворе Рабочего дома и не парад на стадионе. Теперь условия будут иные. Утопая в снегу, придется идти под огнем противника. В первом же бою будут потери — первые рапы, первые жертвы.

Чувство локтя — хорошее дело, но на одном этом далеко не уедешь. «Сердце и разум не все постигнут сразу», — вспомнилось Юкке замысловатое любимое выражение старого Анстэна. Вот если бы тот же Карпакко Аукусти знал о социал-демократии еще что-нибудь, кроме нехитрой истины — бей буржуя по морде да покрепче, — то наверняка и он действовал бы иной раз осмотрительнее, обдуманнее. А таких, как Карпакко, много в его отряде.

И еще Юкка побаивался, как-то рабочие отнесутся к командирам. Они ведь не любят, когда над ними командуют. Они привыкли противиться господам со всеми их приказами. К рабочим нужен особый подход. Иной раз стоит попросить их о чем-нибудь запросто, по-товарищески, так эти же люди в лепешку разобьются, но все сделают и выполнят.

Обо всем об этом и размышлял Юкка Ялонен, стоя один на площадке вагона.

Глаза Ялонена уже давно привыкли к темноте, и Юкка увидел, как железнодорожная насыпь свернула вправо, и поезд потянулся по ней темной змейкой. Пышущая паровозная топка бросала на снег красный отсвет, а из трубы время от времени вырывался столб дыма и танцующих искр. Ветер тотчас же подхватывал их и торопливо, словно пряча, рассеивал вдоль дороги, по низкорослым кустам.

Еще вчера все эти люди, ехавшие сейчас в поезде, спали у себя дома. У каждого были свои дела, заботы, кто-то любил повозиться вечером с ребятишками. Теперь поезд мчал их все дальше от дома и от семьи. Некоторые дремали под мерный стук колес, другим не спалось. Сегодня в поезде, завтра неизвестно где. И он, кузнец Ялонен, в ответе за всех и. за все. «Только бы не оплошать, а то рабочий народ судит строго, ему лишь попади на язычок». От всех этих тревожных мыслей Юкке было не до сна.

Тойво тоже не спал, лежа на верхней полке. Сначала он пытался смотреть в окно, но там были видны только снежные поля да темный лес. Иногда по пути мелькали деревеньки или одинокие хутора. Когда ему надоело смотреть в окно, он снова стал прислушиваться к хвастливой трепотне весельчаков-пулеметчиков Фингеруса и Кярияйнена.

Тойво видел, как они выступали иногда на вечерах в Рабочем доме со своими шутками, весь смысл которых сводился к тому, что высокий, грузный Аки Фингерус и маленький, но шустрый Кярияйнен затевали борьбу при таких до смешного неравных силах. Фингерус (нарочно топтался на месте, как медведь, а Кярияйнен то и дело нападал на него сзади, барабаня кулаками по. мягкому месту. Пока Фингерус тяжело и медленно поворачивался лицом к противнику, Кярияйнен проскакивал у него промеж ног и снова колотил его кулаками по широкой спине. Во время этой «схватки» Фингерус держался очень серьезно. Ловкий Кярияйнен обычно выходил из борьбы победителем. Зрители всегда встречали их дружным смехом.

Тойво принялся осторожно вытаскивать из-под рубахи газеты. Бумага предательски шуршала, хотя он и старался действовать очень тихо.

— Что ты там шуршишь? — спросил Кярияйнен.

— Да вот хочу вытащить газеты, — тихо раздалось в ответ.

— Какие к черту газеты?

— А мать обернула меня газетами... Чтобы теплее было.

— Так ты что же, решил почитать в темноте?

— Не-е... я их просто вынимаю.

— Да почитай немного, сделай одолжение, — поддержал товарища Фингерус. — Глядишь и мы узнали бы, что новенького в мире.

— Новости мои староваты, — отозвался Тойво, стараясь поддержать шутку.

Кто-то рядом с Тойво, за стенкой, тяжело кряхтел на жесткой полке, кто-то похрапывал в конце вагона, а кто-то громко вздыхал, ворочаясь и устраиваясь поудобней... И только Фингерус с другом, казалось, чувствовали себя отлично и продолжали перекидываться шуточками. Фингерус хвастался, что покрыл чешуей пойманного леща крышу своего дома, да еще и на соседский сарай хватило. Кярияйнен на секунду задумался, как бы похлеще ответить Аки.

Карпакко не любил этой пустой болтовни. Он встал, подошел к окну и некоторое время вглядывался в темноту. Потом что-то неопределенно хмыкнул и вышел в тамбур.

Юкка все еще стоял там, наедине со своими думами. Он сразу же обернулся на звук открываемой двери.

— Ты чего на сквозняке торчишь? Недолго и простудиться, — заворчал на него Аукусти.

— Да просто так. Не спится что-то.

Карпакко закурил и, глубоко затянувшись несколько раз, хрипло закашлялся.

Когда Ялонен и Карпакко вернулись в вагон, там было уже тихо. Тойво тоже решил поспать. Он снял ботинки и подложил под голову котомку.

— Ты опять там возишься? — раздался голос Кярияйнена. — Вшей небось давишь?

— Нет у меня этого добра.

— А кто тебя знает...

— Ну что, ребята, не спится? — дружески спросил Юкка, укладываясь на боковую полку.

— Да разве можно всем спать. На войне всегда кто-то должен быть та часах. Сейчас наша очередь, — шутливо пояснил Фингерус.

Тойво старался уснуть, но вдруг нахлынули, мысли о доме... Он находился уже в том возрасте, когда у человека сами собой рождаются раздумья о чем-то хорошем в жизни, надежды и ожидания. Слишком тяжела жизнь с ее буднями, когда снашивается последняя одежда и завтра уже нечего надеть, когда обуваешь прохудившиеся ботинки и боишься, что они того и гляди развалятся. Хочется порыбачить, побродить по лесу или покататься на лыжах, но вместо этого приходится рано вставать и идти на работу. И так изо дня в день — восемь часов тяжелого труда. А когда усталый приходишь домой, надо еще помочь матери. И если вечером доберешься наконец до книги, то от усталости она скоро валится из рук и глаза невольно смыкаются. Зато благодать в воскресенье! Сиди дома хоть целый день и читай себе сколько хочешь.

Ворочаясь на жестких досках, Тойво невольно подумал, что дома у него по крайней мере была подушка и плохонькое одеяло, хотя ему и приходилось спать на полу, вместе с братишкой Сеппо. Тойво свернулся калачиком и едва закрыл глаза, как в мыслях снова оказался дома. Со Стариной из Сёркки они навезли матери дров на всю зиму. Купили их на том дровяном складе, где Старина в последнее время работал. Этих дров должно хватить надолго...

Тойво очень хочется повидать дальний север. Он знает его только по книгам, понаслышке, и пока север представляется ему каким-то суровым, заманчиво прекрасным краем. Он читал много разных историй про Лапландию. И быль, и небыль показались Тойво одинаково красивыми — описание северной тундры и сказка про великолепного царственного оленя, жившего на севере когда-то давным-давно. С тех пор прошло сто пятьдесят миллионов лет. Это такой большой срок, что кружится голова, как только подумаешь. Тойво сам прожил всего пятнадцать лет, но это тоже немало. За это время в его жизни было много всякого. Но больше тяжелого. на картинках он видел огромных ящеров и динозавров, живших на земле миллионы лет назад. В самых крупных музеях мира, говорят, хранятся окаменевшие останки этих удивительных животных, обитавших раньше на земле.

Рассказывают, что рога того северного оленя напоминали огромную корону в три, а может, и четыре метра. шириной. Олень поэтому и не смог жить в лесах, ему нужен был простор, чтобы прямо и гордо нести свою красивую голову. И тогда он перебрался на степное раздолье, в седую тундру, залитую радужными пересветами северного сияния. Там, в тундре, оленя преследовали жадные волки, но он боролся с ними и побеждал. Тогда природа была не такой, как теперь. Солнце припекало жарче, а морозы были просто лютыми... Хорошо и интересно написал о белом безмолвии Севера Джек Лондон, и Тойво хотелось бы самому побывать на севере, своими глазами увидеть эту белую снежную пустыню. Куда-то туда улетели, спасаясь от злого хозяина, и гуси-лебеди, унося с собой под крылом сказочного мальчика с пальчика.

Древние животные-великаны вымерли, и их уже нет на свете. Но человеку, впервые приехавшему в Лаппи, они могут иногда привидеться... Ведь рассказывается же в книге Алексиса Киви, как семерым братьям Юкола являлись разные духи и привидения. Говорят, что этот огромный царственный олень был одним из самых красивых и величественных зверей на свете. Вот бы Тойво увидеть хоть краем глаза где-нибудь такого оленя, во всем его великолепии, с короной на голове, в мерцающем блеске северных зарниц. Рога его сверкали бы тогда, наверно, как серебро. Тойво, правда, никогда еще не видел, как блестит серебро, но люди так говорят.

Теперь настало и его время. Он едет куда-то далеко, у него настоящая винтовка. Разве мог он об этом даже мечтать?.. А поезд все торопится, унося его в страну заветной мечты...

Еще Тойво думает о том, что он теперь член социал-демократической партии Финляндии. Иначе его по молодости лет не приняли бы в Красную гвардию. А что значит быть членом партии, он еще и сам толком не понимает. Ну ничего, потом разберется, когда начнет ходить на собрания.

Погруженный в эти мысли и убаюканный мерным покачиванием поезда, Тойво наконец уснул.

Под утро небо прояснилось и проступили первые звезды. Дома, в верхний угол их окна, всегда заглядывает одна и та же беспокойная, бессонная звезда. Она словно говорила: «Ты видишь, я не сплю. Не спи и ты, раз мысли не дают тебе покоя...» В такие ночи Юкка думал обо всем, и о Тойво тоже. Толковый парень растет, настоящим кузнецом будет.

Юкка Ялонен приглядывался к нему с тех самых пор, как Тойво стал работать в его бригаде. Старшим братьям и сестрам в рабочих семьях достается. Детям бы еще сидеть в школе за партой и учиться, а нужда гонит их зарабатывать хлеб насущный. Такая же судьба и у Тойво.

А поезд все бежал вперед. Станции мелькали одна за другой и оставались позади. Вот миновали крупный железнодорожный узел Тойола. На рассвете красногвардейский состав был уже на подходе к Тампере.

I

Отряд Ялонена промаршировал по Тампере к зданию театра на улице Хяме. На мосту Таммеркоски Фингерус покачал головой, удивляясь, неужели про этот неказистый мост поется в одной популярной финской песне...

Пока Юкка пошел узнавать, какие будут насчет них распоряжения штаба, все расположились на улице, перед зданием театра.

Аки Фингерус имел привычку таскать с собой куски хлеба. Вот и сейчас, порывшись в карманах, он вытащил начатую краюху и принялся грызть ее.

— На морозе у меня дьявольский аппетит, — пояснил он стоявшим рядом красногвардейцам. — Свежий воздух к хлебу вроде приправы.

Тойво впервые был в Тампере и с жадным любопытством озирался вокруг. «Вот оно как, на войне-то!» — удивленно думал он. Потом он заметил дядю винтовки, с широкой красной повязкой на левом рукаве.

Тойво слышал, как проходившие мимо красногвардейцы озабоченно говорили о чем-то, часто упоминая название Вилппула. Оказывается, там перерезан железнодорожный путь, там уже дерутся, там настоящий фронт. «Там она, война», — решил Тойво. Туда, наверно, пошлют и их. Не доведется ему на этот раз повидать ни Лаппи, ни тундры, ни оленя с серебристыми рогами. Путь на север закрыт, дальше им не проехать.

В Тампере из отряда Ялонена была сформирована рота. К ним присоединили еще группу людей и несколько подвод для обоза. На подводах оказались два двоюродных брата Карпакко: приземистый Мартти и сухопарый Ману. Не задерживаясь в Тампере, обоз двинулся сапным путем дальше. Основная часть роты Ялонена должна была встретиться и сомкнуться с обозом где-то в окрестностях поселка Вилппула.

Захватив значительную часть губерний Ваазы и Оулу, белые укрепились в Вилппула и держали теперь в руках стратегически важные мосты. Красные должны были выбить лахтарей оттуда, взять мосты в свои руки и тем самым продвинуть линию фронта на север. Прибывшее из Турку подкрепление было направлено на этот участок, и уже к концу следующего дня рота Ялонена оказалась на подступах к Вилппула.

Станция и поселок Вилппула находились за проливом и соединялись несколькими мостами с южным берегом, на котором сейчас сосредоточивались для удара подходившие красные части. На противоположном берегу белые соорудили из огромных рулонов бумаги и спрессованной бумажной массы оборонительную линию.

Попытка красных прорваться с ходу не удалась, хотя орудия Красной гвардии активно поддерживали наступление своим огнем. Яростно гремели пушки. После боя рассказывали, что одно попадание разрушило церковную колокольню, с которой белые вели наблюдение за ходом боя. У красных не было такого удобного наблюдательного пункта, и Эйно Рахья забрался с биноклем на высоченную сосну, но это чуть не стоило ему жизни. Едва он спустился вниз, как шальным вражеским снарядом срезало макушку сосны, и подсеченная крона тяжело рухнула на землю.

Новая атака была назначена на завтра, но потом поступило донесение, что готовится широкое наступление красных по всему фронту и сейчас подтягиваются силы. Поэтому пока было приказано вести разведку и готовиться к предстоящему бою.

Рота Ялонена получила задание вклиниться с левого фланга в позиции белых и вслед за отрядом под командованием Кокко пробиваться к деревне Вяринмая. Деревушка эта лежала северо-западнее Вилппула, примерно в двадцати километрах от дороги, по которой красные рассчитывали вести дальше наступление на населенный пункт Руовеси.

Зябко жавшиеся к земле серые домишки, унылые риги и сараи, окутанные предутренней дымкой, казалось, удивленно глядели на людей, которые ранним морозным утром, легко одетые, направились куда-то по занесенной лесной дороге. И это посреди зимы! Шагали быстро, у каждого за плечом винтовка да вещевой мешок. Мороз спуску не давал, приходилось то и дело натягивать шапку то на одно, то на другое ухо. За отрядом потихоньку тянулся обоз. на шести подводах везли провизию и боеприпасы.

Отряд Кокко прокладывал дорогу. Небольшая горсточка красногвардейцев — всего шестьдесят человек — прорвалась вперед, выдержав нелегкий бой за деревней Мюллюмаа, в ложбине между двумя лесными кряжами. Белые, укрепившись на склонах, заняли выгодную позицию, и только отчаянным пулеметным огнем красным удалось проложить себе в лощине дорогу и заставить врага отступить. Пятеро красногвардейцев остались навечно лежать в этой ложбине. Со страхом перед неведомой опасностью поглядывали люди Ялонена на лесистые склоны, мимо которых пролегал их путь. Пока кругом было тихо. Склоны примолкли — нигде ни выстрела. Но пятеро товарищей из отряда Кокко погибли, погибли именно здесь, обагрив своей кровью глубокий снег. А сколько еще впереди таких лощин и кряжей! По этим местам уже прошла война, и настроение от этого было тревожное, как летом в предчувствии надвигающейся грозы.

Шагали молча, лишь изредка перекидываясь вполголоса парой слов. Лица у всех были серьезны и суровы.

Ману и Тойво прошли вперед на лыжах. Они успели уже побывать в деревне и вышли к опушке леса встречать роту Ялонена, которая без боев, но изрядно измотанная долгим маршем, подходила к местечку Вяринмая. Ребята рассказали, что белые ушли куда-то из Вяринмая, и что отряд Кокко поджидает там Ялонена, чтобы вместе продолжить наступление. Но когда рота из Турку добралась до Вяринмая, Кокко неожиданно получил приказ вернуться немедленно в Люлю.

Большую часть своих людей Юкка поселил в огромном доме Сеппяля. Деревенские женщины рассказывали, что в этом доме размещалось человек тридцать белых конников. По вчера вечером они поспешно направились по лесной дороге в сторону Вилппула. Уходя, белые говорили что-то про оборону деревни Похьянкюля — там, мол, теперь горячие денечки.

Нетерпеливый Туулиахо со своими людьми отправился преследовать противника. Время от времени со стороны Вилппула доносилась беспорядочная стрельба. Потом все стихло, и через некоторое время красногвардейцы Туулиахо стали небольшими партиями возвращаться обратно в деревню. Вид у них был усталый и немного смущенный.

— Ну, что там? — обеспокоенно спрашивал Ялонен. — А где сам Туулиахо?

Бойцы рассказали, что Туулиахо свернул с дороги и пошел на выстрелы, прямиком по глубокому снегу.

— Не беда, ребята! За мной! — подбадривал он бойцов и сам упорно брел вперед.

Но цепочка красногвардейцев стала распадаться. Укрывшись в лесу за камнями, белые обстреливали со склона горы растянувшийся длинной вереницей отряд. Тогда под прикрытием темноты отряд небольшими группами отошел обратно к дороге. Не было только Туулиахо. А время шло. «Не ночевать же нам здесь, на дороге», — решили в конце концов бойцы и разрозненно побрели в деревню Вяринмая.

Ману стоял во дворе рядом с Ялоненом. Он только что заглянул в конюшню и заметил, что коня Мартти, серого в яблоках жеребца, на месте не было. Значит, брат тоже где-то там. А вдруг он ранен?

— Не поискать ли мне его? — неуверенно предложил Ману.

— Пожалуй. Только прихвати кого-нибудь с собой.

Но Ману отправился один, верхом на лошади. Юкка видел, как привычно, парень оседлал коня и легко вскочил на него. Потом ласково потрепал коня по крутой шее. Еще минута, и Ману исчез из виду.

Лошадь рысцой бежала по незнакомой лесной дороге. Темнота обступила Ману со всех сторон. Было страшновато, но его подгоняла мысль, что где-то там впереди товарищи. И это рассеивало страх.

Время от времени Ману останавливал коня и прислушивался. Кругом было тихо. Он слышал лишь собственное дыхание да лесные шорохи, похожие на тяжкие, долгие вздохи. Тогда Ману трогал поводья и ехал дальше. Мать наказывала им при отъезде беречь друг друга. И чудно получалось: дома они частенько смеялись над словами Каина из библии: «Разве я сторож брату моему...», а на деле выходило, что сторож.

Вдруг конь резко остановился, словно наткнулся на что-то, и, круто выгнув шею, метнулся в сторону. И тут же впереди огненной вспышкой грянул выстрел. Потом еще и еще, и копь рухнул на землю. Только теперь Ману сообразил, что заехал слишком далеко.

Он так растерялся, что даже не смекнул снять со спины винтовку. Темень хоть глаз коли. В трескотне выстрелов Ману даже показалось, что теперь стреляли и сзади, со стороны деревни. Не раздумывая, он бросился в лес и угодил в какую-то канаву. Мягкий снег укрыл его, словно помогая спрятаться. Жадно хватая ртом воздух и пригнувшись пониже к земле, Ману торопливо уходил все дальше от дороги. Вслед ему доносилось жалобное ржание бившейся лошади.

Первый раз в жизни Ману было так страшно. Им овладел какой-то панический ужас. Он притаился за кустами. Со стороны послышались мужские голоса, обрывки разговора... Пару раз там чиркнули спичкой. Ману казалось, что огонек осветит все кругом, и тогда белые обязательно заметят его следы на снегу... До Ману отчетливо донеслась сердитая ругань:

— Перкеле! А куда же подевался всадник?

Ману лежал в снегу. Руки его сводило от мороза, но винтовку он держал на взводе. Он подпустит их поближе, к самым кустам, и тогда только откроет огонь. Но голоса постепенно стали удаляться и наконец смолкли. Наступила жуткая тишина.

Холод сковывал Ману все сильнее. Поглядывая на небо, он заметил, что низко нависшие над лесом облака стали рассеиваться. Туманным пятном обозначилась луна. Казалось, она просто спряталась за облаками, чтобы вот-вот выглянуть и посмотреть, что же творится на земле.

А на земле шла война. Жизнь и смерть, смелость и страх шагали рядом, побеждая друг друга. Вот уже и Ману поборол свой страх и поднялся из-за кустов во весь рост. Кажется, за ним не следили. Только теперь Ману заметил, что снег у дороги был весь истоптан, кусты помяты. Наверное, здесь шел бой. Ману вышел на дорогу.

Его конь был убит. «Бедняга», — подумал Ману и пустился бегом по дороге. Ему все время чудилось, что кто-то целится в спину. И когда это ощущение становилось нестерпимо явственным, Ману останавливался и напряженно вслушивался в тишину...

II

Первое боевое крещение было получено. Ману вернулся в деревню усталый, взмыленный. Встретив на дворе Мартти, он облегченно вздохнул. О Туулиахо все еще не было никаких вестей.

Удивительно тихая ночь опустилась сегодня на землю. Луна все выше поднималась по небосводу, с любопытством оглядывая места, где недавно шел бой и лилась кровь. На снегу коченели трупы. Оставшиеся в живых крепко спали в деревне.

Но вот луна задержала свой взгляд на бугорке, темневшем на снегу. А когда пригляделась повнимательнее, ей показалось, что бугорок иногда чуть шевелится.

Кругом стояла такая мертвая тишина, что голодная лисица наконец решилась выйти из своей норы на залитую лунным светом поляну. Она легко и мягко проскользила по снегу, чутко принюхиваясь к чему-то.

Когда она, пугливо озираясь, остановилась на опушке леса, ей вдруг ударил в нос странный залах.

I Лисица забеспокоилась. Уткнувшись острой мордой в снег, она стала вынюхивать следы. Их было много. Вот здесь большое красное пятно. Лисица понюхала его и сладко потянулась от предвкушаемого удовольствия.

Но в тот же миг она вздрогнула. С открытой поляны подул легкий ветерок, и хищница почуяла в нем что-то незнакомое. Прильнув к твердому насту, она осторожно поползла по поляне, готовая в любую минуту стрелою метнуться в лес.

Лиса приподняла голову и выжидающе остановилась. Она боялась человека, который может оказаться рядом и больно опалить огнем ее глаза. А вдруг выскочит собака и, зло урча, начнет рвать острыми зубами ее рыжую шубку? Лиса осторожно оглянулась.

И тут раздался стон. Тягучий и жалобный. Лиса плотнее прильнула к насту, а когда снова приподняла голову, то увидела впереди что-то черное. Оно слабо шевельнулось лишь один-единственный раз, но это не ускользнуло от острого лисьего глаза. Несколько осторожных, бесшумных прыжков из стороны в сторону, и вот лиса уже у темного бугорка. На миг она окаменела. Бугорок снова шевельнулся, словно приподнимаясь.

...Долго пролежав в снегу, раненый Туулиахо пришел в себя и понял, что замерзает. Он поднял голову, с трудом разомкнул тяжелые веки и тут же увидел перед собой блестящую морду и горящие звериные глаза — дикие и любопытные. При свете луны Туулиахо хорошо разглядел их. Ему хотелось крикнуть, но вместо крика вырвался лишь хриплый стон.

Человек начал туманно вспоминать, где он и что произошла. И тут его резанула мысль: беда!

Лиса стремглав бросилась прочь. Вдогонку ей раздался новый стон, на этот раз уже погромче. Он донесся даже до дороги, куда Ману снова пришел вместе с Фингерусом. Едва расслышав стон, они торопливо пошли в ту сторону. Вскоре они набрели на Туулиахо. Тот был ранен в голову и спину и лежал без памяти.

Утопая в снегу, мужчины на руках вынесли раненого на дорогу. В волосах Туулиахо запеклась кровь, голова его безжизненно свешивалась.

Однако на перевязочном пункте он пришел в себя и сказал Ману и Аки:

— Привет ребятам. Скоро я отсюда выберусь. Грузчики из Турку от таких царапин не умирают. Слава богу, что пуля мозги не продырявила. А все остальное не беда...

Ночь прошла в напряженном ожидании. Сменяя друг друга, красногвардейцы дежурили за деревней на лесной дороге. Под утро наступила очередь Карпакко.

Он разбудил Тойво, тихо сказав ему:

— Ну, парень, пошли, раз тебе так не терпится...

Тойво уже, собственно, и не хотелось уходить из теплой избы, но он быстро вскочил, натянул на себя куртку и вышел вслед за Аукусти. Он поежился от холода и посмотрел на небо. Там в вышине, наверно, ветер, раз облака плывут так быстро. Вон как они спешат друг за другом, будто огромные клубы пара, просвеченного луной. Отсюда, с земли, Тойво кажется, что облака проплыли совсем рядом с луной, едва не задев ее.

Когда Туулиахо доставили в перевязочную, Юкка сказал Ману:

— Сходи-ка и скажи санитарам, чтобы его сразу отправили на санях на станцию, а оттуда поездом в Тампере.

— А можно я отвезу его?

— Почему же нет, если ты не очень устал.

— Я не устал, — ответил Ману. — Да и дело нетрудное — сиди да погоняй лошадь.

Юкка знал, что братья Вяхяторппа — лучшие возницы в их обозе и что они сызмальства имеют дело с лошадьми.

Ману отправился в путь рано утром. Он пытался разговаривать с Туулиахо, но взгляд у раненого был безразличный, и глаза его то и дело невольно закрывались.

Медленно занимался рассвет. Косые лучи восходящего солнца весело играли на заиндевелых ветвях плакучей березы. Солнце позолотило тонкие веточки, и они красиво отливали на морозе. Порывы налетавшего ветерка сдували с березы снежный пушок.

— Вам не холодно? — спросил Ману у Туулиахо, но ответа не последовало.

— Тпруу-у... — Ману натянул вожжи, и лошадь остановилась. Парень соскочил с саней и увидел, что Туулиахо лежит, как и раньше, чуть приоткрыв рот, но глаза его, широко раскрыты. Они были потухшие, безжизненные, как стекляшки.

Туулиахо умер. Ману растерянно огляделся, словно ища помощи, но кругом было пустынно и безмолвно. Бесшумно подсела к ним в сани незваная попутчица. Ману не заметил, когда Туулиахо умер.

Другого выхода у парня не было: надо продолжать путь и доставить покойника к поезду. Прикрыв лицо Туулиахо, Ману стал погонять лошадь. Непривычно и немного жутко было ехать в одних санях с покойником.

Туулиахо был хорошим человеком, и вот его уже больше нет в живых. Вчера на посту Фингерус рассказывал, что они с Туулиахо вместе работали в порту. Работали... А теперь Туулиахо никогда больше не будет грузить суда у Причалов Турку. К этой мысли трудно привыкнуть.

В голову лезли разные истории про покойников. Хотя Ману и не был суеверным, он то и дело поглядывал на бездыханное тело Туулиахо. Теперь он был один в лесу, с ним только винтовка. Ману слез с саней и зашагал рядом. Он уже больше не торопил лошадь, и та устало тащилась по дороге.

— Значит, бедняга Туулиахо скончался по дороге, — сокрушался Анстэн, слушая рассказ возвратившегося Ману. — Закончился на этом его Путь... Жена-вдовушка да для старой матери горюшко.

О Туулиахо говорили много. Он стал первой жертвой в роте Ялонена, и его смерть глубоко потрясла всех. На Ману смотрели с уважением, а Карпакко даже сказал своему двоюродному брату:

— Крепкий ты парень, перкеле...

Анстэн продолжал задумчиво размышлять:

— Такова она, жизнь. Каждый несет свое бремя, пока конец не наступит. Придет старуха с косой и... Я вот тоже был молодым, была у меня тогда сила.

Душа так и рвалась к работе. От жизни мы ожидали куда больше, чем получили. Теперь даже зло берет, что были робкими, все старались держаться паиньками. Кое-чего мы, правда, добились. Конституцию, например, парламент. Там теперь и от рабочих есть свои депутаты. Вам, молодым, сейчас легче действовать.

Тут Анстэн с минуту помолчал, а потом добавил:

— Я вот стар, а все еще хочется бороться...

Ману с удивлением смотрел на Анстэна. Многое, о чем старик говорил, было для него расплывчатым, непонятным. Без этого вполне можно обойтись в жизни. Земля — вот что главное. Своя земля, свое хозяйство.

По чем больше Ману слушал разговоры рабочих, тем больше он замечал, что все они рассуждали так же, как Анстэн. А чего зря языки чесать, когда в жизни так много (настоящих дел. И опять на первое место у него выплывала земля и торппари. У рабочих, наверно, тоже есть свои большие вопросы, но о них почему-то рабочие говорили редко и мало.

Ялонен и Анстэн строят огромные корабли. И Тойво там же работает. Но и они многого не знают, не могут они, например, объяснить Ману, почему это большие корабли держатся на воде и не тонут, хотя сделаны из железа. Ману спросил об этом у Тойво, но парень только пожал плечами, а говорят, прочитал горы книг.

Рабочие все время говорят, что мир надо переделать.

— Кто же его, по-вашему, переделывать будет? — недоверчиво спрашивает Аукусти.

— Рабочие, конечно, — спокойно и уверенно отвечает Юкка. — Но не в одиночку, а все-вместе.

— Все вместе... — язвительно усмехается Карпакко.

Ману уже познакомился поближе со своим двоюродным братом, и у него сложилось впечатление, что Аукусти удивительно колючий человек. Вечно он недоволен чем-то, вечно возражает и спорит... Если все «за», то Аукусти непременно «против». Это у него, наверно, в крови.

— Странный ты человек, — сказал Юкка Аукусти, все еще ворчавшему, что мир не переделать.

— Почему это? — непонимающе спросил Аукусти.

— Да так, вечно ты против, хоть что тебе скажи.

— Кто же это говорит? Уж не ты ли?

— И я тоже.

— Брехня! Не верю я трепачам, которые думают мир переделать. Я не дурак.

Эти последние слова были у Карпакко вроде самозащиты. Мол, знай наших, не такой уж я глупый, как вы думаете.

Анстэн взглянул на Аукусти так, словно собирался с ним поссориться. Он еще сомневается, хотя все ясно. Для Анстэна в жизни не было неясных вещей. И он опять заговорил:

— Да понимаешь ли ты, революция — это борьба. И она действительно переделает мир. Только в этом наше спасение, как сказал писатель Рантамала.

Сказал ли так Рантамала на самом деле или нет — это мало беспокоило Анстэна. Он рассуждал примерно так: раз ему вспомнились такие слова, значит, они сказаны, а кем и когда — (не столь важно.

Старик был опять в ударе.

— Думать надо. Думать — это та же работа. Поразмыслив, человек становится чуточку умнее...

Ману теперь тоже думал. Сама обстановка заставляла его размышлять обо всем происходящем. Он задумывался и над философствованием старого Анстэна, и над печальной судьбой Туулиахо.

Юкка молчаливо сидел у стола и курил, погруженный в раздумья. Уставшие люди крепко спали. Винтовки расставлены по углам, всюду развешана мокрая одежда, на плите сохнет обувь, кругом висят чулки и портянки. Тускло мигает лампа...

Ялонену не спится. Из Вяринмая можно бы быстро продвинуться по дороге к местечку Руовеси, а оттуда через узловую станцию Хаапамяки выйти в тыл белым. Досталось бы тогда на орехи лахтарям в Вилппула! Юкка уже звонил в Люлю и даже послал письменное донесение, в котором просил, чтобы им послали подкрепление и разрешили бы действовать.

Заботы о роте и о боях перемежались с мыслями о доме. Кайя писала, что получила денежное пособие от штаба Красной гвардии. На судоверфи в Турку возобновлены работы. От письма жены мысли снова переносятся к сегодняшнему дню.

«Туулиахо-то был умелый организатор, — думает Юкка. — Посмотрим, как пойдут дела у Гренлунда. Красногвардейцы выбрали его сегодня командиром. Гренлунд тоже хороший человек, но уж больно тихий да медлительный. На войне люди быстро распознаются, и иной раз от такого тихони больше толку, чем от краснобая. Ведь многие в Турку били себя кулаками в грудь, а на фронт не пошли. Зато такие, как Гренлунд, молча вскинули винтовку и встали в строй».

Братья Вяхяторппа лежали рядом. Мартти сразу же заснул, повернувшись спиной к Ману и укрывшись пальто. Ману не спал, он лежал на спине, заложив руки под голову.

— Не спится? — спросил Юкка.

— В голову всякие мысли лезут...

— По дому, наверно, соскучился?

— Скучновато, но больше по работе истосковался. Не привык я без работы...

— Что верно, то верно. Меня тоже домой тянет.

Помолчав немного, Ману сказал:

— Мне лошадь жалко.

— А что поделаешь...

— Мы забрали ее у нас в усадьбе, под свою ответственность. Здорово она косилку тянула. За нее с нас еще могут спросить. Пехтор тогда грозился...

III

Рано утром прибыл вестовой и передал приказ о том, что рота Ялонена должна немедленно возвращаться в Люлю.

Юкка был ошеломлен. Что же это получается: сначала с боем берут деревню, а потом сами, добровольно, оставляют ее.

Командующий фронтом Карьялайнен писал, что из Тампере получен строгий приказ сконцентрировать все силы для решающего удара.

Юкка недоумевающе повертел в руках письмо и еще раз перечитал: «Деревня Вяринмая вообще не имеет никакого стратегического значения. Вы только зря тратите там силы. Поэтому, как только получишь этот приказ, ты должен сразу же вернуться назад».

Юкка считал, что именно теперь им бы следовало без промедления двигаться вперед. Но приказ есть приказ, его надо выполнять.

Ялонен велел разрушить в деревне телефонную станцию, а аппаратуру забрать с собой. Погрузили в сани и пятьдесят пар лыжных ботинок, капюшоны и белые маскхалаты, припасенные когда-то лахтарями для себя.

Фингерус и Карпакко были удручены больше всех.

— Какая же это к чертовой матери война! — бушевал Фингерус.

— Не шуми. В мире много вещей, которых твоим умишком не понять, — резонно заметил Анстэн.

— Ну и пусть, я и не спорю. Ты вот считаешь себя большим умником, объясни тогда, какого черта мы захватили эту деревню, которая, оказывается, не имеет никакого стратегического значения. Ну, как ты это понимаешь?

Даже Анстэн не нашелся сразу что ответить, и Фингерус обозленно продолжал:

— Я лично считаю, что командирам, которые сочиняют такие приказы, грош цепа. Если и дальше так пойдет, то нам крышка.

Ялонену было неловко. У штаба действительно могли быть какие-то планы, в которых деревушке Вяринмая не отводилось никакой роли. Но тогда зачем его послали с ротой в бой за эту деревню? Выходит, Туулиахо погиб зря, ни за что, ни про что.

Вяринмая. И название-то какое-то подозрительное — «Неверный двор». «Вот уж точно не ко двору пришлись», — злился Юкка. Вся эта история очень сердила его.

Фингерус заглянул в сарай и увидел там большие санки, на которых возят воду.

— Слушай, Эйкка, давай возьмем их.

Они осмотрели санки. Крепкие, добротные.

— Точно, возьмем. Это будет наша тачанка, и никакой лошади нам не надо.

Маленький хозяйский сынишка, чуть не плача, смотрел, как незнакомые дяденьки вытаскивали санки из сарая. Потом он быстро шмыгнул в избу, пожаловаться матери, что дяди забирают их санки. Через минуту мальчуган снова выбежал во двор и ухватился за санки руками.

— А ну-ка, топай отсюда! — сказал Фингерус и отстранил парнишку рукой.

Подводы уже ждали на дороге. Красногвардейцы складывали в них свои вещевые мешки, а к последней подводе привязали приглянувшиеся Фингерусу санки.

Обоз тронулся в путь, когда мальчуган с криком вбежал в избу:

— Мама!.. Мама, они увезли наши санки!

— Не надо было отдавать.

— А они все равно взяли! — всхлипывал мальчуган.

— Ну и пусть, сдались им эти санки, — успокаивала мать плачущего сына. — Хорошо еще, хоть отца и лошадь не увели. Ну, перестань реветь, а то уши надеру. Слава богу, что сами-то они убрались отсюда.

Хозяин дома уже вторые сутки прятался в стогу, и хозяйка была довольна, что они легко отделались.

Небо было свинцово-серым, но день выдался теплый. В лесу тихо, ничто не напоминает о войне.

По дороге, в голове роты, тянулось пять подвод. На поворотах казалось, что сани вот-вот опрокинутся, но лошади упрямо тащили свою ношу и выходили на прямую.

На первой подводе везли двух тяжелораненых. На следующей был пулемет и телефонные аппараты. Две подводы были загружены вещевыми мешками и продовольствием, а на последней поочередно отдыхали пожилые бойцы.

Понемногу удрученное состояние рассеивалось. Снова слышались разговоры, звучали шутки. Вдобавок в пути произошло событие, которое окончательно вернуло людям прежний хороший настрой.

Обоз двигался мимо небольшого луга, километрах в двух от деревни. На краю леса виднелись невысокие сараи, вдоль канав то здесь, то там темнел кустарник. Вдруг откуда-то из-за кустов раздались выстрелы.

Обоз остановился, и красногвардейцы открыли ответную стрельбу.

— Кто там пуляет, перкеле? — несколько раз выкрикнул Фингерус.

Ответа не последовало. С дороги снова выстрелили раза три-четыре. С поля ни звука. Тогда двое красногвардейцев осторожно пошли в обход по краю поляны. И вдруг впереди пропищал чей-то слабый голос:

— Это же я, я...

— Кто — ты?

— Я, Хейкки Ахава... Не стреляйте, я сдаюсь.

И тут из-за кустов поднялся неказистый мужичонка и по глубокому снегу побрел через поляну к дороге.

— Я сдаюсь, я не могу больше стрелять... У меня кончились патроны...

— Ух ты, гад ползучий! — прошипел при виде его Карпакко.

Мужичок брел по глубокому снегу, странно разводя руками, словно плыл по воде. Выбравшись на дорогу, он уставился на красногвардейцев прищуренными маленькими глазками, как будто бы глубоко вдавленными в его морщинистое, обросшее лицо.

Аукусти нацелил на него винтовку и взвел курок.

— Зато у нас пока есть патроны...

Ялонен пригнул винтовку Карпакко к земле и спокойно сказал:

— Не дури!

Повернувшись к мужику, он спросил:

— Так-таки все и расстрелял?

— Все как есть, до единой пули, — бойко ответил мужичонка. — Пока патронов хватало, мне было хоть бы хны. Я знай строчил из-за кустов... А потом страшно затрещало сзади...

Красногвардейцы плотным кольцом обступили мужика. Кто-то вырвал у него из рук винтовку и со злостью спросил:

— Небось сразу поджилки затряслись?

— Ага, так уж получилось. — Хейкки Ахава нервно усмехнулся. — А что бы ты без патронов делал? При такой игре, неровен час, и голову потерять недолго...

— Ну и мерзавец! Тебе бы давно пора голову с плеч, — пригрозил мужику Фингерус. — И как только такую сволочь земля носит...

Мужик испуганно слушал сыпавшиеся со всех сторон угрозы и вдруг торопливо начал объяснять:

— Мне стало чертовски плохо, когда вы давай палить по кустам. Да еще в обход пошли. А я сижу в кустах, как заяц затравленный.

— Хорош беляк, — усмехнулся Анстэн.

— А если мы тебе сейчас пулю в лоб? Как лахтари нашим?.. Что тогда?

— А это неправильно, вот... Ведь я сам сдаюсь в плен, и по военным законам вы должны содержать меня, как военнопленного, — голос мужика дрожал, а глазки боязливо бегали.

— Пошел ты, знаешь куда...

Карпакко схватил мужика за ворот старенького пальто и несколько раз тряхнул. Ялонен снова отвел руку Аукусти и уже довольно сердито сказал:

— Не кипятись.

