Светлая любовь

БЕТАШАР

«Беташар!» Так издавна называют казахи песню, которую поют, когда с лица только что приехавшей в аул невесты снимают покрывало. Мне самой пришлось видеть этот старинный обряд, слышать эту песню.

Чаще всего, по обычаю, невест встречали летом на джайляу. Радовался весь аул в ожидании приезда молодых. Празднество особенно привлекало детей. Еще за день — за два до приезда невесты ребятишки не могли заснуть — боялись пропустить веселье. В своем детском нетерпении они часами напряженно смотрели в ту сторону, откуда, как им говорили, должна появиться невеста.

По обычаю, жених первым выезжает из аула невесты и скачет к себе, чтобы сообщить добрую новость. И тогда навстречу невесте устремляется пешая и конная молодежь. В аулах нашего Кызбеля, расположенных среди холмов, приближающихся всадников можно было приметить только совсем вблизи. Поэтому джигиты и девушки, торопясь увидеть невесту, мчались до урочища Алтыкырдын асты — Подножье шести хребтов. Там и происходила встреча невесты. Привыкшая сызмальства к верховой езде, я тоже, бывало, неслась в этой веселой кавалькаде.

При встрече невеста покидала седло и низким поклоном приветствовала своих будущих друзей, восторженно смотревших на нее. И если аул был далеко, то невесту сажали на коня, а если близко — брали под руки и шли пешком. Перед самым аулом два джигита или две невестки разворачивали заранее приготовленные шкуры и пологом натягивали их впереди невесты, а на ее лицо набрасывали легкое покрывало…

У первой юрты аула к невесте подходила одна из близких ей девушек, сестер жениха, и снимала покрывало. В эти мгновения молодежь хором затягивала поздравительную песню «Беташар»- «Открытие лица». Вот отсюда и поговорка возникла: «С лица невесты сбросив покрывало, подругой близкой ты невесте стала».

Встречать молодую, видеть этот странный обряд, слышать и самой петь песню «Беташар»- все это казалось мне заманчивым и милым. И я мечтала стать одной из таких невест…

Но теперь, когда приближалось мое совершеннолетие, этот обычай потерял для меня всякий интерес, ушел в далекое прошлое. Хотя отец с матерью по-прежнему считали меня ребенком, да и сама себе порой я казалась маленькой, мне вдруг стало ясно: времена, когда так встречали невесту, навсегда миновали. И еще одна мысль завладела мной. Что из того, что дома видят во мне девочку, ведь покрывало с моего лица уже снято, уже пропета мне песня «Беташар». Кто сбросил покрывало с моего лица? Конечно, он — Буркут! Кто пропел мне песню «Беташар»? Тоже он!.. И разве теперь есть для меня кто-нибудь ближе Буркута?..

Буркут, ставший мне таким близким, вскоре после проводов Какен, в одну из наших встреч неторопливо, словно испытывая мое терпение, говорил:

— Акбота! Слышала ли ты когда-нибудь русское слово «драма»?

— Нет. А что оно может означать?

— Если я объясню прямо, пожалуй, ты не сразу поймешь. Попробую показать тебе на примерах. Ну, вот мы с тобой. Мы же полюбили друг друга с детства?

— Полюбили… Ну и что?..

— Ведь нам мешали, нам не давали встречаться. Нам не позволяли стать такими близкими? Правда, Акбота?

— Это так, но я еще не понимаю тебя…

— Вспомни, Акбота, трудные наши времена, вспомни, как мы ломали преграды, и наконец вот теперь вместе…

— Пусть так всегда будет, Буркут.

— Так вот, все, о чем мы сейчас вспоминаем, это и есть драма.

— Тогда это хорошее слово, Буркут…

— Хорошее-то хорошее, но у этого слова есть близнец. Оно может быть даже им самим. Плохое, горькое слово.

— Не называй его, не надо…

— Слушай, Акбота! Знать надо все. Когда влюбленные не смогут одолеть преград, они разлучаются, и конец становится печальным — это будет уже трагедия.

— Ты словно говоришь о Козы-Корпеш и Баян?

— Ты почти угадала, Акбота…

— Не надо говорить об этом! Это грустное слово, я боюсь его.

— Подожди, не бойся. Я тебя сейчас познакомлю с одним веселым словом. Представь себе, что те, кто строил козни влюбленным, сами оказались в дураках, и над ними все потешаются. Это называют комедией.

— Вот это хорошее слово…

— А знаешь ли ты, что такое театр?

— Слышать — слышала, но никогда не смотрела.

— И трагедию и комедию — все это можно увидеть в театре. Все это показывают там, чтобы развлекать народ.

— Трудно мне это понять, увидеть надо.

Буркут продолжал удивлять и озадачивать меня.

— У русских есть много интересных обычаев. Хочешь, я тебе расскажу об одном?

— Конечно, хочу.

— Тогда внимательней слушай. Некоторые образованные люди ежедневно делают записи о событиях, которые с ними случаются. Такие тетрадки называются дневниками. И вот, когда таких дневников накапливается много, их зовут еще мемуарами, воспоминаниями…

— И в самом деле хороший обычай.

— Он начинает проникать и к нам, казахам. Тетрадки с такими записями называют кунделик.

— И у тебя есть кунделик?

— Есть.

— И он у тебя с собой?

Буркут улыбнулся так, что я догадалась — его дневник при нем.

— А ты мне покажешь? Можно?..

— Почему же нельзя, — и Буркут вытащил из внутреннего кармана камзола большую свернутую тетрадь в тонкой кожаной обложке…

В тот же день я начала ее читать. Как это было увлекательно! Но записи были сделаны так плотно, такими маленькими буквами, что мне оставалось прочитать еще очень много, а Буркуту уже надо было уезжать. И я попросила оставить мне тетрадь.

— Ладно, возьми. Но имей в виду — это только первая тетрадка.

— А где же вторая?

Вместо ответа Буркут из-за голенища сапога вытащил тетрадь, точно такую же, как и та, что была у меня.

С уважением я потрогала ее красивый кожаный переплет:

— И где ты их только достаешь?

— Мне их переплели в Оренбурге. Там я и вел первый дневник. А вторую тетрадку начал заполнять прошлым летом в ауле…

Перелистывая вторую тетрадь, я заметила, что она исписана только наполовину.

— Значит, ты еще ведешь записи? — спросила я. — О чем же они?

Буркут хитро взглянул на меня:

— События в самом разгаре. Я просто не успеваю записывать…

— Ты, пожалуйста, говори яснее!

— Когда прочитаешь — сама поймешь. А пока скажу так: в первой тетради описывается только моя жизнь, вторая тетрадь посвящена тебе и мне…

— Неужели, Буркут?

— Зачем же я тебя буду обманывать?

— Тогда я хочу прочитать обе тетрадки.

— Я ведь и показываю их тебе, чтобы ты прочитала. Может быть, одним страничкам ты будешь радоваться, за другие — ругать меня. Я не буду тебе перечить. Но давай договоримся с самого начала: обижаться на меня ты можешь, но для ссоры дороги нет. Идет?

— Идет!

— Тогда давай по рукам!

Мы пожали друг другу руки. Вскоре Буркут уехал, а тетрадки остались у меня.

До его возвращения я несколько раз перечитала дневники. И после раздумий мне стало ясно, что я раньше так мало знала Буркута. Я так хорошо представила его детство. И не переставала удивляться его умению глубоко разбираться в жизни в молодые годы. Я восхищалась его правдивостью перед самим собой.

— Все прочитала? — спросил Буркут, вернувшись в аул.

— Ни одного слова не пропустила! Несколько раз подряд!..

— А часто на меня обижалась?

— Нет!

— Даже когда читала ту страничку, где я описываю ночь в доме Майлыбая?

— Я стала, Буркут, после этой странички только больше верить в тебя!

Он доверчиво и тепло взглянул на меня:

— Значит, я не ошибся. Я ведь знал, что ты так и скажешь, моя Акбота!..

Теперь уже задавала вопросы я.

— Ведь твои тетради заканчиваются описанием твоего приезда на свадьбу Какен. И до каких же пор ты будешь продолжать свои записи?

— До тех пор, пока мы не выйдем обнявшись из здания загса! Ведь я теперь веду дневник для тебя.

Как я была благодарна Буркуту и за эти слова и за его тетрадки. Не помню уже, что я ему говорила, возвращая дневники. Зато каждое слово Буркута ясно сохранилось у меня в памяти.

— Ты выполнишь мою просьбу, Акбота? — сказал он, пристально глядя мне в глаза.

— Ты только скажи мне — какую?

— Что если я и тебя попрошу вести такой дневник?

— А сумею ли я?

— Разве ты не моя Батес, которую я так хорошо знаю? Конечно, сумеешь! Будешь писать даже лучше меня!..

— Почему ты так говоришь?

— Видишь ли, ты впечатлительнее меня. А дневник и есть запись впечатлений. У тебя и описания будут получаться глубже и ярче.

— А вдруг у меня ничего не выйдет?

— Выйдет. Верь мне, Батес.

И хотя вслух я и не дала Буркуту согласия, но в душе твердо решила выполнить его просьбу. Пусть за свою такую короткую жизнь я видела меньше, чем Буркут, меньше его испытала горького и трудного, но мир моих чувств, моих дум — он такой же большой и сложный. Иногда мне казалось, что мы похожи на один чекмень, только он верх, а я подкладка. Буркут хорошо описал себя самого, верно и интересно. Многое он рассказал и обо мне, но разве он мог заметить все сокровенное? Почему же не попытаться мне раскрыть свои секреты и отдать их на суд людям? Как говорит Буркут на первой странице своей тетради: «Кто знает, придет время и эти записи кому-нибудь пригодятся».

С такой мыслью, начиная с сегодняшнего дня, я тоже стала делать записи в этой большой тетради. Подражая Буркуту, я написала предисловие, дав ему название «Беташар»…

ЕРКЕЖАН

Я думаю, нет на свете такого человека, который бы с детских лет, с того самого дня, когда он впервые стал задумываться над окружающим, мыслить, не ощущал бы, пусть смутно, неосознанно, природу своего пола. Это ощущение знакомо не только людям, но и животным. Как рано просыпается у животных инстинкт, хорошо знаем мы, жители скотоводческих аулов, проводящих дни среди отар и табунов. Позднее, уже читая школьные учебники естествознания, я поняла, что не только животные, но и весь живой мир, даже растения, считающиеся неодушевленными, оказывается, очень тонко ощущают природу пола!..

Я говорю об этом потому, что детство мое сложилось не так уж просто. Даже когда во мне проснулась девочка с ее врожденной стыдливостью, я в душевной простоте продолжала считать себя мальчишкой, да и многие близкие так называли меня. У меня тогда и имя было мальчишеское — Еркежан… Но природа брала свое. Меня тянуло к шитью и куклам даже в те дни, когда вместе с мальчишками, не отделяя себя от них, я играла в асык — бараньи бабки. Уже пришла пора называть меня маленькой хозяйкой очага, а я в семье занимала положение мальчика.

В том, что так произошло, я нисколько не была виновата. Тут сказались жестокие обычаи казахского аула. И рассказы старших и первые мои наблюдения помогли мне понять, что казахи пренебрежительно относятся к девочкам, которые в будущем не могут быть помощниками и опорой родителей. Девочка с детских лет обречена на продажу. Ее стоимость — калым. Кто больше за нее заплатит — тому она и будет принадлежать. Поэтому с одинаковым презрением на нее смотрят и те, кто продает, и те, кто покупает. Кому какое дело до ее души, ее характера? Она равноценна скоту или имуществу, и хозяин волен обходиться с ней так, как ему заблагорассудится.

