Супермастерство. 12 принципов усиления навыков и знания

Глава 9. Опыт не является надежной гарантией экспертной компетентности

17 сентября 2007 года, за день до девятнадцатилетия, Аннет Обрестад вошла в историю, став самой юной победительницей турнира Мировой серии покера[351]. Выступая в Европе — до того, как ей позволят играть в Лас-Вегасе, пришлось бы ждать еще два года, — молодая норвежка забрала главный приз — миллион фунтов стерлингов. Она победила 362 других участника, каждый из которых уплатил стартовый взнос 10 000 фунтов. Покер — это азартная игра, но победа Обрестад не была случайностью: она и до этого доминировала в интернет-турнирах. Еще учась в старших классах, девушка выигрывала в покер больше, чем ее мать получала, работая полный день[352]. За пару месяцев до Мировой серии Аннет записалась в онлайн-турнир вместе с еще 179 участниками и ради смеха решила узнать, как далеко сумеет зайти, если заклеит монитор скотчем, чтобы не видеть своих карт[353]. Она выиграла.

Аннет начала играть после того, как смотрела по телевизору боулинг и увидела рекламу покерного сайта[354]. Она с детства любила соревноваться в карты с отцом и решила, что это будет интересно. Тогда девушке было лишь пятнадцать лет, так что играть на настоящие деньги она не могла, поэтому присоединилась к турниру на игровую валюту. Как ни странно, у нее сразу обнаружился талант. «У меня просто как-то сразу сложилось с игрой, — позже вспоминала Аннет. — Знаете, как бывает, когда начинаешь чем-нибудь заниматься и вдруг понимаешь, что ты в этом очень крут, а все остальные — отстой? Вот именно так у меня вышло с покером».

В турнире на игровую валюту она выиграла девять долларов. Начав с этого крохотного стартового капитала, девушка постоянно пополняла свой счет. Так, не вложив ни копейки собственных денег, Обрестад начала играть — и выигрывать — у тех, кто ставил настоящие деньги. В следующие четыре года она выиграла онлайн несколько сотен тысяч долларов. Когда Аннет достигла возраста, в котором ей разрешалось играть в казино, то начала соревноваться и вживую. К моменту окончания покерной карьеры в одних только «живых» турнирах она выиграла 3,9 млн долларов[355].

Аннет Обрестад — представительница нового поколения игроков в покер. Это не стереотипные самодовольные картежники, делающие высокие ставки в прокуренных казино: такие, как она, осваивают покер, сидя дома за компьютерами. Чтобы понять, как Аннет и другие игроки ее поколения научились так хорошо играть за такое короткое время, рассмотрим эволюцию игры в покер.

В годы, когда покер только набирал популярность, хорошо играть в него означало уметь жульничать. Специальные пароходы возили игроков — и их деньги — по реке Миссисипи, что способствовало быстрому распространению покера на американском Юге. Из тех времен сохранились рассказы людей вроде Джорджа Девола, который хвастал своими мошенническими подвигами в автобиографии Forty Years a Gambler on the Mississippi[356]. Популярной хитростью тогда было использование крапленых карт (карт с незаметными отметками на рубашке), которые помогали недобросовестному игроку понять, чья рука лучше. По словам Девола, однажды он заметил, как соперник играет такими картами против него, и сумел перевернуть ситуацию, «обжулив» жулика. Был в его опыте и такой эпизод: один инвестор, привлеченный репутацией Девола как непревзойденного игрока в покер, выдал ему авансом 4000 долларов в обмен на долю будущего выигрыша. Тогда тот проиграл все деньги сообщнику и забрал себе большую часть, а спонсору не досталось ничего. «В те времена считалось, что если вы сели играть в покер на пароходе, плывущем по Миссисипи, то, по сути, сами попросили вас облапошить», — делился заядлый игрок и писатель Мартон Мадьяр[357].

Несмотря на такое неприглядное происхождение, покер все же приобрел репутацию игры, которая требует определенных умений, а не только коварства. Большим поклонником ее был Марк Твен. «Мало что в нашей стране настолько беспардонно игнорируется, как покер», — писал он[358]. Впрочем, это продлилось недолго: Франклин Делано Рузвельт регулярно играл в стад-покер во время своих четырех сроков в Белом доме[359]; Дуайт Эйзенхауэр считал себя заядлым покеристом; Ричард Никсон даже умудрился выиграть часть денег, которые вложил в свою кампанию на выборах в Конгресс[360]. Покер позволял участникам оценивать не только собственные шансы, но и своих соперников. «Это игра в людей, — писал профессиональный покерист и автор одной из первых популярных книг о стратегии покера Дойл Брансон. — В ней человек выражает истинные чувства»[361]. В своей книге Брансон перемешал тщательные стратегические соображения, основанные на теории вероятностей, с более причудливыми идеями: например, он верил в экстрасенсорное восприятие и считал, что интуиции следует доверять больше, чем рациональному анализу. Его книга породила общепринятый образ покера, который сохранился до наших дней: хорошая игра в покер — это вопрос психологии, а не расчета вероятностей.

Следующая революция в покере произошла в 2003 году, когда Крис Манимейкер («Делатель денег» — да, это его настоящая фамилия!) выиграл место в Мировой серии покера, победив в онлайн-турнире с призовым фондом в 39 долларов[362]. Затем бухгалтер и игрок-любитель победил 839 других участников — каждый из которых уплатил стартовый взнос в 10 000 долларов — и выиграл главный приз, 2,5 млн долларов. Такая неожиданная победа над профессионалами вызвала взрывной интерес к онлайн-покеру. Благодаря «эффекту Манимейкера» сайты по онлайн-покеру резко увеличили свою популярность и привлекли десятки тысяч новых игроков.

Игра в онлайн-покер не похожа на то, что происходит в казино. Первое и самое очевидное отличие — никакой «психоанализ» здесь невозможен: вы видите только никнейм соперника. Это значит, что тщательное наблюдение за противником, чтобы выяснить, не блефует ли он, уступает место более фундаментальному анализу сданных карт. Второе отличие онлайн-покера менее очевидно: такой формат значительно ускоряет накопление игрового опыта.

«Когда-то было так: если вы ни разу не видели, чтобы ваш противник играл в Лас-Вегасе на высокие ставки, это значит, что он вряд ли хорош», — объясняет профессиональный игрок в покер Даниэль Негряну. Он отмечает, что новое поколение онлайн-игроков «так быстро набирается опыта потому, что в сети можно играть сразу за несколькими столами. Так что некоторые из этих ребят участвуют сразу в двенадцати партиях».

«Кто-нибудь вроде Дойла Брансона, — продолжает он, — которому сейчас восемьдесят четыре года, последние пятьдесят-шестьдесят лет играет каждый день. Но даже он выдержал меньше партий, чем некоторые из этих 23-летних покеристов»[363].

Возможно, еще более важную роль, чем большой опыт как таковой, играет качественная обратная связь, которую можно получить в сети. В то время как игрокам старой школы приходилось полагаться на память, чтобы вспомнить, как разыгрывались ключевые сдачи, онлайн-игра позволяет покеристам заменить ее жестким диском, с легкостью отслеживая и собственные сдачи, и сдачи, против которых приходится часто играть. Аннет Оберстад, чья покерная карьера пришлась на начало эпохи Манимейкера, сполна воспользовалась этой ранней возможностью получить тот опыт и обратную связь, какие не могли себе представить игроки-любители — и даже большинство профессионалов, не вылезающих из казино.

Чтобы понять, почему научиться играть в покер трудно, будет полезно сравнить его с другой игрой, которую прославляют за ее интеллектуальность: шахматами. Здесь все полностью детерминистично: если делать одинаковые ходы, результат будет всегда одинаковым. Напротив, покер — игра азартная, и даже если вам пришли два туза (это лучшая возможная сдача в техасском холдеме), — то вероятность проиграть случайной руке соперника все равно составляет 1/6. Из-за стихийного характера покера учиться на ошибках в нем намного сложнее. Почему вы проиграли — потому что вам не повезло или потому, что действительно принимали неудачные решения? Одно из возможных лекарств от случайности — просто богатый опыт. Если вы будете достаточно долго играть, удача в конце концов регрессирует к среднему значению. Многие покеристы прежних эпох, не знавшие ничего о теории вероятностей, скорее всего, развили интуитивное понимание игры просто благодаря постоянной практике. Несколько десятков раз увидев одну и ту же руку, человек постепенно научится оценивать ее потенциал. И все же, учитывая общее возможное количество раскладов в покере, ему быстро станет ясно, что такой подход к развитию покерных навыков имеет серьезные недостатки.

К счастью, есть и альтернативный вариант: воспользоваться теорией вероятностей, чтобы рассчитать правильный ход, игнорируя реальные результаты. Сегодня все новички-покеристы быстро осваивают простые математические навыки. Игроки считают количество «аутов» (карт, необходимых, чтобы собрать руку) и количество раскладов, которые могут победить их руку.

Определив вероятность и сравнив ее с размером ставки, можно ясно понять, «ценная» ли она (т. е. сделана так, как игрок считает, что вероятность выигрыша оправдывает ставку) или это блеф. Покер — конечно, стихийная игра, но поскольку карты подчиняются законам теории вероятностей, расчет — все же более эффективная стратегия, чем чисто интуитивное принятие решений.

Однако удача — не единственный фактор, который делает покер таким сложным. Если сравнивать его с теми же шахматами, то это игра со скрытой информацией. Шахматисту не нужно бояться, что соперник спрятал в рукаве ферзя и в любой момент может его неожиданно выставить, объявив мат. Когда же вы делаете ставку в покере, то почти никогда не можете быть уверены, какие карты у соперника. Это значит, что оптимальная стратегия зависит не только от вероятности того, что ваша комбинация выиграет у случайно выбранной руки, но и от вероятности, что она выиграет у руки соперника — а также у руки, которая, как тот считает, может быть у вас. Это превращает покер в калибровку. Если вы будете делать ставку, только когда у вас хорошие карты, соперники быстро раскусят такой стиль и начнут пасовать каждый раз, когда вы сильно ее поднимете. Если вы будете часто блефовать, это тоже обнаружат и станут чаще отвечать равной ставкой. Стратегия покера требует тщательной балансировки и избегания любых закономерностей, которые могут быть использованы противниками.

Трудности, связанные и со случайной природой игры, и с необходимостью калибровать стратегию, значительно облегчаются партиями онлайн. «Олдскульные» игроки из казино, скорее всего, записывают некоторые ключевые розыгрыши для дальнейшего анализа, а новое поколение может скачать абсолютно все свои партии и прогнать их через аналитическую программу, выявив не только ошибки в вычислении вероятностей, но и закономерности в стиле игры, которыми могут воспользоваться соперники.

Популярность подобных инструментов уже породила новую покерную революцию. Игроки используют все более сложные вычисления из теории игр — отдела математики, который изучает стратегические решения в играх со скрытой информацией. Эти оптимизированные стратегии связаны с точнейшей калибровкой блефов и ставок под каждое возможное сочетание раскладов, чтобы в принципе лишить соперника возможности эксплуатировать закономерность. Многие современные игроки рандомизируют свои решения: например, смотрят на секундную стрелку часов и, если число четное, выбирают один вариант розыгрыша, а если нечетное — другой, чтобы их не могли «прочитать» даже ветераны вроде Дойла Брансона. В Слоуновской школе менеджмента Массачусетского технологического института даже предлагался курс теории покера как знак признания сложной математической структуры современной игры. Сегодня ясно, что, в каком бы направлении ни пошел дальше покер, он не перестанет эволюционировать: игроки будут разрабатывать все более сложные теории и учиться на все более подробной обратной связи, чтобы становиться лучше и лучше.

Игра в покер иллюстрирует некоторые трудности, связанные с обучением в условиях неопределенности. В ней используется теория вероятностей и улучшенная обратная связь, чтобы калибровать решения — и делается это на уровне, которого нелегко достичь, руководствуясь лишь «чистым» опытом. Но что насчет ситуаций, где знание или корректирующая обратная связь недоступны? Как эксперты получают полезные подсказки от интуиции в таких случаях? Ответ может прозвучать неожиданно: чаще всего они их просто не получают.

В 1954 году психолог Пол Мил издал небольшую брошюру под названием Clinical versus Statistical Prediction: A Theoretical Analysis and Review of the Evidence («Клиническое и статистическое прогнозирование: теоретический анализ и обзор эмпирических данных»). В ней он сравнивал два метода принятия решений. Первый ученый назвал «клиническим»: врачи, психологи, учителя или судьи, возглавляющие комиссию по условно-досрочному освобождению, изучают дела и на основании своих субъективных впечатлениях делают прогнозы будущего того или иного человека. Второй он окрестил «статистическим», или «актуарным». Этот метод работал на основании простой формулы, в которую, чтобы вычислить результат, подставлялись основные данные пациента. Несмотря на жалобы многочисленных экспертов, что профессиональное мнение никак не может быть заменено механикой, Мил обнаружил, что статистический метод работает лучше, чем клиническая оценка, причем формулы даже не должны быть особенно сложными, чтобы «переиграть» интуитивные ощущения. Так, в одном эксперименте социолог Эрнест Берджесс рассмотрел три тысячи дел по условно-досрочному освобождению преступников, чтобы предсказать вероятность рецидива[364]. Он взял 21 базовый факт о каждом из них (возраст, предыдущие преступления, их тип и т. д.) и просто сложил количество факторов, говоривших в их пользу, и вычел из них количество факторов, говоривших против. С этой невзвешенной суммой Берджесс сравнил экспертное мнение трех психиатров. И что же получилось? Простейшая арифметическая формула Берджесса чуть хуже, чем психиатры, предсказала успехи, но намного лучше определила неудачи. И это учитывая то, что условия сравнения были довольно несправедливыми: статистический подсчет использовался для всех дел, а психиатрам позволялось не высказывать мнение по некоторым особенно сложным случаям. Иными словами, в прямом сравнении между интуицией эксперта и примитивным калькулятором калькулятор выиграл.

К моменту публикации книги Мила существовало от силы два десятка статей, где прямо сравнивалась эффективность интуитивных оценок и статистических вычислений, так что сам он не был уверен, какой из двух методов выиграет в долгосрочной перспективе. Может быть, есть все же какие-нибудь области знаний, где субъективность побеждает холодную перетасовку цифр? В своей книге Мил привел примерный случай, когда клиницист может иметь потенциальное преимущество:

Переломы ног — редкое явление, но когда они случаются, то становятся очень информативны. Подобные подсказки, как предполагал Мил, могут дать клиницисту явное преимущество, потому что не появляются в статистических алгоритмах, так что, зная их, он сможет сделать более достоверный прогноз. Ученый надеялся, что для клинического подхода все же обнаружится небольшая ниша, хотя двадцать исследований, существовавших к моменту выхода книги, явно говорили в пользу актуарного метода.

К сожалению, осторожный оптимизм Мила не подтвердился. В последующие десятилетия появилось более сотни научных работ, в которых простые формулы брали явное преимущество над интуитивными оценками в самых разных ситуациях, где приходилось принимать решение в условиях неопределенности. Сорок лет спустя Мил написал: «После того как накопились данные, дополнившие исходные сравнительные исследования, стало ясно, что поставить эксперимент, в котором неформальная клиническая оценка покажет лучший результат, чем формула, почти нереально». Также он добавил, что «примерно в двух пятых всех [сравнительных] исследований [клинический и актуарный] методы показали почти одинаковую точность, а примерно в трех пятых актуарный метод оказался значительно точнее»[366]. Что интересно, при добавлении длительных бесед с пациентами — богатого источника повествовательной информации, которую трудно уместить в формулу, — результаты клиницистов становились хуже. Учитывая эти пессимистичные данные, Мил предположил, что простые правила и модели должны вытеснить интуитивную оценку во многих экспертных областях. Например, психиатрические диагнозы следует ставить на основе списка симптомов, а не интуитивного мнения врача. В областях, где вычисления всегда превосходят интуицию, это улучшит точность принимаемых решений, а там, где клиницист показывает одинаковые с алгоритмом результаты, поможет сэкономить огромные средства, учитывая, что при нынешнем положении дел принятие решений обычно требует длительных рассуждений высокооплачиваемых экспертов, хотя простые модели можно эффективно рассчитать, всего лишь введя необходимые данные в электронную таблицу. Клиницисты, которых изучал Мил, совсем не похожи на умелых игроков в покер, которые вплоть до недавних достижений в глубоком обучении и появления алгоритмов, работающих на суперкомпьютерах, обыгрывали даже сложные покерные программы.