— Отпустите его, пусть идет своей дорогой. Что нам с него, с проклятого старикашки... — раздался в толпе неуверенный голос.

— Отпустите, правда... Что вам с меня, со старого человека, — тут же откликнулся старик и заискивающими слащавыми глазками поискал в толпе говорившего.

— Нет, перкеле, не пойдет, — стоял на своем Карпакко. — С чего это мы будем отпускать шпионов. Кончать — и баста.

Маленькие мышиные глазки старика пугливо блестели из-под большой нахлобученной ушанки. Ялонен решил разобраться, что это за. человек перед ними:

— Ты кто такой будешь?

— Я Хейкки Ахава из Саккола. Я просто так...

— Ишь ты, просто так, — усмехнулся кто-то.

В Юкке вдруг проснулась непонятная жалость к старику. Если взять его в плен и доставить в штаб, то Карьялайнен, наверно, будет недоволен, скажет, чего за собой хвосты тянете...

— Ну его к лешему, — произнес Кярияйнен и, повернув старика за плечи, подтолкнул его:

— Давай топай.

В глазах хозяина из Саккола блеснула лукавая искорка.

— Потопаю, потопаю, только вы не стреляйте. Боюсь ужасно. Не будете?..

— Заткнись ты да проваливай!

Старик быстро засеменил по дороге в сторону Вяринмая, то и дело оглядываясь.

Карпакко и Кярияйнен еще долго стояли и глядели вслед старику, проявившему вдруг необычайную резвость.

— Смотри, перкеле, как припустил.

Рота с обозом тронулась дальше. Карпакко подумал-подумал, да и вскинул винтовку, выстрелив вдогонку бегущему. Аукусти даже не целился, а пальнул просто так, для острастки. Юкка обернулся на выстрел. Он был против кровавых расправ и чувствовал сейчас в душе облегчение.

Оказавшись на безопасном расстоянии, Хейкки Ахава остановился перевести дух и злобно погрозил:

— Ну ничего, перкеле, мы еще встретимся. Хоть вы и отобрали у меня винтовку, я достану другую. Тогда и расквитаемся. Хе-хе!

IV

Изрядно устав в дороге, рота Ялонена прибыла в Люлю. Юкка сразу же отправился в штаб. Там еще спали, но он велел часовому разбудить начальство.

Когда Юкка вошел в комнату, Карьялайнен быстро поднялся и сел на краю кровати. Усталый и сонный, он слушал Ялонена.

— Мне уже известно, что вы там наделали. Вопреки приказу.

«Как это наделали? И почему вопреки приказу?» — удивленно подумал Ялонен, но промолчал и только недоумевающе глядел на командующего, пока тот спокойно закуривал, все еще сидя на постели и шевеля босыми ногами.

Про Карьялайнена говорили, что он человек действия, решительный и энергичный. Но сейчас Ялонен усомнился в этом. Командующий фронтом представлялся ему опытным, мудрым военачальником, который всегда принимает твердые и обдуманные решения. А он, оказывается, такой же, как и все. Ялонену даже показалось, что Карьялайнен любит командовать и покричать.

В комнате стояла еще и вторая кровать. С нее поднялся высокий красивый мужчина с густыми светлыми волосами и стал одеваться. По столам были раскиданы карты и какие-то бумаги, в беспорядке сдвинуты грязные кофейные чашки, кусок булки, остатки колбасы и колотый сахар. Возле кровати Карьялайнена стоял стул, на нем папиросы и спички. Ремни и кобура от пистолета висели на спинке стула.

— Так, так... — проговорил Карьялайнен с кислой миной. — Ну что ж, сделанного не воротишь... Так ты говоришь, что содрал там со всех домов телефоны?

— Да, мы их сняли. Они в санях.

— Все это некрасиво получилось. Ну подумай сам, разве это порядок? Кто вам позволил заниматься таким делом?

Карьялайнен подошел к столу, сел. на стул.

Его сосед по комнате стоял рядом и, подтягивая ремни, поучительно, тоном старшего, заговорил:

— Это же личная собственность, и она неприкосновенна. На этот счет имеется строгое предписание. Мы же не какие-нибудь грабители...

Юкка испытующе смерил его взглядом с ног до головы.

— Предписания мне известны, и я отвечаю за свои действия, — решительно проговорил он.

— Да нет, видимо, неизвестны, коль такое творишь, — вставил Карьялайнен. — По-хорошему я бы должен отправить тебя обратно, вернуть эти аппараты. Скоро, возможно, нам самим потребуется телефонная связь с Вяринмая. Если деревню придется брать снова...

«Если деревню придется брать снова». При этих словах у Юкки вскипело в душе, но он заставил себя сдержаться и говорить спокойно:

— Зато у нас теперь есть аппаратура. Можно протянуть связь куда угодно. И по крайней мере белые уже не смогут воспользоваться этой линией.

— Да ты не оправдывайся, не защищай себя. Весь этот ваш рейд в Вяринмая был совершенно напрасным. А теперь в довершение ко всему он еще выглядит разбойничьим налетом. И какого дьявола вас туда потащило? Ну и болваны!

— У нас был приказ. Ты же сам говорил, действуйте, мол, по своему усмотрению... А оттуда можно было бы крепко ударить по тылам Вилппула, вплоть до местечка Хаапамяки. Туго пришлось бы тогда лахтарям в Вилппула.

— Послушай, Юкка, — сказал командующий, — мы ведем честную войну, и никаких ударов в спину в наших действиях не может быть. Так поступают только лахтари, это их тактика. Рабочий же класс так не сражается. Заруби себе это на носу.

Красивый блондин вышел тем временем на улицу. Сейчас он вернулся в комнату, громко топая и стряхивая с сапог снег.

— Оказывается, вы еще занимались там разбоем, — сказал он с порога.

— Каким еще разбоем? — Юкка был поражен. Эта история начала не на шутку возмущать его.

— Какие-то там сапки или сани... Бойцы твои на дворе хвастались.

— Об этом не стоит и говорить. Если у вас другого дела нет, то...

— Погоди, Ялонен, — Карьялайнен снова включился в разговор. — И санки тоже с твоего позволения взяли?

— Да, с моего... на нужды Красной гвардии. Для пулемета. Лошадь не может пройти по снегу, а на санях ребята сами легко тянут пулемет...

— Но это не меняет дела, — оборвал Юкку блондин. — Посягательство на частную собственность считается в любом случае... самоуправством, а это запрещено...

Юкка просверлил его взглядом и резко спросил:

— А кто вы такой?

— Это вас не касается.

— Нет, касается. Я пришел в штаб Красной гвардии и не желаю, чтоб каждый мне тут читал мораль. И если вы не состоите при штабе, то лучше придержите свой язык.

Ялонен нахлобучил ушанку, собираясь уходить. Тогда Карьялайнен поднялся из-за стола и примирительным тоном произнес:

— Ну ладно, не горячись из-за чепухи. А товарищ этот из Тампере.

— Ну и пусть. А вот Туулиахо из Турку уже нет в живых. Его везут теперь домой хоронить. В роте Кокко тоже погибло несколько товарищей. Вот какой ценою заплачено за Вяринмая. А вы подняли шум из-за каких-то санок. Постыдились бы!

Накипавшая в груди злость прорвалась наружу, и Юкка вспылил...

— Ну, я пойду, пожалуй, — сказал Юкка, понизив голос и заканчивая напрасный спор. — Мы устроимся где-нибудь у станции или расселимся по домам.

— Да, да, идите, — крикнул Карьялайнен. Он тоже говорил уже более сдержанно.

Ялонену и самому было неловко за свою горячность. «Но что же будет дальше, — думал он, — если наши командиры дальше своего носа не видят. Даже Карьялайнен, командующий фронтом! Столько времени толковали про несчастные телефоны и санки...» Хотя Юкка и сам не одобрял того, что без спросу взяли чужие санки, сейчас он был готов оправдать даже этот поступок.

Войдя в помещение станции, он сразу заметил что-то неладное. Его красногвардейцы стояли в глубоком молчании, подавленные. Юкка взглянул на товарищей и тихо сказал:

— Что случилось?

В ответ кто-то молча показал глазами та скамейку. Там лежал труп. На нем были одни кальсоны. Первое, что бросилось Юкке в глаза, это большие, бескровные, синие ступни покойника. Все лицо было в запекшихся кровавых ссадинах, подбородок вздернут вверх, рот открыт.

Самым ужасным была грудь. На нее было страшно взглянуть — впалая, худая, ни кровинки... В груди торчал большой ржавый гвоздь. Юкка подошел поближе: на груди был прибит профсоюзный билет. Не в одной сотне таких книжек он поставил свою подпись, делая отметку об уплате членских взносов.

— Кто это?

— Его нашли на озере, у проруби, — тихо ответил Анстэн. — Наверное, собирались утопить.

Местные жители признали в покойнике председателя профсоюзной организации деревни Вилппула.

— Этот товарищ сполна уплатил свой взнос... И отметка в билете сделана, — с болью и горечью проговорил Анстэн.

— Ну и звери, ну и звери... Ой, господи... — причитала рядом какая-то полная женщина. Она с трудом сдерживала плач, на глазах ее блестели слезы.

Ялонен оглядел своих людей. Мрачно и молчаливо они стояли вдоль стен. Карпакко стиснул зубы. Кярияйнен и Фингерус стояли необычно серьезные, словно окаменев на месте. Ману смотрел кругом так, будто спрашивал: да правда ли все это? У Кавандера лицо сделалось почти серым, глаза часто мигали, а щека нервно дергалась. А потом он вдруг уставился в одну точку тупым, холодным взглядом.

Постояв так некоторое время, Кавандер круто повернулся и выбежал на улицу. Юкка вышел следом за ним и увидел, как Эмели остановился во дворе и помотал головой, словно желая что-то выкинуть из нее. «Пусть успокоится», — подумал Юкка и вернулся в помещение.

Аукусти Карпакко все еще стоял возле трупа и, почти не отрываясь, глядел на торчащий в груди ржавый гвоздь и окровавленный членский билет. Время от времени он поднимал глаза, оглядывая своих товарищей. В душе его нарастал суровый, жестокий гнев.

— Этого мы не позабудем, — поклялся Аукусти, и слова его прозвучали как приговор.

Понемногу все стали расходиться на ночлег. Перед домом, куда Ялонен с Карпакко направлялись переночевать, они ненадолго остановились, продолжая разговор, который шел на довольно высоких нотах:

— Нет, пусть и лахтари дрожат от страха. Будем мстить. Око за око, кровь за кровь, как говорится.

— Так-то оно так. И все-таки... Нам же давным-давно известно, на что буржуи способны. А ты это только теперь понял и разбушевался.

— Ничего я не разбушевался, — упрямо спорил Карпакко, — но разве ты сам не видел, как это подействовало на людей? Кавандера так всего даже передернуло.

— Все это пройдет, — успокаивал Юкка. — Мне сначала тоже нехорошо старю... Живым в их лапы нельзя попадаться, а с мертвым пусть делают что хотят. Я лично так решил.

При этих словах Карпакко удивленно взглянул на Юкку.

I

Понемногу в роте Ялонена распределились обязанности.

Когда основные хлопоты дня оставались позади, Тойво устраивался где-нибудь с книгой, Фингерус и Ману шли за водой или колоть дрова. Ману охотно бывал вместе с Аки, уж очень нравились парню его побасенки. Кярияйнен днем обычно возился с пулеметом, а по вечерам он, как и Карпакко, любил растянуться на постели, поддерживая разговор, который заводил обычно Анстэн.

Мартти заботился об обозе и продовольствии. В деревне он доставал картошку и молоко. Вместе с Ману он часами пропадал в конюшне возле лошадей.

Юкка был вечно на ходу, не зная усталости. Он разместил людей по домам, организовал питание, расставлял караулы, подыскивал помещение для перевязочного пункта, продумал систему связи. Он. везде таскал с собой один из телефонных аппаратов, взятых в Вяринмая. На каждом новом месте красногвардейцы сразу подключали этот аппарат к телефонной сети, часто даже на марше. Так что теперь у Юкки была постоянная связь со штабом. Ялонен никогда не командовал, не приказывал, не заставлял, а только говорил: «Я просил бы сделать...» Этого бывало достаточно.

Ману и Тойво сильно привязались к Ялонену и следовали за ним буквально по пятам. И само собой получилось так, что они, самые молодые в роте, стала вестовыми. Парни расторопно передавали приказы командиров, проявляя при этом мальчишеский задор и некоторое любопытство. Когда Ялонен или кто-нибудь другой говорил по телефону, ребята старались оказаться поблизости.

Ману расхаживал с винтовкой, за плечами, в кожаных рукавицах, лихо заломив шапку на правое ухо. Из-под серой куртки выглядывал любимый красный свитер Ману. Внимательно выслушав поручение Юкки, он тут же с готовностью отправлялся его исполнять. И в этом была какая-то своя прелесть — появиться перед командиром взвода и эдак четко, веско сказать:

— Командир роты послал... Просит прийти...

В один из вечеров Юкка сидел у стола и курил. Его беспокоило затишье и бездействие на фронте. Странно получалось: начата вооруженная борьба, а дни и недели тянутся у них в непонятном ожидании. И Юкка улавливал в этом какую-то беспомощность и нерешительность командования.

Скоро две недели, как они в походе, а обстановка почти не изменилась. Никаких действий. Только разведывательные дозоры да изредка незначительные вылазки. Оставили позади уже несколько деревень, но что толку.

Вначале вроде бы наметились довольно активные действия в районе Вилппула, но скоро там все затихло. Явная ошибка была совершена в Вяринмая. Тогда надо было наступать и наступать, обойти белых с тыла и зажать их в Вилппула. В этом Юкка Ялонен был сейчас совершенно убежден.

Такое длительное бесцельное ожидание только убивает в людях боевой дух и уверенность в победе. А противник тем. временем действует, готовится, и для красных это может плохо обернуться. Возможно, белые специально оттягивают и распыляют их силы по мелким деревням... Наверно, и другие красногвардейские части бездействуют так же, как сейчас рота Ялонена.

Может быть, белые задумали какой-то большой обходный маневр, чтобы окружить и загнать в котел разрозненные красные отряды, растянувшиеся вдоль железной дороги.

Обо всех этих сомнениях Ялонен никому не говорил. Лишь однажды он заикнулся о своих предположениях Карьялайнену, но тот только посмеялся над ним и сказал, что не так страшен черт, как его малюют. Никакой беды и в помине нет. И все же Юкке показалось, что за излишне бодрыми словами командующего таилась беспомощность. Во всяком случае Карьялайнен не мог сказать Юкке ничего определенного или убедительного.

А потом внезапно грянули кровавые бои за Вилппула. Рота Ялонена получила задание продвинуться по направлению к местечку Ямся. Боевой приказ сразу поднял настроение людей. Значит, красные действительно собирали силы для удара... «Сейчас красногвардейской атакой двинем вперед по всему фронту», успокоено думал Юкка.

Мороз свирепствовал. В кожаных ботинках у людей сильно мерзли ноги, тем более что у многих не было даже шерстяных носков. Озабоченный, Юкка вошел в комнату:

— Слушайте, ребята, надо бы спирта раздобыть. Любой ценой.

Карпакко глядел на него с удивлением, и Юкка пояснил, что спирт нужен не ему. Двое красногвардейцев отморозили ноги. Врач говорит, что их надо растереть спиртом или водкой.

II

Усадьба, где они разместились сегодня на ночлег, называлась Хилккала. Дома оказалась только хозяйская дочь Илона. Самой хозяйки уже не было в живых, а хозяин с сыном куда-то скрылись. Куда? Илона сказала, что не знает. Да и сама она вскоре поднялась наверх, в чердачную комнату, и заперлась там на весь вечер.

В доме стоял тот приятный, сытый запах свежего хлеба, какой бывает лишь в зажиточных домах. Комнаты нижнего этажа были просторные и светлые. Через весь пол протянулись домотканые половики спокойных, неярких тонов, на стенах висели выдержки из библии, написанные серебряной краской на черном стекле.

Едва ли не половину дома занимала широкая плита. Торцом к стене стоял длинный стол, а вдоль стен тянулись простые деревянные лавки. У самой двери на вешалке висело много рабочей мужской одежды.

Приоткрыв дверь в горницу, Карпакко увидел там две широкие деревянные кровати и комод. Посреди горницы стояла качалка. Аукусти бросился в нее и тут же задремал.

Бойцы закусывали бутербродами, запивая их холодной водой из ушата. Усталые, они скоро растянулись на лавках и на полу.

Та же самая белолобая луна, которая недавно рассматривала поле боя, сейчас с любопытством заглядывала в дом. В чердачную комнатку Хилккала, за занавеску, луне было трудно заглянуть, да и ничего особенного она там увидеть и не ожидала. Как и раньше, там, конечно, спала красивая девушка.

Зато в большие окна нижнего этажа луна ухитрилась подсмотреть. Озарив своим серебристым светом горницу, луна просто поразилась, как много там спало мужчин. Та же картина предстала перед ней и на другой половине, куда луна заглянула краем глаза уже под самое утро.

Везде спали люди, кто как сумел устроиться. Все это были незнакомые мужчины, и лупа, помнится, раньше их здесь никогда не видела. Заинтересовавшись, она внимательно изучала лица и позы. Судя по всему, это был заводской, мастеровой люд, работяги. Об этом говорила их одежда, а главное — руки... Луна была любопытной по природе, и поэтому она особенно внимательно разглядывала трудовые мужские руки, носившие на себе отпечаток того дела, которым занимается человек... Вот она увидела насквозь пропитанные маслом жилистые руки машиниста, а вот крючковатая, грубая пятерня носильщика, тут же шершавые, повидавшие виды руки кочегара и монтера, токаря и слесаря, сапожника и столяра... Вот чьи-то мозолистые ладони земледельца, а вот мягкие, гладкие руки лекаря или парикмахера. Лица у всех серьезные и спокойные.

Но луна не могла разглядеть, что в доме Хилккала спят сейчас не просто труженики, а думающие люди, социалисты и демократы, верующие и безбожники, приверженцы церкви и отрекшиеся от нее, грамотный, читающий парод. Многие из этих людей играли в оркестре и выступали в любительских спектаклях, многие состояли в различных клубах и избирательных комиссиях. Все они читали газеты, а иные и сами пытались писать. Все они искали в жизни путей к лучшему. Они не сулили людям рая, а упорно боролись за светлую жизнь на земле.

Среди них были и искатели правды, и мечтатели, и зубоскалы, и молчуны, но не было среди них бандитов, как называли их белые.

Луна задержалась в доме Хилккала. Ей хотелось ко всему получше присмотреться. В одном углу она вдруг заметила оружие и испугалась. Но любопытство все-таки взяло верх, и луна принялась осторожно изучать эти винтовки с отогнутыми книзу штыками. Оказалось, что винтовок в доме много — по углам, на стенах, на полу, рядом со спящими. Луне уже не раз доводилось видеть, что люди делают такими винтовками.

Чем дольше она разглядывала Хилккала, тем больше сегодня дивилась. Вот уже столетия луна серебрится и кружит над этими местами, но никогда раньше не видела здесь ничего подобного. Народ нравился ей, и луна почувствовала невольную симпатию к этим людям, спавшим на твердых лавках и голом полу, прямо в верхней одежде, в неудобных позах. Бледная ночная спутница земли с радостью пригрела бы спящих, но лучи ее были холодны.

Вдруг в доме кто-то проснулся и сел на полу. Потом встал, вышел во двор... Прошло довольно много времени, но человек не возвращался. Он сел на скамейку возле крыльца покурить при луне. Сидел он долго, согнувшись, упираясь локтями в колени. Он думал. Потом он поднял голову и долго глядел на лунный диск, который неторопливо двигался по своей орбите и освещал землю, укутанную снегами.

Это был Юкка. Лунные тени вырисовывались на снегу длинными четкими стрелами. Часового нигде не было видно.

Юкка даже выглянул за ворота, но и там было пусто и тихо. Нигде ни души. Лишь откуда-то издалека ветер донес до Юкки одинокий, тоскливый и протяжный лай, словно собака, жаловалась всему миру на свою собачью долю.

От этого лая у Юкки заныло сердце и по телу побежали мурашки. Он быстро вернулся в дом. На кухне вповалку спали люди, плотно прижавшись друг к другу. Ялонен выискивал среди них Карпакко. Вот он нашел его и потряс за плечо.

— Проснись же, Аукусти.

Карпакко встрепенулся и непонимающе заморгал глазами.

— Что? Что случилось?

— Чья сейчас очередь быть на карауле?

— Хейнонена, кажется...

— А почему его там нет?

— Должен быть.

— Нет же, я говорю.

Тут Карпакко вскочил на ноги, подтянул брюки и выругался:

— Ну, перкеле! Куда же он делся?

Разыскав среди спящих похрапывавшего Хейнонена, он растолкал его. Тот сонно пробормотал что-то в ответ на ругань Карпакко. Но Аукусти не унимался, и Хейнонен поднял голову, протирая глаза:

— На минутку зашел... погреться... И заснул. Да кто там придет к нам?..

— А ты откуда знаешь?

— В других ротах тоже никаких часовых нет. Только у нас выставляют... и совсем зря...

Хейнонену все же пришлось покинуть теплый ночлег. Взглянув на часы, Карпакко повелительно напутствовал:

— Будешь нести караул до самого утра.

Утром снова направились к тем сараям, где пристреливались весь вчерашний день. Вечером усталые возвращались обратно. Только в двух местах красногвардейцы выставили часовых — наблюдать за дорогой. Это был уже шестой день в Хилккала.

Начиналась вьюга. Пронзительно посвистывал ветер.

— Знаешь, Юкка, я не пойду больше в тот дом, где мы ночевали, — сказал Ялонену Анстэн, когда они подошли к деревне.

— Почему?

— Да баба нам злая попалась.

— Тогда пошли к нам, у нас места хватит.

Красногвардейцы зашли в дом, и Карпакко сразу же занял свое место в качалке. Анстэну он сказал, махнув рукой на одну из двух деревянных кроватей:

— Ложись сюда. Ничего с ней не случится. А Юкка ляжет на другую кровать. Вы постарше нас, а мы себе место всегда найдем.

Но Анстэн не осмелился лечь в чужую постель. Составив вместе несколько стульев, он устроился на них возле печки.

Молодая хозяйка рано утром была уже на ногах. Она подоила коров, напоила и накормила их. Потом снова заперлась в своей комнате. О девушке только и знали, что звать ее Илона. Утром она подолгу стояла у окна и сквозь легкую занавеску наблюдала, как красные строились во дворе и выходили на дорогу.

Тойво и Ману не ушли сегодня вместе с другими. Их оставили кашеварить. В роту было обещано прислать походную кухню, но обещаниями людей не прокормишь. Поэтому ребят оставили кухарничать.

— Ты варить умеешь? — спросил Юкка у Тойво.

— Приходилось иногда... Картошку... ржаную заваруху... похлебку...

— А соусы со свиным салом ты готовишь? — спросил Фингерус.

— Ну, еще бы!

— А я бы и этого не сумел сварганить. Даже не знаю, что сперва кладут — муку или сало.

Тойво усмехнулся и стал объяснять.

— Если бы вы еще каких-нибудь кексов напекли...

Это было уже слишком. Тойво нахмурился и сердито сказал:

— Лично я никаких кексов печь не умею.

— Приготовить хороший обед не менее важно, чем стрелять наугад, как мы. Палим в сторону леса. А сами даже не знаем, есть там лахтари или нет.

— А ты бы сначала сходил посмотреть, а потом и стрелял бы, — поддел его Анстэн.

— Да надо бы сбегать, — согласился Аки. — Вчера я уже кричал во всю глотку, есть ли там кто в лесу или нет. Но никто ничего не ответил.

Когда все ушли, парни еще долго топтались во дворе, раздумывая, с чего им начать.

Тойво немного почитал книгу, рассказал о чем-то Ману. Потом ребята горячо взялись за дело. Скоро плита накалилась докрасна, а у парней разрумянились щеки. За работой они и не заметили, как Илона вышла из своей комнатки и, остановившись на лестнице, наблюдает за ними.

— Не смогу ли я вам чем-нибудь помочь?

Парни молчали, и тогда девушка достала из стенного шкафа фартуки и протянула их ребятам.

— Возьмите, а то одежду испачкаете. Да и вообще лучше...

Илона усмехнулась застенчивой, доброй улыбкой. Лицо у нее самое обычное, а глаза большие и ласковые. На ней была красивая широкая юбка из добротной клетчатой шерсти.

Девушка принялась помогать ребятам. Вместе с Ману они сходили в погреб и принесли по большому кувшину молока. Вечером бойцов ждал хороший обед. На столе было вдоволь молока и хлеба. Картошка и мясной соус стояли на горячей плите.

— Знали мы, кого поварами оставить, — добродушно посмеивались довольные красногвардейцы.

— Да у них тут хорошая помощница, — сказал кто-то за столом, когда Илона спустилась за чем-то вниз и подошла к плите.

— Да-а, уж нам бы ни за что не найти такой служанки, — засмеялся Фингерус.

— А я не служанка, — сухо ответила девушка. — Могу и не помогать. — И, гордо тряхнув головой, она прошла мимо стола и стала подыматься к себе. На лестнице она все же обернулась и посмотрела на ребят. Тойво кивнул ей в ответ, зато Ману даже не поднял головы от тарелки. Парни покраснели, им было неловко за своих товарищей...

Если Аки Фингерус брался за дело, он быстро и будто шутя выполнял даже самые трудные работы. При этом он постоянно жевал свою излюбленную корку хлеба.

Назавтра Аки был на ногах раньше всех. Все еще спали, когда он принес полные ведра воды, в которых тоненько звенели льдинки. Потом сходил в сарай за дровами и, с шумом швырнув на пол перед плитой огромную охапку поленьев, нарочито громко, произнес:

— Так-то, конечно, дивья воевать... Вы тут спите — дымок столбом, а моя мельница уже с самого утра крутится.

Фингерус нарочно гремел чайниками и котелками, переставляя их на плите с места на место. Ему хотелось доказать ребятам, что варить каждый сумеет. И очень скоро в плите весело затрещал огонь.

— Оно и слышно, что твоя мельница завертелась.

Это проговорил Анстэн. Взлохмаченный со сна, он сидел возле печки и курил.

Между Фингерусом и Анстэном постоянно шла маленькая словесная «война». Анстэн, на правах старшего, считал себя идейным наставником и даже советчиком Ялонена. Как-никак он прочитал книг больше, чем все остальные в их роте. Аки в общем-то не возражал против этого, но все же частенько подтрунивал над стариком.

— Я привык хозяйничать, — говорил Аки, возясь у плиты. — У меня жена и полный дом ребятишек. Здесь-то что, а вот как дома надо мной командуют... Сбегай за булками да по пути вынеси помои, потом наколи дровишек да развесь заодно пеленки... Здесь, на войне, я хоть чуточку отдохну. Но чтобы так дрыхнуть! Да и характер мой не позволяет мне все время спать, как вы, да еще храпеть так безбожно, как этот Аукусти. Вы только послушайте!

Аукусти действительно богатырски храпел на полу, подложив под голову вещевой мешок.

Вскоре все поднялись, выпили кофе и стали собираться в путь. Мужчины изрядно обросли. Редко кто из них брился каждый день. Таких было, пожалуй, только двое — Юкка и Яли.

В конце февраля, утром между семью и восемью часами, предрассветная дымка отдает густой синевой. Потом, если поглядеть в окно, она вроде сгущается, становясь фиолетовой, и все на улице — и снег, и дома, и серые стволы деревьев — отливает темной голубизной.

Эта игра сменяющихся красок проходит быстро. Занимается день, и синева блекнет. Деревья, кусты и даже пестрая одежда людей выглядят издали темными. Только огоньки светятся бледно-желтыми пятнами.

Но мгла понемногу рассеивается, все отчетливее начинают проступать цвета. Пройдет еще четверть часа, и вот уже можно различить, что на голове у лыжника синяя шерстяная шапочка, что сани тянет гнедая лошадь и что на рукаве красногвардейской грубой сермяги повязана красная лента.

Старик Анстэн вышел на крыльцо и долго всматривался вдаль. Все сливалось перед его взором в мутную, туманную пелену... «Или уж я под старость стал слабоват глазами, что не различаю утренних красок?»

Он постоял еще некоторое время, словно решил проверить себя. «Ага, вот уже стали вырисовываться дома, да и цвета вроде появляются... Не слеп старый Анстэн», — подумал старик, довольный собой.

Каждое утро, постояв на крыльце, Анстэн старательно счищает с обуви снег и с порога заводит разговор о погоде:

— Ну и мороз сегодня. А ветер-то какой, прямо со свистом. В такую погоду недолго и простудиться.

Слова Анстэна остаются без ответа. Те, кто еще не встал, только натягивают на уши одеяло и поворачиваются на другой бок, думая про себя: и не лень старику языком шевелить. На дворе всегда либо мороз, либо тепло, либо дождь, либо нет. Да и не все ли разно. Трудовому человеку приходится шагать в любую погоду — и в дождь, и в снег. Он к этому привык.

Аукусти даже остановился от удивления: настолько странный человек шел ему навстречу по другой стороне дороги. Мужчина тоже остановился и, явно заинтересованный, крикнул через дорогу:

— Ты чего так смотришь?

— Смотрю и все, — неприветливо буркнул Аукусти.

У мужчины была огромная голова, а сам он был коротышка, приземистый и удивительно мешковатый. Из-под широкополой шляпы во все стороны торчали светлые, слегка вьющиеся волосы. Мужчина шел вперевалочку, смешной утиной походкой. Винтовка и патронташ дополняли эту забавную фигуру.

Аукусти, пожалуй, еще никогда не видел такого круглого и так самодовольно улыбающегося лица.

— Опять мне встретился этот мужик, похожий на бога, — сказал Аукусти, войдя в дом.

Красногвардейцы удивленно посмотрели на Карпакко: что за чепуху он несет?

— Так кто же тебе встретился?

— Да тот большеголовый и курчавый.

— Не надо смеяться над человеком, — наставительно сказал Анстэн.

— Никто и не смеется...

— Ведь и в библии говорится, что бог сотворил Адама, первого человека, по своему образу и подобию, — вмешался Фингерус. — И если человек, которого повстречал Аукусти, похож на бога, значит, он похож и на Адама. Я лично так считаю...

— Похож на Адама... — все больше злясь, передразнил Анстэн. — Откуда тебе знать, на кого был похож Адам?

— Да я и не знаю, и разве я так сказал?.. Аукусти-то знает. Он говорит, что у этого дядьки была в зубах такая большая трубка, как у самого бога. Какой бишь была эта трубка, Аукусти? Я что-то запамятовал...

Громко сопя от недовольства, Анстэн покрутил головой. Он даже не нашелся сразу, что ответить, и лишь огрызнулся:

— Аукусти знает... Ни хрена он не знает, твой Аукусти!

Старик рассердился не на шутку. Он не был верующим, но и не был до конца атеистом. Он принципиально придерживался мнения, что религию нельзя осмеивать. Вера в бога — личное дело каждого, и надо терпимо, с пониманием относиться к убеждениям верующих.

Крыльцо дома Хилккала выходило на просторный двор. Напротив крыльца был навес, под которым разместилась прибывшая наконец походная кухня. Сейчас там варился картофельный суп, и доносившийся с кухни соблазнительно-приятный запах манил к себе. Самые нетерпеливые уже не раз выходили на крыльцо узнавать, скоро ли будет обед.

Как только обед был готов, Аки со своей большой белой эмалированной миской подошел к кухне одним из первых. Взяв миску обеими руками, он стал пить похлебку, будто чай.

— Чтобы разобраться, какой у варева вкус, я должен выпить его и закусить хлебом, — говорил он.

Рассаживаясь на ступеньках крыльца, все принялись за еду, переговариваясь друг с другом.

Пришел за своей порцией и тот «похожий на бога» человек в черной широкополой шляпе.

— Чего ты опять глядишь? — тут же спросил он у Карпакко, едва встав в очередь.

— А просто так... В жизни не встречал такой физиономии — вот и смотрю.

— А что, тебе не нравится? Или что-нибудь неладно?

— Да все ладно, только уж больно ты странный.

Оказалось, что мужчину зовут Хейкки Эсколини, то есть «настоящий человек», как он себя представил, стоя в очереди за супом.

— И сам в толк не возьму, как это угодила в Куопио такая странная фамилия... Многие удивляются. Эско могло быть именем какого-нибудь прадеда, но вот откуда взялось это Лини, никто не знает. А ведь некоторые меня так и называют: Эско-Лина, Эско-Лена... Кто как...

Большеголовому было уже под пятьдесят. Он вступил в Красную гвардию Куопио и сражался там до конца, но бои под Куопио были недолгими. Красногвардейцам пришлось сдаться и сложить оружие уже на десятый день. Но Эсколини никак не мог смириться с этим и бог весть какими путями пробрался в Тампере, чтобы снова быть на фронте.

— Я родом из Саво, но не трус. По своему нутру я классовый боец... Тут заваривается такая каша, и сын мамаши Эсколини не должен быть в стороне, когда красные будут мериться силой с белыми.

Для своих лет он был быстр и подвижен. Эсколини оказался метким стрелком, а по характеру — добряк со щедрым чувством юмора... На шутку умел ответить хорошей, остроумной шуткой и, как истинный уроженец Саво, улыбался во все лицо широкой, открытой улыбкой.

Когда-то в голодную годину родители Эсколини перебрались в Россию. Спасаясь от голодной смерти, они много недель брели пешком, подгоняя жалобно мычавшую изголодавшуюся коровенку. Наконец добрались до Выборгского шоссе и пришли в местечко Келтто — Колтуши, недалеко от Петрограда. Там, в деревне Янила, они и переждали голодное время и спаслись от гибели. Потом отец бросил их с матерью и женился на одной местной вдове. Хейкки, тогда еще подросток, вернулся вместе с матерью в Финляндию, к родным берегам озера Каллавеси.

— В рабочих семьях сыновья обычно всегда бывают на стороне матери, если в семейной жизни возникает разлад, — объяснял Анстэн. — Матери больше всех достается, и дети ведь видят, сколько тягот и забот ложится на мать. В детях уже с самых ранних лет развивается острое чувство справедливости.

Так философствовал старый Анстэн, выслушав историю Хейкки Эсколини, рассказанную им самим.

III

В длинные зимние вечера вдруг захочется петь. С песней время бежит быстрее. И вот в полумраке комнаты кто-то тихо заводит печальный напев голодной зимы:

Песня тянется тоскливо, щемяще, но все-таки она хоть немного отвлекает от тяжелых дум. И уже слышится новая мелодия.

Сначала она чуть доносится из угла комнаты, и кажется, что человек еще не поет, а только настраивается на нужный мотив. Да и многим незнакома эта боевая песня, пришедшая в их далекую лесную глушь с чужой стороны. Ману услышал выделявшийся густой бас своего двоюродного брата Аукусти, когда красногвардейцы дружно подтянули:

У Ману что-то шевельнулось в душе, и он тоже стал подпевать, когда призывно зазвучал припев песни:

Песня росла, ширилась и звучала все сильнее. Ее пели теперь почти все. Кое-кто подпевал тихонько, не зная слов, но красногвардейцы помоложе пели от души, задорно и уверенно. Слова этой новой песни сразу стали для Ману близкими, и песня еще долго звучала у него в ушах. Илона тоже вышла из своей комнатки и остановилась на лестнице послушать. В их доме еще никогда не пели таких песен. Припев повторялся снова и снова, и звонкие, смелые слова наполняли весь дом:

Рано утром красногвардейцы выстроились во дворе. Был получен приказ овладеть большим хутором Кангас и прорвать фронт белых.

Сумрачное утро было заполнено трескучим морозом, мохнатым инеем, отрывистым лаем собак, хлопаньем дверей и скрипом шагов. И во всем этом было что-то бодрящее.

Рота Ялонена тронулась в путь. До хутора было километра четыре. Там на пригорке выстроились дома, окруженные высокими заборами. Издали хутор был похож на большую деревянную крепость. Сразу за хутором вздымался ощетинившийся лес.

Наступление было неплохо подготовлено, и это поднимало в людях боевой дух. Где-то слева уже гулко ухала пушка и строчили пулеметы. Их было по крайней мере три. С левого фланга начала свое наступление красногвардейская рота из Хельсинки. Когда противник сосредоточит на ней все внимание, в атаку пойдут бойцы Ялонена, укрывшиеся пока за большим каменным сараем. Им предстоит напрямик пересечь снежное поле, на котором темнели огромные камни-валуны — вечная помеха земледельцу — да навозные кучи. За ними можно укрыться, лишь бы добежать...

Впереди виднелась длинная стена сарая. В высоком фундаменте строения темнели отверстия — небольшие окошки, которые могут оказаться очень опасными, если там притаились пулеметы. Из-за сарая выступал кусок крыши и угол зеленого хозяйского дома.

Пушка продолжала обстреливать хутор, и уже не раз со двора дома поднимались в воздух клубы дыма и земли. Пулеметы красных строчили по окнам сарая.

И вот пришло время идти в атаку роте Ялонена.

— Вперед, ребята, за мной!

Юкка поднялся и, чуть пригнувшись, побежал вперед. Тут же ринулись в атаку другие, обгоняя его. Сперва бежали цепью по глубокому снегу, но потом все сбилось, перепуталось, перемешалось. Скорее к дому, в укрытие, пока артиллерия ведет огонь.

Рота из Хельсинки уже добралась до крайних строений, и там шла теперь ожесточенная перестрелка. Белые в панике перебегали во двор усадьбы Кангас.

И вот оттуда заговорил белый пулемет. Вовремя заметив опасность, Аукусти бросился к самому склону горы. «Туда огонь не достанет», — мелькнула мысль. Увидев вдруг, как пулеметная очередь подкосила тех, кто добежал до изгороди, Карпакко пригнулся и зарылся с головой в снег. Немного погодя он приподнял голову и огляделся, собираясь бежать до ближайшего забора. Неожиданно где-то совсем рядом раздался душераздирающий крик.

Аукусти обернулся и обомлел. Навстречу ему, покачиваясь, шел человек с обезображенным, окровавленным лицом. Раненый, хватая руками воздух, тяжело повалился на изгородь. Снег под ним начал быстро краснеть...

Все это близко видел и Кавандер. Вначале он будто окаменел, а потом вдруг заорал не своим голосом. Аукусти решил, что Кавандер тоже ранен, но тот быстро вскочил и яростно ринулся вперед, словно убегая от страшного видения.

Карпакко раздумывал. Вообще-то надо бы остаться с раненым и помочь ему, но тогда он отстанет от своих. «Ничего, скоро придут санитары», — решил Аукусти и бросился вдогонку за бойцами.

Темная цепочка наступающих уже растянулась по склону за скотным двором. Аукусти еле поспевал за ними, но вот уже и он оставил позади себя последнюю изгородь.

Высокую изгородь повалили на снег, и тонкие жерди только трещали под ногами красногвардейцев. Впереди крутой подъем на вершину бугра, а там под прикрытием длинной стены скотного двора можно прорваться прямо во двор усадьбы Кангас.

В воздухе неприятно посвистывали пули, словно торопясь рассечь его на невидимые кусочки. Цок-цок... цок-цок... фью...

— Эй, ребята, они драпают! А ну, прибавьте огня! Жми белым на пятки!