Грустный пример всегда перед моими глазами — судьба родной матери — Жании. С той поры, как я себя помню, мой отец — Мамбет был с нею жесток и несправедлив. И если бы она хоть в чем-нибудь провинилась! Она была чиста перед мужем, перед семьей. Рабыня хозяина дома, она работала так, что у нее в руках все горело. И ничего не получала взамен. В доме ее окружало изобилие и богатство, но сама она не носила красивой одежды, не садилась есть со всеми вместе. Платьем своим она не отличалась от жены бедняка, а питалась объедками, оставшимися после нас. Помню, ей было немногим больше двадцати пяти лет, но я не видела и не слышала, чтобы она участвовала в праздниках или гуляниях в нашем или соседнем ауле!..

В жизни ей не привелось увидеть ничего светлого. Она мне мало о чем рассказывала, но от других людей я узнала, каким тяжелым был ее путь. Дочь бедняка, она попала в семью моего отца, потому что его старшая жена — байбише — не могла рожать. Отец заплатил за нее калым, чтобы в доме были наследники. Отец, важный Мамбет-хожа даже не поехал сам за новой своей четырнадцатилетней невестой, а поручил привезти ее байбише Каракыз. Она сразу очутилась в жестоких руках отца и старшей его жены. Жизнь ее в нашем доме сложилась по пословице: если сядет — бей палкой по голове, а встанет — по ногам. Работа и пинки — день и ночь, день и ночь.

Безропотно переносила она унижения. Никто не слышал, чтобы она повышала голос. Она никому не жаловалась на свою судьбу. Даже тайком не позволяла себе плохо отзываться о муже или, как говорили в ауле, бросать сор ему в глаза.

В памяти у меня один тяжелый рассказ.

— Твоя мама, — шептала мне одна старушка, — родила первого ребенка, когда ей было пятнадцать лет. Это был мальчик. Бесплодная байбише в страхе, что муж окончательно отвернется от нее, пошла на преступление. Она подкупила одного юродивого, жившего неподалеку от нашего аула. И он, будто бы нечаянно, уронил мальчика в котел с кипящим куртом.

…У меня было несколько старших братьев и сестер, но братья обычно умирали младенцами. Девятнадцати лет мать родила Какен, двадцати лет — меня. Я была грудным ребенком, когда меня отобрала к себе байбише, и долго я считала ее своей родной матерью.

Но как же все-таки произошло, что меня называли Еркежаном и почему я с детской доверчивостью считала себя мальчиком?

— Бедный ты мой ребенок, — отвечала мне одна добрая старушка, — разве ты не знаешь аульных обычаев? Ведь девочка рождается для чужого дома. Станет она взрослой — ее отдадут за скот. И все. И нет дочери в доме. Поэтому и маленькой они не хотят считать ее своей. Если у человека несколько дочерей и нет сына, то на твой вопрос «есть ли у тебя ребенок?», он решительно ответит: «нет!» А если у него несколько дочерей и только один сын, то на этот же вопрос он ответит: «один-единственный!»

— Так-то оно так, — грустно проговорила я, — но тогда какой же смысл в том, что девочку называют мальчиком?

— Обманывают себя, хоть на время хотят потешиться…

Вот откуда и начинается история моего мальчишества. Байбише меня приучила носить мальчишескую одежду с малых лет. Мне внушали, что я единственный сын. Костюмы мне шили самые нарядные, но никогда не давали носить украшений из золота, серебра и драгоценных камней, обычных в богатых семьях. Избалованных аульных мальчишек можно было узнать издалека по чубу на лбу и хохолку волос на макушке. Ну, а меня не только летом, но и в зимние месяцы выбривали наголо. Вероятно, я понимала не совсем искреннее отношение ко мне, какой-то обман. Меня баловали, мною и играли. Поэтому я росла и капризной и чересчур чувствительной. Маленькая заноза мне казалась острой стрелой; слегка оцарапают меня — я начинаю реветь так, будто меня режут ножом; стригут мне ногти — я кричу, словно мне рубят пальцы; ну, а бритье головы всегда представлялось мне самою страшной пыткой, и если бы не сильные руки байбише Каракыз, прижимавшие мою голову к своей груди, я бы никогда не позволила прикоснуться бритве к моему лбу. Но все равно, я так била ногами и вертелась, что даже самый опытный парикмахер не мог обойтись без многочисленных порезов.

Каракыз по-своему внимательно следила за мной. Она близко не подпускала ко мне девочек-сверстниц и всякий раз напоминала мне: «Не подходи к ним, Еркежан, наберешься от них разного вздора».

А ведь у мальчиков и девочек свои привязанности, свои слова. Мальчишки в старом ауле, особенно баловни-мальчишки, привыкали к самой грубой ругани, и это не считалось зазорным. Но девочки, по обычаю, не должны были произносить не только ругательных, но и просто невежливых, непочтительных слов. Редкостным исключением была байбише Каракыз. Лишенная чувства стыдливости, она совершенно спокойно произносила на людях самые отборные ругательства и к тому же делала это с какой-то особой мужской лихостью.

То ли она хотела передать мне эту свою привычку, то ли ей, настойчиво продолжающей свою игру, казалось важным подчеркнуть мой мальчишеский характер. Так или иначе, но едва я стала говорить, как меня стали приучать сквернословить на каждом шагу. Мне было невдомек, что это стыдно, и я послушно ругала каждого, на кого мне показывали пальцем. Байбише Каракыз с особенным удовольствием натравливала меня на мою родную мать — Жанию. И зачем я так оскорбительно ругала ее? В чем она была виновата передо мной? У нее была чистая совесть и горькая жизнь. Как я ни ругала ее, она обычно даже не подавала вида, что грубые мои слова причиняют ей боль. Или она настолько свыклась со сквернословием, что даже не принимала близко к сердцу слова ребенка, рожденного ею.

Байбише Каракыз не останавливалась на этом. Она приучила меня замахиваться на мать кулаками. Это была игра в драку. Жестокая игра, потому что и отец и Каракыз частенько били мать. Отец был по-своему образованным человеком, но к матери он относился безжалостно и грубо…

А жизнь шла своим чередом. И, понятно, меня нельзя было отгородить от моих сверстников, говоривших мне прямо в лицо о том, что я совсем не мальчик, и о том, кто моя настоящая мать. Детские насмешки первое время доводили меня до слез. Я думала, меня обманывают, зло подшучивают надо мной. Но мало-помалу сознание мое начинало проясняться. Я стала замечать, что действительно похожа на Жанию и лицом и походкой. Особенно лицом. Как шутили в ауле, я будто бы выпала у нее изо рта. И у Жании и у меня были одинаковые черные родинки на правой щеке возле глаза. И когда я окончательно убедилась в том, что Жания моя мама, я стала ей помогать, заступалась за нее, не позволяла ее бить ни отцу, ни Каракыз.

Когда мне исполнилось семь лет, мама моя родила мальчика. Назвали его Сеилом. С этих пор отец не только перестал бить мать, но и не ругал ее больше. Смягчилась байбише Каракыз. Порой, по старой привычке, она покрикивала на токал, но рукам воли не давала.

С этими событиями совпал конец моего мальчишества. Ох, как мне мешала в последнее время эта выдуманная взрослыми игра. Я стала чуждаться и своих сверстниц и не присоединялась к играющим в бабки мальчишкам…

Все чаще и чаще стала я задумываться о школе.

В нашем ауле осенью девятьсот восемнадцатого года открылась казахская школа. Отец мой был одним из тех, кто больше всех заботился о ней. Во время восстания тысяча девятьсот шестнадцатого — тысяча девятьсот семнадцатого годов он был в рядах врагов Амангельды, но как только в нашем краю установилась Советская власть, он вернулся в аул и занялся школьными делами. Первое время он даже давал уроки, но уже на следующий год занялся дома хозяйством. Один из самых грамотных людей аула, он выписывал журналы — «Красный Казахстан», «Равенство женщин», «Звезда», газету «Трудовой казах» и некоторые другие. Все свое свободное время он проводил за чтением.

Старшей моей сестре Какен отец не позволил переступить порог школы, а меня он сам привел туда за руку. И его очень радовало, что я с первых дней начала хорошо учиться.

Позднее он говорил мне:

— Если дело и дальше пойдет так, ты у меня высоко подымешься. Я сначала тебя пошлю учиться в Тургай, а после и в Оренбург!

Во всех классах я шла впереди сверстников. Заведующий школой Балкаш хвалил меня и прочил мне хорошее будущее:

— Только бы ее никто не сглазил, только бы здоровой была. Закончит она на будущий год четвертый класс и я ее сам отвезу в опытно-показательную школу. За два года она, как на байге, доскачет до института.

Может быть, все и вышло бы, как расписывал Балкаш, но на моем пути неожиданно стала преграда. И преградой этой оказался Буркут.

Однажды байбише Каракыз сказала:

— В наши края вернулись с берегов Сырдарьи добрые наши родичи. Надо их навестить, повезти им подарки…

К родственникам должна была ехать и я.

Но в то время я уже потеряла вкус к путешествиям и бывала в гостях без всякой охоты. Едва я заикнулась о своем нежелании ехать, как байбише резко меня оборвала. Спорить с ней было бесполезно, и скоро мы тронулись в путь. Дорогой Каракыз подробно рассказала мне о каждом из этих наших родственников.

— Когда они откочевали отсюда на Сырдарью, сын их Буркут был еще маленьким. Но и тогда он был первый в ауле озорник. Интересно, по-прежнему ли он такой или немного остепенился? Ведь он на три года старше нашей Батес. Беда, если он остался таким, как раньше… — тут в глазах Каракыз появилась тревога и она замолчала на несколько минут. — Бывало приедешь прежде к ним в гости или они приедут к нам, так нет никакого покоя от Буркута, всем надоест своими шалостями.

— Твоя правда, — присоединился Кикым, — много я повидал озорных ребят, но такого сорванца не встречал ни разу…

— Эта пословица словно для него сочинена. Слишком избаловали его родители, — продолжал Кикым, — ты будь осторожна, Бокаш-жан, ему ничего не стоит выкинуть какую-нибудь шалость…

И чем дальше слушала я эти речи, тем сильнее хотелось мне увидеть этого озорника. Я ведь и сама никогда не была тихоней.

Но при встрече Буркут оказался совсем не таким, каким рисовало его мое воображение. Или Каракыз была права, что он уже образумился, или на него наговаривали, преувеличивая обычные мальчишеские шалости. Словом, ничего грубого, ничего особенно озорного в нем не было. Ко мне он отнесся очень хорошо. Тут было и уважение к гостье и, быть может, чувство жалости к девочке, чья жизнь сложилась не как у всех. Мы весело проводили время. Буркуту было около четырнадцати лет, но он, крупный и рослый, выглядел значительно старше. Мне понравился его характер — простодушный и откровенный, понравилась бьющая ключом жизнерадостность.

Четыре-пять дней, проведенные в его доме, сблизили нас. Мы подружились, как дети, родившиеся от одной матери. С утра и до вечера мы были вместе. Порою я пробовала его рассердить, посмеивалась над ним, подзадоривала его, но мальчика не задевали мои выходки, и он неизменно отвечал мне добродушным смехом, безропотно выполнял все мои капризы.