Почему же клиницист показывает такие плохие результаты по сравнению с простой формулой? Одна из возможных гипотез состоит в том, что интуиция работает примерно так же, как актуарный подход со взвешенными суммами, но она просто менее точна. С этой точки зрения получается, что психиатр, который решает, освободить ли преступника досрочно, бессознательно взвешивает те же самые факторы, но считает не так верно, как формула, что и приводит к трудностям. Чтобы проверить эту гипотезу, ученый Эрик Джонсон изучил стенограммы сотрудников госпиталей, которые принимали решения, кого из студентов последнего курса брать в резидентуру, озвучивая при этом для ученых свой мыслительный процесс[367]. «Это оказались не ошибочные приближения к линейной модели — оценщики использовали информацию совсем по-другому», — заметил Джонсон. Приемная комиссия обращала внимание на очень специфическую информацию, которая появляется настолько редко, что обычно не попадает в статистический анализ. Если вернуться к примеру, приведенному Милом, то можно сказать, что интуитивные эксперты в основном высматривают везде «сломанные ноги» и игнорируют более будничные соображения, например то, что профессор обычно ходит в кино по пятницам.

Чтобы посмотреть, как могут «сломаться» интуитивные соображения, на основании которых составляется история, достаточно вспомнить знаменитую ошибку интуиции, продемонстрированную Дэниэлом Канеманом и Эймосом Тверски[368]. Для этого сначала ознакомимся с небольшим рассказом:

А теперь подумайте, какое из двух утверждений более вероятно:

Многие люди считают, что более вероятно второе утверждение, но на самом деле оно сильно менее вероятно. Множество банковских кассиров, являющихся активистками феминистского движения, — это подмножество множества банковских кассиров. Если изобразить это в виде диаграммы Венна, то одно множество полностью содержит в себе другое, так что по логике вероятность первого утверждения должна быть больше или равна вероятности второго. Тем не менее интуиция часто дает противоположный ответ, потому что, если посмотреть биографию Линды, может действительно создаться впечатление, что она работает кассиром и активно участвует в феминистском движении. Таким образом, субъективные оценки показывают худшие результаты, чем статистические вычисления, потому что интуиция — блестящий рассказчик, который умеет составлять очень красочные картинки на основе прежнего опыта, но при этом не учитывает будничной информации, даже если она более пригодна в качестве предсказательного фактора.

В четвертой главе мы говорили о том, как замечательно экспертная компетентность умеет делать знания невидимыми и помогать принимать удачные решения без видимых усилий. Теперь же мы рассматриваем ситуации, когда эксперты проигрывают простому маркированному списку. Где же правда? Существует ли вообще экспертная компетентность? Быстрые оценки действительно надежны и точны — или это просто самоуверенное бахвальство? Именно такими вопросами задались Гэри Кляйн и Дэниэл Канеман в совместной статье Conditions for Intuitive Expertise: A Failure to Disagree («Условия интуитивной компетентности: несостоявшееся несогласие»). Кляйн, работу которого мы обсуждали в четвертой главе, работал с пожарными в натуралистических сценариях и обнаружил, что те нередко делают мгновенные предсказания, которые оказываются поистине пророческими. Канеман, напротив, посвятил свою исследовательскую карьеру изучению интуитивных оценок, часто становящихся неудачными. Хотя исследовательские программы рассматривали противоположные ответы на вопрос о достоинствах экспертной интуиции, ученые обнаружили, что по большей части согласны между собой по вопросу, какие условия обязательны для развития настоящей экспертной компетентности:

Экспертные оценки обычно дают худшие результаты, чем статистический подход, когда предсказательная сила опирается на сочетание большого количества сигналов, которые по отдельности оказываются слабы. «В условиях, где существуют простые и достоверные сигналы, люди их найдут, если обладают достаточным опытом и получают достаточно быструю обратную связь, — писали Кляйн и Канеман. — Статистический анализ с большей вероятностью определяет слабые сигналы и предсказательный алгоритм демонстрирует точность, которая превышает случайную, потому, что всегда учитывает их». Иными словами, если в окружающей среде есть некие стабильные черты, обладающие большой предсказательной силой, экспертная интуиция справляется довольно хорошо. Напротив, если для принятия разумных решений требуется постоянно учитывать множество факторов, которые лишь слабо коррелируют с результатами, простые формулы оказываются лучше.

Конечно, экспертная компетентность не ограничивается только интуитивными оценками. Например, у игроков в покер после того, как они сыграют несколько десятков тысяч партий, развивается интуиция, основанная на узнавании. Вместе с тем хорошие игроки знают и математические законы, которые позволяют им отказаться от заманчивого решения, если их шансы слишком низки. Понимание, в каких ситуациях к интуиции лучше не обращаться, может стать большим конкурентным преимуществом для настоящего эксперта, потому что оно дает ему возможность положиться на данные, когда это кажется логичным. К примеру, сейчас кредиты в банках выдаются на основе актуарных формул, а не интуиции кредитных специалистов, и это стало для них огромным плюсом. Использование формул не отменяет потребности в кредитных специалистах, но уменьшает вероятность предвзятости и ошибок в работе.

Хотя в покере элементов случайности больше, чем в шашках или шахматах, он тем не менее обладает многими свойствами, которые, по определению Кляйна и Канемана, характерны для дружелюбной к обучающемуся среды. Сигналы весьма достоверны, обратная связь мгновенна, присутствуют сильные математические теории для интерпретации результатов. И все же большинство навыков, которые игрокам хотелось бы освоить, не столь «сговорчивы». Многие из них находятся в ситуациях, подобных той, которую изучал Мил: большой жизненный опыт делает их намного увереннее в себе, но при этом они остаются посредственными прогнозистами. Учитывая этот контраст, стоит задать себе вопрос: можно ли сделать так, чтобы моя практика стала чуть больше похожа на покер и чуть меньше — на работу профессионалов из исследований Мила?

Предсказание крупных политических событий будущего — это, несомненно, задача с крайне сложной средой обучения. У событий обычно существуют целые комплексы причин — объяснить, что происходит, опираясь лишь на один фактор, нельзя. История не повторяется, невозможно несколько раз пережить в точности ту же ситуацию, чтобы извлечь дополнительные уроки из ошибок. Небольшие происшествия могут привести к серьезным последствиям. Например, кто мог предположить, что акт протеста торговца фруктами в Тунисе станет триггером для «Арабской весны»? Или что вспышка вируса в китайском Ухане приведет к тому, что через год американским школьникам придется сдавать экзамены удаленно? Но, несмотря на все сложности, прогнозы все равно невероятно важны. Работа политиков, крупных бизнесменов, биржевых маклеров и аналитиков зависит от того, насколько хорошо они умеют заглядывать в ближайшее будущее.

Как эксперты справляются в этих условиях огромной важности и дьявольской сложности? Именно этим вопросом задался психолог Филип Тетлок в своем десятилетнем проекте Expert Political Judgment Project[370] («Экспертные политические суждения»). Он пригласил экспертов из разных отраслей и попросил их предсказать вероятность событий (которые на тот момент еще не произошли): падение апартеида в ЮАР, распад СССР и отделение провинции Квебек от Канады. Прогнозы экспертов оказались получше, чем случайное догадки, но не намного[371]. Экспертный опыт дает огромную уверенность в себе, но она не помогает делать более точные прогнозы. Тетлок писал, что обнаружил «любопытную обратную корреляцию между тем, как хорошо справились прогнозисты по их собственному мнению и как хорошо они справились на самом деле»[372]. В соответствии с другими исследованиями об экспертной компетентности в условиях неопределенности эксперты показали лучшие результаты, чем новички (они с впечатляющим «разгромным счетом» превзошли студентов предпоследнего курса психологического факультета Калифорнийского университета в Беркли), но потерпели полный провал в сравнении с простыми моделями, в которых экстраполировались прошлые тенденции. Более того, эксперты в исследовании Тетлока даже выступили хуже в сравнении с «просто умными людьми», которые отвечали на вопросы вне своей области компетенции.

Хотя средний результат типичного эксперта оказался чуть лучше догадок, Тетлок все же выделил несколько подгрупп прогнозистов, которым удалось сделать на удивление хорошие предсказания. В частности, большой разницей между удачливыми и неудачливыми экспертами стало умение первых рассматривать сразу несколько противоречащих друг другу точек зрения, в то время как вторые пытались вписывать каждую ситуацию в единое всеобъемлющее мировоззрение. Такая уверенность и целостность взглядов могут быть полезны для написания убедительных экспертных колонок и часто цитируемых экспертных статей, но обычно они плохо помогают при попытках разобраться со сложностями реального мира. Хорошие прогнозисты, с другой стороны, больше напоминают экспертов, на которых жаловался Гарри Трумэн, называя их «однорукими экономистами», — людей, которые постоянно говорят «Well, in one hand…» («с одной стороны», буквально «в одной руке»)[373]. Подобная неопределенность действительно может раздражать, но, с другой стороны, такие прогнозисты лучше учитывают разные точки зрения и, опираясь на них, делают более точные предсказания. Интеллектуальная самоуверенность привлекает больше последователей, но вот сдержанность, похоже, чаще ассоциируется с правотой по поводу будущих событий.

Продолжая свои исследования экспертного политического прогнозирования, Тетлок решил узнать, можно ли выявить и подготовить хороших прогнозистов. Записавшись на турнир прогнозов, получивший щедрое финансирование от Агентства передовых исследований в сфере разведки (IARPA), чтобы найти способы улучшить качество политических предсказаний в разведывательном сообществе США, команда «суперпрогнозистов» Тетлока победила контрольные группы с превосходством от 60 до 78%, причем превзошла в качестве даже команды, имевшие доступ к засекреченным данным[374]. В рамках проекта Тетлоку удалось идентифицировать несколько стратегий, которые помогали его прогнозистам делать качественные предсказания:

1. Разбивайте крупные суждения на несколько мелких. Интуиция часто работает, подменяя заданный вопрос другим, который похож по формулировке, но ответить на него легче. Хорошие прогнозисты сопротивляются этому соблазну и разбивают суждение на несколько небольших частей. На вопрос, будет ли найден радиоактивный яд в останках палестинского политика Ясира Арафата, наивный прогнозист ответит, подменив этот вопрос своим мнением о том, был ли Арафат отравлен израильскими шпионами. А вот опытный начнет с того, что разделит его на несколько частей: как распадается яд? Какова вероятность того, что его получится обнаружить через много лет? Какими способами этот яд можно найти в теле? Разбив сложный вопрос на составные части, хорошие прогнозисты сопротивляются соблазну подменить вопрос другим, который «кажется им правильным»[375].

2. Используйте априорные вероятности. Простые формулы показывают лучшие результаты, чем человеческая интуиция, во многом потому, что люди преувеличивают значимость яркой и «живописной» информации и преуменьшают значимость более «будничных» сигналов. Суперпрогнозисты Тетлока боролись с этой тенденцией, пытаясь предсказывать общую вероятность похожих событий. Насколько часто военные перевороты завершаются успехом? Насколько часто индекс NASDAQ превышает тот, что был в этот день год назад? Сравнивая данные с имеющимися справочными материалами, вы гарантированно начнете искать ответ в нужном направлении — а потом уже внесете в него необходимые мелкие поправки.

3. Формируйте дискуссионные группы для конструктивных разногласий. Тетлок обнаружил, что команды прогнозистов работают лучше, чем эксперты-одиночки[376]. В частности, когда группе людей разрешают делиться информацией и вести по ней дебаты, у них появляется возможность узнать больше разных точек зрения и не спешить с выводами на основе одного-единственного мнения.

4. Ведите счет и проводите калибровки. Предсказания с использованием точной вероятностной шкалы кажутся нам неестественным. Даже для экспертов, которые регулярно делают прогнозы, заявления о будущем, где озвучиваются точные проценты, могут показаться необычными. Тетлок приводит следующий наглядный пример: «Представьте себе мир, в котором люди любят бегать, но не знают, как быстро может двигаться среднестатистический человек и какова скорость лучших спортсменов, потому что бегуны никогда не обговаривали базовых правил соревнований — занимать определенную дорожку, начинать забег после выстрела стартового пистолета и заканчивать по преодолении определенной дистанции, — и не существует судей и хронометристов, которые отмечают результаты. Высока ли вероятность того, что в таком мире будут улучшаться результаты соревнований по бегу? Не очень»[377]. Лишь отказавшись от типичных расплывчатых формулировок, прогнозисты смогут получить ценную обратную связь и откалибровать свои будущие решения.

Суперпрогнозисты Тетлока — не пророки. Даже лучшие из них не смогут сделать предсказание больше чем на десять лет вперед[378]. Мир, возможно, просто слишком спонтанное место, чтобы на своих ошибках можно было научиться, даже с самой лучшей обратной связью и дисциплинированными методами избегания интуитивной самоуверенности. Однако эксперимент Тетлока показал, что мы, вероятно, можем хотя бы отчасти укротить многие строптивые среды обучения и развить настоящую, пусть и не идеальную, экспертную компетентность в необходимых областях.

Стратегии обучения в условиях неопределенности

Опыт как таковой не гарантирует настоящей экспертной компетентности. Даже сравнительно дружелюбная среда обучения, как в покере, может породить суеверия и недостоверные оценки ситуации, если ее не структурировать с помощью хорошего понимания теории вероятностей и качественной обратной связи. В менее точных областях деятельности результат может оказаться катастрофическим. Несмотря на десятилетия практического опыта, так называемые эксперты могут иметь показатели хуже, чем простой маркированный список. Тем не менее, как показывают эксперименты Тетлока с прогнозированием, ситуация не безнадежна. Можно думать и принимать решения лучше, использовав верный подход. Рассмотрим четыре стратегии, которые помогут лучше учиться в условиях неопределенности.

Стратегия № 1. Используйте модель

Самая очевидная стратегия, которая позволит избежать недостатков интуитивной оценки, — просто не пользоваться такой оценкой. Нет никакого смысла гадать, подходящую вы делаете ставку или нет, если можно просто подсчитать вероятность того, получите ли вы нужный расклад, и сравнить ее с нужным коэффициентом ставки. Точно так же и во многих профессиональных областях наша экспертная компетентность, скорее всего, увеличится, если мы сможем заменить интуитивные догадки статистическими моделями. Они не обязаны быть очень сложными: подсчитать факторы за и против того или иного решения довольно просто, но при этом такой подсчет часто дает лучший результат, чем субъективная оценка. Внесите информацию в электронную таблицу, и легко сможете получить взвешенную сумму для решения, наиболее соответствующего данным.

Даже если вы не используете такую модель в качестве главного арбитра для решения, она все равно может послужить хорошей отправной точкой для дальнейшего анализа. Как уже говорилось выше, человеческая интуиция склонна хвататься за необычные черты окружающей среды, но при этом часто не принимает во внимание множество информации, имеющей слабую предсказательную силу. Таким образом, модель может дать вам хорошую первоначальную догадку, а затем вы сможете изменить прогноз в ту или иную сторону, если считаете, что у вас есть дополнительная информация, важная в данном случае.

Стратегия № 2. Получайте обратную связь не только о конечных результатах

Информации о результатах часто оказывается недостаточно для развития в себе точной интуиции. Чтобы понять, что такое шансы 55% в вашу и не в вашу пользу, скорее всего, придется сыграть не одну сотню раздач, прежде чем правильный выбор станет очевидным. Однако даже такое небольшое преимущество нельзя назвать маловажным: в долгосрочной перспективе оно может обусловить разницу между успешным и неуспешным игроком в покер. Кроме того, информация о результатах во многих профессиях неполная. Кадровые менеджеры хвалят себя за талантливых сотрудников, которых им удалось нанять, но как часто они же жалеют о том, что упустили талантливого сотрудника из-за того, как он плохо проявил себя на собеседовании? Исследования показывают, что только обратной связи по результатам прогнозистам недостаточно для повышения эффективности их работы — в одном эксперименте с опытом они даже начинали работать только хуже[379].