Эти решительные слова, прозвучавшие откуда-то слева, подбодрили людей. Тяжело дыша, все дружно поднимались на бугор. Вот кто-то, поскользнувшись, с размаху растянулся на земле.

За углом скотного двора у белых был установлен пулемет. Теперь он молчал. Мужчина в кожаной куртке неподвижно лежал на пулемете, словно хотел прикрыть его.

— А ну-ка посторонись! — сказал Аки и оттащил убитого в сторону. Голова белого пулеметчика запрокинулась в снег.

Аки и Эйкка склонились над пулеметом. Он был сильно поврежден.

— Сломан. Хорошо, что вовремя замолчал, а то бы нам на эту горку не влезть... — сказал Эйкка. — Он бы нас в решето превратил, этот кожан.

И, захватив пулемет, они устремились за своими.

Вбежав во двор, Аукусти увидел там несколько трупов. Какой-то батрак в сермяге лежал на лестнице, поджав ноги. Карпакко перешагнул через него и вошел в дом. Где-то в комнатах истошно плакал ребенок.

В грохоте стрельбы и шуме боя Карпакко не расслышал крика Юкки:

— Не ходи туда, там никого нет!

Аукусти вошел в избу. По всему было видно, что жили здесь зажиточно. Всюду чистота, на полу длинные полосатые половики. Посреди комнаты детская люлька, а в ней надрывался ребенок. Аукусти оторопел: что же с ним делать? Но тут ребенок перестал плакать, и Аукусти быстренько выбежал во двор.

Подошедший вскоре Юкка увидел возле крыльца мрачно стоявших красногвардейцев.

— Там в избе... Взгляни-ка, — проговорил кто-то многозначительно.

Юкка вошел в дом и увидел Миркку, баюкавшую на руках грудного ребёнка. Малыш весь посинел от крика. Между люлькой и окном ничком лежала женщина, верно, мать плачущего ребенка.

Окно было разбито, и холодный сырой ветер колыхал белую занавеску, из-за которой женщина, видимо, выглядывала в окно. Больше не слышно было ни стрельбы, ни шума. Как-то внезапно стало очень тихо.

Мужчины стояли молча, подавленные. Никто из них не знал, чья пуля скосила женщину. Кто застрелил ее? А может, ее настигла шальная пуля?

— Что вы нюни-то распустили, — вдруг грубо прервал молчание Карпакко. — На войне еще и не то бывает.

Бойцы осуждающе посмотрели на Карпакко. Кто-то, наверное, подумал, уж не он ли это и убил ее, кто-то просто отвернулся.

— Черт побери, надо же такому случиться, и еще в нашей роте, — с горечью процедил сквозь зубы Анстэн.

Миркку возилась с ребенком, завернула его в одеяльце и кое-как успокоила. Мужчины вышли во двор.

Карпакко стоял в стороне и курил. Юкка подошел к нему:

— Как же это случилось?

— А я откуда знаю!..

Аукусти не смекнул, что подозрение пало на него, и поэтому буркнул:

— А мало ли они убивают... даже детей.

Юкка отчужденно поглядел на Карпакко, словно не узнавая его...

— Да-да... Если мы будем вот так, невинных людей... — тихо и холодно звучал голос Анстэна.

— Они ведь безоружные... Мать и дитя.

Красногвардейцы собрались в батрацкой избе. Все молчали. Докурив папиросу и бросив окурок в плиту, Ялонен коротко спросил:

— А Карпакко где?

Кярияйнен вышел во двор и позвал Аукусти:

— Зайди-ка в избу.

Только теперь Карпакко догадался, что товарищи считают его убийцей. Он неуверенно взглянул сначала на Ялонена, затем на остальных.

— Я не убивал ее. Нет и нет, черт возьми!

Это была правда, и Карпакко был поражен. Как они могли подумать о нем такое!

— Нет, я ее не убивал... Я просто сказал, что они с нашими вытворяют. А мы чересчур жалостливые, каждого лахтаря готовы оплакивать больше, чем своих.

— Нас же назовут убийцами. И так уж распускают слухи про зверства красных. И теперь речь идет не о лахтарях, а о безвинной женщине.

— Хорошо, хорошо! Но они-то нас не пожалеют. Ни нас, ни наших жен и детей.

За весь вечер Аукусти не проронил больше ни слова. Он курил, изредка бормоча что-то себе под нос. Несколько раз он выходил на улицу, подолгу стоял на одном месте и молча возвращался в избу. Спать он улегся сегодня раньше всех, с наступлением первых сумерек.

Анстэн, тоже долго молчавший, в конце концов тихо сказал, почти про себя:

— Мы, рабочие, и вправду частенько кровь врага жалеем больше, чем свою собственную. Такие уж мы есть. Может, это и есть пролетарский гуманизм?

Старик еще долго раздумывал о случившемся.

В этом доме до них, наверно, счастливо жили. Да и чем тут не житье. А они явились сюда и принесли с собой несчастье. И разве эта женщина — единственная жертва? А кто положил начало бойне? Сенат с его белыми генералами! Какими же глазами Маннергейм посмотрит когда-нибудь на те многие тысячи детишек, у которых по его вине убиты отцы?..

Мысли Аукусти Карпакко были суровее и прямолинейнее:

«Пусть и враг на своей шкуре почувствует, что такое горе и беда. Почему только наши дети должны страдать? Они же без малейшей жалости отнимают последний кусок у наших детей. Выгонят отца с работы, и в семью уже стучится голод и холод. Дети плачут, но все это считается привычным делом. — Карпакко горько усмехнулся. — Еще бы! Ведь они — рабочие выродки. Чего их жалеть. Они и рождены только для того, чтобы страдать. Терпеть и холод, и голод, и оскорбления».

На дворе уже давно стояла глубокая ночь. Мрачная ночь после отгремевшего боя.

I

Прошло несколько дней. Все в роте притихли, молча выполняя приказания. Приумолкли даже Фингерус и Кярияйнен.

Когда они чистят свой пулемет, Тойво всегда возле них. Прищурив один глаз, Кярияйнен привычно разбирает затвор, и это у него выходит быстро и ловко. Фингерус, закатав рукава, стоит рядом. Тойво любуется его крепкими, мускулистыми руками, когда Аки протирает и смазывает части затвора. «Интересно, сумеет ли Кярияйнен так же быстро собрать его?» — думает Тойво.

Да, это он умеет. Части затвора ложатся друг к другу будто сами собой. Раз-два, и готово.

Грозная штука — пулемет. Тойво видел совсем близко, как Аки и Эйкка строчили, из него по белым в бою за хутор Кангас. Сами они распластались на снегу позади санок, установив орудие поперек. Пулемет весь дрожал в руках Кярияйнена. Из ствола непрерывно вырывался огонь. Отстрелянная лента бешено подпрыгивала, струясь на снег змейкой, а Аки подавал новую.

— Смотри и учись, парень, как с этой трещоткой обращаться, — говорит Аки Фингерус Тойво.

И Тойво вертится возле пулемета. Иногда ему разрешают подержать в руках отдельные части пулемета. «Представляю, как вытянется лицо у Илмари Кавандера, когда я напишу ему, что имел дело с настоящим пулеметом. А ведь может случиться, что и мне придется стрелять из него».

Анстэн раздобыл свежие газеты и примостился с ними у стола.

— А ну-ка, посмотрим, что тут Ирмари Рантамала опять пишет? Уж он-то умеет... — Анстэн говорил таким тоном, словно писатель Рантамала его хороший знакомый.

С этими словами старик разворачивает газету «Тюёмиес».

Жесткие волосы Анстэна торчат ежиком, лицо изрезано глубокими морщинами. В такой ответственный момент, когда старик взялся за газеты, его нельзя тревожить, но Фингерус все же решается и заводит разговор:

— Не растолкуешь ли ты мне, Анстэн, кто такие гуманисты, о которых ты давеча говорил? А идеалисты тогда что такое?

Старик откладывает газету в сторону и не спеша раскуривает спою трубку. При этом он поверх очков поглядывает на присутствующих.

— Идеалисты, говоришь? — с некоторым недоверием в голосе переспрашивает он наконец.

— Они, кажется, немного того, свихнувшись? — вставляет Эйкка, оттирая тряпкой с рук смазочное масло.

— Идеалисты, значит... Они прямая противоположность материалистам.... Это сторонники поповской морали.

— Ну, а кто же такие материалисты?

— A-а, это те самые, которые хотят все поровну разделить. Я про них что-то такое слыхал... — Кярияйнен делает вид, что он тоже в курсе дела.

Анстэн уже победно улыбается, предвкушая радость, в глазах его светятся хитрые искорки. Морщинки на лбу и лукавый прищур глаз выдают его внутреннее торжество. Он начинает с достоинством объяснять.

— Ну и серый же вы народ, ребята. Все эти ваши рассуждения, они как... вонючие буржуазные помои.

И Анстэн с жаром говорит о политэкономии, об учении Маркса и Энгельса. В разговоре он упоминает Каутского с Бернштейном.

— А вот с ними я что-то незнаком. На котором берегу реки Ауры они живут? — с серьезным видом вдруг спрашивает Фингерус.

— Много чести тебе будет с ними знакомиться, — сердится Анстэн. Он не любит, когда в таких важных вопросах дурачатся и каламбурят. — Это не простачки из Турку. Мне они тоже лично незнакомы, но я читал их книги. Нас вот теперь много взялось за оружие, поди, около ста тысяч, а знаний у всех маловато.

Анстэн высказывает эти прописные книжные истины неторопливо, словно клубок разматывает. Он сидит, положив ногу на ногу, на коленях — газета, на ней огрубевшие руки. Ботинок у Анстэна рваный, но это не мешает ему горделиво помахивать ногой.

Пулемет уже давно вычищен и собран. Ребята расселись на полу перед плитой и серьезно, с любопытством слушают Анстэна. Лица их ярко озарены пламенем.

— Неужели нас, красногвардейцев, так много? — удивляется Фингерус.

— Так говорят, — подтверждает старик. — У нас есть вера, есть решительность, а вот марксистским духом мы не пропитались. Да и дисциплинка хромает.

— В словах Анстэна много верного, — говорит Аки, уставившись на огонь. — Тут все, как в спорте. Если ты не занимался борьбой, то незачем и на ковер вылезать. Одной силы мало, коли привычки нет. Схватит тебя соперник да как тряхнет, только искры из глаз. Так и в нашем деле. Я, например, целиком поддерживаю Анстэна.

Ману с удивлением наблюдает за красногвардейцами из Турку. Ближе других Ману подружился с Тойво.

Отец часто рассказывал Ману о городских. Говорил, что им легче бороться, потому что они все вместе, на крупных заводах и стройках. Не то что торппари. Тут каждый думает о своем доме, о своем клочке земли, мечтая хоть когда-нибудь стать хозяином.

«Да, это правда, — раздумывает Ману. — Вот и соседский Вихтори скоро станет самостоятельным хозяином». Ходят слухи, что он уже договорился с владельцами усадьбы. Потому-то в последнее время его и не видели на собраниях торппарей. Видать, он сумел заиметь свою торппу в одиночку. Об этом однажды с упреком сказал ему старик Вяхяторппа, хотя Вихтори в общем-то неплохой человек.

Парней же из Турку ничуть не мучила их собственная бедность. Напротив, иной раз они просто хвастались этим и, по мнению Ману, даже слишком. При случае они всегда старались подчеркнуть, что, мол, мы, рабочие, не то, что вы, торппари. Вы только и требуете: подавай вам землю да освободи от отработок. Первое (время Ману казалось, что они говорили совершенно серьезно. Потом он понял, что это просто безобидная шутка. Парни из Турку нравились Ману все больше и больше, и теперь он уже нередко и сам весело ухмылялся при их болтовне.

Часто по вечерам Тойво рассказывал о книгах. Перед самой отправкой на фронт он прочитал одну интересную книгу про гонения на христиан во времена Римской империи. Книга называлась «Борьба за Рим». В пей повествовалось о каких-то готах, отправившихся покорять Рим, великий город. С тех пор как эти дикие готы, пытались покорить Рим, прошло уже более двух тысячелетий...

Тойво описывал Ману готских королей и военачальников. У них были какие-то смешные имена. Запоминались они хорошо, хотя Ману и слышал их впервые: Теодомир, Теодорик, Аларик, Аталарик, Амаласунда, Витигес, Тотилас и наконец Тейя. Он был последним королем и полководцем готов в походе на Рим. Молодой красивый Тейя сражался смело и храбро, был всегда впереди и погиб как воин в горном ущелье, куда готы были загнаны противником. Им пришлось сдаться на милость победителя, и победители разрешили им уйти восвояси. Уходя в свои края, воины-готы высоко на руках несли труп Тейи...

Тойво охотно рассказывает, а красногвардейцы сидят на полу у плиты. Ману слушает, обхватив руками колени. Руки у него большие, обветренные. На нем красный свитер, который застегивается на пуговицы. Но теперь ворот расстегнут, у плиты и без того жарко.

Затем Тойво начинает пересказывать другую книгу, которую он тоже только недавно кончил, — о героической борьбе буров против англичан. Про эту войну слыхал, видать, и Анстэн, раз он поправляет иногда Тойво, а то и дополняет его рассказ.

— Да нет же, в ней именно так говорится о битвах за Трансвааль, — пытается доказать Тойво.

— А я тебе толкую, как все на самом деле было, — настаивает на своем старик. — Это английский империализм хотел подавить независимых буров. И в конце концов он своего добился.

Ману удивленно, с уважением смотрит на старика, для которого вся история за многие тысячелетия яснее ясного, как на ладони. Он употребляет и какие-то странные слова, которых Ману никогда раньше не слыхал.

II

Старик Анстэн уставал больше других. После похода или боя он забирался куда-нибудь в угол и тут же засыпал. Он не вставал даже есть, хотя его всегда будили. Поэтому утром первым бывал на ногах и гремел посудой, ища что-нибудь перекусить. Потом он выходил на улицу разведать погоду.

Несмотря на усталость, Анстэн в любой момент готов был идти, куда прикажут, и терпеть не мог отнекивания и отлынивания. У этого маленького пожилого человека были завидная выносливость и упорство. А так как он любил поговорить, вокруг него всегда толпились люди. Старик порой сбивался в своих рассуждениях, но всегда умело находил выход. В рабочем движении он был верным сторонником эту Салина, которого считал человеком самых решительных действий.

— Это тонкий ход, что Совет народных уполномоченных издал указ о торппарях, — принялся как-то размышлять старик. — Свобода и земля торппарям. Этим указом Совет сразу завоевал на свою сторону торппарей. Теперь-то они, конечно, поддержат народное правительство. Так что лично я считаю, что это был умный ход.

Карпакко сразу же возражает:

— Да как только деревенщина получит землю, она палец о палец не ударит: ей ведь больше ничего и не надо. И, чего доброго, еще станет драться против нас.

Вот увидите. Будет спокойненько стрелять в нас за нашу доброту. Спасибо, дескать, что добыли нам свободу и землю...

Братья Вяхяторппа поражены словами своего двоюродного брата. Мартти весь побагровел от возмущения, а Ману глядел на него так, будто спрашивал: почему ты не встанешь, почему не скажешь этому Аукусти?.. И что он вообще воображает из себя, этот городской родственничек?

Словно в ответ на мысли Ману, Мартти поднялся с места, поставил на стол свою миску и сердито сказал:

— Ты думаешь, мы только за одну землю боремся, раз много о ней говорим? По-твоему, у нас никаких других убеждений и нет?

— Я не думаю, а знаю, — отрезал Карпакко. — Знаю по Энокки, по своему родному брату.

— В таком случае ты ни черта не понял в марксизме. И нечего нас деревенщиной обзывать... — Мартти не на шутку разгорячился. — Да, мы торппари, и не стыдимся этого. А торппарь — это тот же рабочий, если хочешь знать...

Фингерус и Кярияйнен многозначительно переглянулись и, подмигнув друг другу, обернулись в сторону старшего Вяхяторппа. Дескать, тихоня-тихоней, а вон как разошелся!

Ману с одобрением взглянул на брата, потом на Аукусти: знай, мол, наших, и мы сумеем дать сдачи.

Мартти уже хотелось закончить этот неприятный разговор, но у него еще вырвались слова:

— Вот ты что за птица! И еще вечно разводишь споры.

Он произнес это с оттенком презрения.

Сердито хлопнув дверью, Мартти вышел на крыльцо и, опираясь на перила, закурил. После подобных вспышек он должен побыть хоть недолго наедине с собой.

Когда споришь с господами, то в душе не остается такого неприятного осадка. Наоборот, чувствуешь какое-то удовлетворение, что не растерялся и сумел так смачно ответить... Совсем другое дело спорить со своими. Да ведь Аукусти и сам был когда-то торппарем.

Анстэн нашел в газете что-то важное. Это было заметно по выражению его лица:

— Ребята, послушайте, что Рантамала пишет!

— Ну-ка, ну-ка, — Аки попытался взять со стола газету, но старик строго сказал:

— Не трогай.

Подняв указательный палец, Анстэн прочитал заголовок статьи:

— «Рабочий и крестьянин». «Без промышленных рабочих крестьянство было бы в нашей стране беспомощным и жалким. Рабочими руками изготовлены все те многочисленные машины и механизмы, с помощью которых крестьянин выбрался из вековечной бедности. Если бы крестьянин был вынужден изготовлять в своем хозяйстве иголку и гвоздь, оконное стекло, ножи и вилки, посуду, инвентарь, карандаш и бумагу, если бы он сам должен был перерабатывать свою продукцию, готовить из дерева бумагу и пиломатериалы, из овчины делать кожу, а из шерсти пряжу и тому подобное, то он, как первобытный человек, был бы обречен на вечную бедность, темноту и нищету...»

Кто-то хмыкнул, собираясь возразить, но старик повелительно сделал рукой запрещающий жест.

— Не мешайте, — сказал он и с пафосом продолжал: — «Своим трудом и потом рабочий создал основу для настоящего и будущего развития крестьянского хозяйства. Всюду на заводах льется рабочий пот, чтобы помочь крестьянину, облегчить его жизнь и труд. Промышленный рабочий одевает крестьянина, обувает, мастерит для него часы, сворачивает папиросы и сигареты. Нет в жизни крестьянина момента, когда бы он не пользовался плодами труда и крови рабочего. Нет той минуты, когда бы рабочий наших заводов и фабрик не облегчал участь крестьянина, подталкивая его вперед. И никакие небесные силы не в состоянии сделать для крестьянина того, что делает для него рабочий».

Старик оглядел присутствующих и серьезно произнес:

— Далее Рантамала говорит о том, что глупо поступают сейчас многие крестьяне, предавая своих братьев-рабочих и переходя на сторону белых.

Мартти к тому времени уже вернулся в избу и внимательно прислушивался к разговору.

— И рабочие туда же уходят, — вставил он.

— Да, это верно, — ответил Анстэн. — Но Рантамала говорит здесь о крестьянах, и вот что он пишет в конце: «Объясните вы финскому крестьянину, чтобы он не убивал своего друга и брата, товарища по труду и лишениям. Чтобы не губил свою опору и надежду. И чтобы вечно помнил: предашь друга — изменишь чести, и тогда в твой дом заползет ночь и покроет тебя позором».

Слова эти доходили до ума и сердца, глубоко западая в душу. Это было видно по глазам. После короткого молчания Мартти спокойно, беззлобно заговорил:

— Конечно, тут все правильно сказано. Но ведь и то верно, что крестьянин кормит рабочего. Руками и потом мужика добыто все то, что рабочий ставит на стол для себя и своей семьи.

— Безусловно, — поддержал его Анстэн. — Это точно, хотя об этом не всегда помнят...

Ману не вступал в разговор, но каждое услышанное слово давало свежие всходы в его отзывчивой, юной душе.

Пот рабочих льется где-то там в городах, в жарких цехах заводов и фабрик. А здесь Ману уже повидал, как рабочая кровь обагрила белый снег. Она была пролита за победу народной власти, а значит, и за свободу торппарей.

Фингерус и Мартти стояли рядом. Желая загладить неприятный разговор, Аки попытался свести все к шутке:

— Так что, брат, деревенщина тоже нужна, хоть это и несознательный элемент. Вот и писатель об этом пишет...

Мартти уловил шутливый тон Аки и ответил ему в том же духе, помахав перед носом Фингеруса своим костлявым кулаком:

— Ну, ты это брось, или не слышал, про что тут читали...

В тот же миг Аки ухватил Мартти сзади, и они померились силами. Мартти упирался, широко расставив ноги, в его, суховатом на вид, теле была и сила, и твердость, но Аки, кроме этого, обладал еще умением и хваткой настоящего борца. Он держал Мартти, словно в тисках. Тот напрягался каждым мускулом, но вот ноги его оторвались от пола и смешно промелькнули в воздухе, когда Аки поднял его на плечо, а потом с силой опустил на скамью, так что та даже затрещала.

— Кончайте, ребята, — сказал Ялонен. — Скамейки-то хоть не ломайте.

— Вот как мы с этими торппарями расправляемся, — засмеялся Аки и под общий смех спросил у Карпакко: — Не так ли, Аукусти?

Все это было простой шуткой. Силачи — обычно люди веселого нрава. Таким добряком был и Аки Фингерус, один из самых славных красногвардейцев Турку.

Теперь и Ялонен вмешался в разговор. Как правило, его слушали не перебивая:

— Напрасно вы тут спорите и копья ломаете. Ведь борьба идет за свободу для всех. Человек рождается свободным и в рабочей лачуге, и в хибаре торппаря. И никому не дано права сделать человека рабом. А у нас как получается? Дети трудового люда уже с самых ранних лет вынуждены работать. Ему бы в школу ходить, а его приводят на завод и ставят к станку. Так было со мной и с Тойво. Когда ты к нам на верфь пришел? Да, правильно, два года назад, а теперь тебе пятнадцать. И не мать в этом виновата, нет. Когда умер отец, то она осталась одна с тремя детьми и слепым стариком свекром. Потом нелепо погиб Тенхо, старший сын. Ни пенсии, ни помощи ниоткуда. Одна дорога — работать. Это и есть капиталистическая кабала. Против нее мы и поднялись теперь с оружием в руках. В Тампере ведь тоже завод к заводу теснится, и именно там работает особенно много детей и женщин. Эти фабрики — настоящие мельницы, выжимающие пот...

А на окраинах страны что делается? Там и по сей день хозяин может отхлестать вожжами батрака или служанку. Их ведь даже за людей не считают. Как и детей, рожденных в безотцовщине. А разве они виноваты в том, что появились на свет вне брака? По церковной морали — да, а по нашей — нет.

Кто-то возле печки попытался вставить какую-то фразу, но Анстэн сердито посмотрел в ту сторону:

— А ну-ка там, потише...

Юкка продолжал говорить чуть хриплым голосом:

— А каково в деревнях? Сколько приходится вкалывать детям торппарей? Только за то, что живут на хозяйской земле. Жить-то живут, но земли так мало, что она не может их всех прокормить. Вот и приходится наниматься к хозяину на работу.

Юкка оглядел красногвардейцев. Все слушали сосредоточенно.

— А когда хозяин продает землю и лес лесопромышленникам, заодно продаются и торппы. Но промышленнику они не нужны, и он сгоняет торппарей с обжитых мест. Торппы пустеют, разоряются, люди вынуждены идти по миру, искать себе работы в городе. Нас, рабочих, обзывают лентяями. А почему? Я вот думаю, потому что фабриканты богатеют не так быстро, как им хотелось бы. В Швеции, говорят, можно разбогатеть скорее. Вот их и бесит, что где-то кто-то огреб больше. Поэтому-то они и обзывают нас, рабочих, лодырями и бездельниками.

Ману видел, как Илона несколько раз прошлась взад и вперед. Вот она опять поднялась к себе в комнатку и вскоре вернулась, одевшись потеплее. Ману тоже оделся и вышел на крыльцо. Вместе они направились погулять. У них были свои, очень личные разговоры, и им надо было так много сказать друг другу.

Проходя в воротах мимо часового, Ману и Илона немного смутились.

I

Юкка лежал на стульях возле печки рядом с Карпакко. В комнате было тихо. Слышалось только ровное дыхание спящих да монотонное тиканье старинных стенных часов. «Надо бы письмо домой написать», — подумалось Ялонену.

Ночью все проснулись от жуткого крика и испуганно повскакивали. Крик раздался из того угла, где спали старик Анстэн и Кавандер. В темноте слышалось прерывистое дыхание и взволнованный, задыхающийся голос:

— Стреляйте же, сволочи!.. Чего тянете?!

Так мог кричать только человек, доведенный до крайнего отчаяния. Потом послышались тяжелые вздохи, какая-то возня, словно кто-то боролся в темноте, и приглушенный плач.

— Зажгите лампу, — сказал Юкка.

Ману нащупал лампу и зажег ее. И когда слабый огонек осветил комнату, все увидели Кавандера сидящим на постели. Он тревожно оглядывался и вздрагивал, волосы его были взъерошены, а глаза, расширенные от ужаса, казались почти круглыми, Анстэн держал его за руку, уговаривая:

— Успокойся, дружище... Успокойся...

Вид у Кавандера был страшный. Он дрожал каждым мускулом, а глаза лихорадочно бегали. Взгляд был тупым, бессмысленным. Казалось, им владеет одно желание — спрятаться куда-нибудь.

— Кончайте скорее... не мучайте! Чего тянете? — произнес Кавандер, с трудом выдавливая из себя слова, уже потише.

Внезапно он вырвался из рук Анстэна, схватил одеяло и натянул его до самых глаз.

Карпакко и Фингерус поднялись со своих мест и босиком по холодному полу прошлепали к Кавандеру. Тот следил за ними с неописуемым ужасом. Потом вскочил на ноги и рванулся к двери, но его силой удержали:

— Что с тобой?.. Успокойся... Успокойся...

— Эмели, это же мы, свои... Или не узнаешь?

Знакомые голоса подействовали на Кавандера успокаивающе. Его уложили в постель, и он неподвижно лежал на спине, уставившись в потолок. Дышал он по-прежнему тяжело, но уже не дрожал... Приступ кошмара стал понемногу проходить.

Время от времени красногвардейцы с тревогой поглядывали на Кавандера: «Чего ему там мерещится?» В конце концов было решено, что Кавандера следует отправить с кем-нибудь в Турку.

— Может, ты поедешь? — обратился Юкка к Карпакко. Тот охотно согласился.

Кайя сидела одна возле остывающей плиты. Ребята уже спали, а она штопала Юкке шерстяные носки. В кругу желтого абажура, подвешенного под самый потолок, жужжа, металась муха. «Откуда она взялась в зимнее время?» — подумала Кайя. Тень от мухи скользила по потолку темным пятном. Широким большим кругом отбрасывалась и тень от абажура.

Кавандеры жили в этом же доме, внизу, под ними. Беднягу привезли вчера с фронта домой. У него с головой не все в порядке. Как это ужасно! Значит, там нелегко, хотя Юкка и пишет, что все хорошо... Карпакко заходил вчера передать от него привет и тоже сказал, что Юкка жив-здоров. При этих словах Кайя усмехнулась. Уж она-то знает, что у Юкки, конечно, частенько покалывает в груди, как и дома.

Кайе было жаль семью Кавандера. Несчастный! Как откроет рот, так и понес какую-то чушь, а иногда — подумать только! — говорит, что побывал в аду.

Карпакко обещал еще зайти к Ялоненам за бельем и за теплыми носками для Юкки. Он просил привезти это. «Вы только соберите, а уж я-то довезу, — смеялся Карпакко. — С оказией дойдет и письмо».

Вот Кайя и просидела целый вечер, собирая мужу белье и штопая носки. Потом она придвинула стол поближе к плите, чтобы было потеплее, и принялась за письмо.

«Дорогой Юкка. Привет тебе от всех нас. Мы все здоровы и живем неплохо. Только бы вы там выдержали. В штабе нам сказали, что если будет туго, то нас переведут куда-нибудь в безопасное место. У Кавандера дело плохо. Жалко и его и Ауне. Куда она теперь с детьми денется, если Эмели не поправится?.. Вы-то хоть бы в живых остались. Мы ждем каждый день вестей с фронта, но новости пока не радуют...»

Кайя еще о многом написала. Рассказала, что с продуктами теперь стало получше. Но ни словом не обмолвилась о том, что каждый вечер она молится за него и за всех них. Юкка этого не любил.

Айни, наверно, тоже пишет сейчас письмо своему Яли, да и многие другие жены пишут. Только Эстери Карпакко на этот раз не надо писать. Она и так наговорится со своим Аукусти. Рэте тоже не надо писать писем, потому что ее Энокки не пошел на фронт.

Еще вчера женщины с их двора зло. издевались над Рэтой. Та приходила по делам в Раунистула, и Кайе даже сейчас неловко вспоминать, какой шум и крик поднялся во дворе. Женщины кричали, как на базаре, а уж язычки-то у них острые.

Но и Рэта за словом в карман не полезет. Она тоже кричала на весь двор:

— Пусть идут те, кому хочется. А мой Энокки не такой, он со всякими негодяями не водится!

— Вот-вот! Уж ты-то своего Энокки от всех бед сбережешь. Посади его лучше себе под юбку, — насмешливо кричала в ответ Эмма Оваскайнен.

— И сберегу, и не пущу его никуда. Мой Энокки не хуже других. Мужчина как мужчина, такой же, как и все.

— Мужчина!.. — презрительно фыркнула Эмма. — Тоже мне мужчина... Тьфу, только и есть-то мужского, что штаны. Ему бы юбку носить, твоему Энокки!

— Юбку! Ишь ты... Это вы все от зависти кричите. Энокки вам как бельмо на глазу. А все потому, что Энокки умеет держаться, а не лезет в драку, как ваши петухи...

— Охо-хо!.. Энокки умеет!.. Да сказать ли тебе, что он умеет?

— Скажи ей, скажи, — подзадоривали Эмму женщины, обступившие их с Рэтой.

— Сказала бы, да не стоит. А то Рэта, чего доброго, разнюнится. Или еще побежит жаловаться своему Энокки...

— И побегу. И он вам еще покажет...

Кайя отложила письмо в сторону, решив дописать его завтра.

В душу Айни понемногу стала заползать тревога.

Уже с осени Айни частенько со страхом задумывалась над тем, что же будет, если она останется одна. «Как я буду жить без Яли?»

Столько лет промучилась одна с ребенком. Ей казалось, что новой разлуки она не перенесет. Но расстаться пришлось, и именно тогда, когда жилось так хорошо и дружно. После рождения второго ребенка Яли стал особенно внимательным и заботливым. И вот его нет дома уже много недель, и Айни чувствовала, как в ней нарастает гнетущая тоска. В голову лезли всякие мысли.

Снова и снова Айни перебирала в памяти все, что они пережили вместе с Яли. Воспоминания доставляли хоть какое-то облегчение, и не было вечера, чтобы она не вспомнила о муже и их прежней любви. Только сейчас она по-настоящему оценила, каким большим счастьем было для нее жить вместе с Яли и как сильно она его любит. Особенно остро это чувствовалось теперь, когда его не было с ней. Айни даже упрекала себя за то, что не умела ценить свое счастье, когда Яли был рядом, когда он каждый вечер приходил с работы домой. Тогда это казалось таким привычным. Думалось, что же тут особенного? А теперь... Айни всегда любила Яли. Но именно теперь она по-настоящему полно ощутила свою любовь, когда по вечерам упорно ждала Яли домой, зная, что сегодня он еще не придет... Зато всегда оставалась надежда на завтра.

Айни теперь часто бывала у родителей Яли на Корппола-горе. Старики Висанены помогали ей присмотреть за детьми, да и вместе им было веселее. Айни возилась с ребятишками и старалась шутить, тая ото всех свою грусть, но Ялонены отлично понимали, отчего у невестки такие печальные глаза.

Айни слышала, что Карпакко приехал на побывку домой. И сегодня она просидела целый вечер у Эстери, ожидая Аукусти, ушедшего куда-то по делам. Ей бы уже пора к старикам, в муммола, как дети называли дом бабушки, от слова «муммо» — бабушка. Скоро надо детишек укладывать в постель, но уходить не хотелось. Айни нужно повидаться с Аукусти, расспросить его обо всем и самой, своими ушами услышать, как там Яли и скоро ли они вернутся домой.

Но Аукусти задерживался. «Куда же он запропастился?» — удивлялась и Эссу. Ведь сегодня они собрались погулять.

— Куда?

— В Рабочий дом.

— А что там сегодня?

— Вечер должен быть. И танцы.

— Танцы во время войны? — удивленно переспросила Айни.

— А что такого, — засмеялась Эстери. — Молодые любят потанцевать и повеселиться даже во время войны.

Эстери старательно наглаживала платье. Она была изобретательна на выдумки, и большая мастерица перешивать старое на новый лад. Эссу взмахнула в воздухе отглаженным платьем, и Айни не могла не похвалить искусную рукодельницу. Эссу это было так приятно, что от удовольствия у нее даже порозовели щеки. Обновка нравилась ей и самой: перелицованное старенькое синее платье выглядело совсем недурно в сочетании со вставкой из серой шерсти.

Айни наряды в последнее время совершенно не интересовали. Она думала только о Яли. Эссу, конечно, легче, она всегда может быть уверена в своем Аукусти. А Яли не такой, он не похож на других. И как на грех девушки заглядываются именно на таких парней, как Яли, — веселых, красивых, общительных. Айни знала об этом и в душе даже гордилась тем, что у нее такой интересный муж. Правда, это же доставляло ей и огорчения. Особенно когда Айни видела, как забавно Яли умел смешить девушек и как весело они хохотали, собравшись вокруг него в Рабочем доме. Айни ревниво замечала, что молодые женщины поглядывали на Яли лукаво, а щеки у них невольно рдели. В такие минуты Айни откровенно ревновала своего Яли ко всем и ко всему на свете. В такие минуты она готова была уйти из Рабочего дома и увести с собой Яли, чтобы он улыбался только ей одной. Но Айни старалась не показывать своей ревности, и тогда она завидовала Эстери, что ее Аукусти — человек совсем иного склада, серьезный и даже чуть грубоватый. Эстери никогда не придется его ревновать.

Догадливая Эстери словно прочитала мысли Айни и неожиданно для нее проговорила:

— Да ты не беспокойся. Никуда твой Яли не денется.

При этих словах Эстери бросила на Айни испытующий взгляд, как бы предлагая ей поделиться думами и раскрыть свою душу, но тут же сама перевела разговор на другое.

— Слушай, Айни, а может, и ты пойдешь с нами?

— Нет. нет.

— Знаешь, одолжи-ка мне тогда свой голубой шарф. Тот, с серыми кистями.

Эстери любила пощеголять нарядами, и платья Айни были ей впору, хотя та и была чуточку повыше ее.

Свисавшие на лоб завитушки делали Эстери похожей на девчонку, придавая ее круглому лицу мягкое доброе выражение. Эссу была сегодня в хорошем настроении, и улыбка то и дело озаряла ее лицо.

— Правда, дай мне на вечерок свою шаль. Только принеси ее, пока Аукусти не пришел. Раз своей нету, так хоть в чужой покрасуюсь.

Айни ушла на свою половину и пробыла там довольно долго.

За это время Аукусти вернулся домой, и Эссу успела шепнуть ему на ухо:

— Не рассказывай Айни ничего такого про Яли, если что и было. Девка и так нервничает, извелась вся.

— А что мне рассказывать, — буркнул в ответ Аукусти.

Вскоре пришла Айни. Они пили кофе и беседовали. Аукусти рассказывал, как им живется на фронте. Айни интересно было узнать новости про Яли и Юкку, своего брата.

— Ходите ли вы там на танцы? — вдруг спросила Айни.

Эссу многозначительно взглянула на мужа, мол, не оплошай, помни, что я тебе говорила. Аукусти сидел, облокотившись о стол и обхватив голову большими ладонями. Потом он резко откинулся на спинку стула и обозленно заговорил:

— Иногда случается и потанцевать... Когда белые заводят свою музыку. Только охота быстро отпадает, да и ноги можно потерять... У милиционера Туулиахо, например, охота уже отпала. Не танцуется, я думаю, больше, и тому парню из Хельсинки, которому пуля угодила в мягкое место, как раз пониже спины... Или вот еще Ярвинен. Ярвинена-то вы, наверно, знаете?

Еще бы. В Турку многие хорошо знали красивого, стройного парня. А теперь он лежит, тяжело раненный, и возможно, ему придется навсегда распрощаться с ногой.

Время клонилось к вечеру, и Эстери с Аукусти пора уже было идти в Рабочий дом. Аукусти недовольно смотрел, как Эстери, стоя перед зеркалом, повязывала большую шерстяную шаль Айни.

— Что за привычка... — раздраженно проговорил Аукусти.

— Какая привычка? — переспросила Эстери.

— А такая, что вечно надо тянуть на себя что-нибудь с чужого плеча. Подумают еще люди, что у Аукусти Карпакко баба вечно в чужом ходит. И мужа заодно ругнут, мол, одну жену одеть не может...

— Как это, между прочим, и есть, — бойко вставила Эстери и задорно подмигнула Айни. — А оттого, что люди языками чешут, у меня голова не болит.

— Ну, ладно, ладно, пошли, пока не рассорились.

— Пошли, я готова, — отозвалась Эстери и повисла на руке у Аукусти.

Айни было с ними по пути, и они втроем спустились с горы. На развилке дороги Айни распрощалась с четой Карпакко и направилась на Корппола-гору. Эссу и Аукусти быстро и дружно зашагали к Рабочему дому, как, бывало, раньше, в старые мирные времена.

— А ведь и правда, — ухватилась Эстери за начатый разговор. — Вы, нынешние мужья, женам и нарядов-то купить не можете.

— Нынешние мужья, — передразнил ее Аукусти. — Тебе этого не понять, что ваши нынешние мужья делают и какой ценой. А если бы понимала, то не болтала бы глупости.

— Да ладно тебе, любишь ты поворчать...

— Сама и виновата, вечно зубоскалишь. Лучше подумала бы... что станут надевать на себя вдовы и сироты, когда кончится эта война. Кто о них позаботится? А мы как-нибудь обойдемся. Если живы будем. А если нет, так и нарядов не надо...

Эстери примолкла. Внезапно ей пришла в голову страшная мысль. Действительно, ведь ее Аукусти тоже может не вернуться. Что же тогда? Она покрепче прижалась к мужу и испуганно взглянула на него, тоже заметно взволнованного разговором. Меховая шапка Аукусти была надвинута на левое ухо. Вечер был морозный, и уши пощипывало.

Танцев в Рабочем доме сегодня не было. Завтра состоятся похороны красногвардейцев, погибших на фронте. Вечер поэтому был отменен.

II

Их было шестеро, в шести гробах. Шестеро мужчин с синевато-бледными лицами.

Аукусти пришел на похороны вместе с Эстери. Двоих из погибших он знал. Похоронная процессия двинулась от холерных бараков. Прилежащие улочки и больничный двор были забиты людьми, пришедшими проводить бойцов в последний путь.

Двинулись молча, очень медленно. Провожающие скорбили по усопшим, отдавая последнюю дань уважения родным, близким, друзьям... Иные просто пришли проводить товарищей — знакомых или незнакомых — какая разница? Погибшие выполнили до конца свой долг и уснули вечным сном. Их покой уже ничто не потревожит, и они уже больше ни о чем не узнают. Но зато они познали, как умирают за идею, как за правое дело жертвуют собственной жизнью. Эти шестеро красногвардейцев сложили свои головы где-то на севере или на Аландах.

Аукусти было жаль товарищей. И себя немного тоже. Ведь может статься, что и ему предстоит скоро этот скорбный путь, в таком же вот грубовато сколоченном гробу.