Наша дружба оказалась такой горячей, что после первой встречи врозь нам было уже скучно. Особенно Буркуту. Придумывая любые поводы, он так часто заглядывал в наш аул, что от приезда до приезда пыль не успевала затягивать след копыт его лошади. Он ласково называл меня Бота и Акбота: Верблюжонком и Белым Верблюжонком. Я же переделала его имя в Бокежан. Но еще больше нравилось мне называть его Ак Бокеном: Белым сайгаком.

Лето уже сменилось осенью, аулы окочевали на свои зимовки — кыстау, и дороги между ними стали длиннее и труднее. Осенью Буркут поступил в тот же четвертый класс, в котором училась я. Поселился он на правах родственника в нашем доме.

Школа была далеко от дома, и нам приходилось вместе ездить в школу. Наша дружба становилась крепче с каждым днем. Хорошо было мчаться зимой на санях, запряженных верблюдом. Иногда с нами вместе ехали наши сверстники, иногда мы совсем одни летели заснеженной степью. Какой это был веселый путь! То мы угодим в сугроб, то забрасываем друг друга снежками, то смеемся, подставив ветру раскрасневшиеся лица. И ни разу еще Буркут не намекнул мне, что я девочка, а он — юноша, ни разу не перешагнул границу детской дружбы.

Однажды мы возвращались после занятий домой. Наступили тихие сумерки. Сани скользили по сверкающей дороге, петлявшей среди опушенных снегом камышей. Побагровевшее в тумане низкое-низкое солнце светило тускло, как потухающий костер. В такие дни в степных краях обычно дуют бураны-поземки, когда сухой снег серой волчицей скользит, крадется по затвердевшему обледенелому насту. Но в этот день ветра не было. По особенному безмолвной казалась дорога между школой и аулом. Она пролегала среди густых камышей. Снег, иней, навалившийся на неподвижные камыши, придавал им сходство с тонкими березками. Сгибаясь под тяжестью, они клонили головы вниз. Оттого, что в последнюю неделю не было буранов, снежно-ледяная синеватая лента дороги блестела, как смазанный жиром сыромятный ремень.

Мы с Буркутом шутили, как обычно. Зачинщицей шалостей была, как всегда, я.

Буркут не боялся холода. И в трескучие морозы не кутался, как другие ребята. Он не застегивал воротника хорьковой шубы, надетой поверх вельветового камзола, распахивал и сам камзол. На ногах у него были сапоги с легкими войлочными чулками, брюки он тоже носил легкие. И никогда не завязывал тесемки малахая, напоминающего издали голову вислоухой овцы. Меховые варежки, сшитые матерью, он лихо затыкал за пояс. Шубу туго-натуго перепоясывал широким, украшенным серебром ремнем. Этот ремень, отцовский подарок, он не бросал даже тогда, когда снимал шубу, а перетягивал им в талии свой камзол. Так он и ходил, так и ездил в санках с открытой нараспашку грудью. Или кровь у него была горячей, чем у других, или кожа толще. Когда жестокий мороз обжигал тело словно раскаленным железом, кожа Буркута только покрывалась пупырышками, как у ощипанной и опаленной на огне птицы. На морозе краснеют ребячьи лица, но смуглый цвет лица Буркута и в январский холод оставался неизменным.

Буркут, против обыкновения, сегодня больше молчал. Когда время от времени на него находило такое уныние и у меня не хватало слов рассеять его, я начинала тормошить, щекотать его, и скоро его настроение менялось. Как бы легкомысленно ни вела я себя, Буркут никогда на меня не обижался…

Сегодня тоже я снова что-то рассказывала, стараясь рассмешить молчаливого, задумчивого Буркута. Но слова мои никак не действовали на него. Я попробовала было пощекотать его, но он безразлично произнес: «Оставь меня, Батес!» И снова угрюмо замолчал. Я вот, например, совершенно не переношу щекотки, и если чувствую, что кто-нибудь хочет меня пощекотать, то у меня душа уходит в пятки еще до прикосновения руки, а уж если меня коснутся рукой, то пусть это будет ребенок — победит и он, а я не нахожу себе и места, куда бы спрятаться; ну, а Буркута, сколько его ни щекочи, он останется спокойным, ни один мускул не дрогнет на его лице!.. Так было и на этот раз.

Я не оставляла мысли расшевелить расстроенного Буркута и во что бы то ни стало хотела обратить его внимание на себя. Но вот наши санки вплотную приблизились к сугробу. Я схватила горсть снега, скомкала и быстро сунула ему под рубашку. Это было так неожиданно, что раздраженный Буркут вздрогнул и рванулся ко мне. Я спрыгнула на дорогу и побежала. Он погнался за мной.

Медленно вез наши санки верблюд, равнодушно и с некоторым презрением поглядывая на нас.

Я бежала от Буркута, скользя и падая. С разгона влетела на высокий сугроб, подпираемый камышом, растущим по краям дороги. Я лепила один снежок за другим и забрасывала ими Буркута. Буркут, защищая ладонями лицо, изловчился и на крутом скользком гребне сугроба поймал меня, приподнял, как маленького ребенка, и крепко прижал к себе. Его щека коснулась моей щеки, его губы влились в мои губы!.. На мгновенье я потеряла рассудок. Я не знала, что происходит со мной!

И вдруг меня отрезвил чей-то неприятный, но знакомый голос: «Да они целуются!» Так может себя почувствовать сонный человек, когда на него льют ледяную воду. Оглянулась — рядом стоял мой родственник, сплетник Жуман!.. Я вырвалась из крепких рук Буркута и побежала вперед!..

Я бы, наверно, могла заблудиться и замерзнуть, если бы скоро не услышала голос Буркута: «Батес!» Но я продолжала бежать. Он догнал меня. Будь бы я сильнее, возможно, я не подчинилась бы ему. Плачущую в три ручья, не отвечающую на его бессвязные слова, он понес меня на руках к санкам. Я уже не пыталась убежать. Но всю дорогу, пока мы не приехали в аул и не вошли в дом, я не произнесла ни одного слова. У меня не было ни желания, ни сил говорить. Я была и рассержена, и горела от стыда, и эта беготня по морозу не прошла даром. Жар у меня вскоре усилился, и я пылала, как в огне.

Не помню, как доехали, как я добрела до дверей. Хорошо, что уже наступил вечер и вокруг никого не было. Только Буркут еще раз окликнул меня, в голосе его слышались испуг и жалость. Он даже взял меня под руку и хотел помочь войти в комнату.

— Отпусти! — сказала я, вырываясь, — иди в дом к моему дяде. Ради бога, не вздумай заходить в наш дом!..

В доме была одна Каракыз, она читала вечернюю молитву — намаз.

С трудом добралась я до низкой деревянной кровати, застланной одеялами, и упала, уткнув лицо в подушку… Я чувствовала, что жар усиливался. Мне казалось, мое тело размякло, как свинец на огне.

Капли проливного дождя собираются в овраге и текут ручьями. Так и я, долго копя слезы, уже была не в силах сдержать их. Наверное, я перестала владеть собой, и байбише Каракыз услышала, еще не кончив намаза, мой громкий плач. Спустя некоторое время она подошла ко мне и спросила: «Что с тобой, Еркежан?» Я не отвечала и не переставала плакать. Каракыз потрогала мою голову, нащупала пульс:

— Боже… Ты ведь заболела!.. Что случилось с тобой, моя милая?!

Я только сильнее прижалась лицом к подушке.

Каракыз была не по-женски сильной. Она легко поднимала груз, доступный не каждому джигиту. Поняв, что ее уговоры на меня не действуют, она, не обращая внимания на мое сопротивление, обняла меня, легко подняла с постели и села на пол, прижимая меня к своей груди. Кто-то вошел в переднюю.

— Ты, Жанаш? — спросила Каракыз.

— Да! — Я узнала голос матери.

— Батес заболела. Жаркая, как огонь! Жаль, нет дома отца, он бы прочитал молитву! Позови-ка бабушку Пушык, пусть заговорит! — испуганно бормотала Каракыз.

Вскоре подошла и бабушка Пушык. «Надо было заговорить, когда входили в дом!»- с сожалением вздохнула она. Она прикоснулась к моей пылающей голове.

Бабушка Пушык лечила по-своему.

— Надо опрыскать, чтобы испуг прошел, — сказала она и велела накалить на огне кочергу.

Мать так и сделала. Потом она держала раскаленное докрасна железо над моей головой, а бабушка Пушык лила на него воду. Вода шипела, клубился пар, на меня падали горячие капли. Было жутковато и неприятно. Хотелось спрятаться на широкой груди байбише.

Опрыскивание горячей водой мало помогло мне. Испуг-то, может быть, и прошел, но жар не отпускал меня. Соседи, прослышав о моей болезни, приходили навестить меня; Каракыз не очень вежливо обходилась с ними, — зачем, дескать, нарушаете покой, да к тому же в ночное время.

Задыхаясь от жара, я встретила рассвет, не сомкнув глаз. Сидевшая около меня Каракыз похрапывала, но мать, лежавшая на полу у двери, — стоило мне пошевелиться, — приподымала голову с подушки. Бедная, она и тогда не смела приближаться ко мне и только робко подавала голос…

Утром я задремала… Проснувшись, увидела в дверях Калису. Судя по солнцу, приближался полдень. Калиса, соблюдая родовые правила, остановилась у порога.

— Как чувствуешь себя, Еркежан? — назвала она меня моим мальчишеским именем.

Я не хотела отвечать ей. Я понимала, что хитрая Калиса прекрасно знает, отчего я заболела. Что же мне отвечать ей? Я чувствовала себя очень слабой, хотя жар, сжигавший меня ночью, теперь утих. От тяжелых дум сильно кружилась голова… Облизнув высохшие губы, я почувствовала, что они потрескались, как поверхность высохшей земли, где еще недавно стояла лужа дождевой воды… Мне не хотелось говорить, и я с досадой смотрела в лицо Калисы.

— Слышали, знаем, — сочувственно заговорила Калиса, — не было у вас осторожности, бедные дети!.. Да и где тут может быть осторожность! — сказала она сама себе. — Откуда эти бедняжки, только что вылупившиеся, могут догадаться, какие мухи налетят и сядут на них!..

Калиса отвернула лицо и концом платка вытерла глаза.

— А где Бокен? — вырвалось у меня помимо воли.

— Уехал домой.

— Домой?!

— Да, домой!.. Если не заткнуть глотку этому Жуману, он может опозорить вас, растрезвонит на весь мир. Буркут и уехал, чтобы привезти ему что-нибудь из отцовского дома.

— И тогда он не будет нам вредить?

— Кто его знает. Пасть у него широкая. К тому же ненасытная. Он может измотать, как прожорливая собака, которой все мало.

Я вспомнила наглого Жумана, и опять стало тяжело у меня на душе.

А хитрая Калиса между тем продолжала:

— Говорили, милая моя: слово, проскочившее между тридцатью зубами, может обежать тридцать родов… Что бы ты теперь ни делала — сплетню Жумана будут повторять люди. К тому же вы еще не взрослые, чтобы ответить: пусть говорят что угодно. Теперь время Советов. Кому какое дело, если вы соединитесь по своей воле. Но у вас еще нет своего голоса, нужно подождать. А в старое время, как только распространился бы этот слух, родственники твоего будущего мужа пришли бы сюда с дубинками и, наигрывая на кобызе у твоего дома, опозорили бы тебя. И отец ничего не смог бы поделать. Сейчас они не сделают этого — время не то! Но, несмотря на это, наверное, этот скверный Жуман не будет таиться. Он очернит вас исподтишка…

— Зачем ты рассказываешь мне об этом?