Чтобы прогрессировать, нужно улучшить качество обратной связи. Начать нужно с четкого отслеживания принятых решений, чтобы наша уязвимая для ошибок память не исказила того, что произошло на самом деле. После этого можно приступить к калибровке уверенности. Так, прогнозистов Тетлока оценивали не только по направлению их решений (происходили ли предсказанные ими события чаще, чем не происходили?), но и по тому, насколько оправданной была их уверенность в своем решении (происходили ли, например, события, вероятность которых они оценили в 99%, в 99% всех случаев?) Калибровка обратной связи важна в любой отрасли — прогнозировании исходов болезней, будущих продаж или событий в мире, — потому что избыточная самоуверенность может заставить нас принять решения, которые в будущем не оставят нам права на ошибку, а ведь просчеты найдутся обязательно.

Стратегия № 3. Примените мозговой штурм

Много умов лучше, чем один. Участие в группе, где возможны дружеские дебаты, дает вам два заметных преимущества, которые улучшат качество ваших решений. Первое преимущество — так вы получите больше информации. Фрэнсис Голтон впервые подметил силу этого эффекта, наблюдая за игрой «Угадай вес быка» на сельской ярмарке[380]. Никто из отвечавших не дал правильного ответа, но вот среднее значение догадок оказалось почти идеально правильным. Таким образом, ведение дебатов может помочь собрать информацию, которую вы, возможно, даже и не рассматривали, принимая решения. Второе преимущество дебатов — в том, что они обостряют мышление. Социологи Дэн Спербер и Хьюго Мерсьер утверждают, что человеческое умение рассуждать адаптировано в большей степени для социального акта оправдания собственных действий и верований, а не искусства индивидуального поиска верных решений к задачам[381]. Психологи Дэвид Мошман и Молли Гейл провели интригующий эксперимент: предложили участникам задачу Уэйсона с четырьмя картами, которая обсуждалась в шестой главе[382]. Она довольно сложна, так что правильный ответ дали лишь 9% участников. Однако все изменилось, когда группам разрешили обсуждать задачу вместе: малые группы успешно решали ее уже в 75% случаев. Если бы это был просто процесс вычисления среднего, как у голтоновских «взвешивателей быка», то после дебатов участники выбрали бы наиболее часто звучавший неверный ответ, но оказалось, что когда вопрос обсуждается в группе, то людям, додумавшимся до правильного ответа, обычно удается убедить остальных, даже если они в меньшинстве. Что интересно, в эксперименте Мошмана и Гейл некоторые группы доходили до истины, даже если никто из участников не предлагал верный ответ в качестве первоначальной версии. По словам авторов, «[эти] результаты показывают, что уровень понимания, которого трудно добиться в ситуациях индивидуального выступления, может быть достижим в ситуации коллективного рассуждения».

Дискуссии не гарантируют достижения правильного ответа — идеология, групповое мышление и властность отдельных участников группы могут испортить любые дебаты, — но все же делают его более вероятным по сравнению с ситуацией, когда мы ищем ответ в полной изоляции. Таким образом, сформировав группу из коллег-практиков с разными точками зрения для обсуждения трудных проблем, вы повысите свои шансы добиться гибкости и многогранности мышления, а это, как обнаружил Тетлок, и есть ключ к успешной работе прогнозиста.

Стратегия № 4. Знайте, когда стоит, а когда не стоит доверять чутью

Пожалуй, самый важный урок, который можно вынести из исследований интуиции, состоит в проведении границы между теми ситуациями, когда она, скорее всего, принесет успех, и теми, в которых такое решение окажется слишком самоуверенным. Интуиция лучше всего работает, когда четкие сигналы надежно предсказывают события, а исполнители могут учиться на быстро получаемой обратной связи. Когда же таких благоприятных условий нет, нужно действовать осторожнее. В подобных случаях истинная экспертная компетентность требует отойти от интуиции и полагаться на простые подсчеты, основанные на существующих данных, а также на точные рассуждения, чтобы избежать заманчивой подмены сложного вопроса простым.

Обратная связь помогает нам калибровать наши суждения, однако еще более важную роль она играет во многих динамических навыках. Взаимодействие с окружающей средой, как физической, так и социальной, — это неотъемлемая часть процесса, гарантирующего, что практика, которой мы занимаемся, поможет нам освоить навыки, применимые в реальных ситуациях.

Глава 10. Практика должна соответствовать реальности

Днем 27 марта 1977 года с холмов, окружавших аэропорт «Лос-Родеос» на острове Тенерифе, надвигался туман. Нидерландский пилот Якоб Вельдхейзен ван Зантен рвался в небо. Посадка в «Лос-Родеосе» не входила в его расписание. Исходным пунктом назначения была Гран-Канария, часть Канарских островов, испанской территории, расположенной недалеко от побережья Марокко. Однако канарские сепаратисты взорвали там бомбу, из-за чего все рейсы пришлось перенаправить на ближайший остров Тенерифе. После нескольких часов ожидания аэропорт Гран-Канарии открылся, и Вельдхейзен ван Зантен вывел свой самолет на взлетную полосу, чтобы продолжить путь.

Нидерландский пилот перевел двигатели на газ, и первый помощник напомнил ему, что им еще не дали разрешения на взлет. «Я знаю», — раздраженно ответил тот. Туман в любой момент мог сгуститься, снизив видимость до минимального уровня, разрешенного для взлета, после чего Вельдхейзен ван Зантен, его команда и все 235 пассажиров застряли бы на Тенерифе на сутки. «Запроси разрешение», — приказал командир корабля. Первый помощник сообщил диспетчеру, что они «готовы к взлету». Тот ответил: «Окей… я вас вызову». В этот же самый момент другой рейс, Pan Am 1736, на той же самой радиочастоте ответил диспетчеру: «Нет… э-э, мы все еще следуем по полосе». Из-за этого в кокпите нидерландского самолета услышали только «Окей» от диспетчера, а затем — шум помех. Решив по ошибке, что разрешение получено, нетерпеливый Вельдхейзен ван Зантен продолжил разгон. Когда он увидел рулящий по полосе «Боинг-747», останавливаться было уже поздно. Пилот резко потянул штурвал на себя и поднял самолет в воздух, царапнув встречный борт хвостом. Однако сделанный в последний момент маневр запоздал: два самолета столкнулись, погибли 583 человека. Эта авиакатастрофа и по сей день остается худшей в истории гражданской авиации[384].

Происшествие на Тенерифе было трагедией. Тем не менее, чтобы извлечь из него уроки, нужно задать вопрос: почему авиаперелеты обычно настолько безопасны? Катастрофические происшествия с самолетами привлекают наше внимание отчасти именно потому, что перелеты превратились в рутину: в пересчете на один километр пути вероятность пострадать при поездке в автомобиле, автобусе или поезде намного выше[385]. Но это не всегда было так: первым пилотам грозила огромная опасность, когда они взлетали в небо. За нашу нынешнюю безопасность мы должны благодарить качество подготовки летчиков — и человека, который изобрел методику их обучения.

Трудно сказать, хорошо это или плохо, но многие новые технологии поначалу обкатываются на поле боя. Так, изобретение стремени преобразило европейское общество, дав возможность рыцарям-аристократам доминировать над крестьянской пехотой[386]. Пороховые пушки помогли Османской империи разорить Константинополь и покончить с правлением последнего римского императора через полторы тысячи лет после смерти Юлия Цезаря[387]. Не был исключением и самолет: с самого момента его изобретения началась гонка за доминирование в небе[388]. И миру не пришлось долго ждать, чтобы увидеть новую технологию в действии: всего через десять с небольшим лет после легендарного полета братьев Орвилла и Уилбура Райтов в Европе вспыхнула Великая война.

Англия могла полагаться на свой мощный флот, который защищал ее берега и контролировал заморские колонии, но вот битву за небеса она проигрывала. Отчасти это отставание было чисто техническим: Германия получила преимущество после того, как Антон Фоккер изобрел самолет Eindecker, оснащенный специальным синхронизатором, который позволял пилоту стрелять из пулемета прямо сквозь вращающийся винт. Предыдущие попытки установить пулеметы на крылья провалились из-за ужасно неточной стрельбы, а бронирование пропеллера, защищавшее его от потока пуль, подвергало пилота риску рикошета[389]. Новое изобретение позволило самолетам не только исполнять разведывательную функцию, но и самим превратиться в оружие. Для захвата неба требовалось умение вести воздушные бои, а в этом британцы заметно отставали. К 1916 году Королевские ВВС потеряли более трети своих пилотов — на сегодняшний день это один из самых высоких процентов потерь во всех британских вооруженных силах[390].

Преимущество немцев лишь частично объяснялось техническим превосходством. Более важным фактором служила плохая подготовка. В курсе обучения, составленном в мирное время, главный акцент делался на механическую работу самолета, его устройство и теорию полетов. Опыта же реального пилотирования чаще всего сильно не хватало. Инструкторы брали учеников на пробные полеты, чтобы показать, как работают управляющие приборы. Если второго места в кокпите не было, ученику во время демонстрации чаще всего приходилось держаться за лонжероны крыльев[391]. В теории, когда его считали готовым, он должен был поменяться местами с инструктором и сесть в кресло командира. На практике, однако, многие инструкторы не давали ученикам управлять самолетом, опасаясь аварии. В результате многие из них отправлялись на фронт, ни разу не сидев за штурвалом, хотя имели сертификат. В одном только апреле 1916 года Хью Тренчард, командир Королевских ВВС, написал шесть писем в Министерство авиации и Министерство войны с жалобами на плохую подготовку[392]. Другой офицер в начале 1916 года сообщил, что за неделю получил уже третьего пилота, который «никогда не летал ни на одном самолете из тех, что есть в нашей стране»[393]. Многие новички гибли в первых же полетах.

Яростным критиком этой ситуации был майор Роберт Смит-Барри. В 1914 году он пережил авиакатастрофу, в которой сломал обе ноги, после чего до конца жизни хромал[394]. Он пытался всячески защитить неподготовленных пилотов. «У них за плечами всего по семь часов — и это просто убийство, — сетовал он в 1916 году. — Они едва научились летать — что тут говорить о воздушных боях?»[395] Смит-Барри написал ряд писем Тренчарду, жалуясь, что при нынешних методах тренировки новые рекруты становятся просто «фаршем для “Фоккеров”»[396]. Раздраженный, тот ответил: «[П]ерестаньте нас беспокоить своими жалобами. Если вы считаете, что можете сделать лучше, — сделайте», после чего назначил его на должность главы тренировочного комплекса в Госпорте[397].

Смит-Барри радикально изменил программу подготовки. Он ввел в учебный процесс системы двойного управления, которые позволяли ученикам практиковаться, но при этом в экстренной ситуации инструктор мог в любой момент вмешаться. Вместо гладких полетов в идеальных условиях самолеты специально вводили в штопор или пикирование, а от учеников требовали выправлять положение. Общение во время практики осуществлялось по «госпортской трубе» — шлангу, который вел от наушников ученика к воронке, прикрепленной ко рту инструктора: это помогало последнему давать указания, несмотря на оглушительный шум. Пересмотрел Смит-Барри и учебный план: меньше теоретических занятий, больше времени в воздухе. Он считал, что ученики должны «всегда быть в кресле пилота»[398]. Лучший способ научиться летать на самолете — это летать на самолете, и Смит-Барри нашел безопасный способ обучения.

Реформы оказались потрясающе успешными. До появления госпортской системы почти каждый десятый тренировочный полет заканчивался крушением[399]. Смит-Барри снизил этот показатель до трех процентов, при этом повысив сложность маневров, которым учили новичков. Благодаря улучшенной тренировке стало выживать больше пилотов. Во время наступления 1918 года численность воздушного флота выросла на 354%, а количество потерь — всего на 65%[400]. Боевые полеты стали безопаснее, даже когда британцы перенесли боевые действия на территорию Германии. Несчастные случаи, если и происходили, стали не такими тяжелыми. До реформ Смита-Барри «большинство крушений были смертельными и являлись результатом грубых ошибок в пилотировании», — писал историк Роберт Морли. После же несчастные случаи «имели место практически только при посадке и обычно были несмертельными. Во многих случаях самолет даже оставался цел»[401].

После войны реформированную программу Смита-Барри стали широко использовать в англоязычных странах. «Самолеты с двойным управлением и философия “ученики прежде всего” и по сей день остаются основополагающими принципами подготовки и гражданских, и военных пилотов», — пишет Морли[402]. Тренчард, который изначально отреагировал на действия Смита-Барри с раздражением, позже признал его вклад в подготовку летчиков, назвав его «человеком, который научил летать военно-воздушные силы всего мира»[403].

Постоянный прогресс и в авиастроении, и в подготовке пилотов сделал полеты на коммерческих реактивных лайнерах одним из самых безопасных видов путешествий. Однако еще эти достижения значили, что «летные навыки как таковые перестали играть значительную роль в авиационных происшествиях»[404], как выразились пилот Тимоти Мэйвин и инструктор профессор Патрик Мюррей. На момент авиакатастрофы на Тенерифе Якоб Вельдхейзен ван Зантен был главным инструктором пилотов компании KLM и имел более одиннадцати тысяч часов полетного опыта. Сразу после катастрофы руководители даже хотели привлечь его к расследованию, еще не зная, что именно его самолет стал причиной катастрофы[405].

Катастрофа на Тенерифе заставила мир по-иному взглянуть на подготовку пилотов. Кроме индивидуальных летных навыков, в подготовке стали делать акцент на межличностных качествах. Следователи установили, что причиной катастрофы стали недостатки коммуникации. И «готовы к взлету» от второго пилота нидерландского рейса, и «Окей» от диспетчера были нестандартными и двусмысленными фразами, из-за чего они друг друга неправильно поняли. Самолет Pan Am не ушел с полосы по указанному съезду, из-за чего его местоположение оставалось неясным. Однако главной причиной крушения назвали катастрофическое решение Вельдхейзена ван Зантена пойти на взлет, не подтвердив разрешения. Хотя нидерландский капитан общался с командой коллег на равных, его авторитет, скорее всего, помешал второму пилоту выразить сомнения в том, что одобрение на вылет действительно было дано. После этой катастрофы в подготовке пилотов стали делать упор на стандартизированные протоколы коммуникации, которые не оставляют никаких возможностей для неправильного понимания, и обучение межличностному общению, которое помогает пилотам низкого ранга с большей уверенностью высказываться о возможных рисках.

Как показал опыт Смита-Барри, пилотировать самолет можно научиться только в кокпите, а не на лекциях в аудитории. Главная причина — в том, что летные навыки динамичны: механизмы мышления, которые действуют во время полета, — это постоянный диалог между пилотом и машиной, который невозможно эффективно поддерживать в изоляции. В то же время катастрофа на Тенерифе продемонстрировала всю опасность тренировок, в которой отсутствуют важнейшие элементы этого взаимодействия. Пилотирование — это диалог не просто между человеком и машиной, но и между пилотом и окружающей его социальной средой. Как показывает случай с Вельдхейзеном ван Зантеном, можно достигнуть высочайшего уровня летного мастерства и все равно иметь опасные «слепые пятна» в образовании.

Реалистичная практика может быть необходима для изучения динамических навыков, но ее бывает весьма непросто получить. Например, до реформ Смита-Барри летные инструкторы, может быть, и работали спустя рукава, но не были иррациональными. Им наверняка было некомфортно передавать управление ученику, который с десятипроцентной вероятностью мог разбить самолет. Да и большое значение имел фактор затрат: обширная программа теоретической подготовки, может быть, и не давала хороших пилотов, но зато помогала эффективно рационировать дефицитные самолеты.