Где-то здесь поблизости на кладбище лежит и Туулиахо. Было как-то неприятно и странно сознавать, что тот самый Туулиахо, с которым еще пару недель назад они хлебали из одной миски и вместе брели по колено в снегу, лежит теперь в мерзлой земле. А могло бы быть и наоборот. Могло бы случиться, что он, Аукусти Карпакко, лежал бы сейчас в гробу, а Туулиахо провожал бы его в последний путь.

Карпакко попросили сказать на могиле несколько прощальных слов от имени фронтовых товарищей. Не привыкший к речам Аукусти обдумывал, чтобы ему сказать, и ему казалось, что они приближаются к кладбищу слишком быстро. Мелкими хлопьями сыпал снег, тихо ложась на землю. Это действовало успокаивающе. «Природа делает торжественными даже такие скорбные минуты», — подумал Карпакко.

Народ все прибывал, и за_ церковной оградой стало тесно от людей, плотным кольцом обступивших открытые могилы. Красногвардейцы выстроились в почетном карауле. Сняв шапки, товарищи говорили последнее «прощай» павшим бойцам.

Аукусти напряженно всматривался в молодые кладбищенские сосенки, словно изучая их, а они стояли вокруг него строгие, запорошенные, склонив под тяжестью снега свои игольчатые лапы. Этим соснам шуметь еще и тогда, когда в памяти людской уже сотрутся имена тех, кого сегодня предают земле.

«Нет, — возразил Аукусти своим же мыслям. — Нет, они не будут забыты никогда». Вот об этом он и скажет.

Сейчас говорил паренек лет пятнадцати. Одет он был в суконную серую куртку, и на его жесткий ежик волос тихо падали снежинки. Дрожащим от волнения голосом мальчишка рассказывал о своем отце и его боевых товарищах, жизненный путь которых оборван белыми пулями. Женщины нервно кусали вздрагивающие губы, сжимая в руках носовые платки.

И вот наступила очередь Карпакко. Он посмотрел на верхушки сосен, перевел взгляд на свинцовое небо, словно ища там нужные слова. С минуту он помолчал, потом встал потверже на мягкий песчаный холмик и тихо, неторопливо сказал:

— Дорогие товарищи, родные и друзья тех, кого мы сегодня хороним.

В этот момент он увидел, как какая-то сгорбленная женщина незаметно отделилась от толпы и побрела прочь. Плечи ее вздрагивали. Аукусти смотрел на эту женщину, пока она не скрылась за соснами между могил.

Карпакко говорил вначале не очень связно, но голос его крепчал, становясь все более уверенным.

— Когда месяц назад мы уезжали из Турку, мы и представить не могли, что борьба потребует от нас таких тяжелых жертв. — Аукусти бросил взгляд на гробы, поставленные в ряд, оглядел безжизненные лица, которые тоже словно прислушивались к его словам. Глубоко вздохнув, Карпакко продолжал: — Мне запомнились слова, только не помню чьи, что мы боремся ради счастья наших детей. Так оно и есть. Для них мы хотим создать Суоми, где бы всем хватало тепла и хлеба. И тогда трудовая Финляндия вспомнит добрым словом своих борцов: и тех, кого мы сегодня хороним, и тех, кто сегодня сражается там, на севере. Прощайте, товарищи. Мы вас не забудем.

Последние слова прозвучали совсем тихо. Аукусти потоптался еще немного на месте, потом низко поклонился и отступил на несколько шагов. Женщины с венками посторонились, пропуская его. Одна из них взглянула на Аукусти с явным изумлением: «Скажите, пожалуйста, как красиво умеет говорить этот грубоватый Карпакко. Очень красиво». Аукусти стоял, сурово сжав губы. В этот момент из-за сосен появилась женщина, отходившая в сторону. Побыв одна, наедине со своим горем, она успокоилась. Женщина никому не хотела показать свои слезы. Горючие вдовьи слезы.

Вернувшись с похорон, Илмари положил трубу на скамеечку под вешалкой и украдкой посмотрел на отца. Тот сидел к нему спиной и глядел в окно. Словно ощутив на себе взгляд Илмари, отец отвернулся от окна и встал.

Обратив на сына свой тяжелый взгляд, Кавандер подошел к Илмари и мрачно спросил:

— Где ты был?

— Играл в оркестре...

— Ах вот как, ты играл...

Отец потянулся, чтобы схватить Илмари за вихры, но тот ловко вывернулся. В словах отца и во всем его облике было что-то пугающее.

— Для кого же ты играл? Для них?!

Злоба еще больше исказила лицо Кавандера. Парень растерялся, не зная, что ответить. Он подумал, что отец имеет в виду погибших красногвардейцев, и неуверенно ответил:

— Да, для «их.

— Ах так, для них...

Отец снова и на этот раз гораздо решительнее двинулся к Илмари, но тот опять увернулся и бросился в дверь. Он не имел ни малейшего желания испытать на себе тяжелые отцовские кулаки. И только тут Илмари догадался: отец, наверное, думает, что они играли для белых. Поэтому так и разозлился.

Илмари бродил по двору, не смея войти в дом. Отец занял свое прежнее место у окна и мрачно смотрел на улицу. В такие минуты ему бесполезно что-либо говорить.

Илмари жалел отца и немного побаивался его. Чаще всего тот сидел на одном месте, тупо, молчаливо уставившись в окно. Но иногда на отца находили приступы ярости, и в такие моменты он всегда набрасывался на Илмари. Мать и маленькую сестренку отец никогда не трогал.

III

— Ничего, еще несколько таких похорон, и они образумятся. Тогда кончится вся эта дурацкая возня...

Кухмо поднялся из-за стола, оставив недопитым свой кофе и бросив в кресло газету. Он подошел к окну и остановился, словно залюбовавшись чудесным зимним видом, открывающимся в парк. Но на самом деле он продолжал развивать в уме свою недосказанную мысль. «Во многих рабочих семьях теперь задумаются. Отец-то в могиле, а как же мы?.. Так вам и надо».

Кухмо усмехнулся и от удовольствия потер руки. Арениус зажег сигарету и вопросительно поглядел в сторону Кухмо, ожидая, что тот еще скажет. Уж очень неожиданно он оборвал свой разговор и встал из-за стола. Но Кухмо только молча смотрел на зимний сад, не замечая его красоты, и улыбался своим мыслям.

Этот господин из Хельсинки доводился Арениусам родственником — он был шурином коммерции советника. Вчера он совершенно неожиданно прибыл сюда, на дачу Арениусов, находившуюся в живописном местечке неподалеку от Наантали. У Кухмо было гладкое, холеное лицо и светлые волосы. В аристократической среде он считался хорошим знатоком в военных вопросах. Весь вчерашний вечер и все утро он рассказывал Арениусу о событиях в Хельсинки.

— Так что тебе бояться нечего. В Хельсинки есть шишки покрупнее, но их и то не тронули, — сказал вчера Кухмо.

«Нечего бояться, — подумал Арениус. — А чего же ты сбежал сюда? Свалился как снег на голову, даже не предупредив. И еще нарушил мой покой на даче, хотя я приехал сюда специально поправить нервы».

Газета «Сосиалисти» поместила длинный отчет о похоронах погибших красногвардейцев. Остальные газеты не выходили, и поневоле приходилось просматривать эту рабочую газетенку.

— Хорошо, коли образумятся, — поддержал Арениус мысль Кухмо. — Кончилась бы тогда эта нервотрепка.

Арениус чувствовал, что нервы у него начали сдавать. Он понял это еще в тот день, когда красногвардейцы приходили к ним искать оружие. Трое пожилых мужчин заявились в дом и приказали сдать все имеющееся оружие. Правда, они извинились за беспокойство, мол, что поделать — таков приказ. С тем они и ушли.

Однако этот случай до сих пор злит Арениуса. «В своем собственном доме нет покоя, — возмущался он. — А что будет, если еще узнают, что я осенью участвовал в многочисленных совещаниях, проводившихся белыми в Сяннясет и в Хельсинки, в Ритарихуонэ?»

Здесь на даче, в одиночестве, нервное напряжение ощущалось еще острее. И днем, и ночью один-одинешенек в огромном доме. Дворник со своей семьей жил отдельно, в маленьком флигеле за разросшимся садом.

Арениус и раньше частенько приезжал сюда один. В прошлые годы ему это даже нравилось. Но теперь совсем другое дело. Жизнь переполнена тревожными слухами, а кое-кого из господ эта красная сволочь уже отправила на тот свет. У них разговор короткий. Напуганный слухами, Арениус нередко вскакивал по ночам с постели и настороженно вглядывался в темные окна. Но кругом было тихо. Припорошенный свежим снегом, спал старинный парк, а в комнату струилось сумеречное безмолвие февральской лунной ночи. Иногда днем, когда Арениус встречал около дачи незнакомых людей, его невольно охватывала боязливая дрожь.

— Знаешь, как промучаюсь всю ночь без сна, то потом мне мерещатся всякие ужасы. Особенно почему-то под утро. Вот и нынче тоже. Будто бы в том месте, где ты сейчас стоишь, в углу под фикусом, торчала чья-то нога. Ей-богу. Вижу — стоит обрубленная страшная нога. Ужас какой-то, тьфу. И главное, мне показалось, что это моя собственная нога. Проснулся весь в холодном поту и давай ощупывать свою ногу — на месте, чувствую, но затекла... Наверно, неудобно лежал...

— Брось чепуху молоть. — Кухмо уже поднадоели эти рассказы про ночные кошмары. — Не лучше ли тебе все-таки вернуться в Турку?

— А что я могу поделать, если мне все время чудятся ужасы. Иногда даже посреди бела дня.

— Одевайся и пошли погуляем. Это тебя освежит.

Через несколько минут они появились на крыльце дачи в пальто, подбитых мехом.

В эти дни зима особенно щедро выставляла напоказ свою красоту. Природа проделала поистине ювелирную работу, сотворив сказочно белый мир тончайших кристаллов, в которых переливались озорные солнечные лучики.

Большой рыжий пес крутился у господ под ногами, радостно виляя хвостом. Его звонкий лай далеко разносился по пустынному парку... Покрутившись возле людей, пес вдруг бросался в сугроб и начинал яростно скрести лапами, поднимая снежную пыль.

От нетронутых сугробов веяло холодом. Особенно это чувствовалось в тени, когда ускользало прочь хотя и яркое, но негреющее солнышко. Снег казался там синеватым, а сам воздух был словно просеян через тончайшее сито и весь напоен морозной свежестью.

— Мне что-то холодновато, — сказал Арениус и поежился. Дойдя до конца дорожки, они повернули обратно и направились к дому. Вскоре они уже сидели за обедом в теплой кухне, и Кухмо продолжал рассказывать про Хельсинки, про «большой свет». После обеда пили кофе с коньяком, приятно согревающим тело. Арениус сразу оживился, повеселел.

— Хоть бы парни скорее вернулись из Германии. Когда же они прибудут, ты не знаешь? — нетерпеливо спросил он у Кухмо.

— На этой неделе должны быть в Ваазе.

— Надо бы и нам податься на север, — вдруг воодушевился Арениус. — Там по крайней мере можно бы действовать. А здесь сидишь, как мышь в норе. — Коньяк заметно придал ему бодрости и смелости.

— Погоди, придет еще и наше время, — успокаивал его Кухмо, которого теперь больше интересовали дела будущего.

— Надо бы договориться с Германией и развязаться с Россией. От Германии мы находимся, правда, на почтительном расстоянии, зато она была бы для нас вполне надежной опорой. Держались бы за немцев, а дела в стране вершили бы на свой лад.

— Ну, это еще как сказать, — усомнился Арениус. Он уже прослышал об одном тайном торговом соглашении с Германией. Сделку заключил Хельт, крупный делец, но заключил не по доброй воле, а по принуждению. По этому соглашению Финляндия оказывалась в экономической зависимости от Германии, а вся торговая политика исходила из выгод германской стороны, потому что Германия диктовала финнам свои условия. Именно это и беспокоило коммерции советника.

Кухмо был того же мнения, но утешал Арениуса тем, что пока еще говорят пушки. Пусть они доделают свое дело, а потом в игру вступят деловые люди. Тем более что в военных вопросах немцы знают толк. А потом, после войны, наступят другие времена, и другие люди продиктуют тогда свои условия.

— Да, сейчас говорят пушки, — рассуждал Кухмо, — Ведь кое-кто из военных думает, что он действует по своей воле, а на самом деле выполняет лишь чьи-то приказы. Решают за него другие. Военные действуют только по указке. Взять хотя бы того же Маннергейма. Сейчас он герой, и рубит и колет. Воюет он неплохо, но до поры до времени — пока ему велят и пока он нужен другим. И ни капельки больше.

— Ну-у, кто их знает, — неуверенно протянул Арениус. — Про того же Маннергейма говорят, что он царский шпион и ярый монархист, из бывших дворян Лоухисаари.

— Да, это так, — согласился Кухмо.

Они выпили еще по рюмочке коньяку, и господин из Хельсинки многозначительно повторил, выразительно поводив указательным правым пальцем перед самым носом Арениуса:

— Ни тютельки больше. Попомни мои слова.

Арениус был раздражён. Его злило буквально, все и особенно то, что Алма-София уехала куда-то. Чего доброго, еще перешла на сторону красных. Злило его и то, что Бруно не попал в Ваазу, а скрывается неподалеку от Турку. Одно и было утешение, что хоть Армас со своими, с егерями.

Кухмо говорил почти без передышки, и Арениусу показалось, что этому конца не будет. Он, правда, слушал, но думал о другом, о своем. Поглядывая недоверчиво на незваного гостя, он, например, размышлял:

«Интересно, зачем ты сюда пожаловал? Сидел бы у себя в Хельсинки, раз там так хорошо. Сам же говоришь, что сейчас там люди позарез нужны». Кухмо тем временем развивал дальше свои мысли:

— Рабочие волнуются. Не надо бы напрасно раздражать их постоянными притеснениями. В наше время требуется больше гибкости.

— От кого?

— От вас, от капиталистов.

Кухмо прошел к окну и заглянул в него с таким видом, словно ожидал увидеть там кого-то из знакомых.

— Надо побольше говорить о наших собственных трудностях. Например, о снижении курса, об осложнениях в торговле, поскольку мы уже ничего не вывозим в Россию. Надо нажимать на то, что рабочие, дескать, тоже должны понимать это и чем-то жертвовать ради общего блага... Надо говорить, что все это временно, что трудные времена пройдут, и тогда...

— Ну и говорите. Кто вам запрещает. Вы ведь там верховодите, вам и карты в руки. Ну, ничего, мы еще сквитаемся, и многим тогда головы не сносить...

Арениус так разошелся, что потребовал составлять уже теперь списки смертников. Такого же мнения был на этот счет и пастор Рэнквист. Кухмо только посмеивался и зубоскалил в ответ. Он был сторонником более хитрой и более тонкой политики.

— Вон оно что, ты жаждешь крови. Не думал я, что ты такой кровожадный, Арениус. А нервишки-то у тебя пошаливают, — ухмылялся Кухмо. — Тебе, значит, хочется, чтобы у нас было как в древнем Риме? Виселицы вдоль дорог или черепа по заборам, а?

— Не по заборам, а над каждыми воротами. Чтобы не забывали ни днем ни ночью. Чтобы пожелтевшие черепа «товарищей» вечно напоминали живым об этом красном восстании...

I

Крепким льдом скован Ботнический залив. Над ним черное небо. Кругом бездонная, безотрадная ночь. Жутковато было подходить к родным берегам тайком, среди ледяного безмолвия.

Армас Арениус вглядывался в море, но ничего не видел. Ни отблесков северного сияния, ни Полярной звезды, ни мигающих огоньков. Только холод и мрак. Все было не так, как они думали.

Сопровождавшие их шведские корабли уже повернули назад, и только ледокол «Сампо» дымил впереди, прокладывая им дорогу во льдах. Два грузовых судна — «Артур» и «Кастор» — с трудом пробивались сквозь ледяное крошево. Монотонно, устало стучали машины. Каюты и трюмы были переполнены людьми. Там было тяжело и душно. Поэтому Армас и бродил по палубе, прислушиваясь к завыванию ветра... Душу терзали сомнения и недобрые предчувствия. Уж как-то слишком крадучись, по-воровски тихо подходили они к родному дому, к финским берегам.

Молодому Арениусу было удивительно, как безмятежно спали в трюме под палубой егеря. Два дня назад они погрузились в Либаве на эти суденышки. Их было около тысячи молодых людей, ударная егерская сила.

Сейчас эта ударная сила направлялась в Финляндию, гнать из страны русских, как им говорили. На самом деле все обстояло не так, и Армас Арениус знал об этом.

Недавно он прочел в газете «Тюёмиес» статью Ирмари Рантамала «В час прощания». Финляндия получила от Советского правительства независимость, и Рантамала писал, что в этот наступивший час прощания русские и финны должны протянуть друг другу руку дружбы, чтобы стать добрыми соседями и хорошими друзьями. Русский человек сам отказался от положения хозяина Финляндии и этим завоевал на свою сторону сердца финнов.

Армас и Контулайнен поддерживали эту статью, зато Бертель Энгстрем и другие обругали на чем свет стоит и статью и ее автора. Высокий и добродушный Вильо Контулайнен только посмеивался им в ответ — мол, из-за этого мы еще не раз будем на кулаках.

Размеренно гудели внизу судовые машины, где-то жалобно поскрипывали натянутые тросы. Льдины со звоном терлись о железный корпус судна, а студеная вода тяжело ударялась о борт. Армас зябко поежился, поднял повыше воротник куртки и перешел на другую сторону палубы, защищенную от порывов ветра.

В трюмах у них опасный груз — оружие и боеприпасы. В стране идут бои. Буржуазия схватилась с рабочими не на жизнь, а на смерть. И вот они спешат на помощь белым, прикрываясь разговорами о русских угнетателях. Под таким соусом их приезд выглядит даже благородно. Самое ужасное в том, что их везут убивать. Убивать трудовой народ своей страны, рабочих и торппарей.

«Может, надо было все-таки остаться в Либаве, как сделали Вильо Контулайнен и десятка два других парней?» — эта мысль постоянно беспокоила Армаса.

«Я не пойду против брата», — сказал Вильо. Его брат Кости работал в профсоюзе и был известен среди рабочих по прозвищу Старина из Сёркки.

Какое-то отчуждение пробежало между ними, когда при прощании Вильо загадочно проговорил:

— Смотрите, не перестарайтесь там. Когда придушите рабочих, не насадите слишком черный режим... Мы ведь тоже домой вернемся, но другими путями и к другим причалам.

Слова Контулайнена то и дело всплывали в памяти Армаса. Ветер продувал палубу, словно стараясь вылизать ее начисто. Продрогнув, Арениус спустился в каюту и лег рядом с Бертелем. Тот спал в толстом шерстяном свитере, подогнув под себя ногу.

Два года провели они в Германии, ожидая этого часа, думая о родине и о ее освобождении. Но теперь, когда их ожиданиям наступил конец и родина позвала их, возвращение не доставляло Арениусу радости. Наоборот, оно было даже неприятным.

Раздумья мешали Армасу уснуть. Другие спокойно спали, похрапывая, и никто не терзался никакими сомнениями. Дело, на которое они шли, было для них правым. Наконец-то они смогут показать себя и заслужить долгожданное повышение, Бертель проклинал Контулайнена и всех, кто остался в Либаве. «Таких надо бы посылать в дисциплинарные роты, знали бы тогда, как артачиться», — злился Энгстрем.

Береговой припай был настолько крепким, что ледокол не смог пробиться к самому порту. Пришлось высаживаться на лед далеко от берега. Темной цепочкой тянулся по льду из Ваазы народ встречать егерей. Прибывшие петляли среди торосов, направляясь к берегу. Нескончаемой вереницей перевозили в Ваазу оружие и военное снаряжение егерей. Так продолжалось целый день и всю ночь.

В Ваазе егерям выдали новенькую военную форму, и они расхаживали по городу с заносчивым видом.

В первый же день егерей выстроили на городской площади для торжественного парада. Длинными колоннами застыли они на заснеженном плацу. И Маннергейм в высокой белоснежной барашковой папахе, придерживая рукой саблю, быстрым шагом обходил колонны.

Командиры вышли ему навстречу безукоризненным строевым шагом и отдали рапорт. Егеря наблюдали всю эту церемонию с натянутой вежливостью. Кое-где в колоннах раздался насмешливый шепоток: смотрите-ка, этот царский холуй поднимается на трибуну. Он хочет говорить.

Что это? Ирония судьбы, насмешка истории? Они, финны, должны стоять навытяжку и слушать человека, который и по-фински то говорит коряво. И он еще осмеливается говорить им о родине, хотя сам предал свою страну и стал прислуживать притеснителям Финляндии. Да и теперь он, наверное, действует в интересах царской фамилии. В мыслях Армаса Арениуса проносилось все, что ему довелось слышать о Маннергейме.

И где они только выискали этого прославившегося своей жестокостью генерала, палача поляков? Тридцать лет прослужил он в России при царском дворе. Где же он был тогда, когда сыны Финляндии боролись за независимость страны? И что станется с независимостью, если эти генералы сумеют осуществить свои цели и, если в России восстановится царская власть?

— Дорокие екери... Я прифетствую вас... с прибытием на родину!.. В такой время, когда судьба страни... Мы долшны создать... великий Финляндия...

Вдоль улиц заснеженной Ваазы стояли рабочие, провожая марширующих егерей сердитыми, обвиняющими взглядами. Пристыженный этими немыми упреками, Армас опустил глаза и закусил губу.

Еще на пути в Ваазу экипаж «Сампо» пытался взорвать ледокол и вывести из строя машины на обоих грузовых судах, но попытка не удалась, и виновные были задержаны. Четырнадцать машинистов и матросов. Что с ними теперь будет? Почувствовав на себе чей-то ненавидящий взгляд, Армас вдруг вспомнил об этом случае на море. «Без страха, с такой готовностью против неравной силы», — с удивлением подумал молодой Арениус.

Руководство егерей добивалось приема у сенатора Ренвалла. Наконец тот принял их. Три представителя оставили ему заявление о том, что егеря не желают подчиняться русскому генералитету. Егеря выставили требование, чтобы прибывшее из Либавы пополнение было сосредоточено в одной воинской части, например в составе одного батальона, со своими командирами. Они уже выдвинули их из своей среды, теперь оставалось только официально узаконить командный состав.

Сенаторы были обескуражены подобным заявлением. Это щекотливое обстоятельство сразу омрачило радость встречи: на егерей возлагались большие надежды. Хейкки Ренвалл уже в который раз терпеливо разъяснял:

— Поймите, уважаемые господа, другого выхода сейчас нет. У нас нет своих генералов. Они либо русские, либо шведы. Приходится довольствоваться тем, что имеем. Когда из вашей среды выдвинутся люди, мы будем это только приветствовать. И мы уверены, что у нас скоро вырастут свои генералы... А пока их нет.

Егеря слушали его очень серьезно. Это были статные молодые парни, подтянутые, стройные, с отличной воинской выправкой. В них чувствовалась немецкая военная школа. Слова Ренвалла производили на них двоякое впечатление — и нравились и злили одновременно. По их лицам можно было понять, о чем они думают.

Конечно, скоро они станут военачальниками и генералами новой, восходящей Финляндии. Тогда этим старикам придется посторониться. Но разве нельзя пригласить сейчас главнокомандующего из Германии?

— Видите ли, — усмехнулся Ренвалл. — Вопрос сложный. Во всяком случае пока принято такое решение, и с ним придется согласиться. Повторяю — вопрос очень сложный.

Он обещал поговорить по этому поводу с Маннергеймом, но заранее просил егерей быть лояльными.

Представители егерей ушли ни с чем, едва сдерживая злобу.

На следующий день сенаторы собрались в ставке в Сейняеки. Там у них было большое совещание с главнокомандующим. Обсуждались в подробностях различные военные вопросы, и сенаторы не могли не заметить, что Маннергейм все время старался оттеснить их от решения наиболее важных вопросов, но, тем не менее, они сумели обо всем договориться, и после окончания деловой части Маннергейм пригласил своих гостей на обед.

Ренвалл подошел к Маннергейму и сказал, что хотел бы поговорить с ним наедине. Маннергейм кивнул в ответ, и они прошли в спальный вагон генерала. Главнокомандующий скинул с плеч длинную синевато-серую шинель и предложил сенатору сесть.

— «Видите ли, вопрос касается егерей, — начал Ренвалл без лишних разговоров.

Из уважения к генералу он говорил по-шведски, чтобы Маннергейму было легче объясняться.

«Опять егеря!» Это стало уже не на шутку раздражать генерала.

— Они просили меня поговорить с вами по одному делу, которое считают весьма важным. Относительно их использования на фронте. Как бы вам сказать... Суть просьбы, собственно, в том, что егеря просятся в бой, но только в составе одной егерской воинской части... И еще... я должен вам сказать прямо, что они не желают оставаться под началом прежних русских...

Маннергейм резко оборвал Ренвалла:

— Разве сенат больше доверяет им, нежели главнокомандующему?

— Нет, что вы! Вопрос вовсе не в этом.

— В таком случае позвольте мне решать эти дела... Сопливые мальчишки! — генерал даже не пытался сдерживать своего возмущения. — Пару лет пробыли на выучке у немцев и возомнили о себе черт знает что. А сами еще и пороху не нюхали!

— Они только просили меня довести это их пожелание до вашего сведения. А может, все-таки стоит встретиться с их представителями?

— Это не в моей манере. Как главнокомандующий, я буду решать все военные вопросы лично. И егеря в этом смысле не исключение.

— Досадно. Не хотелось бы обострять отношений. И потом... мы тоже должны понимать их. Они и так испытывают некоторую горечь.

— Я не понимаю такой горечи, когда только что вылупившиеся прапорщики и сержанты начинают поучать главнокомандующего.

— И все-таки егеря составляют значительную силу. Не зря же их учили.

— Именно поэтому их и надо использовать самым разумным образом, в качестве инструкторов и командиров в различных частях. — Маннергейм говорил повышенным тоном, чеканя каждое слово, будто диктовал приказ. — Как можно использовать в составе одного батальона такую командную силу?! Это было бы по меньшей мере глупо. Как, кстати говоря, столь же глупо и то, что они уже наперед поделили между собой командирские места. Подобные вопросы находятся только в компетенции главнокомандующего. И только его. И даже сенат не должен в это вмешиваться. Простите, но таков порядок.

— Ну, если вы даже не хотите... — оскорбленно произнес Ренвалл и поднялся.

Маннергейм, видимо, и сам заметил, что говорил слишком повелительным тоном. Поэтому он счел нужным еще раз извиниться.

— Простите, если я был резок. Но это постоянное вмешательство в военные дела...

— Мы можем и не вмешиваться. Но тогда... нам, вероятно, придется принять еще кое-какие решения.

Между сенаторами однажды уже обсуждался вопрос о возможной замене главнокомандующего. И Маннергейм знал, как охотно принял бы этот пост Вильгельм Чеслев, которого егеря наверняка поддержали бы. Поэтому Маннергейм счел сейчас благоразумным пойти на некоторые уступки.

— Мы оба немного погорячились, не так ли? —примирительно произнес он, обращаясь к Ренваллу. — Действительно, отчего бы нам не встретиться с егерями и не выслушать, чего они желают. Но, однако, пора к столу, там нас уже ждут.

II

На этот раз Аукусти Карпакко было гораздо тяжелее уезжать из дому, чем тогда, при отправке, вместе со всеми. Даже обычно веселая Эстери нервничала, но труднее всего было расстаться с Сиркку.

Тоненькими ручонками девочка обхватила отца за шею и ни за что не хотела отпускать его. И сотни раз раньше эти детские ручки доверчиво обвивались вокруг грубой, обветренной теп Аукусти, но никогда они не прижимали его к себе так крепко, как сегодня. Повиснув на отцовской шее, Сиркку шептала ему в самое сухо:

— Папа... папочка... Не уходи. Не уйдешь ведь, правда?.. А то Сиркку будет плакать.

— Папе надо идти. Но папа скоро вернется.

Даже детская постелька и маленькие ботиночки Сиркку — все просило, все требовало остаться. И больше всего умоляли об этом опечаленные, растревоженные глаза дочери. Аукусти было невыносимо тяжело смотреть на дочку, на ее поношенные ботинки с дырочками, на худые, бледные ручонки... Девочка еще сильнее прильнула к отцу, притянула его к себе и горячо зашептала в ухо:

— Пап, ну не уходи! Не уйдешь?

— Папе надо. Там меня ждут. Я скоро вернусь.

— Когда скоро? Завтра?

— Очень скоро.

Стоявшая рядом Эстери опустила глаза и отвернулась.

Заметив на полке в кухне кофейную мельницу, Аукусти осторожно расцепил детские руки и сказал, доставая с полки мельницу:

— Я возьму ее с собой.

— Бери, — отозвалась Эстери. —А у вас там нет?

— Не везде. В иных домах даже из-за кофейной мельницы ворчат.

Эссу пошла проводить Аукусти до станции. Сиркку на это время оставили у соседей.

Был обычный синеватый морозный вечер. На вокзале толпилось много народу. Аукусти подумал, что станция всегда напоминает большой муравейник. Старик Висанен тоже пришел проводить Аукусти и принес пакет для Яли и Юкки. Подойдя к Карпакко, он сказал:

— Русские, кажется, тоже едут...

Там и тут мелькали серые солдатские шинели и черные матросские бушлаты. По перрону прогуливались прощавшиеся парочки.

— Посмотри на этих девчонок, совсем голову потеряли, — сказала Эстери, дергая Аукусти за рукав. Она с любопытством смотрела на девушек, провожавших русских парней. Но Аукусти не обратил на них внимания. Он разговаривал со старым Висаненом.

Размещавшийся в окрестностях Турку 421-й пехотный полк получил приказ отойти в направлении Рийхимяки — Хямеенлинна, поближе к линии фронта и к железнодорожным путям. Полк должен находиться в полной боевой готовности, чтобы защищаться в случае нападения. А случат такие уже бывали. Напав неожиданно на русские части, расположенные севернее, белые застигли их врасплох и изрядно потрепали. Это был горький урок.

Началась посадка, и народ повалил в вагоны. Аукусти тоже пробрался в свой вагон, таща рюкзак, из которого выглядывала ручка старенькой кофейной мельницы с деревянной кнопкой на конце. Заняв место у окна и оставив там свои вещи, Аукусти выбрался на перрон. До отхода поезда было еще довольно много времени.

Обнимая на прощание Эстери, Аукусти почувствовал, что она вся дрожит, а из глаз ее вот-вот брызнут слезы. Карпакко стало не по себе. Горький комок подступил к горлу и сильно защипало глаза, как дома, при прощании с Сиркку. Торопливо, словно убегая, он похлопал Эссу по плечу, с трудом выдавил из себя: «Ну, будьте здоровы!» — и ушел в вагон. Перебегая от окна к окну, Эстери увидела наконец Аукусти и остановилась. Она еще что-то говорила ему, взволнованно жестикулируя, но Аукусти не расслышал через стекло.

На перроне Висанен заметил пастора Ранквиста в высокой черной папахе. Тот разговаривал с русскими матросами. Старик подошел к ним и, приподняв шапку, приветствовал пастора.

Веселый матрос повернулся к Висанену и сказал:

— Не горюй, дед. Ленин любит вас, понимаешь, Ленин! Он поможет финскому народу...

Старик усмехнулся и закивал головой.

— Что он говорит? — спросил Висанен у пастора.

— Он сказал... что Россия еще покажет Финляндии...

Висанену стало неловко, да и добродушная улыбка матроса как-то не вязалась с такими недружелюбными словами.

— Вот как... Но он что-то говорил про Ленина?

— Говорил. Очень нехорошее...

— Хм... — удивленно протянул Висанен. — А в газетах пишут совсем другое.

На протяжении всей осени русские военные части понемногу оттягивались обратно в Россию. А теперь, после Брестского мирного договора, демобилизация стала проходить еще энергичнее. Уставшие от войны солдаты с радостью возвращались домой.

Командование 42-го корпуса, находившегося в Выборге, настаивало на ускоренной демобилизации войск, но командиры отдельных воинских подразделений считали, что надо добровольно остаться в Финляндии и силой оружия воспрепятствовать осуществлению темных замыслов Маннергейма. Настойчивее других этого требовал полковник Свечников, член солдатского комитета и командир 106-й дивизии.

Свечников оказался теперь в довольно затруднительном положении. Военное бюро ЦК Российских партийных организаций назначило его командующим всеми русскими войсками в Западной Финляндии и поручило организацию обороны Тампере. Командование корпуса требовало отвести войска к Рийхимяки и далее к Выборгу. Которому же приказу подчиниться? Что делать?

Главный штаб Красной гвардии тоже просил его быть военным советником на участке фронта у Тампере.

И вот перед Свечниковым два противоположных приказа. Из Выборга торопят с отводом войск. Совсем недавно оттуда звонили:

— Почему не выполняете приказ?

— Мы решили обороняться. У нас разработан план действий, и солдатский комитет поддерживает его.

— Ваш план можете сунуть в печку. И не мудрите. Белые свернут вам шею, если вы окажете сопротивление. Немедленно отходите на Выборг.

— Но из Хельсинки нами только что получен совершенно иной приказ.

На этом разговор оборвался: в Выборге повесили трубку. При этом разговоре случайно присутствовал подполковник артиллерии Булацель.

— Ну, что ты об этом думаешь? —спросил у него Свечников, после того как был составлен рапорт о только что состоявшемся телефонном разговоре.

Булацель пожал плечами.

— А им-то что нервничать? Питер под боком. Чего им не сидится? — заговорил он неторопливо, полувопросительно.

Булацель давно ненавидел запятнанную кровью власть царского дома Романовых. Старший сын его Сергей был арестован и отбывал ссылку далеко на Сучанском руднике. Из-за Сергея у отца были неприятности по службе, и его несколько раз переводили с места на место. В прошлый раз он получил неожиданный перевод из Бессарабии на север, в Финляндию.

Сейчас Булацель обучал финских красногвардейцев заряжать пушки и рассчитывать дальность стрельбы. Подполковник сначала показывал сам и заставлял красногвардейцев проделывать то же самое.

Когда красногвардейцы понемногу освоились и научились обращаться с орудиями, Булацель довольно закивал головой, подозвал к орудию молодого финна и скомандовал по-фински:

— Ампу![11]

Красногвардеец дернул за шнур. Снаряд с завыванием умчался в сторону Нясиярви, подняв где-то там вдалеке снежный столб.

— Ничего. Дело пойдет, — похвалил подполковник и перешел к следующему орудию.

Настроение у Булацеля было в последнее время приподнятое. Сергей недавно написал ему, что уже совсем поправился и скоро приедет. Подполковник ждал сына с нетерпением и частенько старался представить себе Сергея, но это не получалось. Они не виделись уже целых три года, а годы эти были нелегкими. Сергей, должно быть, здорово изменился.

Сегодня Булацель чувствовал себя по-весеннему бодро. Он присел на зеленый ящик с боеприпасами и с удовольствием наблюдал, как красногвардейцы возились у орудий. Крепкие ребята, спортсмены.

Подполковник задумался. Как скупо дарит здесь солнце людям свое тепло. Только чуть-чуть пригревает, но никогда не заливает страну такими брызжущими лучами, как у него на родине. Булацелю невольно вспомнилась раздольная Украина и жаркая Бессарабия... А здесь все каменисто и сурово, но парод любит эту землю — другой он не знает. Да и сам народ под стать земле — суровый и чуть замкнутый. Мало тепла и солнца досталось на его долю. А когда солнце не греет, то и на душе невесело.

Так сидел и размышлял старый подполковник. «Вот и меня на склоне лет забросила судьба в этот угрюмый край. А пожалуй, оно и неплохо. Я узнал новый народ. Каким упорным трудом добывают люди хлеб в этом краю. Потому-то они и дерутся так отчаянно за свою свободу».

III

Погромыхивая на стыках, длинная вереница небольших финских вагончиков приближалась к Белоострову. Припорошенные инеем темно-серые вагоны отливали серебром. За несколько недель нелегкого пути этот товарный состав пересек почти всю Россию от Финляндии до Сибири. Теперь он возвращался обратно, тяжело груженный хлебом.

Эшелон с драгоценным грузом миновал немало городов, охваченных голодом, но всюду его пропускали без малейшей заминки, потому что у начальника поезда Яакко Мяки был пропуск от самого Ленина. Вот и Белоостров, последняя пограничная станция. Мяки легко спрыгнул с подножки первого вагона и стал объяснять подоспевшим пограничникам, откуда и куда следуют эти сорок вагонов с зерном.

Василий Демин, подсевший на поезд в Петрограде, тоже сошел на платформу. Вдруг он заметил, что к хвосту поезда метнулась солдатская шинель. Демин бросился туда. Едва Василий вскочил на подножку, как поезд тронулся.

— Нельзя сюда, давай прыгай вниз, — сердито крикнул Демин, напирая грудью на непрошеного пассажира.

— Это почему же? — переспросил солдат, прикидываясь простачком.

— А потому, что хлеб везем, и посторонним тут делать нечего.

— Да не съем я ваш хлеб.

Раздался противный лязг железа, что-то надрывно скрипнуло, и колеса закрутились, сначала медленно, будто нехотя, а потом все быстрей и быстрей, набирая скорость... Солдат с любопытством озирался вокруг, хотя он уже не раз проезжал этой дорогой в Финляндию и обратно, через этот мост на пограничной реке Сестре.

Устроив винтовку поудобнее, солдат повернулся к Демину и дружеским тоном спросил:

— Верно, что хлеб везете?

— Конечно. Полный эшелон.

— Куда?

— Куда приказано.

Граница уже давно осталась позади, а колеса продолжали свой однообразный перестук, отсчитывая версты.

— Вот уж чего я не понимаю, так не понимаю, — ворчал солдат. — В Петрограде голод, а хлеб вагонами увозят... черт знает куда.

— Не понимаешь, так помолчи, — наставительно ответил Демин, — Ленин, наверно, знает, где хлеб нужнее.

— Ему-то, конечно, виднее... Ясное дело. По его приказу везете?

— Вот именно.

Поезд громыхал мимо молчаливо застывшего леса. То здесь, то там мелькал огонек, расплываясь туманным пятном в морозной темноте.

Поинтересовавшись у солдата, кто он и откуда родом, Демин узнал, что того зовут Тарас Кардаев и что он провалялся больше месяца в Сестрорецком госпитале, а теперь возвращается обратно в свою часть, которая должна быть где-то под Тампере.

— Нда-а, и в Петрограде несладко... Четвертушка хлеба на день, и будь здоров. Народ голодует, а хлеб вывозим.

Солдат упрямо твердил свое, качая головой:

— Умники, нечего сказать.

— Так что же, по-твоему, мы не должны помогать финским рабочим?

— Должны, конечно.

В Петрограде Демину довелось слышать, что говорил об этом Ленин на съезде партии, куда собрались делегаты большевиков со всей страны. Демин был в Петрограде на собрании солдатских представителей, где разъясняли существо Брестского мира.

России навязан тяжкий мир. Но иного выхода, как подписать эти условия, у большевиков не было. Мир — главное, а кто против немедленного, хотя и тяжкого мира, тот губит Советскую власть. В связи с Брестским миром возник спор и о судьбе Финляндии.