— Так просто, к слову пришлось, — отвечала Калиса, — а, впрочем, ты не бойся. В советское время никто никого не может съесть. Нам лишь остается молить бога, чтобы в этом деле твой отец и отец Буркута договорились между собой!

Сочувствие Калисы, ее советы пришлись мне по сердцу. Калиса умела войти в доверие, зажечь надежду. Я хорошо запомнила, как она говорила мне на прощанье:

— Прошло то время, когда ты была Еркежаном и подделывалась под мальчика. Теперь ты уже не мальчик, а девушка… Тебе уже тринадцать лет.

Я промолчала в ответ. Да и что я могла сказать, если эти слова Калисы были правдой.

ЗРЕЛОСТЬ

Через неделю я чувствовала себя уже значительно лучше. Болезнь отступала. Жар уже не мучил меня. Я поднялась с постели, но за эти несколько дней я похудела, как человек, перенесший тиф. И так ослабела, что ходила пошатываясь. Однажды я взглянула на себя в зеркало: как пожелтела, скулы выдались, щеки ввалились, белки глаз стали синеватыми, побелели, потрескались губы; шея стала тонкой, как тростинка, — и кажется, прикоснись кто-нибудь к ней и она сломается…

Может быть, я пролежала бы еще в постели, но старшие в нашем доме начали хмуриться. Вездесущая Калиса рассказала мне, что слух, пущенный Жуманом, дошел до отца, байбише Каракыз и матери. Все, понятно, представлялось преувеличенно. Дошло в наш аул и известие о жеребенке, которого Буркут собирался подарить Жуману, чтобы тот молчал. Во всех подробностях рассказывали и о том, как Буркут после ссоры с отцом пырнул ножом этого жеребенка.

Жуман теперь разозлился еще больше. Вместе со своей женой-сплетницей Бике стал наговаривать на нас такое, что нам и не снилось. Дурная молва докатилась и до родителей Буркута. Оттуда посылали даже джигита разузнать, что происходит в нашем доме. Нелегко было слышать моим отцу и матери эти невеселые разговоры. Отец и Каракыз мне ничего не говорили, но по выражению их лиц я видела, — они укоряли меня — как же, мол, так случилось, что о тебе, еще совсем юной, пошла такая недобрая слава. Понятно, мне было стыдно, но что я могла поделать? Позднее из книг я узнала, что девушки в моем положении кончали жизнь самоубийством. К счастью, мысль об этом и не приходила мне в голову, и я молча терпела, жалеючи мать и отца.

В эти невеселые дни, когда я бледной тенью ходила по дому, отец куда-то уехал и, воспользовавшись его отсутствием, в нашем доме стали собираться аульные женщины. По обрывочным фразам я поняла, что они хотят меня, ходившую раньше в мальчишеской одежде, нарядить теперь как девушку и в честь этого устроить гулянье жен родственников. Моя родная мать Жания шумно воспротивилась этой затее. Я еще накануне чувствовала, что в нашем доме вспыхнула ссора, и мать до сих пор никак не могла договориться с Каракыз. Ссора эта продолжалась и сейчас.

— Ну, токал, поднимайся, кипяти чай!.. Ставь казан! — сказала матери байбише Каракыз.

— Ты что, хочешь устроить бастандык мужу, пожелать ему счастливого пути? — спросила моя мать недовольным голосом.

— Перестань болтать! — почти приказала байбише.

Но мать давно уже перестала бояться Каракыз и в последнее время ни в чем не уступала ей. Если Каракыз говорила белое, то мать — черное. Отец теперь не брал сторону байбише. Порою он грозно посматривал и на нее и на токал: «Я вижу вы не уживаетесь под одной крышей. Пусть любая из вас подохнет, другая тихой останется!»- и в сердцах выходил из дома. Каракыз, понимавшая, что ее слова теряют силу, не давала, как раньше, волю своему грубому языку.

— Что случилось, почему вы так торопитесь? — спрашивала мать. — Или испугались сплетников, болтающих, что взбредет на ум. Зачем насильно облачать в женское платье девочку, которая белее молока и чище воды…

— Не надо волноваться, Жания! — тихо и терпеливо возразила Салике, жена старшего брата моего отца, — разве не говорят: в тринадцать — хозяйка очага? Батес стала почти взрослой… К чему теперь ей мальчишеская одежда? Не с пустыми же руками вы остались — у вас есть, не дай бог сглазить, настоящий мальчик. Сеилжан скоро станет джигитом. Так не будем нарушать обычаев наших дедов и прадедов.

— Правильные слова! — с одобрением восклицали женщины.

И мать моя, почитавшая Салике, пошла на примирение.

— Но во что же мы оденем Батес? Мы ведь до сих пор не шили для нее нарядов. Может быть, отдадим ей старые платья Какен?..

— Не буду носить обноски! — воскликнула я и вышла.

Женщины без долгих споров согласились на том, что Батес, дочке состоятельного человека, действительно неудобно донашивать старые платья сестры, и надо сшить ей одежду по заказу, чтобы соблюсти обычай.

Байбише Каракыз велела открыть сундуки, где хранились отрезы разной материи, и позвала меня к себе.

— Иди сюда, милая. Скажи сама, что тебе здесь больше нравится. И пусть тетушка Калиса сама раскроит и сошьет тебе платья.

Признаться, в те дни мне было не до обнов, и я не бросилась благодарить Каракыз, а молча стояла у дверей.

Байбише неодобрительно покачала головой:

— Ты, Калиса, возьми отрезы, которые ей могут приглянуться… Вон из того ситца выкрой два платья и еще одно из сатина… и два камзола сошьешь из шелкового полотна, один без рукавов, другой с рукавами… Забирай все это домой и шей!

— Ну что, будешь выбирать? — спросила Калиса.

Что я ей могла ответить? Мне все было безразлично.

— Тогда давай сниму с тебя мерку, — и Калиса начала расправлять ситцы. В комнату вошла моя мать.

Калиса, накинув материю мне на плечи, принялась за свое дело.

— Надо, чтоб подол опускался до самых пят! — настаивала Каракыз.

— Зачем так низко? — мать быстро взглянула на меня, — достаточно, если будет немного ниже колена.

«Ну кого же из вас я буду слушать?»- всем своим недоуменным видом показывала Калиса, посматривая то на байбише, то на мать.

— Делай то, что говорю я! — упорствовала мать.

— Пусть будет по-твоему! — наконец согласилась Каракыз.

Конечно, в городах встречаются замечательные портнихи, но в нашем ауле, в наших краях никто лучше Калисы не мог шить. Из дальних мест к ней приезжали заказчики. И если у бая дочка на выданье, без Калисы нельзя было обойтись. Очень редко, гордая и неуживчивая, принимала она приглашение обшить кого-нибудь на дому…

…Выкроенные и сшитые искусными руками Калисы платья хорошо сидели на мне. Но еще долго мне было стыдно показаться в этой одежде на глаза людям!.. Я порою готова была провалиться сквозь землю и днем старалась не выходить из дома.

В один из вечеров я бродила по двору. На земле лежало несколько верблюдов, я подошла к ним и, скрываясь за их горбами, вдруг увидела, что к нашему дому со стороны аула направляются два человека. Вначале я приняла их за гостей, находившихся в ту пору у нас и, постеснявшись, ничем не выдала себя. Они присели совсем недалеко от меня. Но это были не гости. Я узнала по голосам моего отца и Жумана. Вслушавшись, я поняла, что речь идет обо мне.

— Я вызвал тебя, чтобы передать салем от свата Сасыка, — говорил Жуман, — сват думает так: против течения жизни не пойдешь, а если наступят хорошие времена, когда и к нам на руку сядет ворона, клянусь, что не упущу нареченную невесту своего сына. Пусть даже Советская власть победит окончательно, я не пожалею всего своего скота, чтобы честь не пострадала, а не хватит скота — и головой пожертвую.

— Что же все-таки предлагает твой дядя Сасык?

— Он считает, что Буркута надо отправить в Оренбург учиться. Повезти юношу должен Жакыпбек… Буркут, говорят, очень доволен. Но он приедет к вам просить, чтобы вы отпустили с ним и Батес. Дядя пообещал ему заехать к вам.

Отцу, видимо, не все было понятно, и он попросил Жумана рассказать подробнее.

— Жакыпбек пообещал Буркуту устроить его жизнь. Но Жакыпбек не хочет ссориться и с нашим Сасыком. Теперь все зависит от вас. Вы поняли? Вам самим надо постараться удержать Батес дома. Пусть Буркут едет один в Оренбург. Но дядя Сасык просит вас не восстанавливать против себя упрямого юношу. Однако он надеется, что вы сумеете уговорить дочь отказаться от поездки с Буркутом. Лучше всего будет, если вину на себя возьмет Батес.

— Да как же она возьмет вину на себя? — возмутился отец. — Она же еще девочка. Но и мне ее уговорить нелегко. Кто, скажи, может это сделать?

Собеседники на некоторое время умолкли. Первым нарушил молчание Жуман.

— Я придумаю выход, Маке. Всем известно, какой крутой характер у Кубы-еке. Вот и надо, чтобы он взял вину на себя. Он сделает так, как мы хотим. И с удовольствием сделает. Вы же его знаете лучше меня. Жакыпбек и Буркут непременно сюда заедут по пути в Оренбург. Об этом мы будем знать заранее. В день их приезда Куба-еке возьмет к себе в дом Батес и будет держать ее взаперти. Пускай Жакыпбек прикинется, что хочет ее увезти. Да и ты сделаешь вид, что не препятствуешь этому. А Куба-еке будет упрямо стоять на своем, угрожая вдобавок ножом. С ним не справится никто, он останется самим собою, ничего от него не убавится. И милиция ничего не сделает — ведь Батес еще не взрослая.

— Да, кажется, выход найден, — произнес отец, — об остальном надо посоветоваться с Куба-еке.

Они поднялись и, не заходя в дом, отправились в сторону аула.

Я не сразу испытала тяжелое чувство, невольно подслушав этот разговор. Вначале он мне показался просто забавным. Весь горький смысл этого заговора я поняла, когда отец и Жуман исчезли в темноте. Я знала о том, что Буркут едет учиться и незаметно для других попросила его взять меня с собой. Буркут с радостью согласился. Разве могла прийти в наши бедные головы мысль о том, что перед нами встанут такие преграды. И разрушить эти преграды не так-то легко. А всего труднее справиться с Куба-еке…

Куба-еке — старший брат отца. Это удивительно упрямый человек. Особенно ненавидел он женщин. К нему осмеливались входить только аульные старухи и пользующиеся уважением байбише. А если в доме, где он гостил, ненароком появлялась какая-нибудь молодая женщина, он сразу же уходил, невзирая на угощение, приготовленное для него. Преданный до фанатизма мусульманской вере, он считал святой каждую букву шариата и не подвергал сомнению слова пророка Мухаммеда, что «Девочка, достигнув девяти лет, становится совершеннолетней». Именно поэтому он не разрешал приближаться к себе и девятилетним девочкам. Его ненависть к женщинам была настолько безграничной, что он даже свою единственную дочь ни разу не приласкал, ни разу не понюхал по обычаю ее лобик. Тринадцатилетней он отдал ее замуж, никогда не ездил к ней сам и ей не разрешал приезжать в отчий дом.