Подобные проблемы не ограничиваются только авиацией. С похожей дилеммой сталкиваются и врачи: недостаток квалифицированного медицинского персонала — это следствие прежде всего недостатка мест в резидентуре учебных больниц, а не студентов в медицинских училищах[406]. Во многих странах владение английским языком очень ценится, но получить доступ к общению с носителями нелегко. В результате стратегия обучения с погружением в среду, которая так хорошо работает с маленькими детьми, становится непрактичной для многих взрослых, кто учит язык. Учитывая, что реалистичная практика зачастую опасна, дорога или труднодоступна, многие ученые пытались разобраться, в каких случаях она абсолютно необходима. Так, одной из областей подготовки пилотов в авиации, которая привлекла немалое внимание, стали авиационные тренажеры.

Авиатренажеры изобрели вскоре после появления собственно самолета. Модель «Антуанетта», одна из ранних моделей, представляла собой разрезанную вдоль бочку, в которую садились ученики[407]. Инструкторы трясли тренировочный «самолет», симулируя полет, а ученик должен был реагировать, дергая за рычаги, прикрепленные к лебедкам. Однако в настоящую отрасль промышленности авиасимуляторы превратились лишь в 1929 году, когда Эдвард Линк создал тренажер Линка[408]. Чтобы снизить высокую стоимость летной подготовки, он разработал специальную машину с использованием сжатого воздуха и мехов, позаимствованных на фабрике отца. Поначалу Линк продавал ее как детский аттракцион, работающий на монетах, но, когда в армии США осознали весь потенциал устройства для подготовки пилотов, его начали заказывать тысячами, а авиационные тренажеры превратились в большой бизнес[409]. Современные тренировочные машины — это индустрия с оборотом в миллиарды долларов, реалистичной компьютерной графикой, кокпитами и контролем движения.

Насколько полезны авиационные тренажеры? Исследования рисуют довольно четкую картину. На самом первом этапе обучения они даже ценнее, чем настоящие самолеты[410]. И даже после того, как ученик получит определенный опыт, работа на тренажере все равно полезна, но уже не так, как время, проведенное в настоящем кресле пилота. Впрочем, учитывая, что тренировочная машина обычно стоит в 5–20 раз дешевле настоящего самолета, даже при такой сниженной эффективности она все равно остается оптимальным вариантом. Тем не менее некоторые исследования показывают, что после определенного времени работа на тренажере уже начинает вредить, потому что ученики приспосабливаются к его характерным свойствам, которые отсутствуют в реальных самолетах. Стэнли Роско, психолог, специализирующийся на применении тренажеров в летной подготовке, предполагал, что график пользы от них представляет собой снижающуюся кривую. В 1971 году, комментируя состояние современных для него подготовительных устройств, он писал: «Первый час инструктажа в наземном тренажере может сэкономить больше часа летных тренировок с инструктором. Пятнадцатый час в наземном тренажере — точно нет»[411].

Последующие исследования подтвердили, что кривая действительно идет на спад, но вот точные цифровые показатели определить пока не удалось. Метаанализ 1990 года, проведенный Джоном Джейкобсоном, Кэролайн Принс, Робертом Хэйсом и Эдуардо Саласом, показал, что более чем в 90% исследований подготовка «тренажер плюс самолет» оказалась более эффективной, чем подготовка с использованием только самолетов[412]. Обзор 1998 года от Томаса Карретты и Рональда Данлэпа показал, что симуляторы помогают, но польза от них уменьшается после двадцати пяти тренировочных «вылетов»[413]. Анализ, проведенный в 2005 году Эсой Рантаненом и Дональдом Таллером, определил похожий график: польза от работы на тренажере выше, чем от такого же времени в настоящем самолете, в первые несколько часов, затем это становится менее эффективно, чем реальное пилотирование (и все же по-прежнему полезно), а в конце концов и вовсе бесполезно[414].

Почему же практика на тренажере зачастую становится полезнее, чем на настоящем самолете? В самом начале обучение полетам — это большой стресс. Условности и упрощения в работе на симуляторе, возможно, помогают легче понять основы пилотирования. Исследователи Уильям и Брайан Мороуни писали: «Несмотря на акцент на высокую четкость и реализм тренажеры все же не реалистичны. Однако в каком-то смысле отсутствие реализма делает их даже эффективнее»[415]. Доказательства того, что упрощение может быть полезно для начинающих, были найдены в исследовании 1990 года, в котором участники отрабатывали на симуляторе посадку. Одна группа тренировалась со встречным ветром, другая — без. Хотя итоговое тестирование проходило в условиях со встречным ветром, именно группа, которая практиковалась без него, показала лучший результат[416]. Похоже, искажения мешали участникам понять, как именно управляющие инструменты влияют на движение самолета.

Вид реалистичности тоже важен. Пилоты-новички часто хотят получить опыт, максимально сходный с пребыванием в воздухе, но ученые считают, что более важное значение имеет функциональное сходство между тренажером и настоящим самолетом. Уильям и Брайан Мороуни писали: «Точное копирование элементов управления, дисплея и динамики окружающей среды основывается на неподтвержденной гипотезе, что симуляторы лучшей четкости обеспечивают более высокую степень переноса навыков на управление настоящим самолетом»[417]. И тут важна не качественная графика; намного значительнее то, аналогична ли информация, которая используется для принятия решений и совершения действий в симуляторе, информации, которая используется для того же в настоящем самолете.

Впрочем, как мы уже убедились, пилотирование самолета — это не только манипуляция элементами управления: окружающую социальную среду тоже игнорировать нельзя. И если механический самолет симулировать довольно трудно, но более-менее возможно, то воссоздать культуру работы в авиакомпании нельзя. Стандартным оперативным процедурам можно научить, но вот их реальное использование — это всегда процесс, органически развивающийся благодаря людям. Чтобы стать компетентным в выбранной сфере, нужно уметь ориентироваться в социальном мире, который одновременно способствует обучению и ограничивает доступ.

Примерно в то же время, как в авиационной индустрии стали рассуждать о важности социальных взаимодействий в подготовке пилотов, некоторые психологи начали задумываться о том, почему их дисциплина оторвана от мышления в повседневной жизни. Ульрик Найссер, чья книга Cognitive Psychology («Когнитивная психология») стала провозвестником революции в новой науке о мышлении, позже написал еще одну книгу, «Познание и реальность»[418], в которой раскритиковал многие догмы современного подхода к психологии. В частности, его беспокоило то, что исследования решения задач и запоминания списков в разреженной лабораторной атмосфере могут упускать из виду важные аспекты реального мышления. Ситуационное познание начало свою жизнь как движение, поднимающее не только вопрос, как люди думают как отдельные личности, но и как окружающий физический и социальный мир сдерживает мышление или способствует ему.

Хороший пример ситуационного познания — обучение ловле летящего бейсбольного мяча. Точную траекторию рассчитать очень сложно — это требует понимания дифференциальных уравнений, которые учитывают силу тяготения, ветер и даже вращение сферы. Умение точно вычислить место, где упадет мяч, доступно лишь очень немногим людям. Так как же мы тогда играем в бейсбол? Ответ прост: используем упрощенные методы. Например, если бежать за мячом так, чтобы он все время находился под одним и тем же углом к вам, вы сможете поймать его в месте приземления, даже не изучая для этого математический анализ. Навык ловли требует наличия постоянной петли обратной связи между вами и окружающей средой. Словом, начинающий физик может практиковаться в вычислении траектории мяча в учебной аудитории, а вот кетчер на поле — не может.

Сторонники теории ситуационного познания утверждают, что подобные интерактивные пересечения, при которых мышление требует постоянной обратной связи от окружающей среды, не ограничиваются только ловлей мячей и пилотированием самолетов. Автомеханик, запускающий двигатель, чтобы услышать странный звук, предприниматель, делающий тестовый образец, прежде чем запустить серийное производство, шеф-повар, пробующий соус, чтобы решить, нужно ли добавить в него еще специй, — все они вовлечены в процесс импровизации. Согласно этому взгляду мы не можем понять, что именно знают механик, предприниматель или шеф-повар, не понимая среды, в которой они занимаются своей работой. Знания в их голове могут больше напоминать не физический расчет траектории, а хитрость бейсболиста: они опираются на окружающий мир, а не на конкретную теорию.

Процесс импровизации распространяется и на общение с другими людьми. Например, когда страховому агенту нужно решить, является ли некий трудный случай страховым, он советуется с коллегами[419]. Со временем эти разговоры превращаются в коллективную интерпретацию применения протоколов. Когда в команду приходит новый страховой агент, ему приходится адаптироваться не только к стандартным операционным процедурам, но и к тому, как они интерпретируются старшими коллегами. Такой процесс происходит во всех профессиях: ученый отдает свое открытие на суд товарищей, прежде чем его признают свершившимся фактом, адвокату приходится иметь дело с неоднозначными терминами, например, какое именно поведение характерно для «разумного человека»?[420] Из-за интегрированной природы подобных знаний их бывает трудно извлечь из контекста, в котором они были созданы.

Антрополог Джин Лейв вместе со своим учеником Этьеном Венгером выдвинула теорию легитимного периферийного участия, описывающего процесс культурного вхождения человека в профессиональное сообщество[421]. За время полевой работы с портными в Западной Африке Лейв узнала, что подмастерья очень редко учатся, получая четкие инструкции от наставников. Постепенное введение в настоящую работу, связанную с ремеслом, позволяет им стать, «за невероятно редким исключением, умелыми и уважаемыми мастерами-портными»[422].

Центральную роль в этом процессе играют легитимность и прозрачность. Легитимность — это признание пути, на который вы встали, членами сообщества. Так, лаборант без ученой степени и студент-докторант могут выполнять в лаборатории похожую работу, но только второй будет находиться на легитимном пути к тому, чтобы стать ученым. Точно так же в суде никакой объем юридических познаний не компенсирует отсутствия образования. Впрочем, образование — это только одно, самое заметное проявление легитимности. Например, компания, в которой продвигается неформальная политика «повышать до руководителей только действующих сотрудников», имплицитно заявляет, что другие пути менеджерской карьеры для нее нелегитимны.

Что касается прозрачности, то это возможность наблюдать и усваивать культурные практики сообщества. Лейв и Венгер привели наглядный пример: рубщики мяса в продуктовом магазине работают возле упаковочных аппаратов, а опытные мясники — в отдельном помещении. Один мясник-подмастерье рассказал им: «Я боюсь идти в заднюю комнату. Кажется, мне там вообще не место. Я давно уже туда не ходил, так как просто не знаю, что там делать»[423]. Таким образом, не имея возможности наблюдать реальную практику, подмастерья имели доступ только к формальным инструкциям, в которых акцент часто делался на навыках, редко применяемых в реальной работе.

Лейв и Венгер утверждают, что обучение нельзя рассматривать как процесс, происходящий только у нас в голове. Это общественная активность, включающая в себя и культурное принятие новых членов, и эволюцию практик, которые поддерживаются взаимодействием — как внутригрупповым, так и с окружающим миром. Следуя этой модели, они утверждают, что институт подмастерьев — более логичный путь к практике, чем всестороннее обучение.

«Обучение через делание» легко романтизировать, однако практика имеет не меньше недостатков, чем оторванные от реальности упражнения в классе. Как мы уже видели, из экспертов нередко получаются дрянные учителя, поскольку они не могут сформулировать базовых понятий выполняемых навыков. Даже если им и под силу объяснить свои действия, то нередко не хватает времени на преподавание. Кроме того, интернов в больших компаниях часто эксплуатируют как источник дешевой рабочей силы, вместо того чтобы дать им возможность постепенно влиться в профессию, а члены группы, обладающей высоким статусом, могут ставить барьеры для новичков. Такие барьеры помогают ограничить конкуренцию и поддержать престиж существующих участников. К тому же они склонны повышать цены и ограничивать доступ к важнейшим услугам, которые предоставляет профессия. Экономисты Моррис Кляйнер и Евгений Воротников подсчитали, что бремя профессионального лицензирования обходится американской экономике в сумму от 183 до 197 млрд долларов в год[424]. Как в 1906 году с горьким юмором выразился Бернард Шоу в пьесе «Доктор на распутье»: «Все профессии — это заговор против простых людей»[425].

Неформальная культура, которая зарождается во внутригрупповом общении, не всегда благожелательна. Буллинг[426] и харассмент[427] здесь — не менее вероятные результаты, чем командная работа и взаимная поддержка. Именно небрежные нормы коммуникации и иерархическая структура отношений в кокпите привели к катастрофическому решению Якоба Вельдхейзена ван Зантена на Тенерифе, и улучшений удалось добиться благодаря изменениям в подготовке пилотов, а не надеждам, что авиационная культура как-нибудь исправит сама себя.

Несмотря на эти опасения, кажется очевидным, что социальный мир нельзя игнорировать — ни новичкам, которые хотят попасть в профессию, ни властям и педагогам, желающим убедиться, что эти профессии служат общему благу. Стажерам необходимо обращать внимание не только на содержание навыков, которые они хотят освоить, но и на социальную среду, которая дает доступ к практике. В то же время педагогам и работодателям также следует понимать, что формальные занятия и стандартные операционные процедуры появляются в профессии только после процесса переговоров и уступок со стороны людей, которые выполняют работу.

Ситуационное познание говорит о большой необходимости реальной практики. Теоретические уроки и симуляторы могут быть необходимы в самом начале, но в конце концов все навыки нужно будет поддерживать, используя их в реальном мире. Ниже перечислены некоторые уроки, которые помогут вам сориентироваться среди социальных и физических препятствий к практике.

Урок № 1. Узнайте, как на самом деле входят в профессию

Легитимность ограничивает количество возможных путей для входа в профессию. В некоторых случаях подобные ограничения хорошо заметны, например, чтобы стать врачом, необходим диплом, а в армии, прежде чем стать генералом, необходимо дослужиться до полковника. В других же случаях путь к полному принятию не всегда очевиден. Так, Джейсон Бреннан, штатный профессор философии из Джорджтаунского университета, в книге Good Work If You Can Get It («Хорошая работа — если сумеешь ее получить») рассматривал данные о том, каким людям статистически удается сделать карьеру в академической среде[428]. В результате он обнаружил, что при выборе места обучения академический ранг более важен, чем практически все остальные возможные соображения:

Также Бреннан советует не делать большого акцента на преподавательской работе: «Аспиранты, которые больше всего времени тратят на “повышение преподавательских качеств”, часто выбывают из своих программ и потом не могут сделать и учительскую карьеру. Возможно, это несправедливо, но так уж есть»[429]. Еще он подчеркивает, насколько важно найти авторитетного научного руководителя: «Существует хорошее неписаное правило: вы не сможете получить работу, которую не получил ваш руководитель. Если ваш руководитель не смог бы трудиться в Принстоне, то и вы тоже не сможете»[430].

Хотя Бреннан дает советы по развитию именно академической карьеры, похожее можно рассказать о входе практически в любую элитную профессию. Актерство, предпринимательство, журналистика, музыка, высший менеджмент — во всех этих областях путь к успеху на удивление труден. Если вы хотите стать одним из немногих, кто добьется успеха, нужно заранее собрать информацию и узнать, как выбранная отрасль на самом деле работает. Конечно, вам может не понравиться то, что вы услышите, но ведь вы не сможете обойти препятствие, которого даже не видите.

Урок № 2. Отличайте навыки от сигналов

Поскольку возможности для настоящей практики нередко находятся в дефиците, у специалистов появляется естественное желание предоставлять их только лучшим кандидатам. Из-за этого возникает определенный конфликт, если навыки, необходимые, чтобы получить работу, не совпадают с навыками, необходимыми для ее выполнения. Сигнальная теория образования утверждает, будто наша обширная (и дорогая) система образования существует не чтобы обучать полезным профессиональным навыкам или воспитывать более добросовестных граждан, а чтобы служить фильтром, который пропускает к ограниченному количеству хороших мест и обучению на рабочем месте только лучших претендентов.