Противники Ленина в этом споре только упивались революционной фразой, грозившей погубить революцию. «Мир — это позор, предательство рабочего класса Финляндии и Польши», — уверял Пятаков.

Ленину пришлось повести самую решительную борьбу против революционного фразерства. Он доказывал, что нелепо говорить о предательстве рабочих Польши и Финляндии, подставляя первую в мире социалистическую республику под удары империализма и тем самым обрекая революцию на верную гибель.

— Мы обязаны подписать этот самый гнусный мирный договор или нас уничтожат... Товарищи в Финляндии и Польше знают, что, сохраняя Советскую власть, мы оказываем самую лучшую, самую сильную поддержку пролетариату всех стран. Но если рабочая власть в России не выстоит, то ей не продержаться ни в Финляндии, ни в Польше и ни в какой другой стране. В России решается сейчас вопрос о судьбах международной рабочей революции.

Василий Демин постарался хорошенько запомнить все, что рассказывал об этих спорах товарищ, присутствовавший на съезде. Особенно ему врезались в память слова Ленина о помощи финским рабочим.

— Мы будем бороться всеми средствами революционной борьбы... Мы не прекращаем нашей рабочей революции, мы не прекращаем нашей военной помощи, мы посылаем финнам оружие, — гак говорил Ленин. — Мы никому не изменяем, мы никого не предаем... Мы помогаем, чем можем, и Украине, и Финляндии... За эти пять дней мы помогли нашим финским товарищам, — Ленин не сказал, чем и сколько, но руководители финской Красной гвардии это сами хорошо знают. — Слова о том, что мы предали Финляндию, являются ребяческой фразой. Мы не отказываем в помощи своим собратьям. Социалистический пролетариат России будет всеми силами поддерживать братское революционное движение.

Так сказал Ленин.

Уж кто-кто, а Демин-то отлично знал, чем русские помогли и помогают сейчас революционным финским рабочим. Не далее, как вчера, они были у Подвойского и договорились об отправке оружия и хлеба в Финляндию.

Все это Демин и поверял сейчас солдату. Тот слушал и согласно кивал головой, время от времени приговаривая:

— Так-то оно так. Ясное дело.

Состав нырнул под железнодорожный мост. На минуту стало совсем темно и загудело в ушах. Сразу за мостом дорога круто сворачивала вправо, и Демин с солдатом увидели головную часть поезда, десятки груженных хлебом вагонов. Из трубы паровоза то и дело выбрасывался сноп искр. Поплясав несколько мгновений, искры гасли и бесследно исчезали в ночи.

На следующей остановке Демин и солдат Тарас Кардаев, оба изрядно продрогшие, поспешили в вагон для команды, сопровождавшей состав. Кардаев вскоре сошел на станции Рийхимяки, и ему не довелось видеть, как торжественно встретили рабочие Хельсинки этот эшелон с хлебом.

Кардаев так сердечно прощался с Деминым, что даже не заметил другого военного, тоже спрыгнувшего с поезда в Рийхимяки и оставшегося на перроне ждать поезда, идущего на север.

Сразу можно было заметить, что шинель на этом молодом военном с чужого плеча. Сергей Булацель действительно надел старую отцовскую форму. Сшитая из добротного голубовато-серого сукна, из какого шились парадные мундиры высшему офицерству, шинель была велика Сергею и болталась на нем, как балахон. Закинув за спину небольшой рюкзак, он прохаживался по перрону.

Революция застала Сергея Булацеля на Сучанском руднике. Больной и обессилевший, он с трудом добрался до Москвы и едва сошел с поезда, как тут же оказался в объятиях матери.

До конца лета и всю осень она заботливо выхаживала сына, с трудом доставая на рынках продукты. Потом она отвезла Сергея в деревню, в свои родные места, к красивому озеру Селигер. Там он поправился и окреп. Революционные события красной осени заставили его вернуться в Москву. Московское вооруженное восстание потребовало больше жертв, чем в Петрограде. Сергей участвовал в боях в Замоскворечье. Рабочие отчаянно дрались там целую неделю, с боем отвоевывая дом за домом. Сергей возглавлял отряд молодых красногвардейцев, но однажды при схватке на чердачной лестнице он оступился и сильно повредил ногу. После этого ему пришлось пролежать в больнице почти два месяца.

Сейчас он был снова здоров и ехал к отцу. Вообще-то его тянуло в Турку, но сначала надо было навестить отца. Говорят, старик сильно сдал за последнее время: постарел и почти оглох. Да и разве удивительно — всю жизнь в артиллерии.

Сергей написал Алме-Софии, но еще не получил от нее ответа. И все же он был почему-то уверен, что скоро встретится с полюбившейся ему финской девушкой, о которой много думал все эти годы. Любовь способна и не на такие испытания. Алма-София обещала ждать его — значит, ждет.

Задумавшись, Сергей неторопливо шагал по платформе и вдруг наткнулся на Тараса Кардаева. Старые знакомые обрадовались неожиданной встрече и разговорились.

IV

До Тойолы Аукусти ехал в одном вагоне с русскими. Там они пересели на поезд, идущий к югу, в направлении Рийхимяки или Хямеенлиины...

Аукусти с нескрываемым любопытством наблюдал за русскими и вслушивался в их песни.

Особенно запомнилась ему одна. Он слышал ее уже и раньше, в Турку, но сейчас слова этой песни приобрели какой-то особый смысл, особое звучание.

Все русские были одеты в серые солдатские шинели, только у одного в их вагоне был черный матросский бушлат и бескозырка, лихо сдвинутая на затылок. Аукусти даже удивился, каким чудом она у него держится на голове... Из-под бескозырки торчал русый вихор. Чей-то сочный голос выводил песню, а потом все дружно повторяли припев. Голоса звучали сильно, хотя порой нескладно. Грустная мелодия заполняла вагон.

Песня была невеселая. Беглый каторжник прощался в ней с родными, с детишками, с любимой женой и старухой матерью. Снова и снова повторялись слова о том, что «жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда...». И слова песни, и печальный напев брали Аукусти за душу, к тому же русские солдаты пели ее удивительно задушевно, тягуче.

События последних недель потрясли Карпакко. Не забывается бесследно смерть товарища, когда видишь, как он угасает, истекая на снегу кровью... Или случай с Кавандером, похороны шести красногвардейцев, недавнее прощание с Сиркку и Эстери... Ему казалось, что душа у него размякла и он стал чувствительнее. И хотя по натуре Аукусти не был склонен к лирическим излияниям, эта песня на него сильно подействовала. Особенно врезался в память печальный тягучий мотив.

Аукусти уставился в окно и тихо напевал песню русских солдат. Те уже давно сошли с поезда, а песня осталась с Карпакко. Аукусти даже пытался выводить отдельные слова:

«же-е-ена най-дё-от... себе дру-го-ово...»

Рано утром Карпакко вернулся в Хилккала. Юкка уже ждал его и потому очень обрадовался, услыхав с порога приветствие Аукусти:

— Доброе утро! Привет из Турку!

— Ну, как там делишки? — с ходу спросил Аки Фингерус.

— Ничего, все в порядке. Жены ждут не дождутся, когда эта война кончится.

— Когда кончится? А я так считаю, что она еще и не начиналась.

Карпакко подал Юкке письмо от Кайи, и тот начал читать его, лежа в постели.

Всех интересовала судьба Кавандера.

— Как вы с ним доехали? — спросил Ялонен, прочитав письмо.

— Да ничего. Правда, один раз Эмели здорово разнервничался, уже недалеко от Турку. Но слава богу, все обошлось.

— А как его жена встретила?

— Для нее это тяжелый удар.

По тому, как односложно и сдержанно Аукусти Карпакко отвечал на вопросы, было понятно, что ему не хочется рассказывать всего, что он повидал и услышал в Турку.

Аукусти сразу заметил, что настроение у людей изменилось. Уже не так ладно клеился разговор, и усталость стала заметней. Многих мучили раздумья. То один, то другой нередко выходили на улицу, побыть в одиночестве.

Видно, у всех был еще жив в памяти тот страшный выстрел. Как было бы хорошо, если бы его не было. И не было бы этой беззащитной жертвы — женщины с ее плачущим в люльке ребенком. Невинные, случайные жертвы порой удручают сильнее, чем гибель павших в сражении бойцов.

I

— Привести в порядок патронташи! — послышалась команда. — И захватите с собой запас побольше, — добавил Юкка уже по-приятельски.

Огрубевшими пальцами красногвардейцы запихивали желтые латунные патроны в холщовые патронташи. Карпакко набил патронами еще и карманы. Тойво уже давно заполнил свой патронташ и теперь с удовольствием набивал чужие. Получалось это у него быстро и ловко. Набитые патронташи Тойво относил и вешал у дверей, чтобы каждый мог утром быстро взять свой.

Было еще темно и туманно, когда рота вышла из деревни. На морозе тяжело дышалось. Ночью выпал снежок, и теперь каждый след отчетливо выделялся на дороге.

Юкка, Яли и Карпакко были в голове роты. Анстэн отставал и шел одним из последних.

В небольших стычках прошел и этот день. И вот уже на землю опускался вечер. Люди лежали прямо на снегу. Он был весь затоптан и стал грязным от сотен мужских следов.

И что удивительно: когда на снегу следы, по нему уже как-то легче шагается. Значит, там, впереди, уже кто-то есть. И одно это подбадривает путника. Куда страшнее первым прокладывать путь по свежему насту.

Вечернее небо голубело, и только узенькая розоватая кайма на западной стороне говорила о том, что мороз еще усилится. Налетавший порывами холодный пронизывающий ветер сдувал с сугробов свежий снежок. Завидя столб дыма, вихрь налетал на него и разносил по ветру.

— Ну и морозец же, перкеле!

Карпакко покрутился на снегу и перезарядил винтовку. Руки были сильно обветрены, их больно пощипывало.

Уже в течение многих дней Тойво видел, как гибли красногвардейцы, безжизненно падая на снег. Страшно смотреть, когда из раны течет кровь и ее ничем не остановить. Теряя кровь, человек терял вместе с ней и силы. От огня белых полегло уже много знакомых бойцов.

Совсем недавно они с Карпакко вынесли на дорогу громко стонавшего мужчину, которого потом на санях отправили в тыл. Аукусти тащил его под мышки, а Тойво придерживал за ноги. Дядя Аукусти тяжело дышал, но донес раненого до перевязочного пункта. Тойво хотелось немного отдохнуть в безопасном месте у речушки, однако дядя Аукусти сразу же повернул назад, и Тойво последовал за ним.

На дорогу вынырнули со своими санками пулеметчики. За ними бежал маленький мужичишка в широкополой шляпе. Сняв шляпу, он принялся внимательно рассматривать ее.

— Поглядите-ка, моя жизнь была на волоске. Вон где пуля прошла, — бойко говорил Эсколини, показывая в шляпе отверстие от пули. Ему действительно повезло.

— Чего мы тут стоим? Пошли, — проговорил Карпакко.

Вскоре рота возвращалась в деревню, оставив на дороге караул, чтобы белые не застали врасплох.

Уже несколько дней Юкку не оставляет боль в груди. И только вечером, когда можно было прилечь и отдохнуть в тепле, ему становилось легче. Вот и сегодня он попросил Карпакко проверить людей, а сам постарался заснуть. Но сон не шел, да и сердце не давало покоя. «Надо бы показаться врачу, но где его сейчас найти. В Тампере, конечно, есть, но разве туда поедешь. Еще подумают: дескать, в подходящий момент у Ялонена сердце зашалило...»

Когда Аукусти вернулся с вечернего обхода, он застал Юкку и Старину из Сёркки за столом друг против друга.

— Кого я вижу, Старина! — приветствовал Аукусти гостя.

Старина из Сёркки был взят для особых поручений в штаб Карьялайнена. Сейчас он прибыл к Ялонену, чтобы выяснить обстановку. На столе перед ним лежала карта Тампере и его окрестностей. Карта была русская, но на ней были вписаны финские названия. Возле каждого населенного пункта обозначена численность белых и красных войск, а также фамилии командиров. Облокотившись о стол, Тойво тоже пытался заглянуть в карту.

— Матери-то пишешь? — спросил Старина из Сёркки у Тойво.

— Пишу.

— Будешь писать, и от меня большой привет передай.

Мужчины еще долго сидели, обсуждая положение на фронте. Старине из Сёркки утром предстояло отправиться на лыжах обратно в Оривеси. Юкка написал письмо Кайе и сыновьям и отдал его гостю, чтобы тот опустил письмо в почтовый ящик.

Все давно спали, а Юкка еще и глаз не сомкнул. Его лихорадило, а сердце прямо разрывалось от боли.

Аукусти спал рядом на стульях, укрывшись пальто. Юкка потормошил его:

— Аукусти, ты спишь?

Тот сразу же проснулся и спросонья спросил:

— А что?

— Не сварить ли нам кофейку? Что-то мне нездоровится.

— Давай сварим.

Карпакко быстро поднялся, и они отправились на кухню. Там тоже спали бойцы.

— Не будем лампу зажигать, а то проснутся.

Присев на корточки, Аукусти стал разжигать плиту. Дрова быстро разгорались, и в отсвете огня Аукусти увидел красное, потное лицо Юкки. Дышал он тяжело и часто.

Они подвинули табуретки к плите и тихо говорили о поездке Аукусти в Турку. Собственно, ради этого Юкка и разбудил его. Уж очень хотелось ему узнать, как там дела дома.

— Ты расскажи все поподробней, — просил Юкка.

— Да и рассказывать нечего, живут вроде бы ничего.

— А Кайя как?

— Бодрой показалась. С продуктами, кажется, тоже неплохо. Да, я слышал, что Россия сделала заказ на плуги и сепараторы. Их изготовляют теперь на верфи.

С минуту они помолчали, а потом, взглянув озабоченно на Юкку, Аукусти спросил:

— Сильно болит?

— Иногда очень... — И тут же Юкка спросил: — А как там жена Кавандера?

— Разве я днем не рассказывал?

— Мало.

— Сам Кавандер был очень угрюмый. Даже не сразу узнал своих. Дочку только ласкал, схватил ее на руки и вдруг заплакал.

— А жена?

— Нет, не плакала. Я даже удивился, какая она терпеливая, бедняжка. Заходил я к ним перед отъездом. Протянул на прощание руку...

— Кому?

— Да Эмели. Но он не подал руки, только сидел и тупо смотрел. Вроде и не признал меня. Опять взял девчонку на колени и заплакал...

— Заплакал?

— Да. И веришь, так это на меня подействовало. Сил не было глядеть на него.

Они опять помолчали. Затем Карпакко стал тихонько рассказывать:

— Тогда, там, на поле, помнишь, перед тем как наступать на хутор Кангас... Рядом со мной упал раненый, почти без лица. В душе у меня тогда все перевернулось, и ненависть меня охватила тогда такая лютая... Вот я и наговорил всего, помнишь, с женщиной-то... Зря, конечно.

— Не стоит об этом вспоминать, — отозвался Юкка.

Аукусти насыпал кофе, и скоро душистый аромат распространился по всей кухне. Сняв медный кофейник с плиты, Юкка и Аукусти пересели за стол.

— Подложу-ка я еще немного дров, чтоб светлее было, — сказал Аукусти. — Да и теплее им спать будет.

Тихо приоткрылась дверь, и в кухню на цыпочках вошел Фингерус в теплой фланелевой рубашке. Сев верхом на скамью, он спросил:

— Чего вы здесь кукуете посреди ночи?

— Да так, поговорили немного. Наливай кофе.

— Тебе плохо? — спросил Аки у Ялонена.

— Да, сердце опять барахлит.

— Правильно, кофе помогает. А к кофе у вас ничего нет? Я не умею пить просто так.

— Сахар есть.

— Нет, надо бы чего-то на зуб, — и Фингерус пошарил глазами по столу. — Я сейчас что-нибудь притащу.

Вскоре он вернулся и положил перед каждым по сухарю.

— Вот, нашел.

— Пожалуй, детей нам уже больше не видать, — мрачно проговорил Аукусти.

— Как так? — Фингерус глядел на него, вытаращив от удивления глаза.

— Вот увидите. Попомните мои слова. Когда я в этот раз уезжал из дому и прощался с Эссу и Сиркку, это было совсем не то, что в первый раз. Эссу плакала, мол, всех нас ждет та же участь. Вернемся домой, как Кавандер, или вовсе не... Там как раз хоронили шестерых погибших. Я тоже был на похоронах.

— Но Тампере-то должен выстоять, я думаю. Или как по-твоему?

— Мы все тогда думали, что вот возьмемся за оружие и покажем лахтарям. То-то они испугаются! А что вышло? Они бьют нас, как скот на бойне...

Эти слова глухо прозвучали в темноте. Сам же Карпакко с вызовом смотрел на Юкку и Аки. Фингерус кивнул ему. знай, дескать, говори, а я послушаю.

— Наши дети останутся сиротами, — продолжал Карпакко. — Как мои, так и твои, — кивнул он в сторону Аки. — В поезде ехали русские солдаты. Они пели ту самую песню, помнишь? Жена найдет себе другого, а мать сыночка никогда. Так и наши дети. Никогда уже не вернутся к ним отцы...

Аки все еще сидел верхом на скамейке и изумленно глядел на Карпакко. Потом устало обхватил голову руками и задумался о чем-то своем.

Говорят, что кофе сгоняет сон, но на Юкку он подействовал по-другому. Тот крепко заснул. Аки и Аукусти еще долго лежали, не смыкая глаз. У всех у них были дома жены и дети. Как-то они оправляются там теперь одни. А как будут жить потом, после войны, если случится непоправимое? На войне всякое бывает...

У Ману не осталось больше чистой рубашки, и он чувствовал себя неловко. Дома мать и Марта заботились об этом.

Он долго не решался, но потом все же попросил Илону выстирать ему рубашку. И вот вчера Илона позвала его к себе в комнату и, протягивая только что выглаженную рубашку, сказала, чуть поклонившись:

— Пожалуйста.

— Большое спасибо, — ответил Ману, покраснев. — Теперь я у вас в долгу.

— Да нет, мы в расчете. Ведь и ты мне немало помогал.

Это была правда. У Илоны хватало хлопот с коровами и свиньями, и Ману частенько помогал ей по хозяйству.

В комнате девушки все было чистенько и просто. Ману даже залюбовался, ему захотелось остаться здесь подольше, но нельзя: мужики тут же начали бы об этом зубоскалить. И все же несколько минут, проведенные сейчас с Илоной, запомнились ему. Голос и глаза девушки сказали ему больше, чем все слова.

И вот им пришло время расставаться. Рота Ялонена получила приказ немедленно покинуть деревню.

Они стояли у ворот. Илона задумчиво глядела в землю и носком пьексы гладила снег. Изредка она поднимала глаза на Ману. Ему хотелось сказать ей что-нибудь очень хорошее и нежное, но все нужные слова куда-то пропали.

За эти несколько дней Ману сильно привязался к девушке, которая стояла теперь перед ним в своей суконной куртке и в толстом шерстяном платке. Длинная темная коса свисала до самого пояса. «До чего удивительно, — думал Ману, — что в мире есть такое красивое и застенчивое существо, как эта Илона Хилккала». Ману так много думал о ней в последнее время и так много хотел сказать ей, но вот они расстаются, а он словно язык проглотил.

Красногвардейцы один за другим выходили на дорогу и, проходя мимо Илоны, кивали ей на прощанье. Юкка остановился возле них и сказал девушке:

— Извините, хозяюшка, что побеспокоили вас. Но сами понимаете, так нужно.

— Ничего, — улыбнулась Илона. — Не беспокойтесь. Желаю вам удачи.

— И вам также, — ответил Юкка. — Будьте здоровы!

Отряд удалялся все дальше. Пора и Ману вставать на лыжи. Тойво поджидал его на дороге, опершись на лыжные палки.

— Прощай, Илона! — сказал Ману, протянув ей руку.

— Прощай, — чуть слышно прошептала девушка.

Ману закрепил лыжи, и ребята быстрым шагом пошли вперед, догонять своих. Илона смотрела им вслед, и ей казалось, что Ману чувствует себя на лыжах привычнее, увереннее и свободнее, чем Тойво. Он шел просто красиво...

Ману охватила вдруг светлая радость. Он нашел в жизни нечто особенное, принадлежавшее только ему. И хотя теперь ему пришлось расстаться с этой чудесной девушкой, он не забудет ее и когда-нибудь обязательно разыщет... Ни с кем и никогда ему еще не бывало так хорошо, как с Илоной.

Сегодня первый раз в жизни Ману пожал теплую девичью руку и почувствовал, каким удивительным и многообещающим было это рукопожатие. Раньше ему было даже невдомек, что простое пожатие руки может так много сказать человеку.

Илона долго стояла у калитки. Домой не хотелось, там было пусто. А ведь еще совсем недавно в доме раздавались веселые шутки красногвардейцев. Поднявшись к себе в комнату, Илона задумчиво стояла у окна.

На дороге уже никого не было видно. Отряд красногвардейцев скрылся за лесом, в направлении Тампере.

Оконное стекло запотело от теплого дыхания Илоны, и девушка стала выводить на нем буквы. На стекле появилось то же самое имя, которое она написала и вчера, когда они с Ману стояли вдвоем у окна. Ману написал рядом другое имя, а Илона все стерла, весело смеясь. Со стекла, конечно, легко стереть любое имя, но сердцу не прикажешь. Душу переполнила тоска.

Ману обещал приехать к девушке. Но когда это будет и будет ли вообще? И зачем им суждено было встретиться, раз так быстро пришлось расстаться?

Дома Ману всегда любовался женой брата. Марту нельзя было назвать красавицей, но она была необыкновенно душевной. Ману ни разу не слышал, чтобы она когда-нибудь сказала грубое слово Мартти, хотя тот иногда излишне горячился. Марта выросла в большой семье, жившей в бедности и постоянных заботах. Ко всем она относилась мягко, с теплотой, а с Ману бывала ласкова, как мать.

Иногда Марта подтрунивала над Ману, что, мол, будет время и ты встретишь свою милую. Тогда узнаешь, как это хорошо и радостно. Он же только ворчал в ответ, что такого никогда не случится. «Не зарекайся, — лукаво улыбалась Марта. — Чтобы такой красивый парень да девушку не нашел...»

И вот теперь случилось то, о чем говорила Марта. И хорошо, что случилось. Ману полюбил, а для влюбленного весь мир кажется прекрасным, и вся жизнь полна надежд. Ману шел так быстро, что Тойво еле-еле воспевал за ним.

Отец уже давно обещал купить Ману велосипед. «Дай нам только чуток разбогатеть, — добавлял при этом старик. И все же Ману верится, что у него будет еще свой велосипед, который теперь ему особенно нужен. И когда-нибудь накануне Иванова дня он сядет на велосипед и поедет далеко-далеко, в Хилккала, повидаться с Илоной. Ему придется ехать долго, может быть несколько дней... По пути он остановится на песчаном берегу озера и будет смотреть на восход солнца. Он увидит, как лучи позолотят верхушки прибрежных сосен. А потом солнечные лучики будут ярко переливаться в блестящих колесах велосипеда, когда он будет проезжать деревню за деревней.

Вечером, в Иванов день он приедет в Хилккала, придет к праздничным кострам и там встретит Илону. Вместе они пойдут погулять. Люди будут удивляться: с кем это Илона? Кто это такой? Откуда он появился? Но только одна Илона будет знать об этом. Тогда они (вспомнят и эти суровые, зимние фронтовые дни. И глаза Илоны улыбнутся ему опять восторженно, нежно, любяще.

II

В последнее время Миркку все чаще старалась бывать с Яли. Она с интересом слушала его рассказы, как-то странно смеялась и при этом часто-часто мигала своими веселыми глазами. Иногда Миркку, покусывая тонкий прутик или соломинку, подолгу глядела на Яли, а когда и тот обращал на нее внимание, девушка стукала его этим прутиком... И усмехалась как-то многозначительно.

Миркку влюбленно смотрела на Яли. Она даже и не скрывала этого. Щеки девушки заливал яркий румянец, а глаза светились радостью, когда она встречала Яли, который тоже привязался к Миркку. Яли относился к девушке совсем не так, как другие мужчины. Он заботился о ней и был внимателен.

Миркку начиталась всяких любовных историй, но отношения с Яли не походили ни на одну из них. Нигде она еще не читала о любви двух молодых красногвардейцев. У всех бывала своя любовь, непохожая на другую. Ведь любовь — это что-то необыкновенное. Какая романтичная, например, любовь у Алмы-Софии. Миркку никого не осуждала, и другим нечего ее судить.

Да и случалось ли кому любить в таких условиях, как у них. Они борются за общее дело и ради этого жертвуют всем. Их жизнь может оборваться в любой момент. Поэтому у них полное право открыто признаться друг другу в любви.

Дальше этого Миркку не задумывалась, да и не хотела. Ей просто нравилось жить и шагать рядом со смелым и веселым Яли Висаненом. Она готова была ползти за ним на поле боя, под пулями, с тяжелой сумкой за плечами. Многим ей уже пришлось оказывать первую помощь, перевязывать раны, но всегда она стремилась к Яли, чтобы уберечь его от пуль! Мать, конечно, выругала бы ее за это, но, слава богу, ее нет здесь и она ничего не знает.

Миркку чувствовала себя женщиной, и в душе ее нарастала потребность любить. От этого весь мир становился красивым и светлым. Миркку казалось, что она выдержит любые испытания, лишь бы быть вместе с Яли.

Как-то вечером Яли пришел о школу, стоявшую на горе посреди деревни. Там размещался медпункт. Алма-София заметила на дворе молодого человека. Миркку так много рассказывала ей об одном парне из Турку, что Алма-София по описанию сразу решила, что это он и есть.

Шел снег, но Миркку и Яли долго гуляли на улице. Потом Миркку остановилась и тихо сказала:

— Пойдем к нам.

Они вошли в теплую комнату. Миркку зажгла лампу и задернула на окне занавеску.

В перевязочной все было завешено белыми простынями. Там стояли кровать, деревянный диванчик, два стула и стол. На столе лежали медикаменты, накрытые марлей. В помещении пахло лекарствами.

Миркку сняла пальто. На ней было черное платье и белый передник с красным крестом на груди. Девушка села рядом с Яли. Лицо у нее горело, а рука была горячая. Яли пожал ее. Миркку нежно погладила волосы Яли и тихо произнесла:

— Яли.

— Что?

— Мне так хорошо. А тебе?

— Мне тоже.

— Я так скучаю, когда не вижу тебя несколько дней. Я тогда совсем не сплю. Мне кажется почему-то, что если я не сплю, то ты там в безопасности. Странно, не правда ли?

Они долго молчали. Потом Яли сказал:

— Мне пора идти. Надо немного отдохнуть.

— Не уходи. Спи здесь.

— Где?

— На моей кровати.

— А ты где?

— А я на диванчике устроюсь.

Яли ничего не ответил, и Миркку продолжила:

— Побудем хоть раз вместе. Всю ночь. Оставайся! Позабудем про войну и про все на свете.

Они погасили лампу и долго сидели в темноте, взявшись за руки. Через плечо Миркку Яли видел тонкие ледяные узоры на оконном стекле. Миркку понимала, о чем думает Яли, хотя он и старается отвлечься от своих мыслей.

Девушка ласково обвила руками шею Яли, села к нему на колени и прижалась головой к его плечу. Так они сидели обнявшись, чувствуя тепло друг друга, и им было хорошо.

Яли уже освободился от недавней скованности и терзавших его мыслей. Айни ведь никогда не узнает об этом. Он крепко обнял Миркку и поцеловал ее. Она ответила долгим поцелуем. Яли видел теперь глаза девушки совсем близко. Они светились счастливой радостью. Жаркое, прерывистое дыхание девушки выдавало ее внутреннее волнение. И вдруг она решительно начала раздеваться, вешая белье на спинку стула. Притянув Яли к себе, она прошептала:

— Иди сюда.

Миркку юркнула под одеяло, схватила Яли за руку и взволнованно проговорила:

— Знаешь что? Я хочу... все.

Эти слова отрезвили Яли.

— Как это все?

— Тебя всего. И навсегда.

Это окончательно вывело его из состояния очарованности и заставило вспомнить о доме. И ум, и сердце снова целиком заполнила Айни с детьми. Яли стало ужасно стыдно за себя и за свою минутную слабость. Опустив голову, он сидел на краю кровати и держал руку Миркку в своей. Девушка все поняла. Потом Яли осторожно высвободился из ее объятий, отошел к столу. Миркку тоже встала.

Некоторое время оба молчали. Миркку грустно смотрела ему в глаза. Наконец она тихо спросила:

— Спать будем?

Яли не ответил. Миркку поняла его и начала стелить себе на диване. Затем она повернулась к Яли и сказала:

— Ложись. Тебе надо отдохнуть.

— И тебе тоже. Завтра, наверно, будет трудный день.

Миркку прижалась к нему.

— Прости меня, — шепнула она. Потом ее голос изменился, в нем прозвучал какой-то вызов, когда она добавила: «А я все равно люблю тебя. И буду любить. Только тебя».

I

Сергей Булацель встретился с отцом в Тампере. Ио в тот же вечер отец отправился в местечко Оривеси, где положение было угрожающим. Так что у Булацелей не было даже времени поговорить.

Со всех сторон к Тампере тянулись отступающие отряды Красной гвардии. Складывалось довольно странное положение. В то время, когда одни вели яростные бои, отчаянно держались за каждый дом и каждый перекресток, неистово дрались за каждый клочок земли, в то же самое время другие отряды торопливо двигались на запад, к Тампере. Одни просто поворачивали домой, другие спешили на помощь Тампере, которому угрожала белая осада. Фронт в районе Оривеси был прорван, но отдельные красногвардейские отряды все еще продолжали небольшие бои, чтобы выиграть время для переброски артиллерии в местечко Мессукюля. Булацель-старший руководил там организацией обороны, выбрав для орудий падежные огневые позиции на высотах Мессукюля.

Сергей написал два письма. Одно в Турку Алме-Софии, второе в Москву, матери. В первом он больше писал о себе, во втором об отце, как и обещал матери перед отъездом. Он писал о том, что у отца очень много дел, что слышать он стал совсем плохо и ему теперь приходится громко кричать в самое ухо.

Солнце пригревало все сильнее, и днем снег начинал подтаивать. Лица бойцов загорели, огрубели от ветра. Да и не удивительно, все время на улице: то часами лежат на снегу, то бредут по начинавшейся весенней распутице.

И вдруг снова ударили морозы. Мокрый снег заледенел, и наст замело чистой свежей порошей. Зима словно всполошилась: ведь на дворе пока только март. В тени еще сохранились глубокие снега, а на открытых местах кое-где даже проглядывала земля.

Однажды поздним ясным вечером Сергей Булацель отправился с прапорщиком Столбовым проверять оборонительные линии. Столбов был одним из тех добровольцев, которые остались помогать красногвардейцам, несмотря на условия Брестского мира.

На окраине деревни русские усиленно патрулировали обходные пути, чтобы белые не смогли окружить. Справа по большаку все двигались войска в сторону Тампере.

Сергей со Столбовым подъехали к крайнему дому и поставили свою лошадь у ворот. Дом стоял на пригорке. Сразу за ним начиналось большое поле, а дальше виднелась река, поросшая кустарником. Вдали за рекой темнел лес.

По другую сторону дороги находился большой каменный скотный двор. Там должны быть красногвардейцы с пулеметом.

Приветливо светила луна. Тени от домов и деревьев отчетливо выделялись на свежем снегу. Маленькая льдинка, затерявшаяся среди снега, искрилась лучисто, как звездочка, лукаво переливаясь. Через поле пролегала дорога, вдоль которой тянулись покрытые инеем телефонные провода.

Услышав на дороге шаги и чей-то разговор, Тарас Кардаев пошел навстречу идущим, крепче сжав в руках винтовку.

Прапорщик Столбов просил ребят продержаться еще до утра. К тому времени все основные части успеют отойти. Тогда и они смогут отступить к Тампере.

— Постараемся, — ответили ребята.

Столбов и Сергей уселись в сани. Полозья легко и мягко заскользили по дороге. В тишине далеко разносился цокот копыт.

— У нас на Украине никогда не бывает на небе столько звезд, — с сожалением произнес Столбов.

Сергей слушал его, а сам все думал о том, что ему никак не удается по-настоящему взяться за дело. Вот и сейчас он просто сопровождал Столбова. Сергей хотел остаться с красногвардейцами, но Столбов сказал, что торопиться не надо, что и для него найдется задание.

Прапорщик тем временем продолжал рассуждать про звезды:

— Ты веришь в то, что говорится о звездах? Будто, когда умирает много переживший человек, то на небе загорается новая звезда. И чем больше, мол, человек здесь, на земле, мучается, тем ярче звезда. Скажи, веришь ты в это?

Сергей молча оглядывал звездное море. Красивая сказка, хотя он, конечно, не верит во все это.

— Ну и трудолюбивый народ эти финны, — продолжал Столбов, — и если поверить в эту сказку, то много же слез и горя в сиянии каждой такой звезды...

Сергей и сам это отлично знал. Он служил в Финляндии и знал финнов. Может, где-то там в вышине сияет уже и звезда Алмы-Софии? Сергей не получил ответа на свое письмо и теперь думал, что ему надо было бы сначала съездить в Турку, а потом сюда.

Интересный человек этот Столбов. Статный, плечистый южанин, малоросс. По чину — прапорщик, душой — большевик. Ему поручено организовать отступление красных войск, а он о звездах философствует. «Ишь, размечтался», — подумал Сергей и поймал себя на том, что он тоже мечтает. Может, и Столбов вспоминает родных, которые там, на родине, наверно, тоскуют о нем.

Вдруг откуда-то со стороны донесся звон бубенцов. Он стал быстро приближаться.

— Тпру-у! — Столбов осадил коня и выскочил из саней.

Звон бубенчиков был все ближе, все торопливее. В памяти Сергея вдруг всплыли знакомые картины вятских снежных равнин и бескрайних просторов Сибири. Там почтовые тройки тоже весело звенят бубенцами.

Впереди на горе показались небольшие санки, мелькнул белый женский платок.

Столбов остановился на краю дороги. Сдерживая бег саней, лошадь упиралась в дорогу тонкими, стройными ногами.

Сергей отвел свою лошадь за ригу на обочине дороги. Столбов выскочил на дорогу и зычно крикнул:

— Сто-ой!

Лошадь остановилась и затопталась на месте, когда Столбов крепко взял ее под уздцы. Он принял девушку за разведчицу белых и скомандовал:

— Сидеть на месте! Не двигаться!

Илона не поняла, чего от нее хотят. Столбов сказал, чтобы Сергей глядел в оба за девушкой, а сам отправился предупредить караулы.

Вскоре он вернулся, и они поехали в штаб, увозя с собой безропотную Илону.

Ману был несказанно обрадован, когда ему передали, что девушка из Хилккала ждет его во дворе. Парень схватил пальто и опрометью выскочил на улицу.

Илона разрумянилась от мороза и долгой езды. Некоторое время оба смущенно молчали. Потом Ману сказал:

— Чего же мы тут стоим, пошли пройдемся.

Они дали лошади сена и медленно пошли по дороге. Возле белых березок остановились.

— Мне стало так скучно, когда вы уехали, — сказала Илона. — Я целый день просидела, а наутро запрягла лошадь и поехала за вами вдогонку. Столько осталось недосказанного...

— Тебе тоже так кажется? — и Ману благодарно взглянул на девушку.

Илона рассказала о своих дорожных приключениях. Ее сначала доставили в какой-то штаб и допросили. Потом утром ее отпустили и сказали, где можно найти отряд из Турку.

— Вот так я и разыскала тебя, — улыбнулась Илона.

В одном глазу у нее была небольшая коричневая точечка. Ману разглядел ее лишь сейчас, внимательно всматриваясь в лицо Илоны. Ее взгляд запомнился Ману на всю жизнь. В нем было и отчаяние, и надежда, и тоска.

— Спасибо, что приехала, — тихо и ласково промолвил Ману.

Они вернулись к дому, где Илону поджидал гнедой красавец конь. При виде хозяйки он радостно заржал.

— Про дело-то чуть и не забыла, — сказала Илона и, приподняв сиденье санок, достала оттуда сверток. — Привезла тебе чистую рубашку, а то неизвестно, где опять постираешь.

Ману растерялся, но не стал отказываться, чтобы не обидеть Илону.

— Спасибо, — тихо проговорил он и взял из рук Илоны пакет. — Когда-нибудь я верну тебе ее. После войны.

— Надеюсь, — довольно улыбнулась Илона. Она была рада оказать Ману хоть маленькую услугу.

Ману отвязал коня и привычным движением сунул ему в рот удила. Илона уселась в санки и выехала на дорогу.

Конь пустился рысью, и бубенцы снова зазвенели. Илона еще раз обернулась, помахала Ману рукой, а потом ее белый платок исчез за домами.

II

Словно огненный шар, над лесом опустилось солнце. Весь западный край неба пылал, как в огне. Голые деревья легко пропускали последние солнечные лучи, придававшие морозному вечеру какой-то суровый, кровавый оттенок.

Понемногу лес потемнел, но розоватые краски зари еще долго алели на темно-сером небе. Казалось, что где-то за горизонтом догорает гигантский костер.

Красногвардейцы лежали на полянке между железной дорогой и лесом.

— Неплохо бы сейчас в баньке попариться, — проворчал Карпакко.

— А разве вечером об этом не договорились? — спросил Юкка.

О бане действительно было решено еще вечером, и Эсколини уже ушел в деревню топить баню.

Когда рота вернулась в деревню, красногвардейцев ждали две жарко натопленные бани. В лицо ласково ударяло теплом и приятным запахом веников.

Вскоре люди гуськом потянулись в баню. С каким наслаждением они снимали с себя одежду, чтобы быстро юркнуть в раскаленную полутемную баню. Парилка была битком набита. На камни то и дело подкидывали горячей воды, и она с шипением превращалась в пар. Мужчины усердно замахали вениками, а кое-кому пришлось поневоле спуститься пониже.

— Ну и парок! Одно удовольствие! — слышались довольные голоса.

— Теперь уж я напарюсь, пусть хоть сто лахтарей придет сюда, — разглагольствовал Карпакко. — Однажды Раатикайнен из Турку хотел оставить нас без бани, так я ему тогда показал вот этот рабочий свод законов, — и он потряс своим большим кулаком. — Или топи баню, или этот кулак испортит тебе физиономию, и что вы думаете, послушался, голубчик...

В парилке стоял такой шум и гомон, что никто не расслышал двух выстрелов, прогремевших в деревне. Но зато какая поднялась суматоха, когда дверь бани распахнулась и раздался чей-то тревожный крик:

— Ребята, а ну скорей! Лахтари в деревне, перкеле!

Однако даже тогда с полка еще кто-то выкрикнул: — Кончай дурака валять... Поддай-ка лучше пару! Тут на дворе раздался взрыв, и на пол со звоном полетели куски разбитого стекла. В баню ворвалось облако морозного воздуха. Бледное пламя небольшого фонаря угрожающе задрожало, но все же не погасло.

Теперь уже стало не до шуток. Сухое белье было трудно натягивать на мокрое, разгоряченное тело. Многие выбегали из бани с бельем под мышкой, ругаясь на чем свет стоит:

— Перкеле, даже попариться спокойно не дадут!

Ялонен и Ману стояли на крыльце. Юкка приказал занять позиции возле скотного, двора, за которым слышались выстрелы.

Дверь бани осталась распахнутой настежь. Фонарь помигал еще немного на окошке предбанника, но холодные порывы ветра задули вскоре этот огонек. Опустевшая баня клубилась на морозе теплом и паром.