За свою изуверскую нелюбовь к девочкам он был однажды жестоко избит. Лет пятнадцать-двадцать тому назад Куба-еке откочевал к родственникам своей жены в местность Ара-карачай и стал там муллой. Возвращаясь как-то вечером домой верхом, он встретил нескольких маленьких девочек, собиравших ягоды в овраге на окраине леса. Недолго думая, Куба-еке сотворил молитву и камчою стал их избивать. Девочки, плача от боли и страха, узнали в этом жестоком человеке нового аульного муллу.

— Зачем ты бьешь нас, Куба-еке? — кричали они.

— Япырай, этим бесенятам известно даже мое имя! — воскликнул Куба-еке и еще ожесточеннее стал хлестать девочек.

Поблизости оказались косари. Они сбежались на крик детей.

— Ты что это делаешь?

— Весь овраг, весь лес переполнены чертями! — отвечал Куба-еке. — Разве не видят ваши глаза?..

— Где эти черти? — недоумевали косари.

— А вот! — и, взмахнув камчой, он снова ринулся на детей.

Тогда косари стащили Куба-еке с лошади и со словами — вот тебе черти! — избили его самого.

После расправы с детьми Куба-еке не мог оставаться в Ара-карачае. Да и родственники отреклись от него. Куба-еке вернулся в родной аул. В последние годы его единственным занятием было свершение обряда обрезания.

Правда, в отсталом невежественном ауле некоторые считали Куба-еке ученым, но я, приглядевшись к нему, убедилась, что он был темным человеком да и Корана не знал толком. Хотя он и мог с грехом пополам читать, но подписаться был не в состоянии. Как я уже говорила, религиозен он был беспредельно: все свое свободное время, а у него его было вдоволь, проводил на коврике для молитв — жайнамазе. Он не выпускал из рук четок, постоянно бормотал: «Субхан алла!» — «Слава тебе господи!», ни с кем не вел дружеских бесед и всегда сохранял недоступный, хмурый вид. Да и внешность его не располагала к себе: темное лицо, низко опущенные брови, опухшие веки больших черных глаз, маленький вздернутый нос, свисающие усы, расчесанная клиньями борода. Ко всему этому собеседников давил его мрачный тяжелый взгляд, взгляд быка, собравшегося бодаться. Однажды, когда я была еще маленькой и носила мальчишескую одежду, я подошла к Куба-еке. Он крикнул: «Прочь от меня, бесенок!» С той поры я боялась приближаться к нему… Его жена Сакпан была мягкая, добрая женщина, любящая детей. Но из страха перед мужем она только тогда зазывала меня к себе, когда Куба-еке не было дома. При нем же Сакпан словно не замечала меня. Так он давил своей угрюмой властью. Не могу до сих пор понять отчего, но мой отец тоже юлил куропаткой перед братом. Жестокого советчика избрал себе отец! Он никогда не перечил старшему брату.

В это недоброе время, когда я мучительно думала о своем будущем, в наш аул приехали Буркут и Жакыпбек. Я встретилась с Буркутом с глазу на глаз и раскрыла ему хитрые замыслы отца и Жумана, стремившихся не допустить моего отъезда в Оренбург.

— Да, мало у нас защитников, — с грустью говорил Буркут, — может быть, еще дядя поддержит…

Позднее Буркут передал мне, что отец в беседе с Жакыпбеком уклонился от прямого ответа и сказал, что все зависит от старшего брата.

Случилось так, что Жакыпбека, остановившегося в нашем доме, вместе с Буркутом позвал погостить один из баев соседнего аула. Стоило только им уехать, как в наш дом, опираясь на палку, пришел мрачный Куба-еке и прямо с порога начал кричать:

— Это верно, что ты надумал отпустить Батес учиться?

— Был такой разговор! — отвечал отец, отодвигаясь от Куба-еке: старший брат не раз бывало пробовал на нем крепость своей палки.

— Ты скажи мне, кто затеял это дело? — продолжал наступать Куба-еке.

— Да вот Жакыпбек сказал, что теперь девочкам можно учиться… и хотел взять ее с собой…

— Зачем он ее повезет?.. У Батес есть отец и мать! Они достаточно богаты, чтобы ей жилось хорошо. Вот тебе «сказал», вот тебе «Жакыпбек»! — и Куба-еке с размаху стукнул отца палкой по плечу. Он замахнулся еще раз, но тут один старик, до сих пор безучастно слушавший этот спор, решительно схватил его за руку.

— Пусти! — вырывался Куба-еке. — Сейчас он у меня получит! Все это беззаконие придумал ты сам!.. Жакыпбек, Жакыпбек!.. При чем тут Жакыпбек… Ведь он твою дочь собирается увезти неведомо куда… Кому ты доверяешь дочь?.. Будь она совершеннолетней, и то надо было поразмыслить… Неужели ты такой сильный, что тебе не страшно нарушить обычаи и отпустить Батес. Попробуй, попробуй.

В это время в дом вошла жена Куба-еке Сакпан.

— А, жена! — Куба-еке принял решение. — Отведи Батес в наш дом.

Послушная Сакпан устремилась было ко мне, но я спряталась за спину Каракыз.

— Отдай девочку Сакпан! — рявкнул Куба-еке.

— Иди, миленькая, иди! — прошептала Каракыз. — Иначе нам всем попадет…

Деваться было некуда, меня увели… Насмерть перепуганная, дрожащая, я хотела заплакать, но слез не было, я хотела кричать, но мне что-то сдавливало горло и я не могла подать голоса… Сакпан вытащила меня из дома, как голодная волчица выхватывает ягненка из пасущейся отары. Она так быстро поволокла меня за собой, что мои ноги, как говорится, не успевали касаться земли…

В ту ночь Сакпан положила меня спать рядом с собой. Опасаясь ли, что меня могут выкрасть, или здесь было так принято, но на ночь Сакпан крепко закрутила дверь изнутри веревкой. Для пущей безопасности она зажгла фонарь и прикрепила к месту в головах деревянной кровати. Сквозь полудрему я видела, как на жайнамазе истово молился Куба-еке.

Всю эту тревожную ночь я не могла сомкнуть глаз. То и дело слышался лай аульных собак. Может быть, они дрались между собой, может быть, схватились с прокравшимся в отару волком. Долго не стихали визг и рычанье. Всполошились овцы, замычали коровы, раздался рев верблюда. Проснулся Куба-еке, обеспокоенно закряхтел, но, не решившись выйти из дому, с постели покрикивал на бродившую по двору скотину.

Только на рассвете я с трудом заснула. Проснулась я от того, что кто-то склонился надо мной. Я вздрогнула, открыла глаза и увидела Сакпан.

— Люди идут, вставай, Батес!

— Кто идет?

— Жакыпбек…

Меня охватило волнение.

Вошел Куба-еке, еще более неприветливый и хмурый, чем всегда, сел на свой молитвенный коврик и, опустив глаза, начал перебирать четки. И вдруг в комнате появились Буркут и Жакыпбек. От волнения я не понимала, о чем говорили между собой Жакыпбек и Куба-еке. И только когда в разговор вступил Буркут, до меня дошел крик Куба-еке. Он грозил ножом и готов был пустить его в дело. Буркуту ничего не оставалось, как покинуть дом. Куба-еке с видом победителя говорил Жакыпбеку:

— Не будем теперь тратить попусту слова. Когда Батес станет совсем взрослой и разберется, где правая, где левая рука, — в ее воле выбирать себе путь. А сейчас она в наших руках.

Жакыпбек попрощался с Куба-еке и вышел.

Спустя несколько часов Буркут и он покинули наш аул. Мне разрешили возвратиться домой.

Я застала дома Сактагана. Он уже прощался с отцом и говорил ему уважительно и очень твердо:

— Это все Мамеке! Если не послушаешься меня, пеняй на себя. Имей в виду, я тебя могу измотать и дополнительным налогом.

— Мы же договорились теперь! — отец пробовал добродушно усмехнуться, но сквозь его усмешку отчетливо проступал страх.

Я узнала от матери подробности этого разговора — он имел прямое отношение к моей судьбе. В лице Сактагана я получила надежного защитника. Инспектор финотдела и представитель аульной бедноты разгадал планы отца, Куба-еке и свата Сасыка, расставивших силки и не пустивших меня на учебу. Сактаган решительно настаивал, чтобы я считалась невестой Буркута и обещал помочь нам пожениться ко времени моего совершеннолетия. Отец, как рассказала мне мать, сдался. Его не то чтобы убедил, а скорее напугал Сактаган.

Да, этот воинственный фининспектор, гроза аульных баев, умел держать свое слово. Навещая нас, он зорко следил — не вступает ли отец в сговор с Сасыком. И когда он однажды узнал, что в нашем доме Сасыку было оказано гостеприимство, обрушился на отца и что называется вымотал ему душу.

Скоро я поняла — Сактаган заботился не только обо мне, хотя ему и в самом деле хотелось помочь бесправной девочке; он стремился любыми путями подтачивать силу баев. Сасыку пришлось туго. Фининспектор так взял его за горло, что он, не сумев уплатить дополнительного налога, угодил чуть ли не на целую зиму в Тургайскую тюрьму, и часть его скота была конфискована.

Мне не давали продолжать учение и в аульной школе. Чего только не изобретала байбише Каракыз! Чтобы я ничем не походила на школьницу и скорее почувствовала себя взрослой девушкой на выданье, она усиленно занялась моими нарядами и прической. Велела удлинить мои платья до пят и сделать подолы с оборками. По ее настоянию мои камзолы были украшены драгоценными каменьями и серебряным шитьем. Появилась вышивка и на меховой шапочке, украшенной и без того пучком перьев филина. Бритва давно уже не прикасалась к моим волосам, они стали длинными и пышными, их можно было уже заплетать в две косы. Сперва я вплетала в косы яркие шелковые ленты, но байбише Каракыз находила их слишком дешевыми и заменила тяжелыми цепочками старинных монет, звеневших при каждом шаге. Мне прокололи мочки ушей и подвесили массивные серебряные серьги, напоминавшие маленькие стремена. И, наконец, для того, чтобы я выглядела более рослой, мне сшили остроносые сапоги на каблучках вершковой высоты.

Вот так из еркекшора, из девочки, притворяющейся мальчуганом, я за короткий срок превратилась в настоящую взрослую девушку. Куда уж мне в этом моем обличье было идти в школу и садиться за парту. Мне стыдно было показаться в таком наряде в школе. Но в письме Буркуту я ни слова не сказала о своих сомнениях, мне не хотелось тревожить его, не хотелось разочаровывать.

На меня теперь обращали внимание окрестные джигиты. Многие пытались сблизиться со мной. Есть такая пословица:

У казахов есть обычай «уговаривание девушки». Старшие женщины, чаще всего жены старших братьев — женгей — становятся посредниками между девушками и джигитами. И если молодые друг другу понравятся — женгей получает щедрые подарки.

Моей женгей, понятно, стала Калиса. К ней все чаще и чаще обращались с просьбами познакомить, сблизить со мной. Но Калиса, верная моя Калиса, только с усмешкой передавала мне эти разговоры.

Обиженная на свою судьбу, Калиса горячо любила меня и была со мной совершенно откровенной.

— Нет джигита, который не посулил бы мне подарка. Бедняги! Они только и мечтают, что о тебе. Ты, подрастающий лебедь, так заманчива для них! Как им хочется добраться до тебя. И я скажу прямо: мне ничего не стоит сбить тебя с пути, вскружить тебе голову. Что скрывать! Многие девушки, сами не замечая того, попадали под мое влияние. Не было случая, чтобы я зря набрасывала аркан. Но с тобой я хитрить не буду. Я обещала Буркуту хранить тебя и сдержу свое слово. А джигитов, пристающих ко мне с просьбами, я буду водить вокруг пальца и принимать от них подарки.