Брайан Каплан с большим пылом отстаивает эту теорию в книге The Case Against Education («Аргументы против образования»). Он утверждает, что экономические данные лучше соответствуют сигнальной концепции, чем альтернативам — теории человеческого капитала (идее, что в школах и университетах учат полезным навыкам и знаниям, делая студентов более продуктивными) и теории перекоса способностей (идее, что высшее образование идут получать умные люди, которые все равно заработали бы много денег, даже если бы бросили учебу). Один из источников, на которые он опирается, — эффект пергамента[431], согласно которому дополнительный год обучения в университете резко повышает «акции» студента. Если верить теории человеческого капитала, то обучающиеся должны постепенно становиться все более продуктивными (и, соответственно, получать больше денег) с каждым дополнительным годом обучения. Однако если предположить, что учеба — это прежде всего способ похвастаться умом, трудолюбием или социальным конформизмом, то выходит, что главная ценность высшего образования заключается в полученном дипломе. Еще одним доказательством этому могут послужить свидетельства об общеобразовательном развитии[432]. В теории студенты, получившие этот документ, должны иметь такой же уровень знаний и навыков, как и выпускники старшей школы, однако на практике доходы у людей с дипломом ООР ниже, чем со школьным аттестатом[433].

Совершенно бесполезные активности, которые тем не менее ценны, потому что сигнализируют о некоем общем уровне способностей, — это, конечно, крайность. На практике большинство возможностей для прогресса — это некая смесь между повышением компетентности и достоверными сигналами о наличии таланта. Программист, который получает сертификат об обучении новой технологии, возможно, поглощает ровно такой же объем информации, как человек, изучающий ее же неформально, однако только первый из них сможет отразить это в своем резюме. Точно так же, скажем, менеджер, приведший свою команду к успешному завершению большого проекта, наверняка приобретает некоторые полезные представления о лидерстве, и все же дальнейшее его повышение зависит в большей степени от того, насколько заметен оказался его успех. Сигнальная теория гласит, что недостаточно просто быть в чем-то хорошим: нужно еще и уметь это продемонстрировать.

Урок № 3. Выучите предания племени

В четвертой главе мы обсуждали, что для выполнения навыка нередко необходим лор — неформальные знания, которыми владеют те или иные сообщества. На самом деле он исполняет и еще одну функцию: сигнализирует о принадлежности к определенной группе. Бернард Броуди, отец фармакологии, рассказывал об эвристическом принципе, который он использовал, чтобы решить, на какие именно исследования обращать внимания в развивающейся отрасли нейротрансмиттеров. «Когда эксперименты шли хорошо, мы называли его серотонин, — вспоминал Броуди. — Но когда я слышал произношение “серотонин” (от английского rot — гниль), то понимал, что эксперименты никуда не годятся, и оставался дома»[434].

Теоретик образования Эрик Херш утверждал, что усвоение лора эрудированного общества — одна из важнейших функций системы образования[435]. Например, газеты вроде New York Times или The Atlantic предполагают, что их будут читать люди с определенным минимумом культурных знаний. Такие фоновые знания облегчают общение между образованными людьми, так как по умолчанию предполагают, что читатели знают, почему была важна Великая хартия вольностей или что такое Прокламация об освобождении рабов. Если вам не знаком этот лор, то и неформальные дискуссии могут показаться совершенно непонятными. И все же лор — это не просто свойство общего образования: у каждой специальности появляется уникальное арго[436], облегчающее общение.

Если вы читаете письменный текст, то с непонятным жаргоном можно справиться, читая медленно и ища значение любых слов или фраз, которые кажутся неясными. Такой подход поначалу покажется утомительным, но рано или поздно вы усвоите достаточно базовых концепций, чтобы читать новый материал с большей беглостью. В разговорах вам может поначалу быть очень неловко из-за необходимости постоянно спрашивать, что значит то или иное слово, но эта краткосрочная неловкость — плата за дальнейшее понимание работы.

Интеграция с реальной практикой необходима, однако ее редко оказывается достаточно для достижения мастерства: прогресс требует исправления ошибок и неверных взглядов. В следующей главе мы узнаем, почему обратная связь важна не только для усвоения нового, но и для отучивания себя от вредных привычек и неправильных идей.

Глава 11. Прогресс — это не прямая линия

Очень немногие спортсмены настолько доминируют в своем виде спорта, насколько Тайгер Вудс — в гольфе. Уже в возрасте десяти месяцев он слезал со своего детского стульчика и замахивался пластиковой клюшечкой, подражая отцовской игре в гольф[438]. В два года он дебютировал на национальном телевидении, запуская мячики в недоверчивую аудиторию на The Mike Douglas Show[439]. В пятнадцать лет мальчик стал самым молодым в истории чемпионом США среди любителей-юниоров. Затем он завоевал этот титул три раза подряд. Бросив учебу в Стэнфордском университете, чтобы стать профессионалом, Тайгер выиграл турнир «Мастерс» с рекордным отрывом в двенадцать ударов, а после этого невероятного взлета сделал то, чего от него ожидали очень немногие: решил полностью изменить свою технику удара.

Известный своими длинными и мощными драйвами, Вудс бил по мячу словно кнутом, сообщая ему скорость до 320 км/ч[440]. Чтобы обеспечить эту силу, его бедра поворачивались так быстро, что руки за ними не всегда успевали. Из-за этой задержки головка клюшки была направлена наружу и без должной корректировки мяч летел вправо, далеко за пределы фервея[441]. Кинестетическая интуиция Вудса помогала ему исправлять это отклонение прямо во время удара — он чуть-чуть скручивал кисти, чтобы повернуть клюшку прямо и ударить ею точно по мячу каждый раз, когда его руки «застревали». Однако эта импровизация полностью зависела от везения и точности.

— Я выиграл, идеально рассчитывая время, — рассказывал Вудс, анализируя свою рекордную победу на турнире «Мастерс». — Если бы я этого не делал, у меня не было бы шансов[442].

По крайней мере в теории, изменив технику, Вудс мог добавить к своему спортивному гению еще и стабильное исполнительское мастерство.

И все же решение сменить технику было сопряжено с определенными рисками. Многие гольфисты вынуждены были навсегда распрощаться со своими спортивными амбициями после попыток исправить свой удар. Например, Дэвида Госсетта считали вундеркиндом — он выиграл чемпионат США среди любителей в девятнадцать лет. Попав затем в профессионалы, он решил, что его удар недостаточно хорош, но неудачные попытки изменить технику лишь уничтожили его карьеру. «Погоня за всемогущим великолепным ударом безнадежна», — позже рассказал он репортерам.

Еще один гольфист, Чип Бек, выиграл четыре турнира PGA Tour, но решил, что ему требуется новое движение, чтобы запускать мяч выше. В результате через несколько лет он бросил гольф и стал продавцом страховых полисов. Дэвид Дюваль, Ян Бейкер-Финч, Севе Бальестерос — все они также сочли, что им нужно изменить технику удара, и после этого больше ни разу не выступили в соревнованиях. «В лобные доли гольфистов уже давно и глубокими бороздками вписано поверье, что у каждого человека есть свой “врожденный”, или “натуральный”, удар, — писал спортивный журналист Скотт Иден, — и лезть в этот натуральный удар — все равно что лезть в душу». Когда Вудс решился на столь радикальный ход — причем не из-за того, что конкуренты стали сильнее, а после победы с рекордным результатом, — многие сочли его поступок безумием. Один комментатор даже заявил, что это примерно то же самое, как если бы Майкл Джордан чисто для развлечения решил бросать в прыжке не правой, а левой рукой[443].

Но, несмотря на все риски, Вудс не признавал полумер. Вместо того чтобы постепенно вносить изменения, предложенные его тренером Бутчем Хармоном, он решил применить их все и сразу.

— Тебе будет нелегко играть, одновременно пытаясь освоить все эти изменения, — предупредил его Хармон.

— Мне все равно, — ответил Вудс[444].

Он хотел стать лучшим гольфистом всех времен, и, если для этого придется поменять все с нуля, — пусть будет так. После полутора лет изнурительных тренировок и турнирного сезона, где он выступил не очень хорошо из-за непривычной техники, Вудс все же нашел себя[445]. В следующий год он выиграл восемь соревнований — такого достижения у него не бывало с 1974 года. Впоследствии он стал самым молодым гольфистом, собравшим Большой шлем (выигравшим все крупные турниры по гольфу), и укрепил свои позиции лучшего игрока в мире.

Со времен своей золотой эпохи, когда он работал с Хармоном, Вудс как минимум три раза серьезно менял технику удара. Некоторые критики утверждают, что эти частые преображения лишили его нескольких лет спортивного расцвета сил, из-за чего он не сумел превзойти рекорд Джека Никлауса — восемнадцать выигранных крупных турниров за карьеру (Вудс выиграл пятнадцать). Но есть и другой взгляд: Вудс благодаря умению меняться продлил свое спортивное долголетие. Изящные скручивающие движения, которыми он замахивался в подростковом возрасте, не подошли бы мускулистому тридцатилетнему мужчине. К тому же из-за прогрессирующих травм колена и спины значительные изменения техники игры потребовались бы в любом случае. В итоге, как бы мы ни смотрели на изменения стиля игры Вудса — как на проявление нездорового перфекционизма или уверенности в себе, которая позволяет идти на риск, — он, без всяких сомнений, остается одним из лучших гольфистов всех времен.

Немногие из нас, конечно, столкнутся с таким же уровнем публичного внимания и требований к результату, как Тайгер Вудс, но жизнь нередко подбрасывает ситуации, когда нужно сначала стать хуже, прежде чем стать лучше. Перемены в карьере, которые обещают финансовую стабильность, но за это придется бороться, пробиваясь в новой отрасли с самого дна; поиски приятных отношений, из-за которых рано или поздно приходится разрывать отношения, зашедшие в тупик; стратегия по «удушению» конкурента-выскочки, которая требует замедления собственного бизнеса, — во всех этих случаях для того, чтобы подняться на новый пик, нужно спуститься с места на нынешнем холме, и это всегда сопряжено с риском никогда больше не оказаться наверху.

Трудность отучивания легко описать на примере моторных навыков. В 1967 году психологи Пол Фиттс и Майкл Познер сформулировали влиятельную теорию о том, как развивается двигательная сноровка[446]. Они утверждали, что обучение проходит три фазы:

1. Когнитивная фаза. В ней исполнитель пытается понять, в чем состоит задача, как ее решать и как применять навык. Для нее характерны осознанные, неторопливые, контролируемые движения — обучающийся еще только осваивает необходимую технику.

2. Ассоциативная фаза. По достижении базового понимания навыка исполнитель начинает пробовать разные варианты его применения. Именно в этой фазе идет устранение самых больших ошибок и исполнение становится более гладким.

3. Автономная фаза. Когда от ошибок удается избавиться, выполнение навыка требует все меньше усилий. На этом этапе точные инструкции, которые применялись в первой фазе, могут быть уже забыты. Навык становится чисто рефлекторным, независимым от сознательного контроля.

Для гольфиста-новичка удар находится в когнитивной фазе изучения, и хороший тренер может объяснить ему примерные необходимые движения. На этом этапе он, скорее всего, еще думает о конкретных правилах, которым нужно подчиняться при ударе, например не смотреть вверх сразу же после взмаха клюшкой или не забывать поворачивать корпус при ее отведении. Так, практикуясь в различных условиях, он доходит до ассоциативной фазы. Движения калибруются под разные обстоятельства, так что гольфист уже знает, как замахиваться вудом и айроном и как менять силу удара в зависимости от того, где лежит мячик — на фервее или на рафе[447]. Наконец, после долгой отработки движений мелкие подробности уходят из сознательной памяти. Когда это происходит, внутреннее сосредоточение на природе движений может лишь помешать применению автономного навыка. Лучших результатов человек достигает, когда фокусируется на внешней цели движения, а не на механике его выполнения[448].

Теория Фиттса и Познера помогает объяснить, почему большие изменения техники удара, на которые пошел Вудс, настолько рискованны. Решившись на них, он вернулся к когнитивной стадии приобретения навыка, и, чтобы добиться успеха, ему нужно было снова пройти через ассоциативную фазу, избавившись от ошибок в различных условиях игры, и заниматься достаточно долго, доводя новые движения до автоматизма, — чтобы в ответственный момент турнира вдруг не «вспомнилась» старая техника удара.

Тем не менее эти фазы приобретения навыка еще и показывают, почему большие перемены иногда бывают необходимы. Даже самый умелый специалист все равно не совершает движений с точностью машины[449]. Если бы это было так, то спортивные достижения были бы попросту невозможны: изменения ветра, густоты травы или плотности земли потребовали бы настолько значительных изменений в технике гольфиста, что какая-либо стабильность в ударах по мячу была бы невозможна. Конечно, все навыки обладают той или иной степенью гибкости, которая позволяет исполнителю адаптироваться к меняющимся условиям, однако она не бесконечна. Человек, печатающий одним пальцем на большой клавиатуре, с таким же успехом будет печатать одним пальцем и на маленькой, но, сколько бы он ни практиковал эту технику, она не поможет ему освоить метод слепой печати. Поиск новых способов исполнения навыка требует не просто небольших изменений в существующей моторной программе: для этого может понадобиться начать с нуля.

Моторные навыки — не единственная область обучения, где прежние умения могут помешать новым достижениям. Абрахам Лачинс изучил вопрос, как прошлые успехи в решении задач могут помешать будущей результативности[450]. В одном эксперименте он предлагал участникам задачу: заполнить бак водой, используя ведра только конкретных объемов. Например, один из вариантов — получить ровно 20 литров воды, используя только 29-литровое и 3-литровое ведра. Ответ на эту загадку следующий: наполнить 29-литровое ведро, затем три раза вычерпать из него по 3 литра. В этом эксперименте Лачинс давал участникам серию заданий, все из которых можно было решить, применяя одну и ту же формулу: наполнить второе ведро, затем один раз вычерпать воду первым и два раза третьим. После многочисленных повторений ученый задал задачу, которую можно было решить как более сложным способом, который проработали участники (B — A — 2C), так и более простым (A — C). В результате в первый раз никто не заметил более простого решения. Лачинс назвал применение привычного метода решения проблем немецким словом Einstellung (буквально «установка»): образом мыслей, который «предрасполагает организм к одному типу моторного или сознательного действия». Сегодня его также называют эффектом Лачинсов.

Персеверация старых мыслительных привычек вовсе не ограничивается только решением однотипных задач. Гештальтпсихолог Карл Дункер сформулировал термин «функциональная фиксированность», который описывает, как восприятие предмета в одной конкретной роли мешает найти для него другое применение[451]. В своем знаменитом эксперименте он дал участникам задание: прикрепить свечу к стене. В одном варианте испытуемым выдали коробочку, свечу и канцелярские кнопки, а в другом материалы все то же самое, но кнопки были сложены в коробочку. В итоге в первой группе решение нашли все участники: они прикалывали коробочку кнопками к стене и использовали ее как подставку для свечи. Со вторым вариантом, где кнопки изначально лежали в коробочке, однако, справилось меньше половины: они рассматривали коробочку лишь как контейнер для кнопок, а не как потенциальную подставку, и это сильно повлияло на процесс решения.

^{Рис. 11. Участникам выдали коробочку с канцелярскими кнопками и свечу и дали задание: прикрепить свечу к стене. Когда же кнопки лежали в коробочке, далеко не все участники рассматривали вариант решения, в котором она использовалась в качестве подставки}

Потребность в отучивании от неверных подходов к решению задач — это большая проблема образования. Такие предметы, как экономика, физика и психология, учат студентов совершенно разному отношению к тем или иным повседневным темам. Исследования, однако, показывают, что многим студентам не удается экспортировать методы рассуждения, усвоенные в классе, для решения задач в реальной жизни[452]. Например, студенты-физики учатся рассчитывать силу и кинетическую энергию, как Ньютон, но вне класса продолжают рассуждать как Аристотель[453]; студенты-экономисты изучают теории торговли, улучшающей благосостояние, но при этом все равно размышляют как меркантилисты, оценивая государственную политику[454]. А еще, как мы уже убедились в шестой главе, представления «диванных психологов» о том, что мозг подобен мышце, пользуются большой популярностью, несмотря на большой массив данных, которые опровергают эту идею.

В некоторых случаях отучаться нужно как раз от популярных, но неверных представлений. Идея существования разных стилей обучения (например, визуального, аудиального и кинестетического) и мысль о том, что лучше всего люди учатся, когда метод преподавания соответствует предпочитаемому стилю, не имеет сколько-нибудь достоверных доказательств, но она по-прежнему распространена в популярной культуре[455]. При этом мы вряд ли натыкаемся на эту теорию стилей обучения спонтанно — скорее всего, она держится в общественном сознании потому, что интуитивно кажется правдоподобной, а с исследованиями, которые ее опровергают, знакомы лишь немногие.