Красногвардейцы один за другим выбегали на дорогу. Аки и Кярияйнен устраивались со своим пулеметом возле ворот.

— Ну и дадим же мы им сейчас жару! — говорил сквозь зубы Аки, готовя пулемет к бою.

Но «дать жару» не пришлось. Ялонен приказал всем немедленно отходить к дороге, чтобы не оказаться в окружении. Этого Юкка боялся больше всего. Такое уже случалось в Куопио и Варкаусе.

Позади раздавались выстрелы, и пули со свистом проносились мимо, исчезая в высоких сугробах.

Фингерус тянул санки с пулеметом, Эйкка подталкивал их сзади. На голове у него была меховая шапка, он запыхался и со злостью ворчал:

— Ну, перке... Такую баню и кофе бросили...

Двор дома опустел лишь ненадолго. Вскоре там появился коротенький мужичонка с винтовкой наперевес. Выйдя из лесу, он прокрался к бане и заглянул в дверь.

— Хе-хе... Удрапали, — злорадно хихикнул старикашка. — Кажись, никого нет. Иль есть тут кто?

Мужик осмотрел баню и подбежал к воротам.

— Ишь, перкеле! Только пятки сверкают... Эк я вас выкурил. Недаром меня хитрецом зовут. Вы еще попомните хозяина из Саккола. Теперь и у меня есть из чего палить.

Встав за угол дома, он зарядил винтовку и выстрелил вслед красногвардейцам, злобно выкрикивая:

— Я вам подсыплю перцу! Ишь вы, чужое добро делить задумали... Вы хотели раздать беднякам зерно Саку-Хейкки, но я вам покажу конфискацию... пулей в задницу...

Так, чертыхаясь, он еще долго стрелял из винтовки. Мимо бежали вооруженные люди из белого отряда. Мужик из Саккола стоял на крыльце и смотрел им вслед.

— А пусть бегут. Зайду-ка я лучше в дом, — сказал он себе. — Наверно, у них кофе на огне, после бани-то, хе-хе...

Старик отварил дверь и вошел в дом. Скоро он уже сидел за столом и пил горячий кофе. Сахар он сразу же сгреб в карманы.

Рота Ялонена, к счастью, отделалась на этот раз очень легко. Когда все собрались на лесной дороге, Юкка сосчитал бойцов. У многих остались в деревне вещевые мешки и кое-какие вещи. Один парень был ранен в ногу. Его усадили на санки с пулеметом.

— Да, хорошо попарились, но хорошо и пробежались, — (ворчал Анстэн.

Начался длинный ночной марш. По заснеженной лесной дороге пришлось идти в быстром темпе, чтобы люди не простудились после бани. Понемногу настроение поднималось, а некоторые весельчаки уже начали шутить.

— А ведь чуть было нам конец не пришел, ребята. Ей-ей, — говорил Фингерус. — Кажись, это была самая крупная баня во всей военной истории Финляндии. Попомните мои слова, об этом еще напишут кучу мемуаров...

Глубокой ночью красногвардейцы вошли в деревню Оривеси...

III

Рота пополнялась, на смену погибшим прибывали новые бойцы. В Оривеси к Ялонену присоединили группу рабочих из Пори. Среди новичков один заметно выделялся громким голосом и высокомерными манерами.

Этот «парень из Пори», как его сразу же прозвали, говорил без умолку и все время позировал, засунув руки в карманы.

Было в нем что-то общее с Аки Фингерусом. Оба рослые, здоровяки. Фингерус, правда, подшучивал не только над другими, но и над собой. А парень из Пори высмеивал только других, не позволяя задеть себя и словом. Он без конца рассказывал забавные истории про Лапатоссу, прослывшего в финском народе шутником и балагуром, и сам же громче всех хохотал.

— Знаешь, у меня уши вянут от твоих побасенок, — как-то заметил ему Аки. — Я знал все это, еще когда под стол пешком ходил... — произнес Фингерус с особым выговором, на диалекте Турку.

— Э-э, да ты, брат, говоришь так, что действительно уши вянут. А между прочим, у нас в Пори за такой некрасивый язык просто штрафуют, — поддел парень Фингеруса.

За ужином он попытался снова завести с Аки колкий разговор. На этот раз вопрос касался грамматики.

— Послушай-ка, Фингерус, — спросил он, — что ты предпочитаешь, пост или препозицию?

Аки был настороже. На такой каверзный вопрос надо ответить быстро, но метко.

— Мне, пожалуй, лучше подходит постпозиция. Она больше попахивает луком. А как по-твоему?

— Ну... как тебе сказать... Не знаю, — неопределенно промямлил парень из Пори.

— Чего же спрашиваешь, коли сам не знаешь. А скажи-ка тогда, кого ты стал бы охотнее пасти — ослов или мартышек?

Парень из Пори не уловил в вопросе никакого подвоха и с ходу ответил:

— Пожалуй, ослов...

— Я так и знал. Ты им родней доводишься...

Грянул взрыв хохота, и парень из Пори смутился.

На следующее утро парень из Пори сходил на кухню и вернулся оттуда озабоченный. Было заметно, что ему не терпится поделиться новостями.

— Слушайте, ребята, что я узнал, — заговорил он с порога.

— Недосуг нам сейчас слушать старые истории про Лапатоссу, — отозвался Аки.

— Э-э, нет, Аки. Речь не о Лапатоссу, а о подлинном событии на Карельском фронте. Там командует красными некто Хейкки Кальюнен. Чертовский парень...

— Ну и что этот чертовский парень натворил? Убил, что ли, кого-нибудь?

— Не-е, не убил, но около этого.

И парень из Пори рассказал одну неприличную историю про Кальюнена:

— Кальюнен назначил на железнодорожные станции своих комиссаров. Но один из них вскоре вернулся: начальник станции не признал комиссара и, смерив его насмешливым взглядом, сказал, что у него в штанах есть комиссар и почище. «Ах вот как», — вскипел Кальюнен. Придя к начальнику станции, Кальюнен приказал: «А ну, показывай своего комиссара!» — «Какого комиссара?» — заикаясь переспросил начальник, не отрывая взгляда от огромного маузера в руках Кальюнена. «Мне сейчас не до шуток. Ну, живо!» Начальнику станции ничего не оставалось, как расстегнуть брюки...

Все захохотали. Трясясь от смеха, Карпакко спросил:

— А чем дело кончилось?

— Да тем, что Кальюнен сказал: «И только-то?» А потом опросил, что, дескать, если я застрелю твоего комиссара? «Христа ради прошу вас, господин начальник, не делать этого», — кое-как выговорил перетрусивший начальник станции.

— Ну как, Аки? Разве не славная история? — спросил парень из Пори, довольно улыбаясь и потирая руки.

— Во всяком случае лучше, чем твои прокисшие побасенки. Но знаешь, слишком похабно, я такого не люблю...

Анстэн тоже не любил подобных сальных историй.

Он раздраженно думал о том, что к двум своим трепачам теперь еще третий прибавился. Старик встал и вышел из комнаты, сердито бросив на ходу:

— Утер бы лучше сопли под носом. И помалкивал бы про Кальюнена. Он настоящий командир.

За весь вечер старик Анстэн не проронил больше ни слова.

IV

Лошади дружно мчали в сторону деревни Лянкипохья. Первой подводой правил Мартти Вяхяторппа, второй Ману. Они спешили.

Лянкипохья находилась восточнее железной дороги, примерно в 25 километрах от станции Оривеси. Там на заснеженных открытых просторах рабочие Южной Финляндии схватились с объединившимися хозяевами провинций Лалуа и Хярмя.

Целый день длился бой за Лянкипохья, и вот уже шестнадцатое марта стало клониться к вечеру. Цепи красных из последних сил сдерживали натиск белых. Немало в этот день вынесли с поля убитых и раненых. Рота Ялонена подоспела на помощь в самый тяжелый момент.

Бойцы были охвачены пылом боя, хотя все уже устали и тосковали по дому. Юкка и сам охотно съездил бы в Турку, но кто же будет драться с белыми, если все разойдутся по домам... Кое с кем Ялонену даже пришлось крупно поговорить по этому поводу, но таких разговоров он старался избегать. А то еще возьмут да скажут — мол, чего командуешь?

Обо всем этом Юкка с горечью думал по пути, но сейчас все были едины духом и готовы в бой. Ни страха, ни усталости, ни обессиливающей тоски по дому. Деревню Лянкипохья надо отстоять любой ценой.

Там и тут на снегу алела кровь. Красногвардейцы залегли в канаве под прикрытием кустов и открыли огонь.

Ялонен знал, что против них дерутся прославившиеся своей жестокостью лапуасцы, возглавляемые Лаурила и его сыном. Батраки Лаурила были по-собачьи преданы своим хозяевам. У лапуасцев силы были, видимо, тоже на исходе, и Лаурила сообщил командованию белых, что наступать они больше не могут. В ответ на это связной принес приказ ни в коем случае не прекращать наступления. Деревней Лянкипохья необходимо овладеть во что бы то ни стало.

Суровое лицо старика Лаурила помрачнело: «Ничего не поделаешь, попытаемся еще раз».

И вот Лаурила снова поднял людей и сам повел их в атаку. Сын бежал с ним рядом, стараясь сдерживать отца. Но старик не обращал на него никакого внимания. Утопая в вязком снегу, он озлобленно бежал вперед и мысленно призывал на помощь Христа. Он умолял его помочь им на этот раз. Один-единственный раз в жизни...

Вдруг Юкка услыхал рядом чей-то испуганный возглас:

— Это лапуасцы!.. Идут прямо на нас...

— Пусть идут!.. — голос Ялонена задрожал от негодования. — Больше огня и меньше паники!

Он приподнял голову, но так и не разглядел, кто из цепи бросился бежать прочь.

— Ложись! — крикнул Юкка, но охваченный страхом человек едва ли расслышал его команду. Пригнувшись, он убегал все дальше.

Среди снежных сугробов бойцы цепенели от холода. Вырытые в снегу окопчики грозили для многих стать могилой. Выстрелы белых раздавались все ближе.

— Перкеле!.. Я больше не могу... Я окоченел!..

Юкка увидел, как кто-то опять поднялся и, пошатываясь, направился к дороге. Но едва он распрямился, как его свалила пуля.

Фингерус и Кярияйнен закрепились справа, на пригорке, с которого вся местность хорошо простреливалась. И вот их пулемет оглушительно заговорил, разметая цепи лапуасцев, все ближе подступавших по снежной целине.

Пули свистели уже совсем рядом. Юкка пригнул голову. Но тут замолчал их пулемет. В томительном ожидании прошло несколько минут. Ялонен огляделся и увидел, как Аки с Кярияйненом тянут пулемет к сараю на лесной опушке. С ними был и парень из Пори.

Гранаты белых рвались уже у самых окопов. Красногвардейцы отстреливались, выжидающе поглядывая в сторону пулемета. Наконец он снова затрещал, подкашивая лапуасцев с фланга короткими, но меткими очередями. И тогда со стороны белых раздался испуганный крик:

— С Лаурила беда! На помощь, ради бога! Лаурила упал...

Этот вопль разнесся далеко вокруг.

Кто-то подполз сзади к Ялонену. Юкка оглянулся и увидел Карпакко. Тот был весь в снегу.

— Пришлось помочь одному товарищу, — пояснил Аукусти.

— Кому?

— Не из наших он. — Аукусти с минуту помолчал, а потом добавил: — Меня тоже малость царапнуло в руку.

Левая рука Карпакко была перевязана какой-то тряпкой. Винтовку он все же держал крепко, и Юкка ничего не сказал ему, хотя раненых надо бы отправлять в тыл. Ялонен пополз вперед. Карпакко тоже. За ними поднялась вся рота. И не было уже в людях страха перед лапуасцами.

Зимние сумерки сгущались быстро. Ялонен вдруг испугался, как бы их пулемет по ошибке не открыл огонь по своим. Он повернулся, чтобы подать пулеметчикам знак, но те уже спешили к ним на помощь.

— А ну огонька, ребята! — подбодрил их Юкка.

Белым так и не удалось овладеть деревней Лянкипохья. На подходах к ней на ночь были выставлены надежные караулы. Рота Ялонена получила приказ отойти в деревню и отдохнуть. И по мере того, как бойцы отогревались, снова начинали звучать шутки и смех, словно недавней смертельной опасности и в помине не было.

— Знаете, ребята, а ведь наша волна — это такая новинка, что ее и в Германии еще не знают. Даже егеря.

— А кто ее изобрел?

— Мы с Эйккой, — усмехнулся Фингерус.

— Вы? — удивился Анстэн.

Разговор привлек к себе внимание. Фингеруса слушали с легкой усмешкой, но все-таки охотно.

— Да, это ценнейшее изобретение. И как только мы до него додумались — сам удивляюсь. Залегли, понимаешь, лахтари за бугор, и ничем их оттуда не выманишь... И тогда мы решили стрелять волнами — одна очередь повыше, другая пониже, одна повыше, другая пониже... И до того ловко это стало получаться, ну будто свинцовый ливень. Тут же лахтарям нет спасения...

Пулеметчики шутили и веселили других, а еще какой-нибудь час назад им было не до смеха. Пулемет замерзал на морозе... И каких трудов стоило заставить его заговорить — знают только те трое, кто отогревал его своим теплом.

Для убедительности Фингерус даже показал руками, как они направляли пулемет, а Аки махал в воздухе, изображая волны.

— Я жму изо всех сил, а Эйкка наводит пулемет... Точно? — и он хитро подмигнул Кярияйнену. — Пули сами собой подцепляли лахтарей, как на крючок...

— Ясно. Как на рыбалке, — довольно кисло протянул Анстэн. Но в комнате уже раздался хороший, здоровый смех. К тому же все отлично знали, как надежно чувствуешь себя в цепи, когда рядом строчит свой пулемет.

Аки был сегодня в ударе. Он без конца шутил, перемежая добрый вымысел со смешной былью, подтрунивая над другими и над самим собой. Настроение у него было самое что ни на есть добродушное, и все же с парнем из Пори у них вышла ссора.

Тот тоже начал зубоскалить. Уткнув лицо в ладони и упершись руками в стол, он говорил Кярияйнену:

— Если бы ты меня по-настоящему уважал, ты бы сейчас приготовил мне жареную индейку с суфле. А впрочем, вы знаете, что такое суфле? И хорошо бы приправить его восточным душистым горошком...

— У тебя и от простого-то гороха тяжелый дух, — вставил Анстэн.

— Я говорю об ароматах. Известно ли вам, что такое ароматы и откуда они исходят?

— Известно и даже очень. Эти твои ароматы частенько ударяют нам в нос.

— Святая простота! Объясни ты им, Эмели, что значит аромат.

Парень из Пори имел обыкновение называть всех Эмели.

— Какой я к черту Эмели? — возмущенно отозвался Аки.

— Это не имеет значения.

— Ах, не имеет значения, черт побери. Так запомни же: если ты еще хоть раз назовешь меня Эмели, то больше тебе не придется рта раскрывать... Да, да, и не смотри на меня. Я тебя предупредил.

Парень из Пори немного струхнул. Он принял все за чистую монету. Тем более, что впервые видел Фингеруса таким злым.

— Ну, ладно, ладно, Ахиллес Фингерус, — пошел он на попятную, нарочито растягивая последнее слово.

— Ну то-то... А то я подумал, что ты по-доброму не смыслишь, только по-плохому... Ан нет, расслышал.

На эту тему парню говорить явно не хотелось, и он перевел разговор на другое, завернув для начала длинную, замысловатую фразу:

— Позвольте мне заметить при всем моем почтении к вам, что вы несколько заблуждаетесь относительно вашей стрельбы волнами...

Он нацеплял фразы одну на другую, словно хотел показать, как вычурно можно, говорить о самых простых вещах. Это был своего рода реванш, хоть небольшое превосходство над Фингерусом.

— Очень может быть, — отозвался Аки, терпеливо выслушав длиннейшее изречение, сооруженное изобретательным парнем. — Заблуждаться мне иногда случается, — согласился Аки, широко улыбаясь.

— А теперь я осмелюсь напомнить, не приступить ли нам совместными усилиями к мероприятиям по ликвидации чувства голода...

— Ты хочешь сказать, что пора поесть, не так ли?

— Именно. И поскольку ваши природные дарования по этой части настолько бесспорны, то состояние моего желудка вынуждает меня просить вас...

Не дав парню закончить, Фингерус громко принялся хвалить его:

— Хоть раз-то ты прав на все сто, — и с этими словами Аки приятельски похлопал собеседника по плечу. Парень довольно рассмеялся, но тут Аки внезапно схватил его за пояс и, легко приподняв, одобрительно сказал:

— А ты хороший парень. Люблю таких. Особенно, когда они слушаются умных людей.

Миновали страстной четверг и длинная пятница... Впереди пасха.

Но нынче пасха была безрадостной, без куличей и семейных торжеств.

Не было ни времени, ни возможности подумать о празднике.

— Улыбнулись нам в эту пасху куличики... — произнес кто-то.

Они брели по дороге, усталые и сонные. Ночью выпал снег и под ногами чавкало грязное месиво. Ноги у всех насквозь промокли.

— Как это там у Христа было? Неделю постились, потом праздновали пасху и ели куличи. А как в ваших краях?

Эсколини старался поддержать разговор с Аки и Анстэном, но старик взглянул на уроженца из Саво и проворчал:

— Куличи-то? У нас их тоже пекут. А то и в магазине покупают.

— А мы всегда сами делаем...

Дорога поднималась в гору. Шагать было очень скользко и тяжело. Впереди маячила церковь. Анстэн запыхался, но продолжал говорить:

— И ведь этот обычай пошел, говорят, от Христа. За столом торжественно разламывали большой караваи и всех голодных приглашали вкусить от него. Так отмечали на небесах пасху или, как ее называли, праздник освобождения, чтобы народ Израиля вернулся на свою обетованную землю. И при этом всегда говорилось: сегодня живем рабами, завтра свободными! И пелись благодарственные гимны: «О осанна, сын Давида!»

— Откуда ты все это знаешь? — удивился Фингерус.

— Откуда? — усмехнулся Анстэн. Вопрос явно польстил самолюбию старика. В удивленном тоне товарища сквозило почтение. — В книгах об этом рассказывается. Довелось мне на своем веку кое-что почитать.

Дорога забирала все круче, и все тяжелее становился шаг. Направо за каменной оградой темнело кладбище, а посреди деревни высилась серая церковная колокольня. Вдруг грохнули, загудели колокола. Первые удары, раздавшиеся почти рядом, заставили вздрогнуть от неожиданности и поплыли над округой тяжелым металлическим звоном: бом... бом... бом... Все торопливее, все громче.

— Гудят, проклятые, как назло, — мрачно проговорил Карпакко. — Что за радость у них такая?

— Пасхальное воскресенье, будто не знаешь.

— Им теперь весело. Радуются небось, что нам досталось...

— А сами проповедуют: мол, будьте братьями во Христе, не притесняйте слабых.

— На хрена попу справедливость и законы! Крови они сейчас жаждут, вот чего, потому и проповеди у них теперь пошли об усмирении.

— И этот звонарь — ни дна ему ни покрышки — тоже наверно молит господа, чтобы тот послал на нашу голову карающий огонь...

— Ну, огонька-то они нам подсыплют, — произнес Эсколини. — Если не здесь, то под Тампере непременно.

Трезвонили пасхальные колокола. Где-то мирно справляли старинный обряд. Где-то усаживались за стол, принимаясь за праздничное угощение. Где-то жарко молились. Кто за что, кто за кого. Но больше всего церковники молили бога о поражении красных, о победе белых, о скором взятии Тампере и о помощи от немцев.

Колокольный перезвон слился в единый гул... Все глуше, все тревожнее, все надрывнее лился он из открытых ставен колокольни. Звонарь злорадно поглядывал оттуда на дорогу, на длинную вереницу красногвардейцев, устало отступавших к маленькой железнодорожной станции.

...Бом, бом, бом!

Со стороны железной дороги донеслась стрельба, хотя никаких боев там не должно было быть. Оказалось, что это бронепоезд красных остановился невдалеке. Железнодорожный путь был впереди разрушен, там срочно велись ремонтные работы.

Фронт был прорван, и поток красногвардейцев устремился лавиной к Тампере. Станция Оривеси находилась уже в руках белых, но отдельные отряды Красной гвардии все еще прорывались с боями с севера. Оттуда шел и этот бронепоезд, которым командовал Кокко.

Белые, захватив Оривеси, хвастливо заявляли, что теперь ни один пуникки[12] не проскользнет сквозь их посты. Они разобрали во многих местах рельсы и выставили вдоль полотна свои пикеты. Но красный бронепоезд упорно пробивался вперед, отстреливаясь от наседавших врагов и ремонтируя разобранную дорогу под огнем противника. Обстрелянный, опаленный бронепоезд рвался к своим. Вблизи маленькой станции рота Ялонена подсела на бронепоезд Кокко. Костяк отряда Кокко составляли рабочие Восточной табачной фабрики Хельсинки. Это были люди разных профессий — слесари, грузчики, дорожники, ремонтники. В конце поезда шла платформа с рельсами, шпалами, болтами, ломами, лопатами...

Помощником Кокко был Сааринен, очень энергичный человек. Вот он под прикрытием огня спрыгнул с подножки и первым побежал к развороченному участку дороги. За ним, пригнувшись и таща инструмент, потянулась цепочка красногвардейцев. В эти считанные минуты решались судьбы многих людей, прикрывавших сейчас своим огнем товарищей. Ремонтники трудились так же геройски, как и сражались — не на жизнь, а на смерть. Глухой лязг сдвигаемых рельсов сменился быстрым перестуком молотков...

Красногвардейцы вели пулеметный огонь из-под бронепоезда, чтобы ребята могли закончить ремонт. Дорога восстанавливалась.

Но вот все готово. По вагонам! И бронепоезд осторожно минует наспех отремонтированное место и понемногу набирает скорость. До следующей вынужденной остановки.

В голове поезда было два паровоза. Первый уже выведен из строя, топки в нем давно погасли, а машинист с кочегаром погибли. Их окоченевшие трупы покоились в вагоне для команды. Второй паровоз был надежно защищен толстыми досками, мешками с песком и листовым железом. Толкая перед собой разбитый, пустой паровоз, он со скрипом тянул бронепоезд. Микко Кокко ехал на этом втором паровозе. И бронепоезд пробился сквозь цепи белых. Пробился наперекор врагу. Укрывшись за железнодорожным полотном, лахтари грозились взять красногвардейцев в плен. Но прокопченный, израненный бронепоезд, пыхтя, двигался вперед, оставляя за собой километр за километром. Жарко, с сердитым свистом дышал паровоз, и ничто не смогло остановить его.

I

Когда во второй половине марта редактор Эту Комула прибыл из Хельсинки в Тампере, он ужаснулся: настолько угрожающей была сложившаяся там обстановка. Комула ходил по городу, побывал в штабах и местах размещения отрядов Красной гвардии.

Город был переполнен, а люди все прибывали со стороны Мессукюля. Многие отряды тут же направлялись на передовые, жалкие остатки потрепанных частей и разрозненные группы растекались по домам или попадали на караульную службу. В разговорах нередко прорывалось желание сбежать куда-нибудь... Время от времени это пестрое людское море волновалось и гудело, ободренное известиями о том, с какой отчаянной яростью оборонялись под Тампере красные. Белые прорывались там ценой огромных потерь. Вот только что Комула выслушал рассказ очевидцев про бои за деревню Лянкипохья.

Такие рассказы немного поднимали в людях боевой дух, но в целом в Тампере царило смятение, которое легко могло вылиться в панику, в трусливое бегство. Самым страшным было то, что главный штаб бездействовал. Влияния его совершенно не ощущалось. Он был словно парализован. Начальник штаба Вастэн — человек по натуре тихий, безвольный — все эти дни вместе с Хюрскюмурто находился где-то у Мессукюля. Хаапалайнен был отозван из штаба, а Эйно Рахья уехал в Хельсинки за подкреплением.

Вечером Комула заказал разговор, с Хельсинки, с Советом народных уполномоченных. Комула подробно рассказывал о своих впечатлениях от Тампере. Но говорить обо всем открыто было рискованно — могут подслушать. Поэтому Комула, стараясь соблюдать предосторожность, подчеркнул, что положение в Тампере очень тревожное и требует самых срочных мер.

На следующий день в Тампере прибыли народные депутаты Юрье Сирола и Отто Куусинен. Их приезд приободрил бойцов, заставил подтянуться.

По инициативе Сирола и Куусинена было срочно созвано совещание командиров Красной гвардии, представителей штабов и прочего военного начальства. На совещании обсуждалось положение на фронте, и организация оборони Тампере, был разработан план действии и сформирован новый штаб Красной гвардии. Командовать фронтом назначили Гуго Салмела. До этого он возглавлял западный участок фронта и проявил себя смелым, энергичным организатором.

Основные силы были брошены в район Оривеси и Мессукюля. Но удержать в своих руках железную дорогу на Хельсинки все равно не удалось. Через несколько дней белые стремительно пробились на станцию Лембала. Связь с югом была теперь прервана. Тампере оказался полностью отрезанным, и кольцо блокады день ото дня сжималось все сильнее. Лембала оставалась в руках белых — попытки отбить станцию не привели к успеху. Рахья с подмогой так и не смог прорваться с юга сквозь белые заслоны.

И если в первые дни Комула наблюдал в городе беспорядок и панику, то теперь он видел, как быстро водворялся боевой порядок. Новый командующий работал без устали, и его пример воодушевлял других. Защита города была организована, и когда белые попытались овладеть городом с востока, перед ними встала прочная стена обороны. Комула видел, какая огромная сила заключена в рабочих руках, руководимых энергичными, деловыми людьми.

Гуго Салмела был родом из Котки, по профессии портовый рабочий, а по призванию талантливый актер. Больше десяти лет он выступал на сцене Рабочего дома в Котке, а в последние годы руководил рабочим театром. Комула вначале сомневался, справится ли Салмела с организацией обороны, но вскоре убедился, что этот блондин с открытым взглядом стальных глаз отлично подходил для своей новой должности. В словах его звучала уверенность, ему целиком доверяли. В тех условиях это означало очень много. В накаленной обстановке боевых дней из рядов красногвардейцев выдвигались военные таланты, которыми трудовой народ мог по праву гордиться.

Комуле хотелось поближе познакомиться и поговорить с Салмела, но пока он решил не мешать ему и не отрывать от дел. У Салмела и без него было достаточно хлопот. Со склона горы Ратины к суконной фабрике и далее мимо казарм к лесному массиву Калева протянулась от дома к дому, от забора к забору линия обороны. Белые об этом не подозревали, но зато очень скоро почувствовали на своей шкуре.

Вернувшись из города, Комула зашел в штаб узнать новости. Там собралось много народу, все были усталые, раздраженные. Салмела стоял у телефона и настойчиво крутил ручку. Связи с Хельсинки не было. На звонки все время отвечала какая-то промежуточная станция, но связаться с Хельсинки так и не удалось. Салмела кричал в трубку, поглядывая с укором на окружающих, словно говорил: «Ну что же вы сидите?! Действовать надо. Дорога каждая минута».

В Тампере решалась судьба красной Финляндии. Бои за город уже начались. Жестокие сражения велись возле Мессукюля и в предместьях Тампере. Грохот орудий раздавался и со станции Сиуро.

Если выстоит Тампере, то выстоит и трудовой Хельсинки, и Совет народных уполномоченных сможет удержаться у власти, и белые не пройдут тогда на юг. Если же Тампере падет, то связь красного правительства с Выборгом и с востоком будет прервана. Это приходилось разъяснять людям снова и снова.

Отворилась дверь, и в штаб вошел возбужденный красногвардеец. Остановившись у порога, он обвел присутствующих вопросительным взглядом:

— Кто тут будет Салмела?

— Я. А что?

Продолжая держать в руках телефонную трубку, Салмела повернулся в сторону вошедшего. Тот назвался связным и сообщил, что войска красных отступают с запада по железной дороге от Пори. Оставив с боями станцию Сиуро, они вошли в черту города. Командиры послали связного узнать, как действовать дальше.

— Как действовать? — глухо переспросил Салмела. — Вам же было приказано удерживать Сиуро. Ничего страшного там пока не произошло.

— Произошло, значит, раз решили отойти. Пошли даже такие разговоры, что белые уже хозяйничают в Тампере.

— Не хозяйничают, как видишь. И не скоро будут, если соберемся с силами и дадим им отпор.

Комула стоял, опершись плечом о теплую печь-голландку из пестрого изразца. Он чувствовал беспомощность штаба. Что-то угнетающее было и в тяжелом молчании, с каким все эти усталые, несколько суток не спавшие люди слушали разговор.

Присев на краешек стола, Салмела принялся подробно расспрашивать связного, сколько у них людей и оружия, какое у бойцов настроение, каковы силы белых и откуда они наступают.

Связной долго и обстоятельно рассказывал. Его не перебивали. В конце связной еще раз повторил:

— Так что мы стали побаиваться... что другие уже отступили, а мы остались в мешке.

— Отступать отсюда некуда. Тут будем драться, драться крепко. И еще неизвестно, пройдут ли белые. Это будет зависеть от нас. Не пройдут, если не пропустим...

Салмела хотел добавить: «и если немцы не высадят на юге десант», но не сказал этого.

— Драться, драться надо. И выполнять приказания штаба. Иначе дело не пойдет, — произнес Салмела твердым тоном.

— Вам-то здесь хорошо кричать и приказывать, — недовольно проговорил связной. — А там другое дело, когда лахтари прямо на голову садятся...

— Ну что ж, давай поменяемся местами, — спокойно ответил Салмела, глядя в упор на связного. — Я готов пойти туда, на передовую, и охотно займу в строю свое место. Если, по-вашему, там трудно, а здесь легко...

Связной смущенно вертел в руках меховую шапку, не отрывая от пола глаз. Потом он посмотрел на Салмела, надевавшего пальто.

— Вы тут действуйте, а я схожу в Эпиля, — сказал Салмела и отправился со связным.

Раньше Комула с удовольствием бывал на рабочих собраниях. Обычно там долго спорили, прежде чем принять какое-то решение. Сейчас же, подумал он, во имя революции такие собрания надо запретить. Даже правильные действия начальства нередко вызывают у подчиненных долгие разглагольствования и разбирательства. От них один только вред. В военное время нужны военные методы руководства, нужна дисциплина.

II

Окна многих домов зияли темными дырами... Здания содрогались от грохота орудий, и тогда из окон со звоном летели стекла. Кое-где окна были заделаны рогожей, кое-где наглухо заколочены досками. Где-то на окраине полыхало пожарище, разнося над городом едкий дым.

Комуле было обидно и грустно сознавать, что трудовой, пролетарский город стал местом кровопролитных боев. Тампере, одни из самых славных рабочих центров Финляндии, красивое место на узеньком перешейке меж двух озер. На север от него простирается огромное озеро Нясиярви, а на юг вытянулось длинное Пюхяярви.

Озера были сейчас покрыты льдом и снегом, и только быстрая река Таммеркоски бурливо несла свои воды через весь город, ныряя по пути под три больших моста. Потоки черной, плотной воды взбивали у заснеженной прибрежной кромки крутую желтую пену.

На берегах Таммеркоски — более ста фабрик и заводов. Притулившись к воде, они теснили друг друга, образуя сплошную стену заводских корпусов. Нигде больше не вздымались в Финляндии так густо заводские трубы.

В Тампере впервые в Финляндии закрутились прядильные машины, первая бумагоделательная машина перемолола щепу, здесь задышала жаром первая в стране домна, а люди, работавшие на этих фабриках и заводах, постепенно крепли, сплачивались и учились бороться.

Комула много раз бывал в Тампере и хорошо знал город. В Тампере было проведено много крупных рабочих собраний, здесь были основаны многие рабочие союзы и организации, здесь собирались первые сходки торппарей, здесь провозглашено создание профсоюзов Финляндии.

И уже не раз звучал в Тампере боевой клич, обращенный к рабочим всей страны, к трудовому крестьянству, ко всем неимущим и угнетенным. Здесь выпестовалось, например, красное воззвание 1905 года. Десять недель бастовали тогда рабочие на фабриках и заводах Тампере, и полицейским не удалось защитить штрейкбрехеров.

Три с лишним столетия назад грозный, жестокий Клаус Флеминг пришел в эти места, чтобы подавить крестьянскую «дубинную войну». Во главе «дубинпиков» стояли Якко Илкка и Пентти Поуту. Восставшие были повешены, их дома сожжены, скот угнан. У порогов водопада Таммеркоски стояло тогда всего четырнадцать домов, восемь из них осиротели.

Теперь к городу подходили другие палачи, их называли белыми. Вот и встали друг против друга — Гуго Салмела с Красной гвардией и Маннергейм со своей белой армией.

Но теперь против белых выступала уже не прежняя крестьянская масса, вооруженная дубьем да вилами, а организованный рабочий класс, вставший с оружием в руках единым фронтом. Рабочий класс Финляндии был, правда, еще молод и неопытен, но он уже осознал свои силы и выставил свои требования. Пока он проходил только школу вооруженной борьбы, но быстро набирался умения и опыта. Наглядным доказательством тому была оборона красного Тампере.

Комула поднялся на второй этаж технического училища, классы которого были превращены в казармы. Снизу, из штаба, постоянно доносился шум: хождение и не умолкавшие ни днем, ни ночью разговоры. Комуле не спалось. Он долго простоял у окна, вглядываясь в ночь. Морозный ветер рисовал на стекле причудливые узоры, напоминавшие диковинный лес.

Окно выходило на озеро Нясиярви. Там было темно и пустынно, и лишь изредка отблески разрывов освещали, подобно зарницам, снежную мглу. Гулким эхом отдавались в городе далекие взрывы. «До чего же удивительна природа, — думал Комула. — На берегах Ледовитого океана нет никаких лесов, только ледяные утесы да скалы, а вода тяжелая, чёрная и соленая.

Там и узоры-то на стеклах, поди, совсем другие. А интересно бы посмотреть, какие же... Наверно, волны и ледяные горы...»

Потом мысли Комулы перенеслись в Хельсинки, и на душе у него сразу стало тревожно. «Что творится сейчас в Совете? Ведь немцы начали высадку». Это был нож в спину рабочим. Комула вспомнил, как однажды перед отъездом из Хельсинки он шел на вокзал за газетами и услыхал там разговор о скором вторжении немцев.

Уже тогда ходили слухи, что германский император обещал направить в Финляндию карательный корпус. Было также известно, что председатель сената Свинхувуд специально для этого ездил в Германию. Теперь обещанный корпус прибыл. Германский империализм собрал свои силы для удара по красной Финляндии.

Кое-кто в Финляндии ожидал прихода немцев как манну небесную, простаивая дни напролет у окон своей хельсинкской квартиры и с напряженным ожиданием глядя на Финский залив — не появится ли на горизонте долгожданный дымок парохода, не покажутся ли на рейде немецкие военные корабли. Говорят, Юхани Ахэ и Эйно Лейно тоже ждали. «Пусть теперь порадуются приходу немецких освободителей», — горько усмехнулся Комула.

Из крупных писателей, пожалуй, только один Рантамала до конца сохранил верность идеалам борьбы. Он, не раздумывая, пришел в редакцию газеты «Тюёмиес» и тем самым определил свое место в борьбе. С тех пор его статьи появлялись в каждом номере газеты.

Рантамала видит далеко вперед и трезво оценивает обстановку. Это проступает в каждой его статье. «На пороге гибели», — писал он совсем недавно. Эти строки показались тогда Комуле слишком мрачными, и он сказал об этом Рантамале. Тот только усмехнулся и односложно ответил:

— А разве это не правда? А если немцы ударят?

И вот немцы высадили десант в Ханко и Ловизе. Вооруженные до зубов немецкие солдаты двигались с юга на Хельсинки и Лахти.

Статьи Рантамала надолго останутся в финской литературе, чем бы ни окончилась борьба. В этом Комула уверен. В таких раздумьях Эту сел писать для «Тюёмиес» отчет о положении в Тампере.

III

Кругом, куда ни посмотри, одна темнота. Вечернее небо дрожало от гула, вспыхивая кое-где огнем выстрелов и взрывов.

Комула ждал возвращения Эйно Рахьи. Он передал с ним письмо Селье, а она наверняка пошлет с Эйно ответ.

Комула любовался чудными плакучими березами возле дворца Нясилинна. Как они красивы и непорочно чисты в своем снежном уборе, посреди грохота и боев.

В эти трудные дни обороны Тампере Эту хотелось писать Селье каждый день, писать что-нибудь очень хорошее.

Она приехала недавно из Америки навестить родные края, да так и осталась в Финляндии, когда положение в стране стало обостряться. В душе Комулы проснулось давнее, дремавшее чувство, и он снова всем сердцем привязался к этой моложавой и удивительно бодрой женщине.

Было уже поздно, когда Комула вернулся с прогулки. Попросив у вахтера керосиновую лампу, он сел писать Селье письмо. Он должен написать ей так, чтобы она поняла, по ком он тут скучает и кого часто вспоминает.

«Я только что вернулся оттуда, где красногвардейцы мужественно защищают красный Тампере. Я шел заснеженной дорогой и по пути увидел печально стоящие березки. Я долго любовался ими и вспоминал тебя...

Березка — самое красивое и самое застенчивое дерево у нас на севере. Сколько ни обошел я лесов, сколько ни перевидал я деревьев, сколько ни любовался ими, — красивее березы не видывал.

Красота ее не броская, но зато по весне, одевшись молодой листвой, березка горит изумрудом, а осенью вся полыхает золотом и багрянцем.

Но это ненадолго, это только по праздникам. В будни же березка одевается сдержанно, в простой зелено-белый наряд. И ни ягоды ее не красят, как подружку-рябину, и нет у нее таких больших, красивых красных листьев, как у соседнего озорника-клена. Не знает она и пышного, белопенного наряда, которым так гордится по весне невеста-черемуха, источая вокруг себя пряный, манящий запах.

И все-таки береза — любимое дерево у нас на севере. Она украшает собой чуть ли не каждый двор, а березовые аллеи наших деревень! Сколько в них прелести!

Березку у нас ласково называют девушкой за стройный, по-девичьи красивый стан. Ее белоснежное тело сверкает чистотой, а маленькие черные полосочки будто для того и созданы, чтобы подчеркнуть нетронутую белизну ее ствола...

Красивее всего береза в тот ясный весенний день, когда новый, еще липкий листик только народился, и солнце щедро ласкает молодую листву и набухшие сережки. Сколько свежести и зеленого блеска в юной березке! Даже воздух вокруг нее весь напоен каким-то особым ароматом.

А как хорошо человеку подружиться с березкой! В детстве нигде так весело не игралось, как во дворе под березами... Шли годы, выросли березы. Дети стали взрослыми, но они по-прежнему любят отдохнуть после трудового дня во дворе под шелестящей листвой...

Тампере зажат в огненном кольце, но березы на горе Няоилинна стоят девственно прекрасные. Так и ты стоишь все время перед моим мысленным взором, даже в эти дни, когда борьба накалена до предела.

Как-нибудь потом, в будущем, когда отшумят и утихнут эти бои, я хотел бы посадить березки вокруг своего дома, чтобы любоваться ими в редкие часы отдыха. Зимой я поглядывал бы на них в окно и мечтал о теплом лете.