Калиса и в самом деле лихо надувала джигитов, особенно тех хвастунов, которые любят молотить пшеницу языком. Но среди них были и такие, что распускали слухи о своих победах, о своей близости со мной. И, как всегда бывает в ауле, эти слухи доходили и до ушей моих домашних. Когда Каракыз или мать спрашивали Калису об этих разговорах, она неизменно отвечала: «Пусть болтают. Лишь бы был здоров Буркут, лишь бы он приехал скорее. Вы тогда сами увидите, где белое, а где черное… И если окажется черное, вы не только Батес, а и мне плюньте в лицо…»

В ауле стали поговаривать, что летом Буркут приедет из Оренбурга в родные края и, вероятно, попытается меня выкрасть. Незадолго до его приезда отец и Каракыз собрались навестить родителей байбише. Они и меня решили взять с собой. Но тогда Буркут не застанет меня в ауле, а я так соскучилась по нему. Я обратилась за советом к Калисе.

— Езжай с отцом, — отвечала она. — С любимым ты должна быть гордой! Правильно говорили наши деды, что даже мозг дешевого скота не имеет вкуса. Надо измучить джигита разлуками и только потом сблизиться с ним. Вот тогда ты будешь желанной. Чем больше он будет томиться, тем сильнее полюбит тебя. Пусть накопляется его страсть, Батес! Оставь ему коротенькую записку, скажи, что ты очень жалеешь, и отправляйся в путь…

— Он своевольный и даже жестокий… Он может так обидеться…

— Ну и что ж, переживет как-нибудь… Обида не болезнь. Пускай обижается, пускай уедет… Если он и вправду любит, вернется.

И веря Калисе и не доверяя ей, я поехала с отцом и Каракыз. И только зимой я поняла, насколько права была моя женгей. В нашем доме, в ауле стало известно, что к нам снова едет Буркут.

Калиса потребовала у меня награду за радостную весть — суюнши:

— Моя правда! Помнишь, я тебе говорила: если любит, значит вернется. Он едет только ради тебя. Но слушай мой совет — будь стойкой, не сдавайся ему. Пускай он сгорает от страсти. Рассказывают, известный батыр Балуан-шолак влюбился в девушку. И эта девушка, по совету такой же, как я, женгей, изо дня в день, из месяца в месяц, говорила ему: приходи завтра, приходи позднее. Тогда Балуан-шолак посвятил ей стихи:

Вот и ты так обещай Буркуту. Ему надо запастись терпением…

— А если у меня самой не хватит терпенья!

— И у Буркута ему конец придет. Сейчас зима, а ты пообещай ему лето. За остальное не беспокойся — я все вам устрою.

Буркут и в этот раз благополучно отправился обратно. А когда летом он приехал на свадьбу моей сестры Какен, самым удивительным было то, что Калиса сумела нам устроить свидание.

Ведь в дни свадьбы все на виду. Шумят жители аула. Праздничные игры продолжаются с утра и до вечера, не прекращаясь и ночью. Попробуй тут куда-нибудь скрыться. И, кроме того, ты хорошо знаешь: если здесь находится Буркут, за тобой следят внимательные глаза и соперников-джигитов и аульных сплетников.

И тут меня успокоила Калиса.

— Ложись-ка спать, — сказала она, когда наступили сумерки. — Надеюсь, господь не отнимет у меня хитрости, которой он сам меня одарил. Когда все в ауле утихомирятся, я тебя незаметно выведу из дому.

— Но как это тебе удастся?

— Подожди, узнаешь в свое время. А если байбише спросит, почему рано легла, пожалуйся на головную боль.

Я так и поступила.

В нашем доме и после сумерек не было покоя.

Следуя давним обычаям, в эту ночь старшие женщины должны были привести невесту, нашу Какен, к жениху и оставить ее с ним наедине. Когда жених удостоверится в ее невинности, он обязан раздать подарки для молодежи из аула невесты. Подарки, из которых каждый имеет свой смысл, свое назначение: чтобы не умерла старуха, чтобы не рычали собаки, чтобы не шатался шест юрты… И подарки тому, кто держал за руку невесту, кто гладил ей волосы, кто стелил постель… Спору нет, хороший обычай… Но только в том случае, если моя бедная сестра действительно девушка.

А я-то догадываюсь, что наша Какен настолько легкомысленна, что уже давно потеряла невинность и опасаюсь, что жених может вернуть невесту обратно в семью. Высказав свои сомнения Калисе, я вижу, что она смеется: ничего, не такая уж важная птица этот жених, ему она в любом виде подойдет.

И еще на свадьбе должен был соблюдаться невесть откуда появившийся обычай похищения невесты из дому. Даже если родители увидят эту кражу, они должны притвориться, что ничего не знают. Вероятно, не желая мешать похитителям, мой отец ушел на ночь из дому…

Потушили лампу, наступила тишина.

Каракыз, слышавшая в сумерках наше перешептывание, положила меня рядом с собой, хотя я обычно спала отдельно. Мало того, с другой стороны она постелила постель брату Сеилю. Словом, как мне подумалось, я попала в прочную западню. Сумеет ли теперь найти выход хитроумная Калиса.

Если бы старшие женщины не должны были похитить Какен, наверное, и дверь была бы привязана изнутри по приказу байбише.

Но вот уже была выкрадена и невеста, и я увидела в открытую дверь, как луна, проплывающая в пестрых облаках, посылала нам свои лучи.

И в эту самую минуту байбише сказала матери:

— Жанаш, привяжи за ними дверь!

— Да что там может случиться, какие враги нам помешают? — словно отмахнулась мать и не тронулась с места. Милая, чувствовала ли она, что я решилась сегодня встретиться с Буркутом?

Разве не говорят, что сон и пища — наши враги? Когда наступает их пора, они не спрашивают у нас разрешения…

Я все думала — придет или не придет Калиса и не заметила, как задремала. Неожиданно я проснулась от какого-то толчка у меня в ногах, чья-то холодная ладонь крепко сжимала под одеялом мою горячую ступню, будто предупреждая: молчи! А стоило мне приподнять голову с подушки, как кто-то осторожно тронул мою руку, словно давая понять: тише, сейчас идем! Я прислушалась: Каракыз похрапывала во сне, крепко спал Сеил, мерно дышала мать.

Калиса — это была она — бесшумно подняла меня на руки и крадучись, как кошка поймавшая мышь, вынесла из дому.

Уже пала роса и, должно быть, опускался туман, потому что вся степь была в сероватой мгле. Калиса опустила меня на землю и за руку повела за собой. Очень скоро из поля нашего зрения исчезли очертания построек и сливающиеся с землей темные силуэты верблюдов и коров. Мы шли далеко в сторону от аула.

— Теперь можно и отдохнуть, — сказала Калиса.

— Где мы находимся?

— Это берег оврага Тобылги. — Она меня посадила рядом, обняла и затянула вполголоса:

— В песне правда! — прошептала я, дрожа от холода и волнения.

— Теперь нечего бояться, девочка. — И Калиса, накинув на мои плечи свой чапан, прижала меня к груди.

— Анатай-ай, матушка моя родная, не забыть никогда мне твоей доброты.

— Все в твоей воле, Батес! Признаться, я старалась не только ради тебя и Буркута, но и для самой себя. Понимаешь? Ты спросишь — почему? Так вот, слушай. Я ведь не знала, что такое любовь жениха. И сама не любила никого и пошла за того, кто заплатил калым. Я не слышала слов любви, я даже не верила, что они существуют. Моей мечтой было увидеть настоящих влюбленных. И, кажется, мечта моя сбылась, Батес. И ты и Буркут любите друг друга по-настоящему…

— Верь мне, анатай-ай, это правда, — тихо произнесла я.

— Еркежан! — так меня и теперь называла Калиса, когда она волновалась, — если я тебя о чем-то спрошу, ты не обидишься ли?

— Не обижусь, нет…

— Что бы я тебя ни спросила?

— Что бы ты ни спросила.

— Дай мне руку тогда. И слушай. В старину говорили: дети вырастают в родительском доме, но об их поступках не знают родители. Твоя жизнь у меня на виду. Я убеждена, что ты как ангел — белее молока, прозрачней воды. И если это так — иди к Буркуту, иди! Но вдруг я ошибаюсь, избави тебя бог! Тогда ты убьешь и меня, и себя, и Буркута.

— Апажан-ай, сестра моя старшая, какую клятву тебе дать? — И я заплакала от обиды. — Чем мне поклясться?

— Только именем Буркута, если он разрешает.

— Пусть будет так!..

И я пошла навстречу своему счастью.

КЛЕВЕТА

Я не представляла теперь свою дальнейшую жизнь без Буркута и твердо решила ехать с ним в Оренбург. Калиса одобрила наш план уехать летом вместе на учебу.

— На свете не бывает так, чтобы девушка стала камнем для очага родительского дома, — говорила она. — Ты создана для чужой семьи… И правильно, что ты говоришь о школе. Уехать тебе без повода, просто так, труднее. Представь, что отец и мать согласились бы поневоле… Но если и бывает девушка, за которую не уплатили калым, то разве найдется жених, не раздающий подарки молодежи из аула невесты? Да и Абуталип, отец Буркута, разве пойдет на это? Своим упрямством он похож на саксаул, его не перегнуть в обратную сторону. Умрет, но не согласится на свадьбу! И здесь, в ауле, говорят — без свадьбы не отдадим. Значит, старшие заморочат голову и Буркуту и тебе!

Зачем вам нужен жесткий намордник? Скажи, что едешь учиться, — и все. Отец с матерью еще попытаются помешать. Не хватит своих сил — они обратятся к Куба-еке. Но ты уж не маленькая. Не соглашайся! Сейчас много девушек едет из аулов учиться. Ни родители, ни Куба-еке теперь не имеют прежней силы.

И я и Буркут договорились с Калисой, что она нам поможет. Незаметно от родителей я стала собираться в долгий путь. В эти же дни распространилась весть, что Буркута оскорбили — остригли лошадь, на которой он приезжал в наш аул. Напуганная, я пришла к Калисе, но она уже знала об этом и не подавала никаких признаков волнения. Выслушав мой торопливый и сбивчивый рассказ, она принялась меня успокаивать:

— И чего ты только беспокоишься? Все будет хорошо. Теперь тебе еще легче уехать из дому…

Я не совсем поняла Калису и попросила ее подробнее объяснить, в чем дело.

— Знаешь поговорку — кто борется открыто, у того и язык остер. Теперь Буркут никого не пожалеет. Он, говорят, поехал не домой, а в волостной совет. Он в дружбе с нашим волостным Еркином. Буркут ему расскажет правду, попросит в помощь милицию и возьмет тебя. Ты только не вздумай сопротивляться. Теперь, когда ты прошла через беташар, тебе нельзя, нехорошо оставаться в ауле.

Когда Калиса убедилась, что я приняла решение, она расцеловала меня в щеки.

— Ты уже готова, Батес?

— Готова!

— Тогда у меня к тебе есть одна просьба!

— Слушаю тебя, женге.

— Если все будет благополучно, Буркут приедет самое позднее послезавтра, а скорее всего завтра. И лучше, если меня в это время не будет дома.

— Я тебя не понимаю, женге…

— Ты ведь знаешь казахские обычаи. В день твоего отъезда в доме подымется плач. И дорожа своей честью и жалеючи тебя, родители еще раз попробуют удержать тебя дома. Они-то хорошо знают, что у тебя нет секретов от меня, что я твоя старшая душевная подруга. И, возможно, они попросят меня быть с тобой. И я должна буду послушаться. Ничего хорошего из этого не получится.