В других случаях, однако, ошибочные представления уходят глубже. Они могут отражать более базовые, интуитивные установки общения с миром, которые развиваются независимо от учебного процесса и которые бывает трудно преодолеть[456]. Так, теория импетуса не слишком соответствует законам физики, но может служить неплохой аппроксимацией для повседневного использования в средах, отличающихся большой силой трения. Будущие ученые не вытесняют своих прежних наивно-интуитивных представлений формальной научной системой: они изучают ее параллельно. В конце концов, по достижении определенного уровня экспертной компетентности, им удается начать подавлять наивную интуицию в ситуациях, когда требуется знание физики. Но дорога к компетентности бывает извилистой. Так, в одном эксперименте ученые демонстрировали симуляцию «гонки» двух шаров, катившихся по разным трассам: обе начинались и заканчивались на одной и той же высоте, но их подъемы и спуски имели разную форму. В первой симуляции один из шаров набирал скорость на подъеме, догоняя другой шар. Очень немногие студенты, не изучавшие физику, назвали это движение реалистичным, однако, что печально, изучавшие ее нередко утверждали, будто в нем нет ничего необычного![457] Они ошибочно оправдывали свое утверждение, ссылаясь на закон сохранения механической энергии; он действительно требует, чтобы оба шара двигались с одинаковой скоростью, достигнув финишной высоты, но согласно ему они вовсе не должны достигнуть ее одновременно. Таким образом, физики-новички могут успешно использовать идеи, усвоенные на занятиях, но иногда им сложно бывает понять, где именно эти идеи применимы. Как и в случае с переучиванием на новую технику удара в гольфе, человеку требуются большие усилия, чтобы вытеснить интуитивные решения, к которым природа приучала его всю жизнь.

Самый простой способ справиться с проблемой отучивания — не нуждаться в нем в принципе: если вы сразу же выучите правильную технику, вам не придется потом возвращаться и что-то менять. Доступ к хорошему тренеру или репетитору на ранней стадии обучения может помешать формированию и укреплению вредных привычек, и во многих случаях после освоения лучшего метода никакая переподготовка будет уже не нужна.

Важность такого обучения иллюстрирует пример с изучением арифметических действий в начальной школе, например вычитания многозначных чисел. Когнитивные психологи Джон Сили Браун и Курт Ван Лен обнаружили, что многие ошибки, совершаемые детьми при освоении этого алгоритма, напоминают компьютерную программу с багами: школьники не совсем четко понимают, как работает алгоритм, поэтому используют неверную процедуру[458]. Например, распространенный «забагованный» алгоритм в задачах на вычитание — всегда вычитать большее число из меньшего. Представьте ученика, который использует его, чтобы решить пример на вычитание: 22 — 14. Вместо того чтобы следовать правильной процедуре — занять единицу из разряда десятков и решить пример 12 — 4 = 8, школьник просто переставляет цифры местами и пишет в разряде единиц 4 — 2 = 2. Как правило, дополнительная практика таким ученикам не помогает, а лишь закрепляет в их памяти неверный алгоритм. Успешный же подход в данном случае следующий: остановить ученика, объяснить его ошибку и проследить за тем, чтобы в следующий раз он считал правильно[459]. Корректирующая обратная связь бывает очень важна для избегания вредных привычек на раннем этапе обучения.

Конечно, у многих навыков нет единственно правильной процедуры, но существуют более и менее правильные. Так, опытный преподаватель может научить своих подопечных успешным методам программирования, отбивания битой бейсбольного мяча или структурирования рефератов, и если они будут достаточно долго их практиковать, то в конце концов доведут до автоматизма. Если же в их сознании укоренятся альтернативные методы, которые работают не так хорошо, то в дальнейшем это может потребовать серьезного процесса отучивания, а учитывая, насколько героические усилия иной раз для этого требуются, лучше все-таки начать сразу с правильных подходов.

И все же полностью избежать отучивания зачастую невозможно. Чтобы начать правильно вычитать числа, и впрямь нужно всего лишь следовать единственно верному алгоритму, однако многие другие навыки основаны не на таком безупречном фундаменте. Например, англоязычные дети проходят через следующую типичную последовательность событий, когда учатся использовать прошедшее время[460]. Сначала они используют неправильные глаголы, подражая взрослым (например, I went there («Я пошел туда»), I did it («Я сделал это»)). Затем, набираясь опыта, дети постепенно усваивают правило: чтобы поставить глагол в форму прошедшего времени, нужно добавить к нему окончание — ed. С этого начинается период «избыточной регуляризации»: правило применяется ими даже для слов-исключений (например, I goed there вместо I went there[461]). Наконец, дети узнают на уроках о неправильных глаголах (go/went, do/did) и начинают правильно использовать и «неправильные», и «правильные» суффиксы прошедшего времени. В данном случае прогресс не является монотонным: дети сначала начинают говорить менее верно грамматически и только затем — вернее. Кроме того, зачастую малыши совершенно неуязвимы для каких-либо поправок: об этом могут нам рассказать многие родители, пытавшиеся исправить ошибки в произношении у детей ясельного возраста.

Грамматика усваивается автоматически (за исключением особых случаев), для этого не требуется специальное обучение[462]. Все, что нужно детям, — это возможность слышать язык и говорить на нем. Однако подобный «немонотонный» прогресс наблюдается и в других областях обучения. Вимла Пател, психолог, специализирующийся на медицинском познании, отмечает, что рассуждения студентов-медиков тоже часто проходят через подобные перепады в качестве[463]. Например, и молодые медики, и эксперты редко пускаются в сложные рассуждения, обдумывая проблемы пациентов. Напротив, студенты средних курсов склонны делать намного больше выводов и раскапывать намного больше медицинской информации, чем начинающие и опытные клиницисты. Этот так называемый «эффект третьего курса мединститута» проявляется потому, что студенты-новички еще не обладают достаточным объемом знаний, которые можно было бы вспомнить, так что им оказывается просто нечего сказать, когда они заходят в тупик. Эксперты же не занимаются сложными рассуждениями по иной причине: они знают вероятный ответ, поэтому сосредотачиваются только на самой важной информации, необходимой для решения задачи, и игнорируют другие, не такие важные аспекты. Психолог развития Роберт Сиглер предложил похожую «гипотезу среднего опыта», которая гласит, что люди пользуются самым большим разнообразием стратегий (как плохих, так и хороших), когда приобретают средний уровень навыка в своей отрасли[464]. На этом этапе им известно уже достаточно, чтобы предложить несколько разных решений проблемы, но не так много, чтобы оптимальный метод «задавил» все альтернативы. Немонотонность означает, что путь к мастерству — далеко не всегда прямая линия: на нем обязательно обнаружатся и провалы, и крутые повороты.

Отучивание бывает необходимо, когда лучший метод еще недоступен, то есть когда человек только начинает учиться. Так, новое поколение студентов-докторантов с большей вероятностью произведет революцию в какой-либо научной отрасли, потому что их мышление еще не обременено закостенелыми подходами к устаревшим задачам. Макс Планк, один из ученых, возглавивших квантовую революцию, проницательно заметил, что «наука прогрессирует от одних похорон к другим»[465]. Старая гвардия, которая всю жизнь привыкала к определенной парадигме, зачастую не может переключиться на новую точку зрения, даже когда доказательства уже неопровержимы. Например, Альберт Эйнштейн яростно сражался с недетерминистскими аспектами квантовой механики[466], хотя получил Нобелевскую премию за открытия, которые привели к появлению этого раздела физики. Таким образом, чтобы успевать за новыми достижениями в профессии, иногда приходится идти на весьма некомфортные адаптации.

Как же не застрять в колее навсегда? Один из методов отучивания — получение прямой обратной связи, указывающей на изъяны в нашем мышлении. Андерс Эрикссон утверждал, что ключ к сознательной практике — его модели совершенствования элитных экспертов — немедленная обратная связь и практические занятия под руководством тренера или учителя[467]. Согласно теории Эрикссона проблема стагнации навыков порождается переходом к автономному режиму обработки информации, описанному Фиттсом и Познером[468]. «Сознательность» практики заключается в том, что исполнитель возвращается к когнитивной фазе, где аспекты навыка подвергаются прямому сознательному наблюдению. Объединив этот трудоемкий режим обработки информации с немедленной обратной связью из окружающей среды, он может предпринять сознательные усилия, чтобы что-то изменить. В эту модель идеально вписывается Тайгер Вудс: он не только знаменит своим трудолюбием и постоянными тренировками, но еще и тем, что подходил ко многим аспектам своего удара сознательно, тщательно продумывал их и вносил изменения на основе обратной связи.

Обратную связь можно использовать и для борьбы с неверными представлениями в академических предметах, например физике. Традиционные стратегии обучения нередко делают акцент на изучении формул с помощью решения четко определенных задач. Подобная практика, несомненно, необходима для освоения темы, но она не всегда помогает обучающемуся понять, что те или иные его интуитивные представления неверны. Так, нобелевский лауреат физик Карл Виман утверждает, что в курс физики необходимо ввести больше непосредственной работы с симуляциями[469]: по его мнению, они научат студентов прогнозировать движения тел в идеализированных экспериментах и с большей легкостью составлять правильную ментальную модель физических процессов. Другие ученые также обнаружили, что интерактивные симуляции улучшают концептуальные познания по сравнению с одними только традиционными инструкциями[470]. Однако чистая игра с симуляциями вряд ли поможет обрести научный уровень познаний на определенную тему, но вот в сочетании с более традиционными упражнениями на решение уравнений расширенная программа занятий может помочь закрыть тот разрыв, который возникает у многих студентов между физикой, которой они учатся в классе, и рассуждениями о движении предметов в реальной жизни.

К сожалению, прямой обратной связи, указывающей на ошибки в привычной стратегии, может оказаться недостаточно, чтобы их исправить. Одна из причин состоит в том, что, если другая стратегия еще не отработана как следует, она может оказаться слишком трудоемкой по сравнению с уже имеющейся. Например, гольфистам в том числе поэтому бывает так сложно переучиться на другую технику удара, из-за чего под давлением они часто возвращаются к прежним привычкам: даже если они где-то в глубине души знают, что делают ошибки, новая техника может сработать не лучше! Точно так же и многие физики-новички по-прежнему вне класса продолжают пользоваться бессознательными методами рассуждения, потому что использование академических познаний трудоемко и подвержено ошибкам[471], а вот интуитивная система быстра и легка, пусть и не всегда приводит к правильному ответу. Эксперты же с куда большей вероятностью в размышлениях будут опираться на свои знания — не просто потому, что знают, что повседневной интуиции доверять нельзя, но и потому, что их подготовка уже достигла такого уровня, который не требует особых усилий для использования. Таким образом, чтобы отучиться от плохих стратегий, нужно не просто признать, что людям свойственно ошибаться, но и убедиться, что применить альтернативный подход достаточно качественным образом действительно возможно.

Отучивание — нелегкий процесс. Он требует не только усилий для отработки новых стратегий, чтобы они конкурировали со старыми привычками. Это еще и эмоциональный удар, вынуждающий смириться с временным спадом качества работы. Однако, несмотря на все эти трудности, мы часто сталкиваемся с ситуациями, где отучивание необходимо. Например, человек может в самом начале обучения усвоить вредные привычки, которые теперь нуждаются в исправлении; изменения в окружающей среде, индустрии или собственном теле могут потребовать новых подходов к выполнению прежних действий; наконец, иногда путь к компетентности сам по себе бывает неоднородным и извилистым, и, чтобы преодолеть границу между наивностью и мастерством, предстоит пережить немало падений. Ниже приведены несколько тактических приемов, которые помогут успешнее справиться с отучиванием.

Тактика № 1. Используйте новые ограничения

Старые привычки мышления могут заметно влиять на результативность вашей деятельности: из-за этого вы отступаете к рутине, даже если пытаетесь действовать оригинально. Подобного можно избежать, если использовать ограничения, которые делают прежний способ решения задачи неосуществимым. Иногда такие ограничения принимают форму запретов на совершение определенных действий: например, написать статью, не используя в ней наречий, или попытаться нарисовать картину, не нанося на холст определенные цвета. В других же случаях такая тактика, наоборот, обязывает совершать определенные действия: например, играя в теннис ракеткой уменьшенного размера, вам придется учиться попадать по мячу центром ракетки. Иными словами, ограничения — это отличительный признак хороших дизайнерских практик, отчасти потому, что пространство возможных приемлемых решений настолько велико, что в их отсутствие вы вместо поиска оригинальных вариантов ограничитесь заезженными идеями.

Так, ограничения можно использовать в качестве противовеса нежелательным тенденциям в работе. Четкие, подробные инструкции по выполнению движений переносят человека обратно на когнитивную стадию обучения, и это может негативно повлиять на качество исполнения. Например, частое явление в гольфе — «йип», когда избыточное внимание к собственным движениям портит удар[472]. В такой ситуации правильно подобранные ограничения могут отрезать исполнителя от его вредных привычек, не привлекая к ним внимания.

Тактика № 2. Найдите себе тренера

Недостаток самостоятельных попыток достижения прогресса состоит в том, что зачастую одновременно наблюдать за качеством своей работы и реально выполнять ее просто невозможно. Так, в гольфе бытует поговорка «Чувства не реальны»: имеется в виду, что спортсмены часто сами не понимают, как именно движется их тело при ударе. Например, гольфист, который наносит завершающий удар («патт»), может искренне считать, что едва держится за клюшку, хотя на самом деле буквально «душит» ее. Также игрок, наносящий первый удар с подставки, нередко считает, что совершает полный оборот, хотя на самом деле клюшка проходит только половину необходимого расстояния. Словом, искаженные представления о себе затрудняют любой прогресс.

Работа с тренером или репетитором может многое изменить, даже если этот человек не компетентнее вас. Например, Тайгер Вудс много работал с тренерами, которые играли в гольф намного хуже него. Но поскольку они могли наблюдать за тем, что он делал, и при этом не тратить умственных ресурсов на применение навыка, у них появлялась возможность подсказать, что у него получалось хорошо, а что — не очень.

Тактика № 3. Реновация вместо перестройки

Полный пересмотр хорошо отработанного навыка — это скорее исключение, а не правило. Так, немногие гольфисты могли бы выступать на элитном уровне, если бы постоянно меняли основы своей техники. То, что Тайгеру Вудсу это удалось, в первую очередь говорит о его первоклассных атлетических умениях и невероятном трудолюбии. В большинстве же случаев человек, скорее всего, справится лучше, если улучшит и модифицирует уже построенный фундамент, а не разрушит его полностью и начнет с нуля. Что бы мы ни хотели изменить — от техники удара в гольфе до научного мировоззрения, — самым безопасным способом для этого будут постепенные перемены, попытки найти кряж между двумя горами вместо того, чтобы безрассудно бросаться вниз в долину. Подобно кораблю Тесея, доски которого менялись одна за другой до тех пор, пока от исходного судна ничего не осталось, радикальные перемены точки зрения лучше проводить постепенно, меняя по одному элементу за раз вместо того, чтобы сразу уничтожать весь каркас.

Потребность в отучивании не ограничивается только интеллектуальными идеями или спортивными навыками. Самым большим барьером для прогресса во многих случаях становятся эмоции: страх и тревога мешают нам учиться. Таким образом, обратная связь оказывается важна не только для исправления неверных представлений, но и для проверки наших опасений.

Глава 12. Страх слабеет, если встретиться с ним лицом к лицу

В последние годы перед Второй мировой войной, когда конфликт с Германией уже считался неизбежным, лидеры стран начали раздумывать над совершенно новым типом опасности: самолетами, которые сбрасывали бомбы на густонаселенные города. В Первую мировую войну воздушные налеты были довольно ограничены в силе[474]: за все ее время на Лондон сбросили всего триста тонн бомб. В межвоенные десятилетия технологии сильно продвинулись, а вместе с ними и масштабы разрушений: прогнозисты ожидали, что Германия начнет атаку с внезапного блицкрига и в первые сутки конфликта сбросит 3500 тонн бомб, а затем ежедневно в течение недель будет сбрасывать еще сотни тонн[475]. Считалось, что количество жертв будет исчисляться сотнями тысяч, и всего за несколько недель некоторые города окажутся полностью уничтожены.