А когда под лучами мартовского солнца растаял бы снег на моих березках, тогда я стал бы ждать вестников весны — скворца и жаворонка. И тогда я не уставал бы повторять, как когда-то в детстве: от жаворонка до лета — месяц привета...

Тогда я точно знал бы, что скоро в наш северный край придет лето, а летом всегда легче, привольней дышится.

Так я думал, любуясь березами. Ты, наверно, догадываешься, какая тоска меня гложет, и, мне хочется, чтобы ты прочла мои мысли меж этих строк».

Эту Комула ни за что л никому на свете не хотел бы признаться в том, что он при свете керосиновой лампы, в пустом холодном классе, пишет окоченевшей рукой такие строки во фронтовом городе, намертво зажатом белой блокадой. Поэтому он приписал в конце письма:

«Р. S. Ни в коем случае не показывай этого никому в редакции. Ни Валпасу, ни Рантамала, а то начнут язвить, что не лень человеку писать всякую белиберду в такие горячие дни. Это написано только для Тебя. Эту».

Комула запечатал письмо в конверт и на следующее утро опустил его в почтовый ящик, но письмо это так и не дошло до адресата.

IV

Над городом сгустились апрельские сумерки. Небо на западе нежно розовело, предвещая по приметам стариков морозную ночь.

По дороге из города одиноко шагал маленький путник, Мальчишка миновал уже кладбище, когда кто-то заметил его.

— Смотри, каков сорванец...

Парнишку окликнули, но тот или не слышал, или не обратил внимания на зов. Он даже не обернулся. В воздухе рвались снаряды и гулко ухали выстрелы, а маленький человек упрямо семенил мелкими, но решительными шагами.

— Давай назад! — крикнул ему Аки, поднявшись во весь рост. Но мальчик, укутанный в большой теплый платок, продолжал идти по дороге.

Тогда Аки перемахнул через забор, подбежал к мальчонке и схватил его под мышку. Несколько прыжков, и вот он уже через каменную ограду протягивает парня товарищам.

Под платком оказалась шапочка с голубыми ленточками, завязанными под подбородком. Ребенок удивленно оглядывал незнакомых мужчин. Ему дали выпить теплый кофе. Грязные маленькие ручонки сжали кружку... Мальчик пил жадно, взахлеб, а глазенки поверх края кружки посматривали на дяденек с некоторой робостью и детским любопытством.

— Сколько же тебе лет? — Пять. — А куда ты идешь? — К бабушке. — А где твоя бабушка? — Там, — и мальчик повернулся, махнув рукой в сторону дороги.

Когда у него спросили, где его мама, мальчишка заплакал. Про маму и про свой дом он ничего не знал. Ребенок был очень голоден, и по всему было видно, что в свои пять лет ему довелось пережить что-то страшное.

— Не плачь, малыш, — сказал Карпакко и взял мальчика на руки. Он отнес его к костру обогреться. Вместе с ранеными парнишку решили отправить обратно в город.

Под вечер Тойво зашел в школу к Миркку. Временно там разместился госпиталь и перевязочный пункт.

Миркку рассказала ему про какую-то Алму-Софию, барышню из Турку, которой она помогала ухаживать за ранеными. Тойво сам не знал ее, но по рассказам Миркку она была замечательным человеком.

Миркку все время говорила о ней с таким восторгом и обожанием, что и Тойво проникся к ней уважением.

В школе Тойво увидел высокого красногвардейца из Хельсинки, которого он видел тогда на бронепоезде. Сейчас тот лежал бледный от потери крови. Осколком ему оторвало левую руку по самое плечо, и Миркку с какой-то женщиной перевязывали рану.

На небе ни звездочки. Наступил неприметный вечер. В городе необычно горько пахло дымом, кругом полыхали пожары.

Было очень тяжело шагать среди пожаров, которые никто не торопился тушить. И только кое-где люди пытались залить водой горящие дома.

Пробираясь мимо могил, Тойво спешил на противоположный конец кладбища. Эта дорога была ему уже знакома. Красногвардейцы отдыхали вокруг костра. В танцующих бликах огня все они показались Тойво усталыми и обросшими. Так оно на самом деле и было.

Аки как раз подошел перекусить, ища себе место у костра. На углях стоял чей-то медный кофейник, и все терпеливо ждали, когда он закипит.

— Хоть и некогда, а поесть надо, — сказал Аки, усаживаясь рядом с Анстэном. — А ты кофейку ждешь?

— Жду, как видишь... Чашка горячего кофе не помешает... перед вечным сном, — мрачно ответил старик.

— Ну, что это ты так?

В подобной обстановке обычно не принято говорить о смерти. Но Анстэн не очень-то считался с условностями.

— Интересно знать, сколько нас навсегда уснет... пока настанет новый день...

Аки с аппетитом уплетал за обе щеки вкусный картофельный суп. Оглянувшись, он увидел Тойво.

— Ага, появился. Где ты пропадал? Небось за девчонками ухлестывал?

Мужчины посмотрели на Тойво, но тот молчал. Зато Анстэн, вставил:

— Теперь, я думаю, не до девчонок...

— Ну, нам-то, старикам, конечно, а им, молодым, чего ж... — со смехом заметил кто-то.

Тойво протянули походный котелок с супом, и он отошел в сторону. Анстэн, ведавший у них кофейником, налил ему чашечку кофе. По нынешним временам это было неплохо, но Тойво вдруг вспомнился недавний случай с лошадью, и его стало мутить.

...По дороге тянулся отступавший обоз. Разорвавшимся снарядом опрокинуло одну из повозок вместе с лошадью.

Лошадь беспомощно вытягивала шею, пытаясь встать, потом коротко и тревожно заржала, словно звала кого-то на помощь. Идущие сзади лошади испуганно шарахнулись в сторону. Возчика насмерть придавило тяжелой повозкой. Лошадь же все билась в судорогах, пока Мартти Вяхяторппа не вышел на дорогу и выстрелом в упор не избавил бедное животное от бессмысленных мук. Это почему-то отчетливо представилось сейчас Тойво, и его передернуло.

Уже который день Тампере был охвачен огнем. Языки пламени неукротимо продолжали свой колдовской танец, разбрызгивая в темноте тысячи мелких искр. Где-то в отдалении постоянно грохали взрывы. Пробираясь между могилами, санитары выносили раненых. Сперва вся эта жуткая обстановка пугала Тойво. Но человек ко всему привыкает, и Тойво тоже привык.

Красногвардейцы грелись у костра, когда Ялонен вернулся из штаба. На пего устремились усталые, полные немого вопроса взгляды. Анстэн встал и сразу спросил:

— Идет ли помощь с юга? И что слышно про Рахью?

— Наверно, нет. Путь отрезан.

Все молча уставились в костер. Те, что стояли поближе к огню, прикрыли глаза руками от жаркого пламени.

— Да-а, одним нам против них не устоять, — сказал кто-то и поглубже натянул на уши шапку.

Юкка словно раздумывал, сказать или нет? Анстэн уловил это и ожидающе взглянул на Ялонена.

— Так вот, — выговорил наконец Юкка, — случилось несчастье. Главнокомандующий Салмела... погиб.

— В бою?

— Нет, несчастный случай.

Юкка чувствовал, что люди ждут от него подробностей, но ему было трудно оторвать от костра глаза. Новость была воспринята как дурное предзнаменование.

— Так что же за несчастный случай?

— Этого только и не хватало...

— Разбирали гранаты... И вот... по неосторожности, — пояснил Юкка. — Словом, несчастный случай.

Ялонен и сам точно не знал, как все это произошло. Известно было лишь, что Салмела умер от разорвавшейся гранаты, то ли в госпитале, то ли по пути туда.

Еще вчера ночью Салмела говорил с Юккой по телефону. Он был совершенно спокоен и пообещал отпустить роту Ялонена на отдых, как только сформирует новый отряд. Как и всегда, Салмела был в этот день очень энергичен: он выслушивал различные донесения и рапорты, отдавал распоряжения, размещал людей, распределял патроны и перевязочный материал. Так Юкке рассказали позднее в штабе. Удивительный это был человек, умевший заправлять делами и воодушевлять других. И теперь его вдруг не стало. Не стало Гуго Салмела, боевого командира.

Вопрос об отдыхе отпал сам собой, и Юкка не обмолвился об этом ни словом, хотя специально из-за этого и ходил в штаб.

— Ну как же они так... Смотреть надо было, — растерянно, с укором проговорил Анстэн.

— В самый критический момент, и такой случай...

— Кто же там теперь командует?

Этого Юкка не знал. Горевать и сокрушаться времени не было. Нужно держаться, крепиться изо всех сил, чтобы выстоять. Грохот боя слышался все ближе и все отчетливее.

— Ложись! — раздалась команда. — Все по местам!

В один миг полянка опустела. Черный, задымленный кофейник остался сиротливо стоять у затухающего костра. Красногвардейцы побежали в конец кладбища, в укрытие за каменной оградой. То попеременно, то вместе там строчили два пулемета, для которых в ограде были пробиты отверстия. Белые наступали со стороны большой поляны, освещаемой красноватым отсветом пожара.

Санитары подтаскивали к ограде трупы красногвардейцев, и Тойво собирал у них по карманам патроны. Их набралось уже две шапки. Тут же на земле валялись винтовки.

Ялонен схватил одну из них и привычно щелкнул затвором. Потом он вложил в магазин полную обойму, взвел курок и встал на свое место. Похоже, что белые решили на этот раз прорваться любой ценой.

Около двух часов ночи с высот Вехмайнен загрохотали пушки. Белые начали ожесточенный артиллерийский обстрел. Сердито воя, снаряды проносились над головами бойцов. Пушки красных отвечали на этот огонь со скал Нясилинна и со склона Ратина. Но это был комариный укус по сравнению с ураганным огнем белых. Так продолжалось около часу. Потом артиллерийский огонь стих, и белые ринулись в атаку.

В этот момент, обогнув кладбище, откуда-то с тыла прискакал всадник. Он потребовал выделить людей на правый фланг, чтобы срочно прикрыть орудия, установленные на склоне Ратины. «Белые нажимают уже и с юга», — добавил посыльный. Юкка тут же выделил группу на подмогу.

— Пойдите и вы, ребята, — сказал он, обращаясь к Ману и Тойво.

Берег вздымался высоким гребнем, на склоне которого в песке были вырыты траншеи и укрытия для орудий. В брошенном окопе ребята наткнулись на пулемет. Тойво и Ману долго вертели его, но пулемет оказался не той конструкции, что у Аки и Эйкки. Ребят злило, что такое оружие пропадает без толку, но заставить его заговорить они не умели.

Снизу, от подножья склона, донеслись голоса, и в темноте можно было с трудом различить движущиеся фигуры. Потом раздался окрик: «Эй, перкеле! Кто там на горе? Отвечай!»

Ману и Тойво быстро юркнули в окопчик и схватились за винтовки. Вскоре перестрелка прекратилась, и ребята увидели, как красногвардейцы начали отходить, поднимаясь вверх по склону. Орудия, еще недавно стрелявшие с вершины горы, замолчали.

— Пожалуй, и нам пора, — сказал Ману.

В предрассветных сумерках они поднялись на вершину гряды, а потом, спустившись по другой стороне склона, вышли к реке. По дороге в сторону города бежали люди. Около суконной фабрики ребята попытались перелезть через забор на фабричную территорию, но забор оказался слишком высоким. Да и стоило ли перелезать через ограду? Там тоже уже раздавались выстрелы. Вдоль забора к реке спускалась отводная канава. Вместе со всеми Ману и Тойво подались левее, по ходу канавы, но там им путь преградил порог Таммеркоски. Ограда вдавалась на несколько метров в реку, и чтобы обогнуть ее, пришлось войти в ледяную воду. Хорошо еще, что здесь оказалось довольно мелко. Обойдя вброд забор, вышли на территорию фабрики, а оттуда бегом по маленькому мостику на другой берег, и дальше вниз, к площади Налкала.

На самой оконечности мыса стояли на приколе большие баржи. Там засели белые. С другой стороны узкого мыса, где-то между штабелями дров, укрылись красные с пулеметами. Огонь был настолько метким, что белым пришлось убраться от барж, да поскорее.

Ману и Тойво тоже взобрались на дрова и открыли огонь из своих винтовок. В пылу боя парни позабыли о страхе.

— Что это за место? — спросил Тойво у пулеметчика.

— Это мыс Ратина. Мы же только что пришли оттуда, во-он через тот мост.

Группа красногвардейцев отправилась на лодках к баржам. Когда высадились на мыс, белых там уже не было. Вскоре красногвардейцы вернулись, захватив с собой ватник и винтовку. Ватник предложили Тойво, так как он был одет легче других, но парень отказался: «Обойдусь и своей курткой».

Заалело утро, и выглянуло солнце, но не успело оно обсушить промокшей одежды людей, как белые снова открыли артиллерийский огонь. Несколько точных попаданий на площадь Налкала заставили красногвардейцев отойти к домам. В низком каменном здании прачечной выбили выходившие на площадь окна и взяли под обстрел суконную фабрику по ту сторону реки.

Красногвардейцев набилось в прачечную так много, что Ману и Тойво даже подступиться к окнам не могли. Потолкавшись немного во дворе, парни поднялись по лестнице на крышу и стали наблюдать за ходом боя. Потом Ману сказал: «Пора идти, а то отстанем».

По узенькой боковой улочке они направились в сторону базарной площади к улице Хяме. Но справа то и дело разрывались снаряды, и ребятам пришлось укрыться в одном из домов. Шмыгнув в первую попавшуюся дверь, они очутились в швейной мастерской. Две женщины гладильщицы пили кофе. Они предложили по чашечке и неожиданным гостям.

Немного погодя мимо окон замелькали фигуры торопливо бегущих красногвардейцев. Поблагодарив хозяек за кофе, Тойво, и Ману выскочили на улицу и побежали вслед за красногвардейцами.

Так они попали на улицу Хяме, куда стекалось также много красногвардейцев, отходивших от вокзала. Там оказался и Ялонен со своими людьми. Они держали под огнем мост. Юкка велел ребятам идти в ратушу.

Придерживая локтями дверь, на пороге стоял мужчина с костылями. Левую ногу он уже перенес через порог, а после некоторых усилий ему удалось переставить и правую. Подошедшие ближе Аки и Эйкка узнали в нем Эсколини. Тот повернул к ним свое добродушное лицо, прикрытое широкополой шляпой.

— Хех-хе, — усмехнулся Эсколини. — Вот так я теперь хожу.

— Да, брат, ты теперь на четырех ногах, — пошутил Аки.

— Может, прочнее будет... Ничего, ходить можно.

Правая нога Эсколини была толсто забинтована, а сверху натянут серый шерстяной носок. Левая нога была обута в валенок. Другой валенок торчал из вещевого мешка.

— Куда же ты сейчас?

— Поищу местечко поспокойней, подлечу ногу...

На разговоры не было времени. Мимо все время проходили люди, удивленно поглядывая на них — о чем это можно болтать в такое время?.. К тому же Аки и Эйкка направились искать подходящее место для своего пулемета.

— Ну, поправляйся, а нам пора, — сказал Аки и еще долго смотрел, с каким трудом передвигался вдоль стены Эсколини. Трудно было поверить, что это ковылял тот самый веселый человек из Саво.

Аки и Эйкка потащили пулемет на чердак. Оттуда хорошо просматривался мост и вся улица Хяме. Со стороны вокзала уже доносилась громкая стрельба.

Тойво и Ману поднялись на чердак следом за пулеметчиками, но и там у окон тоже не осталось места. Ребятам пришлось спуститься вниз. Из окон вели огонь женщины-красногвардейцы.

Тойво направился в Рабочий дом, навестить Миркку.

— Я ненадолго, — сказал он Ману.

До самого Рабочего дома Тойво бежал бегом. Там он застал безрадостную картину. Внизу, прямо на полу, были сложены винтовки и патронташи. Тойво не сразу понял, почему они тут, но вскоре увидел, как прибывавшие раненые бросали в эту груду свое оружие.

Все помещения Рабочего дома были переполнены ранеными. Санитарки — утомленные, с воспаленными от недосыпания глазами — едва успевали их обслуживать. В одной из комнат Тойво разыскал Миркку.

На двух сдвинутых столах лежал раненый, прикрытый русской шинелью. Голова его была вся обвязана, и перетянутые крест-накрест бинты напоминали белый шлем. Кое-где между бинтами выбивались темные волосы.

Миркку выглядела измученной. она сразу же спросила, где Яли. Тойво ответил, что где-то у моста возле городской ратуши.

Они вышли в коридор, и Миркку рассказала, что этот раненый — русский офицер. Он служил когда-то в Турку и знает Алму-Софию. Миркку искренне сочувствовала: «Подумай, как им не повезло! Алма-София ушла за подводой, чтобы перевезти Сергея, то есть этого русского офицера, туда, где она ухаживает за ранеными. Там по. крайней мере есть кровати и вообще лучше...»

— Ну, я пойду, — сказал Тойво, терпеливо выслушав рассказ про людей, которых он совершенно не знал. — Что передать нашим?

— Передай привет и скажи, чтобы забрали меня с собой, если двинетесь куда-нибудь.

Тойво обещал передать приветы и торопливо зашагал обратно к ратуше. Нижний этаж ее был забит беженцами. Какая-то женщина истошно кричала:

— Прекратите эту глупую стрельбу, вы слышите?

— Заткнись, ты! — кричали ей в ответ женщины-красногвардейцы. Все были взвинчены и возбуждены. Нервы начали сдавать — люди устали от постоянных боев, напряжения и грохота.

Через запасной выход беженцев стали выводить во двор, а оттуда в ближайший переулок. Шли, боязливо оглядываясь и вздрагивая от выстрелов и пулеметных очередей, непрерывно раздававшихся с крыши и из окон верхних этажей.

Миновав дворы, людской поток устремился к зданию бани, где имелся выход на другие улицы. И гут поток быстро рассыпался пугливыми ручейками. Старики, женщины с узлами, плачущие дети...

Повыше моста белым удалось переправиться через Таммеркоски и проникнуть на улицу Кауппакату. Там они преградили путь бежавшей толпе.

Понемногу начали вылезать из своих убежищ и белые в самом Тампере. Они стекались на площадь перед Старой церковью, сгоняя туда же беженцев.

Какой-то низенький человек радостно семенил рядом с толпой, тыча толстым, коротким пальцем и подсказывая белым:

— Вот этого возьмите... И этого тоже. Красное начальство. Главные подстрекатели.

Белые хватали людей и отталкивали их в сторону. Теперь это уже были пленные, заложники.

— Кто это? Что за человек? — то и дело раздавалось в толпе.

— Это сыщик Киан... Настоящий палач, хуже собаки...

Старая женщина, раскачиваясь, баюкала ребенка. Малыш плакал, и женщина безуспешно пыталась успокоить его:

— А-аю... агошки, ба-а-ю, баюшки... За себя я не боюсь. Что с меня взять. Но этот ребенок, невинное дитя. Да как на грех еще и не свой, а старшей дочери. Ой, господи, что же с ним будет... А-аю, а аю...

Около церкви всем было приказано остановиться и стоять с поднятыми руками. Но долго так не простоишь, и затекшие руки безвольно опускались...

I

Еще вчера Миркку с санитарами приходила сюда за ранеными. Вон там, в самом конце улочки, возле большого сарая, стояло два орудия.

Во дворе старого двухэтажного деревянного дома они перевязывали раненых. В верхнем этаже жили, а внизу держали дрова. За домом начинался двор и огороды. Во дворе на веревках сохло белье. Миркку показалось странным, что в разгар боев еще кто-то стирал и сушил белье.

Нагибаясь под веревками, они перенесли через этот двор двоих раненых. Один из них — русский солдат, а другой — парень из Котки. У русского была перевязана нога, а у финна в левом боку зияла огромная кровоточащая рана. В школе, куда их доставили, врачам не удалось остановить кровотечение у парня из Котки, и он скоро умер.

В тот самый момент, когда Миркку перевязывала во дворе этих раненых, снаряд угодил в дом, разрушив крыльцо и выбив окно. Теперь орудия молчали, и это казалось удручающе жутким после вчерашнего грохота.

Под утро, в холодных предрассветных сумерках, Миркку и Тойво этим же путем выбирались из города на лед Нясиярви. Сначала они попытались пройти через озеро Пюхяярви, но там дорога была уже перерезана: на островах и на льду белые выставили свои посты. Поэтому Миркку и Тойво пришлось двинуться в обход, дальней дорогой.

Миркку сильно устала. На несколько минут они остановились отдохнуть. Она взглянула на пепельное, грязное лицо Тойво и подумала: «Бедняга!..» Словно угадав мысли Миркку, Тойво отвернулся и сухо сказал:

— Пошли.

Боковыми улочками и дворами они пробирались на скалистую гору Нясилинна. Оттуда им надо спуститься на озеро. По ту сторону Нясилинна проходит железная дорога. Она, конечно, охраняется, но перечти ее они должны. Много выхода у них нет.

Алма-София не захотела уйти из города. Миркку было жаль расставаться с ней, но отделиться от роты Ялонена она не хотела. Поэтому девушка была благодарна Тойво, что он пришел за ней.

Миркку и Тойво буквально дрожали от холода. Карабкаться в гору по скользкой тропе было очень тяжело, но в самых трудных местах Тойво помогал Миркку.

— А ты без варежек? — удивился он. Маленькая рука девушки была холодной как лед. Тойво протянул Миркку свои варежки: — Возьми, а то руки отморозишь.

Незамеченными они переползли через железнодорожную линию и под прикрытием береговых складов проскользнули на берег Нясиярви. Там они присоединились к группе красногвардейцев, отходивших из Тампере по льду пока еще свободного простора Нясиярви. Пару часов брели по заснеженному озеру, а потом поднялись на берег, на дорогу. Но идти дорогой было опасно, и красногвардейцы свернули в Лес. Так они миновали несколько хуторов и сел, в одном месте пересекли железную дорогу. На третий день, измученные и чуть живые, вышли к какому-то полустанку.

Там уже скопилось много народу. У всех была одна цель — добраться до Рийхимяки, но поезда не ходили.

На полустанке Миркку встретила Яли и многих других из Турку. В зале ожидания все скамейки были заняты. Люди лежали и сидели, кто как, утомленные, безвольные.

Юкка пристроился на краешке скамейки у самого выхода. Мысли были невеселые, да и усталость прямо валила с ног. Хотелось вытянуться и заснуть хотя бы на часок, чтобы прекратилась боль в груди.

На скамейке напротив Юкки обедали Карпакко, Анстэн, Яли с Тойво и Кярияйнен с Фингерусом. Чуть поодаль от них сидели братья Вяхяторппа возле чайника с кипятком. Здесь же была и Миркку. Она то и дело поглядывала на земляков.

— А ведь в смерти ничего особенного нет, — рассуждал Анстэн. — Обычное дело. И между прочим, никогда еще у нас в Финляндии не умирали с таким спокойствием, как теперь рабочие умирают за свое правое дело...

Анстэна слушали с некоторым удивлением. Зачем он говорит о смерти? Надо жить и добраться до дому. Впереди еще много схваток, и надо победить, перкеле! Иначе им несдобровать. Это понимали все.

Намазав маслом толстый ломоть хлеба, Фингерус разглядывал его с таким видом, словно хотел сосчитать, сколько раз ему придется откусить. В другой руке он держал большую кружку с кипятком. Взглянув на Анстэна, Аки проговорил:

— Я хоть сию минуту готов умереть за идею. Мне всё равно когда умирать. Я такой человек. Не веришь? — спросил он, повернувшись к Анстэну. Аки откусил изрядный кусок и принялся жевать. Глаза его дерзко, с вызовом смотрели на старика. Все ждали, что будет дальше. Фингерус не заставил долго ждать:

— А мне на самом деле все равно. На ковре, например, меня еще никому не удавалось положить на лопатки. И людям бывало смешно и интересно, когда такой тщедушненький человек, как Эйкка, подминал меня под себя... И я знаю, что нет и не будет человека, которого нельзя бы сбить с ног. И так будет со всеми этими проклятыми лахтарями. Вот увидите. Попомните тогда мои слова, мол, прав был Аки Фингерус...

Он откусил еще кусок и отхлебнул из кружки.

— А пока надо драться, и еще не сказано, чья возьмет, хотя они и всыпали нам в Тампере. Черт возьми, раздобыть бы только где-нибудь хороший пулемет!

Свой пулемет им пришлось оставить, и это сильно огорчало Фингеруса.

Поезда на полустанке так и не дождались. Тогда Юкка предложил своим: «Пошли пешком...» Особого восторга это не вызывало, но делать было нечего. Люди начали подниматься, поправляя одежду и подтягивая ремни.

Высокое темное небо, распластанное над землей, казалось дырявым — столько мерцало звезд. Они будто нарочно высыпали на небо, чтобы этой апрельской ночью осветить путь продрогшим и усталым красногвардейцам.

Анстэн с трудом поспевал за остальными, время от времени ему приходилось останавливаться, чтобы отдышаться. Фингерус ждал его. Вдвоем они шагали в хвосте отряда, и Аки нес две винтовки. Когда Юкка замечал, что они заметно отставали, он давал команду идти медленнее.

II

Предчувствие не обмануло Алму-Софию. Узнав, что отец Сергея Булацеля находится в Тампере, она решила поехать туда. Если только Сергей на свободе, он обязательно приедет к отцу.

Но Алма-София не встретилась с Булацелем и ей не удалось ничего разузнать про его сына, пока с Нясилинна не стали приносить раненых. Однажды среди них оказался Сергей.

Алма-София просидела подле него всю ночь. Сергей рассказывал о себе, Алма-София слушала и тоже рассказывала. Потом вдруг голос Сергея стал хриплым, а речь отрывистой, бессвязной. Отец пришел под утро, но сына он уже не застал в живых. Вместе с Алмой-Софией они похоронили Сергея на горе Пююникки. Поклонившись последний раз сыну, старый Булацель положил на желтый песчаный холмик свою фуражку — фуражку русского офицера. Они расстались с Алмой-Софией у Рабочего дома. «Авось еще увидимся», — сказала она. «Да, конечно», — устало ответил Булацель и отправился к себе на батарею.

Теперь у Алмы-Софии осталась только шинель Сергея. Она висела в коридоре на вешалке, но Алма-София унесла ее в свою комнату.

Вечером Тойво пришел за Миркку. Отряд из Турку покидал город. Они звали с собой и Алму-Софию, но та решила остаться. На душе было тяжело и пусто, однако Алма-София не могла бросить раненых.

А то, что произошло потом, было сплошным кошмаром. Алма-София никогда не поверила бы, что такое возможно, если бы не увидела всего этого ужаса своими глазами.

В школе осталось две санитарки и около тридцати тяжелораненых красногвардейцев. Все, кто мог хоть как-то передвигаться, ушли. Алме-Софии не удалось удержать их, хотя она уговаривала и убеждала, что им тут не грозит никакая опасность. Она надеялась, что ей удастся предотвратить кровавую расправу над беспомощными людьми. У кого подымется рука на раненых, прикованных к постели?

Алма-София подошла к молодому парню, бредившему в горячке. Склонившись над ним, она поднесла ему чашку с клюквенным морсом.

— Попей, легче будет, — произнесла она ласково, слегка приподняв голову раненого. Парень весь пылал, глаза его лихорадочно блестели, а дыхание было громким, словно он запыхался от быстрого бега.

В этот момент в коридоре раздался шум, и дверь распахнулась.

— Потише, — сказала Алма-София повелительным тоном, но ее грубо оттолкнули в сторону в тот самый момент, когда красногвардеец прошептал, чуть шевеля губами и широко раскрыв глаза:

— О господи, возьми меня к себе... Я больше не могу...

— Я тебе покажу господи...

И тут же раздался выстрел. Голова парня откинулась на подушку, с виска, чуть повыше уха, стрункой потекла кровь, заливая белую рубаху и простыню...

Алма-София вскрикнула и швырнула чашку с морсом в лицо убийце.

— Палачи!

Белогвардеец хотел броситься на нее с кулаками, но с порога прозвучал приказ:

— Стой! Не трогать.

— Боже мой! — выкрикнула Алма-София и бросилась к двери.

— Пропустите барышню, — приказал кто-то, и Алма-София готова была поклясться, что этот грубый властный голос был ей знаком. Перед ней стоял Бертель Энгстрем.

— Простите, я не узнал вас, — сказал он, поклонившись Алме-Софии.

Но дочь Арениуса отвернулась, не промолвив ни слова, и вышла в коридор. С лестницы, ведущей во двор, она видела, как из класса выгоняли раненых. Шатаясь и хватаясь за стенки, они кое-как проковыляли через длинный коридор, подталкиваемые пинками и штыками. На лестнице их поджидали егеря. Безжалостно избивая раненых прикладами, они сталкивали их вниз и тут же расстреливали.

— Не стреляйте! Пощадите несчастных! — кричала Алма-София и порывалась вступиться за раненых, но ее схватили и заперли в одной из комнат.

На дворе перед входом лежали трупы. По всей школе раздавались крики, стоны, проклятия и выстрелы. Белые творили кровавую расправу.

Появившийся вскоре в дверях Бертель Энгстрем наблюдал за Алмой-Софией, которая нервно застегивала пуговицы пальто. Бертель начал объяснять ей:

— Пойми же, Алма, ведь это война... Мы только выполняем приказ...

«Приказ? Кто же приказал убивать раненых?» — подумала Алма-София, но ничего не сказала.

— Таков приказ главнокомандующего... Всех, кого застанем в живых...

— Врешь! — вырвалось у Алмы-Софии сквозь слезы. Она вся дрожала от негодования: — Ты зверь, ты подлец... убийца...

Алма-София не взяла с собой никаких вещей. Она чувствовала только, что ей надо скорее уйти отсюда, бежать куда глаза глядят. Возмущение и отчаяние, боль и обида перемешались в ее душе.

— Не ходи за мной! — бросила она Бертелю, последовавшему было за ней.

— Я должен, — ответил тот.

— Посмей только!

В словах Алмы-Софии прозвучала угроза.

Когда-то в детстве они были друзьями, а позднее хорошими знакомыми. Бертель даже писал ей из Германии, но переписка у них не клеилась.

— Собственно говоря, я должен бы арестовать вас, — холодно произнес Бертель. — Все действовавшие на стороне красных подлежат аресту.

— Попробуй только дотронуться до меня, — повернулась к нему Алма-София. — Ты еще попомнишь эту жестокость. На всю жизнь запомнишь!

Алма-София смерила егеря презрительным взглядом. Он вызывал в ней брезгливое отвращение. Бертель понял это по гримасе, исказившей красивое лицо Алмы-Софии.

— Послушай, Алма, ты должна понять меня. Неужели нам больше не о чем говорить?

— Да, мне не о чем говорить... с убийцей.

Бертель остался беспомощно стоять в дверях, а Алма-София прошла мимо, не взглянув больше на него. «Ничего себе свидание», — усмехнулся он недобро, со скрытой злобой. Энгстрем помрачнел, глаза его сузились и стали похожи на две маленькие щелочки.

Алма-София торопливо шагала по городу, пока не очутилась на Пююникки, под сенью шумящих на ветру деревьев. Рядами тянулись свежие могилы. Было тихо и пусто, здесь уже никто не мешал ей, и Алма-София дала волю слезам.

Выплакавшись, она пошла на могилу Сергея. Все было точно так же, как и два дня назад. Фуражка лежала на песке на том же месте, куда положил ее старик Булацель. На нее только осыпалось несколько сосновых иголок. Высохшие и выгнувшиеся коричневые иглы лежали на толстом сукне. Алма-София наклонилась, взяла в руки несколько иголок и, сидя на корточках, долго держала их на ладони. О чем она думала в эти минуты? О Сергее, о несбывшемся счастье, о расстрелянных красногвардейцах?.. Алма-София и сама не могла бы толком сказать, о чем она думала тогда над могилой Сергея... Потом она поднялась, постояла еще немного, уронив обратно на могилу хрупкие иглы, и пошла.

В одном месте, уже далеко за городом, ее остановил белый патруль и приказал вернуться обратно в город. Но Алма-София назвалась, и ее пропустили. Она все шла и думала, не находя себе покоя.

Сергея уже не было на свете. Ждать было больше некого. Старый подполковник Булацель остался в городе. Что с ним теперь? Может, вернуться и узнать? Да разве там разыщешь...

Перед глазами Алмы-Софии снова всплывали картины ужасной расправы... Все произошло так неожиданно. Кто бы мог подумать?.. Не жалея сил, они спасали этих несчастных, недосыпали ночей, ухаживали за ранеными, как за родными, — и вот все они убиты, да еще так бесчеловечно.

Апрельский день лениво бросался мелким снегом. Алма-София все шла и шла по дороге, охваченная негодованием, не чувствуя усталости.

«И почему я такая несчастливая? — думала Алма-София. — Мое счастье разбивается всегда в тот момент, когда кажется, что только протяни руку — и вот оно, счастье, в твоих руках».

Все эти годы Алма-София жила надеждой и ждала Сергея, несмотря на постоянные насмешки своих родных. И вот, когда она, наконец, дождалась, встретила Сергея, он уходит из жизни...

Сердце у человека большое, оно может вместить в себя много разных чувств, но никогда не может быть пустым. Алма-София чувствовала, что любовь к погибшему Сергею продолжает жить в ее сердце, дрожа, как огонек на ветру... Любовь к русскому офицеру уже давно поселилась в ее сердце и надолго останется жить в нем. По сейчас ее сердце было до краев переполнено горечью и обидой. Алма-София ощущала, как в ней назревает новое, сильное чувство, разрастаясь и овладевая ею. Оно помогало ей выстоять среди этого кошмара, придавало ей силы и толкало вперед. Тысячам других так же тяжело, как и ей, а многим и того тяжелее. Поэтому и она должна выдержать все.

Под вечер Алма-София свернула на небольшой хутор, стоявший чуть в стороне от дороги. Без лишних расспросов ее устроили на ночлег, накормили, постелили постель, но уснуть Алма-София не могла. Мысли одна за другой проносились в голове.

Наплакавшись вволю на могиле Сергея, Алма-София не проронила больше ни слезинки, но губы ее то и дело невольно начинали дрожать, и тогда она поднималась с постели и ходила по комнате. Рано утром, чуть свет, она отправилась в путь, чтобы хозяева ни о чем ее не расспрашивали. На столе она оставила записку, поблагодарив за гостеприимство. Бесшумно ступая, Алма-София спустилась с крыльца. На улице по-прежнему шел мелкий, колючий снег, и все вокруг было бело от снега. На свежем воздухе Алма-София сразу успокоилась и вновь подумала о том, что она лишь одна из тысяч несчастных людей своей маленькой расстрелянной страны. «Другим тоже тяжело, но они терпят. И я должна», — уже не первый раз повторяла про себя Алма-София.

Постепенно она все больше ожесточалась. В ней нарастала жажда мести, ей хотелось, чтобы и эти варвары, убивавшие в Тампере людей, как скот, когда-нибудь почувствовали в жизни смертельный страх. Алма-София знала, что рабочие не хотели кровопролития, они только поднялись защищать себя и своих детей. За последние недели в Тампере эта убежденность окончательно укрепилась в сознании Алмы-Софии.

А все эти ужасы в школе!.. Разве найдется этому оправдание? Только звери способны на такое — избивать и убивать безоружных, несчастных людей.

Она и сама толком не знала, где и какими дорогами она шла, пока не вышла к железной дороге. На какой-то маленькой станции она села в поезд с беженцами, направлявшийся в Хямеенлинну. Оттуда через Хельсинки Алма-София надеялась добраться до Турку.

III

Бертель решил рассказать Армасу о своей встрече с Ал мои Софией. Может быть, брат попытается объяснить ей, во имя чего ведется эта война. У Энгстрема остался неприятный осадок после случая в школе.

Они встретились на улице Хяме, возле гостиницы. Здесь размещались штаб и ресторан, где питались егеря. Бертель испытующе взглянул на Армаса. Тот показался ему раздраженным и грустным.

Когда они уселись в ресторане за стол, Бертель наклонился к Армасу и сказал:

— Алма-София ведь в Тампере.

— Где? — спросил Армас, вздрогнув от неожиданности.

— Да в школе, где у красных был госпиталь.

— А ты откуда знаешь?

— Мы заходили туда.

— Заходили?

— Да... По делу...

Бертель уставился в пустую тарелку. Посмотрев на него в упор, Армас неторопливо и глухо произнес:

— Я почти догадываюсь, по какому делу.

Бертель промолчал.

— А где она сейчас? — спросил брат.

— Не знаю.

— Как это не знаешь? Ты же видел ее.

— Да, видел, но разговора у нас не получилось. Твоя сестра была несколько возбуждена...

Возникло молчание. Армас уже слышал о том, что егеря расстреливали в больницах даже тяжелораненых. Но что и Бертель способен на такое...

Наконец Армас заговорил с расстановкой:

— Нельзя же убивать людей просто за их убеждения. Пусть даже чуждые нашим... Лично я не мог бы расстреливать безоружных людей.

Обедали молча. Армас низко склонился над тарелкой. Бертелю хотелось оказать Армасу что-нибудь язвительное, но он сдержался. Надо же все-таки уговорить Армаса, чтобы он потолковал с сестрой и загладил это дело.

Пообедав, Армас и Бертель отправились в сторону Пююникки, где разместился батальон Армаса. Бертель пошел проводить его. Они шли, словно не замечая зияющих, выбитых окон и других разрушений, говоривших о том, что еще недавно здесь шел бой.

— Послушай, Армас, поговори ты с Алмой и объясни ей все. Мне кажется, она неправильно поняла...

— Что именно?

— Ну... то, что произошло в школе...

— A-а, ты о том... Я тоже считаю это ужасным. Или, может, нервы начинают сдавать.

— Война есть война, и нервы на войне не нужны.

— Человек не всегда властен над чувствами.

Впереди раздавались выстрелы. Похоже было, что стреляли где-то внизу, за Пююникки. Армас остановился, с минуту они прислушивались. Потом все стихло, и они продолжали свой путь вверх по склону.

Бертель снова завел разговор об Алме-Софии:

— Ты же знаешь о наших отношениях, мы ведь были с ней в какой-то степени близкими... Я ее очень уважаю и, сказать по правде, люблю. И вот теперь такое недоразумение... Мне очень неприятно, и я прошу тебя...

Он остановился, вопросительно глядя на Армаса. Но тот молчал. Словно онемев, он приковано глядел на обочину дороги.

Бертель тоже повернулся в ту сторону. У большого камня лежало два трупа. Один распластался лицом к земле. Его посиневшие пятки торчали как раз перед Бертелем и Армасом. Сапог у убитого не было, кто-то уже успел их снять. Рядом валялись грязные портянки.

Армас подошел поближе.

— Убили, да еще раздели и разули...

— Покойнику все равно, одет он или нет, — заметил Бертель. — Пошли, — добавил он, взяв Армаса под руку.

Но Арениус-младший сердито отдернул руку. Он долго глядел на убитых, а потом произнес:

— Ведь и они, наверно, были хорошими семьянинами. А теперь их дети осиротели.

— Ну, об этом уже поздно печалиться.

Бертелю надоело стоять около убитых, но Армас все разглядывал светловолосого, с рыжинкой, человека, который лежал на спине, широко раскинув руки. У того было круглое веснушчатое лицо и густые усы. На рваной куртке поблескивал какой-то значок — то ли профсоюзный, то ли спортивный. Бертель наклонился за значком, но Армас остановил его:

— Не трогай. Пусть останется у него.

— Это же сущая безделица.

— Тем более.