— Значит, тебе надо куда-то уйти? Не правда ли, Калиса?

Я проснулась на следующий день, когда полуденное солнце заглядывало сквозь решетки купола юрты… Всю ночь я спала глубоким безмятежным сном, и головная боль, так мучавшая меня до этого, прошла. Я почувствовала себя по-настоящему отдохнувшей. Я была одна в юрте и, потягиваясь, нежилась в постели. Только собралась я вставать, как вошел братишка Сеил. Я так люблю, так люблю его… И оттого, что он мой единокровный брат, и оттого, что он удивительно похож на меня, и оттого, что он единственный мальчик в нашей семье… Ему уже исполнилось восемь лет, и на будущий год он должен идти в школу. Крупный, как и все в нашем роду, он быстро рос, особенно в последнее время, но мне он по-прежнему казался ребенком, только что покинувшим колыбель. Я очень любила его целовать и прижимать к груди. И он не чаял души во мне, не капризничал со мной. Сеил тоже льнул ко мне, часто он засыпал в моей постели. С того дня, как он начал говорить, он звал меня Бота — Верблюжонок, а Буркут, научившись у него, придумал мне имя Акбота — Белый верблюжонок. И не было для меня слов теплее Бота Сеиля и Акбота Буркута. Буркут знал, как я привязана к братишке. Когда мы в нашу последнюю встречу советовались об отъезде, я сказала Буркуту:

— Ничего мне не жаль, легко я расстанусь с нашим аулом. Вот только Сеил… Мне трудно будет без него. Я представляю себе, как он ухватится за меня в час прощанья…

— Ты разве едешь умирать? — рассмеялся Буркут. — Оставь свою нерешительность… Брат твой скоро пойдет в школу. И пусть пока учится в своем ауле. А потом, когда у нас все устроится, мы и сами будем учиться и Сеила возьмем к себе. Хорошо, Акбота?

Я согласилась с Буркутом, а у самой навертывались на глаза слезы.

Пусть я знала, что расстаюсь не навеки, но все равно — жалость и нежность томили мою душу.

Все эти дни я вздыхала на людях и плакала украдкой. И когда в юрту вошел Сеил, я радостно вскрикнула:

— Светик мой!

Он бросился в теплые мои руки. Я приласкала братишку, прижала к своей груди, и тут заметила в его руке какой-то предмет. Посмотрела, — это оказался пакет, прочитала адрес — мне…

Мальчик сказал, что письмо ему дал почтальон.

Я вскрыла пакет и обнаружила в нем небольшую, довольно толстую книжку в картонной обложке. На переплете была надпись: «Альбом Буркута». Альбом? Это куда наклеивают фотографии? Так оно и есть! Я быстро листала страницу за страницей, и странные фотокарточки мелькали перед моими глазами. Они были приклеены и пронумерованы. И я начала разглядывать их по порядку уже более внимательно.

Фото первое. Буркут и русский юноша идут под руки с девушками. Одна из них русская, другая — казашка. Девушки одеты в легкие, узкие и открытые платья.

Фото второе повторяет первое фото. Хорошо видно, что все четверо улыбаются.

Фото третье. Фруктовый сад. Под одним деревом, словно играя в прятки, спрятался Буркут с русской девушкой, а из густого кустарника выглядывает девушка-казашка, судя по всему, следящая за ними.

Фото четвертое. На берегу озера или реки компания молодежи готовится купаться. И среди них легко найти тех же четверых, в том числе и Буркута.

Фото пятое. Снова этот же берег. Девушки в купальных костюмах, юноши — в трусах. Эта одежда по нашим аульным обычаям неприлична. Буркут и русская девушка нежно смотрят друг на друга. А та, казашка, стоит в стороне, грустная и надутая. Похоже, что ревнует.

Фото шестое. Молодежь купается. Плывут рядом Буркут и русская девушка. Они улыбаются, им очень приятно плыть вместе.

Фото седьмое. Снимок сделан на берегу после купания. Юноши и девушки лежат на песке. Стыдно смотреть на них! Русская девушка, запрокинув голову, лежит между Буркутом и русским парнем. Улыбка у нее такая, будто она хочет сказать: «Я готова пойти куда угодно с каждым из вас…»

Фото восьмое. Праздник в каком-то доме. За столом, уставленным блюдами и бутылками, много юношей и девушек. Среди них своим нарядным платьем выделяется та бесстыдница. Она опять сидит между Буркутом и русским парнем. Буркут и он смотрят друг на друга вызывающе. Можно легко догадаться, что они соперники. Но, очевидно, девушка предпочитает Буркута: именно на него смотрит она с улыбкой.

Фото девятое. Непонятно почему, но с ней на этот раз целуется русский парень. Буркут с раздражением посматривает на них…

Фото десятое. Та самая молодая русская. У нее вздулся живот, — она беременна…

Фото одиннадцатое. Одноэтажное длинное здание. У входа — садик и цветник. Над дверью четкая надпись по-арабски и по-русски: «Родильный дом»…

Фото двенадцатое. Перед дверью родильного дома Буркут с ребенком на руках. Ребенок завернут в белые пеленки. Рядом — все та же женщина и русский парень, отрастивший теперь усы…

Фото тринадцатое. Очевидно, ребенку только что исполнилось сорок дней. Он кудрявенький, веселый. Лежит на подушке. Буркут забавляет его, как бы привлекает к себе. А русский усатый парень сидит в сторонке.

Фото четырнадцатое. Буркут в майке нежно глядит в лицо упитанному мальчику. Мальчик на этот раз в распашонке и заметно окреп.

Больше фотографий не было. В конце красивым почерком написано: «Буркут нашел свое счастье!»

…Скажите мне, скажите! Разве эти карточки — не рассказ о жизни Буркута? Все ведь очень ясно.

Мне припомнились сплетни о Буркуте, которые ходили в нашем ауле.

Рассказывали, как джигит по имени Сакынжан, ездил в село Дмитровку, остановился там у своего знакомого парня и видел у него молодого казаха, который попросился ночевать. Выяснилось, что это Буркут, сын Абеу, ехавший из города на каникулы. Он сказал, что проголодался. Ему предложили свинину, и Буркут сказал, что ему все равно, и что если подвернется случай — он станет крещеным…

Еще говорили, что джигит Адильбек поехал в город и зашел к Буркуту, чтобы справиться о его здоровье. Буркут спал на кровати с рыжеволосой русской девушкой. На шее у Буркута Адильбек заметил нательный крест. На столе стояла бутылка водки и свиные шкварки. Хозяйка-татарка сообщила Адильбеку, что Буркут женился на этой девушке, отрекся от веры и вчера был в церкви.

Сплетничали еще, что у Буркута есть ребенок от этой жены. Когда они поехали в аул, отец Буркута их не принял.

Рассказывали, будто Буркут ездил в командировку в какой-то аул. Там он украл дочь бая и увез ее с собой в город. Он заставлял ее есть свинину и пить водку. Девушка отказывалась, а он, пьяный, избивал ее до синяков. Наконец он отрезал ей косы, отобрал одежду и отправил обратно в аул.

Говорили также, что он собирается взять меня к себе в дом младшей женой — токал.

Всякие ходили россказни, много вздорного передавали о Буркуте, но я никогда этому не верила. Сплетни входили в одно мое ухо и выходили в другое. В дни наших встреч я ни разу не сказала Буркуту о том, что мне нашептывали в ауле. Мне не хотелось его огорчать. Я все больше и больше убеждалась, какой он честный, хороший. Он стал теперь разумнее. Он не мог быть таким плохим, как о нем говорили. Калиса мне тоже сказала однажды:

— Пусть болтают. Ты ведь прекрасно знаешь, что это ложь.

И вот теперь я держала в руках этот фотоальбом. Я вспомнила сплетни. Они снова вошли в мои уши и застряли там. Я бы рада была и сейчас им не верить, но уже не могла. Я разозлилась на Буркута, расстроилась, залилась слезами.

— Что с тобой, Бота? — испугался Сеил и стал меня утешать.

Я обняла братишку, и мы навзрыд плакали вдвоем.

Неизвестно, долго ли так мы просидели, но из этого горького оцепенения меня вывел громкий голос Кайназара:

— К нам едут непрошеные гости. Правду говорю, едут. И на телеге, и двое верховых. Быстро приближаются… Вот-вот будут здесь…

— Неужели Буркут? — внезапно мелькнула мысль. Но я уже успела и обидеться и разгневаться… Волнение сразу улетучилось, как жар раскаленного докрасна железа, когда его опускают в холодную воду. В это время в юрту вошла заплаканная Каракыз.

— Вставай-ка, милая моя, побыстрее! Одевайся!

Я торопливо одевалась, а байбише продолжала:

— Скачут какие-то всадники. Я думаю, это люди власти. Просто так они не приедут. Ох, Еркежан, беспокойное сейчас время. Как бы они не везли с собою беду. Боюсь, боюсь за тебя. Мы бы встретили их с почетом, как гостей, но вдруг они угрожают тебе… Не убивай, милая, несчастного отца, пожалей мать, пожалей меня. Не уезжай вместе с ними, будь благоразумной, светик. Не весели врагов, не печаль друзей. Особенно отца пожалей… А мы сами выдадим тебя замуж за того, кого ты сама назовешь…

Я оделась под причитания Каракыз и решительно сказала:

— Не плачь, не бойся, я никуда не поеду!

И байбише повторила мои слова входящему в юрту испуганному отцу:

— Не бойся! Наша Батес никуда не поедет!

— Знаешь, дитя мое, — прослезился отец, — сегодня все в твоей воле: ты можешь нас убить, можешь подарить нам жизнь!

За юртой раздался перезвон колес тарантаса и перестук лошадиных копыт. К нам вошли Буркут, Еркин и милиционер из волости. Должно быть, гнев затуманил мое сознание: я до сих пор не могу вспомнить, о чем говорили приезжие со мной и отцом. Хорошо знаю только одно. Я решительно сказала: пока вы здесь, я не вернусь в юрту. И, не владея собой, выбежала прочь, сама не знаю, как очутилась у Куба-еке. Кроме хозяина, там сидели Сакпан и Жуман. Вероятно, хитрый Жуман все уже успел разузнать и рассказал, зачем приехал Буркут в наш аул.

— А мы тут думаем: неужели ты можешь уехать, забыв о святой вере отцов и дедов?.. Как это хорошо, что ты с нами! — Сакпан совсем расстроилась. — Значит, ты не забыла… И вера не обижена, и мы довольны.

Куба-еке, бормоча: «Слава создателю», — удовлетворенно погладил бороду. Двинув бровями, он приказал Жуману:

— Разузнай быстренько, что там происходит. И предупреди их — в нашем доме их не ждут. Они переступят порог только через мой труп…

Жуман возвратился очень скоро.

Когда подвода уехала от юрты и не стало слышно конского топота и стука колес, я без сил упала на постель. Кто-то задернул полог над моей кроватью.

Не знаю, сколько прошло времени. Мои мысли были только о Буркуте. Все наши встречи — одна за другой — проходили в моей памяти так, как проходит степной дорогой большой караван. Но вот мне показалось, что наступил час, когда вдруг исчезла дорога. Узкая тропка уперлась в отвесные скалы, а за ними — пропасть. Стоит шевельнуться — и свалишься. Повернуть обратно тоже нельзя. Что же делать? «Не надо такой жизни», — зрело в моей душе. Как жить теперь? Здесь нет скалы, чтобы броситься с ее кручи, нет глубокой воды, чтобы утопиться, нет смертельного яда, не найдется и дерева, на котором можно было бы повеситься. Оставался нож — им так просто перерезать себе горло, да еще купол юрты — он вполне заменит дерево.