И политики, и лидеры, и психологи сходились в одном: массовые разрушения будут сопровождаться такой же массовой паникой. Обращаясь к Палате общин, бывший премьер-министр Великобритании Стэнли Болдуин озвучил эти опасения:

— Думаю, обывателю на улице неплохо было бы осознать, что нет на свете такой силы, которая сможет защитить его от бомбардировки. Что бы ему ни говорили, самолет всегда прорвется[476].

В публичной речи Уинстон Черчилль предположил, что после бомбардировок из крупных городов сбегут от трех до четырех миллионов человек[477]. Десятки тысяч полицейских были задействованы, чтобы следить за порядком в огромных толпах, не позволяя людям затоптать друг друга[478]. Группа уважаемых лондонских психиатров подготовила доклад, в котором утверждала, что психологических жертв на войне, скорее всего, будет в три раза больше, чем физических. Лучше всего экспертный консенсус был выражен известным директором лондонской медицинской клиники: «Всем ясно, что после объявления войны — и особенно после первого воздушного налета — произойдет всплеск новых случаев невроза»[479].

Тем не менее, когда началась война и полетели бомбы, никакой массовой паники не случилось. «К огромному, практически всеобщему удивлению психологических жертв оказалось мало, несмотря на смерти и разрушения после бомбежек», — писал психолог Стэнли Рахман[480]. Один из докладов гласил, что из 578 жертв, госпитализированных после тяжелых бомбардировок, лишь два человека страдали в основном от психологических симптомов. В другом докладе говорилось, что из 1100 пациентов медицинской клиники лишь у 15 наблюдались явные психические расстройства[481]. Психиатрические больницы вовсе не пережили наплыва травмированных невротиков: количество пациентов, попавших в них в 1940 году, было даже меньше, чем в 1938-м, а в 1941 году и еще сократилось[482]. Психолог Ирвинг Джейнис писал: «Один момент заметен очень отчетливо: чем дольше продолжались налеты, тем меньше на них реагировали с явным страхом, хотя они становились все более многочисленными и разрушительными»[483].

Очевидцы повседневной жизни во время Лондонского блица лишь подтверждают стойкость обычных людей. Филип Вернон, который опросил десятки врачей и психологов, работавших во время войны, отметил, что «[в] начале одного звука сирен было достаточно, чтобы люди в больших количествах прятались в бомбоубежищах». Однако когда налеты стали интенсивнее, «лондонцы вообще перестали обращать внимание на сирены, только если они не сопровождались шумом самолетных двигателей, стрельбой или взрывами бомб, а в некоторых районах упоминать вой сирен даже считалось крайне бестактным»[484]. Другой очевидец тех времен вспоминал: «Спокойное поведение простых людей по-прежнему изумляет. Жители пригородов, которые до вчерашнего дня страдали от куда более худших бомбардировок, чем жители центра Лондона, безмятежно хвастаются своим попутчикам в утренних пригородных поездах, какого размера воронки от бомб остались в их районах, — тем же тоном, как в мирное время хвастались бы своими розами или тыквами»[485].

Стоическая реакция британцев не была уникальной. У жителей Хиросимы и Нагасаки, выживших после атомных бомбардировок, количество психических расстройств оказалось на удивление низким[486]. Похожие данные поступали и из разбомбленных немецких городов, где многие участники опросов сообщали, что после повторных бомбардировок уже боялись их меньше[487]. Вот более современный пример: Филипу Сайгу довелось проводить исследование, посвященное тревожности, в столице Ливана Бейруте незадолго до начала десятинедельной осады города израильскими войсками в 1982 году. В результате, снова пообщавшись с участниками исследования, он не обнаружил никакой разницы в уровне тревожности до и после вторжения. Кроме того, те, кто не уезжал в эвакуацию, стали с намного меньшим страхом реагировать на стимулы, связанные с войной[488]. Таким образом, истерическая паника во время катастроф существует скорее в коллективном воображении, чем в реальности. Ли Кларк сообщает в своей статье Panic: Myth or Reality? («Паника: миф или реальность?»), что голливудский образ — люди, которые в панике затаптывают друг друга во время чрезвычайной ситуации, — не подкрепляется никакими фактами. «После пятидесяти лет изучения десятков стихийных бедствий — наводнений, землетрясений, торнадо — одним из главных выводов стало то, что люди во время таких ситуаций очень редко теряют контроль над собой»[489].

Опыт, пережитый британцами во время Лондонского блица, иллюстрирует важный психологический принцип: страх слабеет, если с ним встречаться лицом к лицу. Если вы переживете тревогу, которая не сопровождается никаким прямым вредом, то в похожей ситуации в будущем бояться станете уже меньше. Это поразительно, но даже перед лицом настолько ужасной угрозы, как еженощные бомбардировки, типичной человеческой реакцией была не паника, а адаптация.

Страх часто мешает нашим попыткам добиться прогресса больше, чем любая чисто интеллектуальная трудность. Представьте себе человека, который много лет изучает французский язык, но боится на нем разговаривать, когда приезжает в Париж. Или студента, у которого все внутри холодеет, когда он входит в экзаменационную аудиторию. Или кандидата, который отказывается от предложения работы, потому что считает, будто «не готов», хотя он полностью для нее квалифицирован. Сколько людей полностью избегают тех или иных навыков или предметов, потому что одна мысль о том, что ими нужно заниматься, вызывает у них ужас? И все же, несмотря на все эти трудности, мы зачастую не понимаем наших страхов. И хуже того: даже не осознаем, почему стратегии, которые мы избираем, чтобы избежать тревоги, нередко ее лишь усугубляют.

Происхождение тревоги — давняя и популярная тема для обсуждения в психологии. Зигмунд Фрейд, в частности, утверждал, что это инфантильный импульс, подавленный в подсознании. Уильям Джеймс считал, что страхи — врожденное явление, и они «вызревают» при получении соответствующего опыта[490]. Отец бихевиоризма Джон Уотсон говорил, что страх — это результат простого процесса обуславливания. В своем печально знаменитом эксперименте с «Крошкой Альбертом» он много раз показывал 11-месячному ребенку белую крысу и одновременно, стоя за его спиной, бил молотком по стальной пластинке, которая издавала громкий звук. В итоге, когда боязнь шума стала ассоциироваться с крысой, ребенок начал бояться не только крыс, но и всего белого и пушистого. Теория страха как обуславливания помогает понять, почему на бомбардировки во время Лондонского блица реакция оказывалась такой разной. Те, кто пережили «близкий промах» — например, находились в здании, в которое попала бомба, или видели, как кто-то умирает от ран, — чаще всего начинали бояться сильнее, и повышенный уровень страха держался еще какое-то время. Напротив, те, кто пережили «далекий промах» — слышали грохот взрывов, но никак лично не пострадали, — пугались меньше[491]. Таким образом, усиление или ослабление страха при встрече с объектом этого страха зависит от того, насколько непосредственная опасность грозит человеку.

Впрочем, теория страха как обуславливания имеет свои недостатки. Следуя примеру Уильяма Джеймса, психолог Мартин Селигман утверждал, что мы предрасположены к приобретению одних страхов, но не других[492]. К примеру, фобия змей встречается у намного большего числа людей, чем электрических розеток, хотя удар током сегодня — намного более распространенное явление, чем укус змеи. К тому же страхи могут появляться и без явного эпизода обуславливания. Так, уровень тревоги из-за бомбардировок в Великобритании был выше всего перед войной — когда никто еще не пережил вообще ни одного налета. Некоторые фобии и страхи можно связать с конкретным травматическим опытом, но другие появляются словно сами собой, без какой-либо провокации. Их можно приобрести косвенным образом, увидев чужой испуг, или посредством вербализации, например, когда вас предупреждают, что в определенном районе города вы можете подвергнуться ограблению, и в результате, попав в этот район, мы начинаем бояться. Избегание опасности — это эволюционный императив. С этой точки зрения вполне логично, что у нас есть несколько способов усвоить страх, кроме непосредственного опыта. Животное, которое узнает об опасности только после того, как едва не погибнет, вряд ли проживет достаточно долго, чтобы оставить многочисленное потомство. Современные теории тревожности обвиняют во всем совокупность факторов: конкретный опыт, общие причины стресса и врожденную предрасположенность[493].

Теория же страха как обуславливания не дает нам простого и понятного объяснения, откуда он берется, но все же может послужить полезной отправной точкой в обсуждении о том, что поддерживает наши тревоги. Влиятельная концепция двух факторов Орвала Маурера утверждает, что иррациональная тревога держится именно потому, что мы пытаемся ее избежать[494]. Когда человек сталкивается с чем-то, что считает угрозой, естественной реакцией становится попытка ее нейтрализовать. Так, тот, кто боится говорить на публике, будет искать поводы, чтобы не проводить презентации на работе. Школьник, которого мутит от одной мысли об уравнениях, не выберет для изучения предметы, хоть как-то связанные с математикой. Тревожный интроверт будет сидеть дома и не станет посещать вечеринки. Однако у попыток сбежать от страха есть сразу два побочных эффекта, из-за которых избавиться от тревоги становится сложнее. Первая сложность состоит в том, что, избегая потенциально опасных стимулов, мы не можем получить никакой новой информации, которая дала бы нам понять, существует ли в реальности угроза, которую мы себе представляем. Например, если мы будем сторониться обратной связи, то не сможем избавиться от обусловленной ассоциации между стимулом, которого боимся, и опасностью. Наши страхи сохраняются подобно насекомому, застывшему в янтаре, когда мы не позволяем себе получить никаких данных, которые могли бы их опровергнуть. Вторая сложность — в том, что избегание со временем начинает подкреплять само себя. Представьте себе ситуацию, которая вызывает у вас тревогу (например, экзамен, публичная речь или собеседование). Беспокойство заставляет вас что-то сделать, чтобы ослабить воспринимаемую угрозу (например, перестать посещать лекции, найти кого-нибудь, кто презентует вашу работу за вас, или отказаться от предложенной работы). После этого тревога уходит, вы чувствуете облегчение, однако оно может стать психологической наградой, которая подкрепит избегающее поведение в будущем. Подобное обуславливание называется негативным подкреплением, потому что позитивным сигналом для нервной системы послужило бы избавление от потенциальной боли, в то время как избегание только поддерживает тревогу.

Избегание — это не только в буквальном смысле побег. Так, для обсессивно-компульсивного расстройства характерны сложные ритуалы с целью уклониться от пугающих последствий. Мыть руки, когда вы их испачкаете, — нормально; мыть руки каждые пятнадцать минут — уже слишком. В данном случае ритуализированная гигиена выполняет роль избегающего поведения: человек тревожится из-за того, что чувствует себя грязным, тут же несколько раз моет руки, и воспринимаемая угроза ослабевает. Такой порядок действий подкрепляется в будущем, и он не может получить обратной связи, которая показала бы ему, что это необязательно. С другой стороны, конечно, не любое избегающее поведение бесполезно. Например, когда мы боимся перед важным экзаменом и реагируем на страх, начиная усиленно заниматься, запускается тот же процесс; человек, который не хочет вставать у края скалы, может вполне разумно опасаться за свою жизнь, а не просто страдать от боязни высоты и т. д. Таким образом, тревога и избегание — это не дефекты нашей психики, а ее широко используемые черты. Избегающее поведение становится проблемой только в том случае, если мешает жить. Когда человек предпринимает действия, которые ни к чему не ведут, чтобы нейтрализовать опасность, или когда затраты на превентивные меры совершенно непропорциональны реальному риску, тревога из адаптивного механизма превращается в деструктивный.

Экспозиционная терапия снижает тревожность благодаря процессам гашения и привыкания. Термин гашение пришел из исследований поведения животных: если вы будете долгое время звонить в колокольчик и приносить собаке еду, то в итоге у нее начнут течь слюни просто от звука колокольчика. Однако, если вы достаточно много раз позвоните в колокольчик и не принесете при этом лакомство, исходная выученная реакция в конце концов угаснет. Согласно теории страха как обуславливания наши тревоги — это такие же выученные ассоциации между сигналом и опасностью. То есть, когда вы получаете сигнал, но не подвергаетесь опасности, ваши ожидания меняются, и в результате исходный выученный страх подавляется. Второй механизм экспозиционной терапии — привыкание: стимул, вызывающий определенную реакцию, постепенно становится все менее эффективным, если получать его достаточно часто. Так, громкий звук может заставить вас подпрыгнуть от неожиданности, но если вы будете слышать его снова и снова, то со временем подпрыгивать перестанете. Чтобы лучше понять разницу между гашением и привыканием, представьте, что вы решили преодолеть страх перед выступлением со сцены и пошли в клуб, где проходят соревнования по стендапу «открытый микрофон». По окончании если вы, зайдя за кулисы, понимаете, что, вопреки ожиданиям, так и не опозорились, — это гашение. А вот если вас двенадцать раз освистали и вы поняли, что провал вас уже не так и огорчает, — это привыкание.

Встреча со страхом, при которой человек не подвергается опасности, приводит к развитию выученной безопасности. Заманчиво было бы считать, что она работает, уничтожая прежнюю обусловленную тревогу: с этой точки зрения выученный страх перед нейтральным стимулом — обуславливание, а избавление от него — постепенное «забывание» исходной ассоциации. Однако, к сожалению, это так не работает. Выученная безопасность — это создание нового воспоминания, которое записывается в отдельной нейронной цепи и подавляет исходный страх. Доказательства этой «модели двойной памяти» были получены в исследованиях, которые показали, что экспозиционная терапия действительно уменьшает тревогу, но приобретенные страхи — это более генерализованное и прочное явление, чем выученная безопасность[495]. Из-за этого пригашенные фобии могут вернуться — либо когда человек столкнется со страхом в новом контексте, либо когда после предыдущего эпизода экспозиционной терапии пройдет уже много времени, либо просто из-за общего стресса, который никак не связан с исходным[496]. Вполне соответствует этой теории наблюдение Вернона, который обнаружил, что боязнь воздушных налетов обычно возвращается после долгого перерыва в бомбардировках, словно «прививка» от тревоги частично перестала действовать[497]. Таким образом, экспозиционная терапия работает лучше всего, когда применяется в широком диапазоне ситуаций и периодически обновляется. Некоторые исследования даже говорят о том, что иногда случающиеся подкрепления — когда последствия, которых человек опасается, действительно наступают во время экспозиции, — приносят более стойкую пользу, чем те, при которых опасность всегда отсутствует, потому что в таком случае выученная безопасность становится более устойчивой к случайным неудачам[498].

Полезные свойства экспозиционной терапии были известны уже давно, хотя и не все их понимали. Так, английский философ Джон Локк предписывал режим постепенной эскалации встреч для борьбы с фобией животных в своем трактате «Некоторые мысли о воспитании»[499], а немецкий поэт Иоганн Вольфганг фон Гете справился с боязнью высоты, которая проявилась у него в детстве, постоянно выходя на маленький карниз в местном соборе[500] — благодаря этим упражнениям он смог без всякого страха подниматься в горы и на высокие здания. Однако частью метода лечения тревожных расстройств экспозиционная терапия стала лишь после того, как Джозеф Вольпе в 1950-х годах предложил свой протокол систематической десенсибилизации[501].

Вольпе работал с пациентами, помогая им выстроить иерархию страхов. Это был упорядоченный список ситуаций — начиная с тех, которые вызывают небольшой дискомфорт, и вплоть до тех, которые провоцируют крайний ужас. Сталкиваясь с этими ситуациями и используя техники релаксации, пациенты постепенно снижали уровень страха. Тогда Вольпе выдвинул теорию, что расслабление и тревога ингибируют друг друга, поэтому использование дыхательных упражнений для расслабления поможет пациенту ослабить стрессовую ассоциацию при столкновении со стимулами. Хотя протокол приносил реальную пользу, теория взаимного ингибирования не оправдала себя. Последующие исследования показали, что релаксация может быть полезна, но она все же необязательна для достижения нужного эффекта[502]: экспозиционная терапия работала, даже если уровень стресса все время оставался высоким.