IV

Длинной, растянувшейся колонной красногвардейцы из Турку прошли через все село и спустились к реке, к узенькому деревянному мосту с высокими поручнями.

У моста теснилась целая группа построек. Все они были настолько прокопченными, что было нетрудно догадаться — тут была деревенская кузница. До дороги доносился лязг железа, словно там перебрасывали с места на место тяжелые железные брусья.

Юкка подошел к открытой двери и заглянул в кузницу. Из печи вырывался огонь, возле горна колдовали трое грязных, перемазанных сажей мужчин.

Эта горячая работка была так знакома Юкке!

— Морьенс, — сказал он.

Такого приветствия здесь, видимо, не знали, и черномазые кузнецы недоуменно покосились на Ялонена. Кузнец опустил свой молот рядом с наковальней, а парень со щипцами в руках подошел поближе. Третий лишь взглянул на незнакомца, продолжая раздувать мехи.

— Что вы сказали? — спросил кузнец, подойдя к Юкке.

— Сказал здравствуйте.

— A-а... Здравствуйте, здравствуйте.

В дверях кузницы толпились красногвардейцы.

Кузнецы удивленно оглядывали их. На дороге, напротив, остановились подводы. Возчики поправляли упряжь, кое-кто сел на землю отдохнуть. Братья Вяхяторппа возились возле лошадей.

Все это было кузнецу так любопытно, что он даже высунулся из дверей. Руки у него были черные, лицо в саже, почти до самых колен свешивался черный кожаный передник. Парень со щипцами держался поодаль, а третий все раздувал мехи, то и дело поглядывая на красногвардейцев.

— Кто Же вы такие? — не выдержав, спросил кузнец.

— А разве по нас не видно?

— Догадываюсь...

— Вот и хорошо.

Мужчины оглядывали друг друга удивленно и испытующе. Кузнецы были явно поражены: подумать только, что делается на свете, бредут невесть куда с оружием...

Немного отдохнув, рота двинулась дальше. А кузнецы так и остались стоять в дверях кузницы. Они долго провожали взглядами странное шествие.

Так же случается и в рабочем движении. Одни куют, пока железо горячо. Другие же смотрят и удивляются. Третьи стоят в стороне и заняты каким-то своим делом, возможно и важным, но не самым главным в данный момент. Кто в лес, кто по дрова...

А в рабочем движении должно быть, как и в кузнечном деле — куйте, рабочие, свое счастье силой всего трудового люда, пока железо горячо. Многие действуют в одиночку, бьют сильно, но только по своей наковальне, хотят выковать свое маленькое счастье... А общее рабочее дело от этого страдает, железо стынет и темнеет, силы народа рассыпаются ручейками...

Именно так произошло теперь. Железо накалилось докрасна, и надо было ковать, ковать с плеча изо всех сил... Ковать так, чтобы твердое железо сдалось и стало послушным, чтобы от каждого удара по всей стране сыпались боевые искры... Но стоит упустить момент, и рабочие оказываются сами под ударом.

— Кузнецы-то, видать, умом не испорчены.

— Да, похоже.

Юкка и Анстэн, обменявшиеся этими фразами, тяжело ступали по размытой весенней дороге.

— Они там оковывают колеса для телеги, а надо бы браться за винтовку. Стоят в стороне и в ус не дуют.

— Молчальники... Торппари, черт бы их побрал!

Карпакко бранился от души, со злостью.

— Во многих рабочих кузнях сидят вот такие же молчальники. Особенно в этих глухих местах.

— Ничего себе глухие места. Центральная Финляндия, самая серединка Суоми...

Усталые люди были в пути уже много дней. В вечерних сумерках вышли они на дорогу к Весилахти. Впереди, левее от них, находилась хорошо известная Ману большая усадьба.

— Знакомые места, — сказал он, повернувшись к Тойво, и начал рассказывать, как батрачил в этой усадьбе.

Еще издали они увидели, что старый деревянный дом охвачен огнем. Оттуда раздавалась беспорядочная стрельба, а ветер доносил до дороги едкий дым и искры...

— Смотри, перкеле, усадьба горит, — сказал Мартти.

Ману уже не раз видел пожар, но теперь огонь бушевал в старом доме знакомого ему имения. У парня невольно защемило в груди. Он представлял себе, как перепуганная прислуга тушит пламя, а на самом деле пламя привольно полыхало в темноте. Некоторое время в саду еще слышна была стрельба, потом все стихло.

Пожар далеко освещал окрестность. Впереди чернел лес, через который проходила дорога к усадьбе Суомела. Из усадьбы на дорогу группами перебегали люди и присоединялись к отряду Ялонена.

До деревни добрались только к ночи. Чей-то пег учуял их еще издали и громко, тревожно залаял. К нему присоединились другие собаки, и когда первая группа красногвардейцев входила в деревню, со всех сторон слышался несмолкаемый лай. Карпакко дал пинка одной черной шавке, кидавшейся ему в ноги, но та от этого только обозлилась и зарычала еще пуще. Тогда Аукусти скинул с плеча винтовку и выстрелил. Собака протяжно заскулила и скрылась в темноте.

Выстрел Аукусти встревожил деревню, и из многих домов на улицу высыпали женщины и старики.

Юкка приказал занять огневые позиции за домами и возле каменных конюшен.

— Ну, на этой-то горе мы с ними крепко подеремся, — проговорил Кярияйнен.

Рота Ялонена пополнилась красногвардейцами из Пори, а по дороге к ним присоединилось еще несколько групп. У отряда из Пори был изрядный запас продовольствия и патронов.

Красногвардейцы разошлись по домам, и только часовые остались наблюдать за мостом и дорогой. Все было тихо. Еще долго небольшими партиями в деревню стекались отступавшие красногвардейцы из других отрядов.

Юкку беспокоила неопределенность положения. Он не знал, где находятся штабы, не знал он и того, в чьих руках дороги левее и правее их. Поэтому он и послал Ману с Тойво разузнать обо всем.

— Смотрите сами, что там и как. В общем, действуйте по обстановке, — напутствовал он их.

— Ну, такие ребята не растеряются, — подбодрил Аки.

Непонятно, каким чудом Эсколини удалось выбраться из Тампере и снова примкнуть к роте Ялонена. Как бы то ни было, но вместе с ними он добрался до Суомела.

Эсколини уже уверенно ступал на больную ногу. Опираясь на костыль, он передвигался быстро и довольно ловко. Он тоже стоял рядом и наказывал уходящим:

— Покуда идите знакомой дорогой, а дальше спросите. Люди всегда скажут. Язык далеко доведет, советчиков найдется хоть отбавляй... Вот и мне однажды пришлось свернуть с пути, чтобы узнать дорогу. Дома оказалась хозяйка, а с нею собака, дюжина куриц да петух, важно сидевший на спинке деревянной кровати. И вот женщина возьми, да и начни меня расспрашивать:

— Издалека ли господин идет?

— Издалека, из Хельсинки.

— Неужто из самого Хельсинки?..

Тут Юкка прервал его:

— Ну, идите, ребята, да глядите в оба.

Парни оттолкнулись палками, и лыжи быстро зашуршали по насту.

Эсколини продолжал свой рассказ:

— А потом хозяйка сказала, что дальше-то я легко помаду. Сперва слева будет домишко, но туда мне заходить не надо. Потом еще домик, потом еще один поновее, а потом уж дом Якова Холпайнена... А я его и жать не знаю этого Якова... Так вот от его дома три дороги: одна на озеро, другая в лес, но вы шагайте по третьей, напутствовала хозяйка, по той, что прямо. А когда придете на берег, то дорога круто пойдет в гору. Слева опять будет три дома, а за ними железная дорога... А когда вы се перейдете, то на горе увидите дом Яскеляйнена, такой большой, двухэтажный. Там уж недалеко, только смотри вперед да шагай...

— Ну и как? — спросил Фингерус, терпеливо слушавший болтовню Эсколини. — Попал ты куда надо или нет?

— Попал, представь себе, — засмеялся Эсколини.

— Хозяйка тебе хоть и долго объясняла, но правильно. А вот мальчишкам, тем нельзя доверять... Я однажды в Турку спросил у школьников, как мне попасть в Раунистула, так они, шельмецы, меня хотели направить на Корппола-гору, совсем в другую сторону. Тут я схватил одного за ухо, но они как завизжат, хоть уши затыкай...

Мужчины вошли в дом, продолжая рассказывать друг другу разные истории. Один только Анстэн стоял в сторонке и молчал. Он был обеспокоен тем, что самых молодых ребят в отряде отправили одних в разведку.

V

Старик Вяхяторппа уже несколько раз выходил на двор послушать. Вечером откуда-то доносился далекий гул стрельбы и взрывов. Но к утру все стихло и отсветы пожаров на небе погасли.

Старик долго стоял на крыльце, но, кроме лая собак и пения петухов, ничего не было слышно. Небо было затянуто темными тучами. Старик был встревожен: неужели фронт дошел уже до этих мест?

Вяхяторппа сильно постарел с тех пор, как ездил в Хельсинки. Время нынче беспокойное, вечно заботы, вечно куда-то спешишь. Вот и сегодня он уже с ночи на ногах.

Старик вернулся в избу, положил шапку на полку над вешалкой и, не снимая шубы, сел на скамейку перед печью. Он думал о своих сыновьях — где они теперь и что с ними. Вот уже несколько недель от них нет никаких вестей.

Что-то уж очень долгим и трудным оказалось это освобождение торппарей. Дело дошло до оружия. Ну что же, посмотрим, что из этого получится.

Оказывается, и племянник Аукусти там. Мартти писал и привет от него передавал. Хорошо, что все вместе. Только Энокки в стороне.

Вскоре поднялась и хозяйка, затопила плиту. Свернув волосы в пучок на затылке, она сердито ворчит на мужа:

— И чего ты тут бормочешь с утра пораньше?

Старик и не собирался отвечать на ворчание жены, он спокойно посасывал свою трубку, смачно сплевывая в разгоревшийся огонь.

Вчера вечером под окном прошуршали лыжи. Старик сразу же вышел на улицу. Опираясь на палки, перед ним стоял усталый парень.

— Нельзя ли у вас напиться? — только и спросил он.

— Да ты заходи, заходи в дом-то.

Хозяин сразу смекнул, что парень послан красными. Старик предложил ему передохнуть немного, и парень охотно согласился. Устал, бедняга. Чуть было не уснул за столом, а жареная картошка так и осталась стоять на столе. Выпил только две чашки молока. Старик уложил гостя спать, а ночью разбудил и объяснил дорогу дальше.

Где-то он теперь, этот парень?

Старик то и дело выходил на улицу. По дороге проходил отряд за отрядом. Красные отступали. Дед все глаза проглядел, выискивая среди этих людей Мартти пли Ману, хотя был уверен, что они обязательно забегут домой, если случится идти мимо.

Потом несколько часов стояла тишина, и на дороге ни души. И вот в деревне появились белые. Их легко было узнать по высоким шапкам и красивым суконным курткам. И у всех на рукаве повязки.

Под вечер в доме Вяхяторппа обосновался штаб белых. Немного их было, всего несколько человек: офицер егерей, господин в гражданском, по виду пастор, и два мужика. И сразу в доме поднялась суетня: забегали связные.

«Господин офицер» был еще молод, но, видать, чванлив. Пастор называл его просто Бертелем, но тому это не очень нравилось.

С ними была женщина в сером костюме. Она сразу принялась за ужин. Еда у них была с собой, а хозяйку Вяхяторппа заставили чистить картошку.

Скоро ужин был готов, и господа уселись за стол. По не успели они взяться за ложки, как в сенях раздался топот, и в избу заглянул часовой.

— Господин офицер, разрешите обратиться?

— Что такое?

— Там на дворе пленный.

— Приведите сюда.

Бертель Энгстрем встал и начал поспешно застегивать мундир. Пастор тоже встал из-за стола, когда в избу втолкнули молодого красногвардейца. Хозяин Вяхяторппа вздрогнул. Он сразу узнал своего вчерашнего гостя.

Тойво остановился в дверях, изо рта у него текла струйка крови. Офицер вопросительно взглянул на конвоиров. Один из них сразу вытянулся и пояснил:

— Пытался бежать, господин лейтенант...

Бертель ненавидел рабочих парней, для него все они были бандитами и хулиганами. Он подошел к Тойво и со злостью ударил его по лицу. Рот залило кровью, но парень только сильнее стиснул зубы.

Егерь вернулся к столу и положил перед собой записную книжку. Потом спросил:

— Из какой части?

Тыльной стороной ладони Тойво вытер рот, размазав по щеке кровь.

— Ты слышал?

— Из Красной гвардии.

— Не умничай, — и офицер снова подошел к пленному.

— Так, значит, ты не хочешь говорить?

— Не хочу.

— Что, язык не поворачивается?

Тойво покачал головой.

Все внимание было приковано к красногвардейцу, и никто не заметил, с каким волнением хозяин дома следил за происходящим.

Офицер собирался снова ударить, но Тойво прикрыл лицо руками и сквозь зубы произнес:

— Это не поможет, бей хоть сколько...

Бертель решил кончать и кивнул часовым, чтобы те увели парня.

— Куда?

— Туда же, куда и всех.

Подталкивая пленного и громко стуча сапогами, часовые вышли.

Господа принялись за ужин, но аппетит был испорчен. Особенно смущен был пастор. Он хмурился, молчал и совсем не притронулся к еде. Ему следует подправить молодого выскочку-егеря. Да и сам Бертель чувствовал, что сейчас эта церковная крыса опять начнет поучать его.

Когда со стола было убрано, пастор миролюбиво заговорил:

— Ведь этого парня еще и не судили.

— О таких имеется особый приказ главнокомандующего.

— Но есть ведь и заповедь всевышнего: «Не убий!»

Голос Энгстрема дрожал от злости, когда он высокомерно ответил пастору:

— Я действую по приказу генерала Маннергейма, а не по заповедям всевышнего. Приказы на войне не обсуждаются, а выполняются неукоснительно.

— Вот как!.. — пастор даже побледнел от такой дерзости и вскочил на ноги. — А вина? Ведь должна же быть вина, за что человека судят.

— Он схвачен с оружием в руках, и этого достаточно.

— Но мы даже не знаем, совершеннолетний он или нет... Уж больно молод, — продолжал пастор немного спокойнее.

Бертеля очень злили нравоучения пастора. На поле боя этих подрясников не увидишь, но зато после сражений они тут как тут со своими молитвами и поучениями. Помалкивал бы, как все эти блюстители закона, что глядят на все сквозь пальцы.

Но пастор был уязвлен и решил настоять на своем. Он хотел доказать, что и его слова имеют вес. Не зря же он направлен на фронт как представитель духовенства. Жесткие волосы пастора торчали ежиком, очки сверкали. Он настойчиво произнес:

— Слишком много мы расстреливаем... И подчас незаконно. Прошу вас отменить свой приказ, пока этого парня не прикончили.

— Поступайте как хотите, — ответил егерь, которому уже надоел этот спор.

Но тут же пожалел о своих словах, увидев, как торопливо пастор вышел из избы.

— Заприте его в баню да поставьте у дверей часового, — крикнул Бертель ему вдогонку.

Старик Вяхяторппа притворился спящим. «Если не сегодня ночью, то утром уже будет поздно», — повторял он про себя.

Наконец все уснули и стало тихо. Только в передней еще раздавался тихий шепот. Это, наверно, часовой, поставленный у бани, зашел в избу погреться. Пока все шло так, как старик и предполагал. Он встал с постели и, кряхтя, заковылял к двери.

— Ну и погодка сегодня, — услышал он слова часового, когда проходил мимо.

Хозяин Вяхяторппа постоял минутку за дверью, прислушиваясь, не идет ли за ним кто-нибудь, но было тихо.

Ветер со снегом ударил старику в лицо, едва он открыл дверь и направился к сараю. Замок и засов он отпер ловко и быстро. Но не успел дед переступить порог бани, как. холодные, крепкие пальцы вцепились ему в горло.

— Ну что ты... Это же я... — еле выговорил старик. — Хочу спасти тебя.

Тут Тойво узнал хозяина Вяхяторппа и разжал руки. Потом они с минутку пошептались в предбаннике, дверь которого была приоткрыта.

— Иди туда... на юг. Прямо по насту. Но что это?.. — старик засуетился. — Ты же без шапки.

— Отобрали у меня.

Дед снял свою меховую ушанку и протянул ее Тойво.

— А теперь торопись. Ну, с богом!

Тойво юркнул в темноту и тут же скрылся из глаз, а старик Вяхяторппа еще долго стоял возле дровяника. Он думал об этом смелом парне, который, рискуя жизнью, спешил теперь туда, где были и его, Вяхяторппа, сыновья.

— Куда это старик запропастился? — удивлялись часовые. — Сходи-ка посмотри, — сказал один из них.

Но в этот момент послышался глухой кашель старика, и он сам появился в дверях. Часовые было успокоились, но туг один заметил, что старик без шапки.

—А и верно, где же моя ушанка? — удивился дед. — Куда она могла деться?

И Вяхяторппа повернул обратно, как будто искать шапку.

Когда утром белые обнаружили, что молодой красногвардеец сбежал, они схватили старика Вяхяторппа и заперли его в баню.

Метель к тому времени уже утихла, пурга надежно замела все следы.

Бертель задыхался от злости. И не столько из-за того, что сбежал какой-то мальчишка, а потому, что этот пастор все время вмешивается в его дела. Поэтому Энгстрем язвительно заметил пастору:

— Ну, так где же сейчас ваш несовершеннолетний ребенок?

— Божья воля...Божья воля, — твердил в ответ пастор. — Значит, так было угодно всевышнему...

— Эта гадина была бы уже давно прикончена, если бы вы, служители божьи, не совали нос в чужие дела.

Тут уж пастор не выдержал и возмутился:

— Господин лейтенант! Я запрещаю вам говорить со мной в таком тоне!

Бертель с наслаждением произнес:

— Старик поплатится за это жизнью... Расстрелять его немедленно!

Он вышел и с гневом захлопнул дверь. Пастор остался стоять посреди комнаты. Ему следовало бы и сейчас вмешаться, и отменить приказ лейтенанта, но он понимал, что на этот раз Энгстрем уже не уступит.

Старика Вяхяторппа увели за скотный двор, и через несколько минут оттуда раздались выстрелы. Хозяйка пыталась было заступиться за мужа, но тут же поплатилась за это: выстрел свалил ее наповал. Так они и остались лежать на снегу, почти рядышком.

Поднялось весеннее солнце, с крыш тоскливо зазвенела капель, словно оплакивая судьбу двух стариков. Была середина апреля.

В деревне слышали выстрелы со стороны Вяхяторппа, да никто не обратил на это внимания — стрельба нынче не в диковинку. Но когда Мусти, старый пес Вяхяторппа, протяжно завыл, люди решили, что стряслась беда.

Мусти как угорелый носился вокруг дома и выл, жалуясь и плача. Изредка он выбегал на дорогу и принюхивался к чему-то, хотя хорошо знал, что хозяева его лежат в снегу за скотным двором. И пес прибегал к ним снова и снова.

Из деревни пришли наконец узнать, отчего это Мусти так воет. Дом был пуст. Трупы стариков первой увидела Марта и ужаснулась. Потом она позвала соседей, и вместе они похоронили старых хозяев Вяхяторппа, ставших жертвами белой весны. Стариков отвезли на кладбище на соседской лошади. Старенькую лошадку Вяхяторппа белые угнали с собой. На ней они отправили на станцию раненых, а потом с обозом лошадь увели в Тампере.

VI

У моста Суомела и под горой у реки красногвардейцы оказали белым сильное сопротивление. Пропустив первые группы противника через мост до того места, где дорога круто сворачивала направо, красногвардейцы открыли пулеметный огонь. Один пулемет укрылся за домом Суомела, а другой в картофельной яме на вершине горы. Оттуда он мог обстреливать весь берег. Пулеметчики подпускали белых на близкое расстояние, а потом меткими очередями косили ряды наступавших. Натиск белых был приостановлен.

К утру они снова собрались с силами и ринулись в атаку. Началась она артиллерийским обстрелом. Два орудия белых вели огонь с опушки леса по верхушке горы. Красногвардейцы укрылись за скотными дворами, следя за мостом. И как только белые поднимались в атаку, красные тут же открывали по врагу огонь. Перестрелка велась целый день, звенели остатки разбитых стекол...

В этом бою погиб Анстэн. Это было больно и горько сознавать. Юкка зашел в ригу, где лежали трупы убитых. Среди них был Анстэн. Глаза его были полуоткрыты, выражение лица спокойное. Свитер и рубашка были разорваны на груди. Одна пуля прошла через шею, другая угодила в бок.

В дом Суомела попало несколько снарядов, и там начался пожар. Сухие смолистые бревна вспыхивали, как спички, а ветер быстро раздувал огонь.

К Фингерусу подошел красногвардеец и передал приказ Ялонена оттянуть оба пулемета на другой конец деревни. «А зачем?» — спросил Аки. «Наверно, отходить будем», — ответил вестовой. Пулеметчики потащили орудия. Туда же еще раньше переправили на подводах раненых и убитых. Прикрывать отход осталась группа красногвардейцев, десяток человек из Турку. Среди них были и закадычные друзья-пулеметчики, и Аукусти Карпакко, и Мартти Вяхяторппа.

— Продержитесь с полчаса, а потом догоняйте нас, — сказал им перед уходом Юкка.

— Ясное дело, — ответил Аукусти, и они с Мартти вернулись на свое прежнее место к риге. Они подоспели как раз вовремя — белые уже бежали по мосту.

В условленное время Аукусти и Мартти погрузили на подводу пулемет и поспешили за своими. Теперь уже дом Суомела был весь охвачен пламенем. От жаркого огня снег вокруг дома растаял до самой земли. Мартти сидел в санях, и сердце его тревожно сжималось, когда он смотрел на догорающий дом Суомела.

Мартти очень устал и с трудом боролся со сном. Ночью кто-то сказал, что и людская в усадьбе сгорела. Жалко как-то... Мысли об этом не давали Мартти покоя. Там бывало так тепло и уютно, как дома. Мартти отчетливо помнит ее всю, до последнего сучка. В темные осенние вечера в людской собиралось много парней. Разлягутся они по лавкам, а кто-то, смотришь, уже тасует карты. Рийхи-Кустаа не раз подойдет к ним, запрещая играть — здесь, мол, не место картежничать. Парни в ответ только хихикают да знай дуются в марьяпусси. Ворчливым, но добрым был Рийхи-Кустаа, и славными были парни. Многие из них сражаются сейчас в Красной гвардии. Где они теперь? Что с Рийхи-Кустаа и с тетей? Про Ману и Тойво тоже ничего не слышно уже который день. Вместе было спокойно и надежнее.

Измученные лошади с трудом тащились по разбитой дороге. За подводами шли красногвардейцы. Их было много. Они брели по глубокой грязи, некоторые сидели на телегах. Колеса надрывно скрипели, утопая в глинистой жиже.

Многие красногвардейцы из Суомела не захотели покинуть родных мест. Они взялись за оружие, только чтобы защитить от белых свою деревню, свой дом, своп семьи.

— А как же мы? Мы-то зачем сюда пришли? — спросил Юкка Ялонен, еле сдерживая нахлынувшую ярость. — Наши дома далеко отсюда, на юге, в Турку или в Хельсинки.

Красногвардейцы смотрели на него недоумевающе: нам-то, мол, откуда это знать. Ваши семьи там небось целы и невредимы, а наши здесь, и мы не хотим оставлять их белым на поругание.

— Но что вы одни можете, вас же так мало, — пытался доказывать Юкка, но скоро понял, что это напрасно. Рота Ялонена ушла из деревни одна.

Но на следующее утро красногвардейцы Суомела догнали бойцов Ялонена. Телеги были доверху набиты скарбом, за подводами шли красногвардейцы и их жены. И чего только не было на телегах! Мешки с картошкой и зерном, бочки и корзины, табуретки и ящики, матрасы и подушки, кухонная утварь, а на одной подводе была даже детская люлька. На нескольких телегах ехали маленькие дети и старики.

— Куда это вы такой оравой двинулись? — изумленно спросил Юкка Ялонен.

— Пришлось покинуть свои дома, — угрюмо отозвались мужчины. — Хозяйки наши остаться не захотели.

И это было понятно. Все знали, что белые безжалостно расправляются не только с красногвардейцами, но и с их родными. По дорогам Финляндии тянулись длинные караваны беженцев. Они запрудили все дороги, парализуя действия частей. Красная гвардия теряла свою боеспособность.

I

Солнце пригревало все сильнее. Люди жмурились под его яркими лучами и радовались теплу. За долгую суровую зиму они натерпелись мороза и холода, належались под ледяными ветрами на снегу.

На дорогах стояла вода. Идти на лыжах можно было только по обочине. Болота затопляло большой весенней водой, а вскрывавшиеся речушки бурливо шумели. Со склонов потоками неслись ручьи, придорожные канавы были переполнены мутной, талой водой. По дорогам в навозе усердно копались сороки и воробьи.

Ману Вяхяторппа шел на лыжах вдоль ограды сада. За изгородью в кустах весело чирикали воробьи. Ману остановился послушать птичий гомон. Ему вспомнился родной двор и яблоньки у дома, которые он осенью прикрыл соломой, чтоб не замерзли. Наверно, и там сейчас весело порхают птицы, а его любимая березка, что растет у самого крыльца, скоро оденется зеленой листвой.

В деревне было много беженцев. Ману остановился возле одной повозки. Ноги у него насквозь промокли, с лица градом катился пот. «Что же с ними станет, если не сумеют уйти вместе с Красной гвардией?» — подумал Ману о беженцах.

Какой-то мужчина ходил по дворам и громко выкрикивал:

— Скорее, скорее! Поторапливайтесь! Не отставайте!

Ману тоже прибавил шаг, чтобы догнать ушедшую вперед роту.

Фронт сужался день ото дня по мере того, как красные отходили с запада и севера к Лахти. Отступавшие с юга сосредоточивались на узловой железнодорожной станции Рийхимяки.

Хельсинки был уже в руках белых, и оттуда немцы двигались к Рийхимяки. Красногвардейцы отступали, забирая с собой семьи и скарб.

Юкка слышал, что из Турку только что прибыл последний поезд с беженцами. Ему казалось, что не следовало вывозить из Турку семьи. Может быть, их не тронут.

Аукусти был иного мнения. Он радовался, что людей эвакуировали в Выборг и даже в Россию. «Нам теперь нужно России держаться», — то и дело говорил он товарищам.

Юкка встретил Аукусти у поезда из Турку, и вместе они обошли весь состав. Знакомых встречалось много, но ни Кайи, ни Эстери не было.

Правда, одна женщина рассказала, что Кайя с детьми уехала предыдущим поездом, два дня тому назад. Они, верно, уже в Выборге.

— Да, наверно, — Юкка постарался ответить как можно спокойнее.

— Ялонен, послушайте! — крикнула пожилая женщина, высунувшись из окна вагона. — Что же теперь будет? Неужели они всех убьют?

— Почему убьют? — удивился Юкка.

— Да так говорят, — ответила женщина. — Они же повсюду убивают и громят.

Юкка постарался улыбнуться и сказал, что все это сплетни. Правда, он заметил, что его слова не убедили женщину. Когда родные далеко, в своих обжитых домах, о них душа как-то меньше болит. Совсем другое дело, когда беззащитные женщины и дети покидают родные места, не зная, что ждет их впереди. Душа Юкки переполнилась тревогой и болью.

Совет народных уполномоченных уже переместился в Выборг. Красные торопились вывезти всех своих в Лахти до того, как немцы возьмут Рийхимяки. Поздно вечером поезд из Турку тоже отправился в Лахти. Рота Ялонена стояла на платформе до тех пор, пока состав не исчез в темноте. С поездом уехало много знакомых, а некоторые красногвардейцы провожали свои семьи и родных.

II

Красногвардейский бронепоезд с боями прокладывал себе дорогу на восток, к Выборгу. В голове и хвосте поезда были установлены пушки и пулеметы, а в середине состава приткнулась небольшая теплушка с людьми.

Простучав вчера по этим же рельсам из Лахти в Коувола, поезд сегодня поздним вечером спешил обратно в сторону Лахти. Но ночью к железной дороге подошли немцы и захватили тоннель, прорубленный в скалах.

А сейчас поезд как раз приближался к тоннелю. Машинисты, хорошо знавшие это место, были начеку, но тьма сбивала их с толку. Даже вход в тоннель прятался в темноте, и не разглядеть было ни шершавых гранитных скал, вздымавшихся по обе стороны дороги, ни щебня, насыпанного кучами вдоль полотна. Чуть поодаль стояла сторожка стрелочника. Немцы срочно сооружали здесь огневые позиции.

Солдаты в касках и зеленых мундирах копошились на дороге уже с самого утра. Натаскав камней, они делали укрытия, буквально вгрызаясь в скалу. Стрелочник уже раньше отвез свою семью в безопасное место, а сам пришел все-таки взглянуть, что творится с его сторожкой. Зайдя в дом, он увидел немецкого офицера, развалившегося в одежде и в сапогах на постели. Другой немец, тоже офицер, сидел около стола, за которым солдат возился с полевым телефоном.

Ни слова не сказав, стрелочник довольно недружелюбно оглядел непрошеных гостей и вышел на крыльцо. Там он немного постоял, словно поджидая, когда же просвистит мимо скорый из Петрограда. Он любил встречать этот поезд вот тут, на крыльце, а жена его стояла в это время на посту, около железнодорожной будки с желтым флажком в руке.

И вдруг стрелочник различил знакомый, ровный стук. Сомнений не было: к тоннелю подходил поезд. «Скоро тут будет жарко», — подумал стрелочник и спустился с крыльца.

Среди немцев поднялся шум, кто-то торопливо пробежал мимо сторожки, а со стороны полотна зазвучали резкие, лающие слова команды. В этот момент черный состав вырвался из темноты. Затрещали выстрелы. При каждом взрыве щебенка взлетала в воздух, ударялась о скалы и отскакивала обратно, обагренная этой ночью кровью многих немецких солдат.

Пригнувшись и опасливо озираясь, стрелочник выбрался огородами в лес, не видя уже, как поезд (нацелил свои орудия на его сторожку. И через несколько минут снарядом сорвало кровлю и разворотило угон дома. Следующим попаданием были прикончены находившиеся в доме немцы.

Все это произошло очень быстро. В темноте слышны были только разрывы, крики да немецкая брань. Бронепоезд начал тихо оттягиваться назад, подальше от вражеского огня.

Настоящий бой еще только предстоял, и красногвардейцы выслали разведчиков выяснить обстановку. Под прикрытием темноты они осторожно ползли вдоль полотна. Времени было мало, приходилось спешить. Еще до рассвета они должны прорваться.

Несколько минут разведчики во главе с Эйно Рахья постояли возле сторожки, рассматривая следы разрушений, потом вернулись к поезду. Надо было действовать. Группа красногвардейцев пошла в обход правее дороги, чтобы выкурить со скалы немцев, засевших на вершине.

Закусив до крови губу, Миркку плакала и вновь заряжала винтовку. При каждом выстреле винтовка сильно отдавала в плечо, изодранные локти ныли от усталости и напряжения. Но Миркку плакала не от боли, а от горькой обиды за их отступление. Сила одолевала силу, и красным приходилось отступать. Наспех создаваемые красные отряды не могли устоять под натиском немецких штыков. Отступление порождало панику, угнетало. Миркку особенно бесило, что эти проклятые немцы пришли в ее страну помогать белым. В касках, с пушками, вооружены до зубов. «Ух, проклятые, ненавижу вас!» — глотая слезы, шептала Миркку.

В эти тяжелые дни она тоже взялась за винтовку и теперь лежала в окопе, за камнями, вместе с братьями Вяхяторппа. Позади, чуть правее дороги, сгрудились дома. В одном дворе там лежал на подводе Яли с перебитой ногой. Время от времени Миркку прибегала к нему проведать, но сейчас нельзя уходить. Она должна быть здесь на случай, если кого-то ранят.

Несколько дней назад они вместе с Яли отстреливались, укрывшись на пригорке за валунами и вереском.

А потом Миркку вдруг увидела, как он судорожно схватился за ногу и скорчился от боли.

— Что, в ногу? — испуганно спросила Миркку.

— Да, и, кажется, здорово...

Жгучи я боль в щиколотке словно обожгла Яли. В сапог набегало что-то теплое и вязкое. Когда они вдвоем стягивали сапог с ноги, Яли зажмурился... Боль была нестерпимой, Миркку перевязала ногу и решила отвести Яли в безопасное место, подальше от огня.

— Ребята, помогите-ка, — попросила она, обращаясь к красногвардейцам.

Опираясь на Карпакко, Яли кое-как передвигался. Как назло, на пути оказался забор.

— Погоди... — сказал Аукусти и вскоре проделал в заборе дыру, через которую они выбрались на дорогу.

Нога Яли выглядела ужасно, когда Миркку перевязывала ее. «И почему это снаряд угодил именно в Яли Висанена?.. — думала встревоженная Миркку. — Кажется, у него поврежден голеностоп. Когда-то он попадет теперь к врачу...»

Полулежа на боку, Миркку быстро перезаряжала винтовку. Пальцы привычно закладывали патроны в магазин, а глаза напряженно следили за кустарником. Потом девушка улеглась поудобнее. Она снова была готова стрелять. Двоих немцев она уже уложила — вон там, на склоне.

Вскоре за ее спиной появился запыхавшийся Аукусти Карпакко. Он шел, низко пригнувшись, а потом спрыгнул к ней в укрытие. Раскуривая папиросу, Аукусти поглядывал на Миркку. И девушка сразу почувствовала себя уверенней и безопасней.

— Знаешь что, Миркку, иди-ка ты отсюда, поухаживай за ранеными, а мы тут как-нибудь сами...

Аукусти было жаль девушку: лицо грязное, волосы растрепаны, глаза воспалены. Высохшие слезы оставили на щеках некрасивый след. «Не бабское это дело, с винтовкой по окопам валяться», — тоскливо думал Аукусти.

Ничего не ответив, Миркку только устало провела рукой по глазам. Потом послушно отползла назад, и Аукусти занял ее место.

Ману оглянулся на Миркку, которая вот-вот скроется за кустами. Санитарная сумка болтается у нее на боку, а эти брюки и огромные мужские сапоги так не идут девушке. Патронташ туго сжимает талию Миркку, делая ее такой тоненькой, что девушка кажется Ману похожей на муравья. В волосах у нее большой черный бант, как у школьницы. И все-таки в облике Миркку есть решительность. Не удивительно, что она так нравится Тойво и Яли.

Однако вскоре мысли Ману возвращаются к действительности. Словно очнувшись, он увидел, что Мартти и дядя Аукусти вовсю отстреливаются. Ману торопливо взвел курок и взял на прицел подползавшего немца.

III

В действиях Красной гвардии уже сквозили отчаяние и безнадежность.

Получалось всегда так, что они приходили куда-то в деревню или на хутор, закреплялись там, дрались изо всех сил, а потом отступали, оставляя все во власти опия. Как последний участник боя, он доканчивал дело. Многие товарищи пожертвовали в этой борьбе своей жизнью, многие ранены или покалечены. В пылу боев с лица земли стерт и дом Суомела, с которым было связано столько разных легенд и историй. На пригорке у дома Суомела осталось навсегда лежать по десятку человек с каждой стороны.

С отступлением начинался и беспорядок.

Мартти оглядел шагавших рядом пулеметчиков: серьезные, молчаливые. Молчит даже Аки.

И тем упорнее, тем отчаяннее сражались красногвардейцы в последних боях.

С возвышенности далеко видна дорога и станция, казавшаяся совсем рядом. Их отделяло от станции небольшое болото, и его приходилось огибать стороной. Это было еще с километр пути, а то и больше.

Кое-кто уже начал испуганно поглядывать в сторону станции — не отстать бы от поезда. Перехватив несколько таких взглядов, Карпакко взорвался:

— Чего?.. Струсили небось?.. Поди, в штаны наложили?.. Не бойтесь, без нас не уедут.

Остановившись посреди дороги, он прислушался. Было тихо. Прискакавший вскоре посыльный велел двигаться к станции быстрее. «Поезд скоро уходит! Поторопитесь!..» Ялонен приказал прибавить шаг.

На станции Карпакко заглянул в помещение вокзала. В комнате было пусто. На пороге стоял часовой.

— Что слышно? — спросил у него Карпакко.

— Только что звонили из Рийхимяки. Белые, наверно. Спрашивали, есть ли здесь еще пуникки.

— Ах вот как, спрашивали...

И Карпакко подскочил к телефону.

— Алло, это Рийхимяки? Что? Кто говорит? А, капитан Берклунд, очень приятно, — кричал Аукусти в трубку. — С вами говорит Аукусти Карпакко из Турку, может, слышали?

В трубке что-то ответили.

— Да, здесь еще есть пуникки. Держатся и будут держаться...

Мимо окна проносились красногвардейцы, раздались крики:

— Все по вагонам! Поезд отходит!

Карпакко чертыхался в трубку, довольный тем, что может хоть по телефону излить свою злость.

— Да, да... Что, драпать? Это мы еще посмотрим, кому из нас драпать придется. А знаете что, господин капитан, пошли вы...

Аукусти как раз собирался завернуть сочное ругательство, когда с порога послышался сердитый голос Ялонена:

— Аукусти, перкеле, идешь ты или нет! Что ты здесь разоряешься?

Капитану Берклунду довелось бы выслушать еще немало крепких словечек, если бы Юкка не подошел к Аукусти и не выхватил у него из рук трубку. Ничего не говоря, Ялонен положил трубку на место и повелительным жестом взял Карпакко за локоть.

Когда германские войска генерала Вольфа захватили 26 апреля Хямеенлинну, красные начали отходить к Лахти. Но тем временем город Лахти тоже оказался в руках немцев, наступавших под командованием Бранденштейна со стороны Ловизы.

С запада красные части были окружены и зажаты в треугольник Коски — Ярвиля — Лахти. Штаб Красной гвардии решил идти на прорыв. Силы были разделены на три группы, и предполагалось, что третья, самая сильная группа, должна овладеть Лахти и открыть красным дорогу на Выборг.

Две группы поменьше должны были атаковать с флангов части Бранденштейна. Но все попытки красных пробиться были отражены. 30 апреля завязались кровавые бои, и после двухдневных уже безнадежных сражений остаткам красных пришлось сдаться под Лахти.

Только южная группа, около семи тысяч человек, прорвалась в Коувола и соединилась там с частями Центрального фронта, но так как станции Симола и Лаппеенранта оказались в руках белых, то части Центрального фронта были отрезаны и с востока и с запада. Им угрожала та же участь, которая постигла красных под Лахти.

Разрозненные части красногвардейцев стали сосредоточиваться в Коувола, чтобы общими силами прорваться с боями на восток, к Выборгу, а потом к границе и дальше в Россию.

Но тут пошел слух, что Выборг уже захвачен белыми. Возникла паника, и часть бойцов разбежалась по домам. Некоторые повернули на юг, к Котке, надеясь оттуда морем перебраться в Россию.

Первого мая последние остатки красных покинули станцию Коувола и к вечеру прибыли в Котку. Два дня длился бой с немцами, и разбитые части Центрального фронта вынуждены были сдаться. Это были заключительные бои красных, дравшихся до последнего. Борьба рабочего класса Финляндии окончилась поражением.

Красная осень сменилась холодной, белой весной. Но тогда, в апреле, еще никто и не подозревал, какой горькой и кровавой станет для красных эта весна.