Примерно в одно время с систематической десенсибилизацией Вольпе появились имплозивная терапия и флудинг, которые тоже лечили страх с помощью встреч с ним[503]. Вместо того чтобы наращивать экспозицию постепенно, при флудинге пациента сразу помещали в ситуацию, которой он больше всего боялся, и не давали возможности сбежать. Например, человека с фобией собак запирали в комнате с лающим псом и не выпускали до тех пор, пока его страх не ослабевал. Имплозивная терапия была похожа на флудинг, но обычно проводилась в рамках живописных фантазийных сценариев, предлагаемых терапевтом, без экспозиции в реальной жизни. Обе теории исходили из предположения, что для избавления от страха нужно активировать его полностью, а более мягкие формы экспозиции могут не возыметь полного терапевтического эффекта. Подробные исследования опять-таки показали, что эти методы приносят пользу, но переживание экстремального страха необязательно. В конце концов действующим ингредиентом всех этих методов терапии признали экспозицию как таковую, а споры о том, стоит ли подходить к страху на цыпочках или нырять в него с головой, ушли на периферию[504].

После того как бихевиоризм на психологических факультетах оказался вытеснен когнитивными подходами, чисто бихевиоральным методикам пришли на смену терапии, основанные на изучении мыслей и верований. Так, когнитивная терапия делала акцент не только на поведении пациентов, описывая его на языке стимулов и реакций, но и на содержании их мыслей. В ее рамках, например, выходило, что нелюбовь социофоба к вечеринкам — это не просто привычное избегание: оно обусловлено искаженным мировоззрением, например страхом, что его не примут в обществе. Несмотря на теоретический фундамент и внешнюю логичность, доказательства того, что когнитивная терапия имеет еще какой-то дополнительный механизм действия, кроме экспозиции, часто оказывались довольно слабыми. Например, когнитивно-поведенческие методы, в которых обычно сочетаются и разговорная, и экспозиционная терапия, показывают не лучшие результаты, чем основанные только на экспозиции[505]. В последнее время популярность в борьбе с тревожностью получили практики осознанности, но пока что неясно, смогут ли и они превзойти классическую экспозиционную терапию[506].

Почему же методики, в рамках которых специалисты пытаются изменить взгляды или образ мыслей пациента либо заставить его расслабиться, но при этом не используют экспозицию, оказываются настолько неэффективными? Дело в том, что угрозы обрабатываются не теми же участками нервной системы, которые управляют сознательно доступными воспоминаниями и воззрениями. «Разговорная терапия требует сознательного извлечения воспоминаний и обдумывания их происхождения и/или последствий и, таким образом, опирается на механизмы памяти в латеральной префронтальной коре. Напротив, экспозиционные терапии основываются на областях медиальной префронтальной коры, которые управляют гашением — процессом, на котором и основана экспозиция, — считал нейробиолог Джозеф Леду. — [Т]о, что медиальные префронтальные области соединены с миндалевидным телом, а предыдущие упомянутые — нет, возможно, объясняет, почему лечить страхи, фобии и тревожность с помощью экспозиции быстрее и легче»[507]. Иными словами, вы можете сколько угодно изучать свои воззрения, но это никак вам не поможет, если тревога поддерживается нейронными цепями в совсем другой области мозга. Несмотря на эту нейроанатомическую особенность, Леду отмечает, что взаимоотношения между экспозиционной терапией людей и исследованиями гашения на животных довольно сложны. Чтобы убедить кого-то добровольно столкнуться с ситуацией, которой он боится, обычно требуется с ним поговорить. Возможно, в будущем окажется, что эффективность экспозиционной терапии все-таки зависит от сознательно доступных воззрений и ожиданий, но лучший способ их изменить — непосредственные переживания, а не обсуждения[508]. Кроме того, перестроение осознанных взглядов может быть полезным для поддержания терапевтического эффекта — защищать от рецидивов. Тем не менее в соответствии с предположением, что страх частично основан на бессознательных нейронных механизмах, ученые обнаружили, что подсознательная экспозиция — при которой пугающий стимул замаскирован и осознанно не воспринимается — может приводить к снижению избегающего поведения[509]. Иными словами, простого обсуждения тревог редко бывает достаточно, чтобы их преодолеть.

Несмотря на все сложности, связанные с попытками улучшить экспозиционную терапию, базовый протокол все равно остается на удивление успешным. Метаанализ, в котором рассматривалось использование экспозиционной терапии для борьбы со специфическими фобиями, показал большой размер эффекта по сравнению и с плацебо, и с отсутствием лечения[510]. Кроме того, авторы обнаружили, что терапевтические методы, в состав которых входит экспозиция, работают лучше, чем альтернативные. Другие метаанализы пришли к похожим выводам: в них рассматривалась социофобия[511], генерализованная тревожность[512], панический синдром[513] и ОКР[514]; эффект был сравним с фармакологическими вмешательствами. Экспозиционная терапия успешно использовалась даже для лечения ПТСР[515] — это весьма занимательно в свете распространенного мнения, что повторные встречи с травмой лишь усугубляют ее. Пациенты отказываются от программ экспозиционной терапии не чаще, чем от других ее видов, а многие считают их достойными доверия и эффективными[516]. Несмотря на убедительные экспериментальные доказательства пользы такого лечения, ученые Джонатан Абрамовиц, Бретт Дикон и Стивен Уайтсайт обнаружили, что «большинство пациентов с различными тревожными расстройствами не получают доказательной психотерапии; на самом деле психодинамическую терапию к ним применяют не реже, чем [когнитивно-поведенческую]»[517]. Таким образом, экспозиционная методика работает, пусть и используется не так часто, как хотелось бы.

Страх наносит двойной удар по процессу обучения. Во-первых, поскольку естественная реакция на тревогу — это избегание, мы, как правило, просто не практикуем навыки, которые нас пугают. Робкий водитель, неуверенный в себе оратор, «алгебрафоб» зачастую готовы на любые ухищрения, лишь бы избежать необходимости использовать эти навыки. Однако недостаток практики гарантирует, что эти умения останутся трудоемкими и нелегкими в применении — и лишь укрепит человека во мнении, что их нужно избегать. Хуже того, тревога еще и займет в уме место, необходимое для обдумывания задач. Именно поэтому сложные навыки труднее освоить при сильном возбуждении: беспокойство заполняет ограниченный объем рабочей памяти.

Преодолеть тревожность нелегко, но экспозиционная терапия по крайней мере показывает, как от нее сбежать. Если мы сможем столкнуться с нашими опасениями в ситуациях, когда риск крайне мал, то страх постепенно ослабнет и нам станет легче практиковаться, а тренировка улучшает качество исполнения и снижает необходимые усилия, еще больше расширяя диапазон ситуаций, в которых человек не опасается использовать навык. Таким образом, самоподкрепляющий шаблон из тревоги и избегания можно заменить растущей уверенностью и энтузиазмом.

Главная трудность, конечно, состоит как раз в переключении с избегающего шаблона на энтузиазм и готовность взглянуть в лицо страху. Экспозиционная терапия может пугать и сама по себе, но по моему личному мнению, если полностью понять и принять ее теоретические обоснования, это поможет легче на нее решиться. Страх кажется совершенно объективным, когда сжимает нас в своей хватке. Произнесение речей на публике просто пугает — это не какая-то субъективная реакция на неоднозначную ситуацию. С такой позиции бывает очень трудно согласиться с мыслью, что стоит просто достаточно много раз выйти на сцену, чтобы выступления начали казаться чем-то простым и естественным.

Впрочем, одним только пониманием логических основ экспозиционной терапии не обойтись — необходима еще и смелость. Как мы уже выяснили, обсуждение страхов обычно не избавляет от них, однако зная, что даже объективно ужасающие ситуации вроде бомбардировок городов во время Лондонского блица могут начать восприниматься как нормальные, повторившись достаточно много раз, возможно, мы все-таки сможем набраться смелости встретиться лицом к лицу с куда более скромными страхами, которые нам мешают.

Смелость — это не только удел выживших в бою: жизнь постоянно подбрасывает нам бесчисленные повседневные страхи и тревоги. В таких ситуациях мы можем выбирать, как именно на них реагировать: искать переживаний, чтобы проверить, насколько наш страх реален, или избегать их, навеки оставшись в темноте. Преодоление тревог требует обратной связи — не только интеллектуального понимания, что они преувеличены, но и висцеральной «комментария», полученного из личного опыта.

Рассмотрим несколько стратегий применения экспозиции для проверки страхов.

Стратегия № 1. Составьте иерархию страхов

Практика составления иерархии страхов, которую Вольпе применял в работе с пациентами, до сих пор используется в когнитивно-поведенческой терапии тревожности. Дебаты о достоинствах флудинга по сравнению с постепенной экспозицией оказались теоретически несущественными, и все же есть определенные практические причины, чтобы предпочесть поэтапный подход, — хотя бы просто потому, что, если страх слишком силен, человек может просто не справиться! Особенно если проводит экспозиционную терапию самостоятельно и не слышит авторитетного голоса терапевта, который подталкивает его вперед.

Абрамовиц подчеркивает необходимость как можно большего приближения ситуационных, когнитивных и физиологических аспектов страха к реальным. «Важность как можно большего сходства иерархических единиц с реальной фобией пациента невозможно переоценить. Человек, который боится собак, должен общаться именно с этими животными. Человек, который боится микробов в больнице, должен взаимодействовать с вещами в больнице. Человек, который боится, что дома начнется пожар из-за того, что он оставил включенной лампочку, должен включить сразу много лампочек и выйти из дома, и так далее»[518]. Иными словами, чтобы приблизить экспозиционную ситуацию к реальной, нужно точно знать, каких именно сценариев человек больше всего опасается. Пребывание в обстоятельствах, которые не вызывают страха, пусть поверхностно и похожи на те, которые его пугают, не поможет.

Помимо прочего, создание иерархии страхов может стать еще и первым шагом к сомнению в разумности некоторых предположений, на которых они основаны. Даже самый жуткий ночной кошмар может показаться смешным, когда о нем рассказывают; так же и фундамент страхов способен показаться неправдоподобным, если записать на бумаге, чего мы боимся и что, как мы считаем, должно произойти. Вы, конечно, уже поняли, что самого по себе изменения воззрений, скорее всего, будет недостаточно для подавления работы бессознательных механизмов, отслеживающих угрозы, однако этого хватит, чтобы решиться на экспозиционную терапию. Умеренная эффективность когнитивной методики без экспозиции, возможно, объясняется тем, что люди затем самостоятельно, без участия психолога, проводят для себя экспозиционную терапию, усомнившись в правдоподобии своих страхов.

Стратегия № 2. Не говорите «Все будет хорошо»

Когда мы беспокоимся, для нас естественно искать утешения. К сожалению, это может привести к тем же проблемам, что и избегающее поведение, которое мы рассматривали ранее. «Важно отметить, что цель экспозиционной терапии — не убедить или заверить пациента, что он находится в абсолютной безопасности или что последствия, которых он боится, никогда и ни за что не наступят, — пишет Абрамовиц[519], добавляя: — Психотерапевт ни при каких обстоятельствах не должен говорить пациенту, что “все будет хорошо”»[520]. Присутствие специалиста может, как это ни парадоксально, снизить эффективность терапии, если пациент решит, что он в безопасности, пока тот находится рядом[521].

Составление списка приемов избегающего поведения может оказаться не менее эффективным, чем составление списка страхов. В него следует включать как избегание как таковое — например, человек может наотрез отказываться говорить на собрании из-за социофобии, — так и «костыли», которые повышают чувство безопасности. Например, тот, кто боится попасть в неловкое положение из-за того, что сильно потеет, может, словно одержимый, опрыскивать себя мощными антиперспирантами. Такое поведение «работает», снижая тревожность, но может заставить человека полагаться исключительно на безопасное поведение, даже когда это непрактично. Если он пойдет на вечеринку, задавшись целью как можно сильнее вспотеть, это поможет ему опровергнуть страх, что общество его осудит, увидев пот.

Экспозиционная терапия — это в итоге проверка пугающих ожиданий. А мы не сможем ничего проверить, если испортим эксперимент, найдя способ нейтрализовать все потенциальные угрозы. Так, человек, который боится говорить на публике, может оконфузиться на сцене, но цель экспозиционной терапии — не доказать, что опозориться невозможно, а помочь понять, что это менее вероятно, чем ему казалось. В таком случае если же он все-таки столкнется с провалом, то справится с ним лучше, чем ожидал. Чтобы проверить свой страх, необходимо подвергнуть себя допустимым рискам, а не броситься в крайности; не стоит вести себя абсолютно безрассудно и пытаться (тщетно) избавиться от абсолютно всех опасностей.

Стратегия № 3. Встречайтесь со страхами вместе

Смелость чаще проявляется в сообществах, чем у отдельных людей. «Есть множество доказательств того, что, если человек состоит в маленькой, но сплоченной группе, это хорошо помогает ему контролировать страх, — пишет психолог Стэнли Рахман. — Большинство людей более уязвимы для страха, находясь в одиночестве»[522]. Так, именно осознание пожарными, спасателями и медсестрами того, что они приносят пользу обществу, судя по всему, ограждало их от самых ужасных психологических эффектов Лондонского блица. Вернон утверждает, что именно у людей, живших в одиночестве, состояние после повторных бомбардировок с большой вероятностью ухудшалось[523]. Таким образом, невероятная стойкость людей во время катастроф, возможно, отчасти объясняется именно тем, что им приходилось сталкиваться со страхом не в одиночестве.

Страх влияет на произнесение публичных речей, скорее всего, сильнее, чем риторические навыки у большинства людей. И тем не менее большинство из нас редко получает возможность попрактиковаться в этом, а если бывать на сцене нечасто и недолго, страх останется сильным. С этим могут помочь организации вроде Toastmasters[524], потому что они не просто дают своим членам возможность попрактиковаться в публичном произнесении речей, но и обеспечивают теплую дружескую атмосферу. Участие в группах изучения математики или разговорных клубах тоже приносит похожую пользу: там человек сталкивается с ситуацией, вызывающей у него тревогу, в присутствии других людей.

Стратегия № 4. Учитесь отличать смелость от бесстрашия

Быть смелым — это не то же самое, что действовать без страха. «Страх — это не опухоль», — объясняет Рахман[525]. По его словам, тревогу лучше всего рассматривать как взаимодействие трех отдельных компонентов: физиологического — возбуждения (например, сердцебиение учащается, ладони потеют), субъективного — воззрений и чувств, и поведенческого — избегания и поиска безопасного места. Три эти системы обычно указывают в одном направлении, и все же они не идентичны. Люди нередко оказываются в ситуациях, когда физиологический и субъективный страх довольно высоки, но им все равно удается успешно выполнить свои задачи. Быть смелым — это не действовать без страха, а действовать несмотря на страх.

Экспозиционную терапию как таковую вряд ли можно широко распространить на множество разных фобий. Как мы уже обсуждали выше, выученная безопасность более специфична, чем выученный страх, так что для поддержания эффекта необходимо применение терапии в различных контекстах, а также ее регулярное обновление. Однако смелость как настрой и философия жизни, похоже, все же имеет определенную ценность. «Боязливые люди крайне склонны переоценивать, насколько именно испугаются, столкнувшись с предметом или ситуацией, вызывающими у них страх», — объясняет Рахман[526]. Ученый рассмотрел данные из разных отраслей, которые показали, что люди преувеличивают боязнь, которой могут отреагировать на стрессовые события, и недооценивают свою способность сохранить спокойствие. Так или иначе, информация, которую мы получаем, встретившись со страхом лицом к лицу, связана не только с реальностью страха, но и с нашей собственной реальностью.

Видеть примеры, делать что-то на практике и получать обратную связь — вот ключи, которые помогут стать лучше в чем угодно. Но обучение — это не только интеллектуальный процесс. Эмоции — от страха до энтузиазма — играют как минимум не меньшую роль в определении того, в каких навыках нам удастся добиться прогресс. В заключении книги будут представлены различные точки зрения, которые в ней обсуждались, а подведет итоги практическая мудрость, способная помочь проложить путь к прогрессу.