Чем больше я думала об этом, тем неизбежней казался печальный исход. Юрта-отау отца представлялась мне самой подходящей для этой цели. Она чаще всего пустует — отец вечно где-нибудь в пути, и дверь в отау обычно завязана только снаружи.

Огорченный и озабоченный чем-то, отец в то утро, молчаливый и хмурый, отправился верхом по своим делам. Днем я вошла в отау и увидела, что все помогает мне: вчера, в ветреную погоду, веревку от купола юрты — шанрака привязывали к полу, и теперь она, будто ожидая меня, покачивалась с готовой петлею. Был здесь и высокий стол: стоит только стать на него, накинуть петлю на шею, потом оттолкнуть стол — и конец!

Но днем могут войти люди. И я решила подождать темноты.

В эту ночь мне улыбнулась горькая моя удача: домашние легли спать в большой юрте, а едва прикрытая отау отца оставалась пустой. Скоро послышалось похрапывание. Одна я не смыкала глаз. Ветер, поднявшийся еще в сумерках, разгулялся к ночи, и кошма юрты вздрагивала и колыхалась. Ночь будто говорила мне: мало тебе темноты, так вот еще!.. Вскоре хлынул дождь, и вся степь зашумела. Мне, решившей умереть, сама природа пришла на помощь.

Я приподнялась и села на постели, вслушалась в храп домашних. В глубоком сне был и Сеил, устроившийся, как обычно, рядом со мною. Мне вдруг захотелось приласкать Сеила, понюхать его лобик. Но, чтобы не разбудить его, я не стала прощаться с братишкой… В темноте я споткнулась не то о ведро, не то о кумган, но за шумом непогоды этого никто не услышал, никто не проснулся…

Босая, с непокрытой головой, в одной рубашке, я вышла из юрты в проливной дождь, шлепая по жидкой грязи. Мне было так холодно, так хотелось скорее умереть, что я побежала в отау. Завязанная двойным узлом веревка на двери никак не поддавалась. Тугой узел, скользкий и набрякший от дождя, не слушался моих пальцев. Стараясь изо всех сил открыть дверь, я даже ободрала кожу. И когда я поняла, что руками ничего не удастся сделать, я припала ртом к запутанному узлу и вгрызлась в веревку зубами.

— Ой, что это ты здесь делаешь?

Я испуганно отпрянула от отау и хотела бежать, но Калиса узнала меня:

— Еркежан!

Я и не заметила, как бросилась к своей женге и опустила голову на ее грудь.

— Светик ты мой, что ты задумала?

Но я ничего не могла сказать в ответ. Я только дрожала от страха и холода. Калиса прижала меня к себе и накрыла широким чапаном.

Она принесла меня к себе домой, бесшумно открыла дверь и уложила на кровать. Затем закутала меня чем-то теплым, присела рядом и нежно обняла. Понемногу я начала приходить в себя.

— А где Киши-ага, где дядя Кикым?

— Он остался у свекра.

— А ты когда приехала?

— Только что. Я так и думала, что меня ожидает дурная весть: у меня в предчувствии беды дергалось веко. А под утро, когда я ночевала у старшей сестры, мне приснился дивный сон: будто мы с тобой пошли по воду к каменному колодцу… Ты заглянула в колодец и неожиданно упала туда. Когда же я с трудом опустила ведро, ты ухватилась за него, подняла голову над водой… Я же, сгибаясь под тяжестью, чувствую, что вытащить тебя не в силах… Я так громко звала на помощь, что проснулась от своего крика и разбудила всех спавших рядом… Рассказала старшей сестре и про тебя, и про этот сон. И подумала, что с тобой плохо. Тогда и решила, не медля, выезжать, не задерживаться на празднике. Вначале мы хотели на обратном пути побывать у моих родителей. Я и сестре говорила об этом. Но как только тронулись в дорогу, почувствовала, что сердце мое не на месте. Не дай бог, думаю, что-нибудь случилось с Батес. Я и говорю Кикыму — а может быть, нам ехать прямо, не сворачивая? Но Кикым твердо держится обычаев — мы же их известили вчера. Стыдно будет не заехать к людям, ожидающим нас… Тогда бери племянников, отвечала я, и поезжай один. А про меня скажешь, что снова треплет лихорадка. Калиса, мол, и в доме старшей сестры поэтому не осталась.

Я понемногу приходила в себя: дрожь прошла, сердце успокоилось. Я поведала Калисе о своем горе, но она не удивилась.

— Э-э, милая моя, это все какой-то клеветник нарочно подстроил. Ты уж поверь мне.

— Как бы клеветник ни старался, но и Буркут виноват… Разве он сможет от всего отказаться?

— А я тебе говорю: ничего плохого с Буркутом не произошло.

Кто-то подошел, зашумел у дверей, и мы притихли, притаились.

— Калиса, а, Калиса! — Я узнала голос моей матери Жании. Калиса откликнулась.

— Когда ты приехала?

— Только что.

— Случилось самое плохое, Калиса! Нет Батес! — И мать заплакала.

Но тут я не удержалась и подала голос:

— Я здесь!

— Что я слышу, Калиса? — тихо произнесла мать. — Это наяву или во сне?

— Наяву, наяву. Здесь наша Батес, здесь Еркежан!.. Иди сюда!..

И я почувствовала теплые руки матери.

— Слава тебе, аллах! — говорила она, прижимая меня к груди. — Теперь я больше не буду плакать, жеребеночек мой… Тысяча и одна благодарность богу!..

— Давно ли ты стала считать своим ребенка байбише? — пошутила Калиса.

— Будь она проклята! — отвечала мать. — Бесплодная она и есть бесплодная. Это ведь байбише разбудила меня, увидев, что Батес нет. Ей лень самой встать, даже не пошевелилась. А когда я все осмотрела кругом и вернулась в юрту — она уже похрапывала. Я, понятно, не стала ее будить и снова ушла искать Батес. Неожиданно я увидела возле твоего дома верблюда. Значит, думаю, Калиса уже дома… Вот я и зашла к тебе.

— Я говорю в шутку, — сказала Калиса, — родившая — значит, родная, а не родившая — чужая тебе… Ты за нашу Батес готова отдать душу, не то, что эта Каракыз… Любовь ее — одно притворство, ложь… Случись с нашей девочкой несчастье — она нисколько ее не пожалеет…

Мать тяжело вздохнула в ответ…

— А теперь мы от тебя ничего не скроем, — и Калиса рассказала матери обо всем, что случилось со мною. Маленький Сеил, оказывается, уже успел ей кое-что сообщить. Байбише была очень рада, что эти сплетни и альбом разлучили меня с Буркутом. Она обыскала весь дом, чтобы посмотреть снимки, но я спрятала его в такое место, о котором не знает ни одна душа.

Мать присоединилась к мнению Калисы, что все это дело рук какого-то злого сплетника. И они вдвоем посоветовали мне: если еще Буркут не уехал, то надо разыскать его и прямо спросить, что это за картинки? Ну, а как быть в том случае, если Буркут уже покинул аул?

— Батес должна его догнать, — настаивала Калиса.

— А не стыдно ли девушке догонять джигита? — усомнилась мать.

— Что же тут зазорного! — сказала Калиса. — Если они и в самом деле любят друг друга, пусть девушка ищет своего джигита!.. Или джигит ищет девушку!.. Особенно, если они хорошая пара!

— А как ты думаешь, Буркут уехал, не оглядываясь назад?

— Я скажу так: он настоящий джигит, у него твердый характер. Но как бы там ни было, от него в ближайшее время будут вести… А может быть, он и сам приедет.

Такие предположения строили и мать и Калиса. Но что они могли придумать? Как могли отомстить злому сплетнику, который попытался зажечь огонь вражды между двумя любящими, чтобы разлучить их…

«Но кто же этот подлый человек?»- задавала я себе один и тот же вопрос и не находила ответа.

В эту ночь я крепко уснула. Кто-то осторожно разбудил меня. Потолок юрты плотно затянут кошмой. В сумеречном свете я едва узнала Калису.

— Поздно уже?

— Солнце приближается к полудню. Я нарочно не открывала кошму, чтобы ты выспалась как следует. И сейчас не будила бы, но люди едут… Должно быть, волостной — Еркин!.. Ни у кого нет такой лошади и телеги. А мчатся быстро и прямо к нашему дому.

— Женеше, что если ты задернешь полог? — попросила я, чувствуя, как возвращается ко мне вчерашнее волнение.

— Значит, ты хочешь спрятаться. Зачем?

— Ну, а если мне показаться ему?

— Вот уж не знаю, — заколебалась Калиса, — Впрочем, пусть будет по-твоему, я задерну полог, Только ты одевайся и будь наготове, Надо сначала убедиться, Еркин ли это? А потом уж решать — показываться или нет, Слышишь, телега приближается,, Пойду сниму кошму и встречу приезжих,,

Калиса сдернула кошму, и яркие солнечные лучи отвесно упали сквозь решетчатые перегородки, От волнения я не находила себе места, Еркин один или вместе с ним и Буркут? — думала я, — Зачем они приехали?

Телега уже подкатила к юрте,

— Уа, Калиса-женгей, здорова ли ты? — узнала я громкий и сильный голос Еркина, У аульных женщин принято отвечать на мужские приветствия вполголоса, шепотом, Калиса, видимо, придерживалась этого обычая, потому что я не услышала, как она поздоровалась,

— Ты только сейчас открыла кошму? — безобидно подтрунивал Еркин,

— Хотелось подольше поспать,,- отвечала Калиса, — я только на рассвете вернулась из поездки,,

— Мы слышали, что ты отправилась в путь, И очень огорчились,, Особенно Буркут,

У меня учащенно забилось сердце, Я прислушалась: а вдруг и он здесь!

— Давайте об остальном поговорим дома, — предложила Калиса, Судя по шагам, гостей было двое или трое,

Кто же остальные? Может быть, среди них Буркут? — с надеждой я выглянула из-за занавески, Но его здесь не было! Неужели уехал? От этой мысли у меня так закружилась голова, что я едва добралась до кровати,

— Кто там за пологом вздыхает, — пошутил Еркин, удобно устроившись на торе — почетном месте, — уж не Кикым ли лежит за ним?

— А что ему до самого обеда лежать за пологом? — в тон Еркину отвечала Калиса. — Разве он недавно женился?

— Так кто же там?

— Так просто, дети!..

— Ну, Калиса! Мы очень торопимся… У тебя есть кумыс? Отведаем его и поедем.

— А зачем так торопиться?

— Есть одно срочное дело, надо побывать в аулах. Я бы к тебе и не заехал, если бы не одно обстоятельство.

— Наступит ли для вас день, когда вы перестанете торопиться? — обиделась Калиса. — Ведь не произошло ничего такого, что надо так погонять лошадь?.. Не в обиду будь сказано, найдутся и другие средства прижать баев пуще прежнего. Все равно, они от вас никуда не денутся. Прижмете их на часок позднее. Вот этот самый часок и побудете у меня. Ты, Еркин, так давно не был в этом доме. У меня припасено немного вяленого мяса, сладкого, как изюм. Я это мясо приберегла на тот случай, если ты приедешь нежданнонегаданно. Пот не просохнет на ваших лошадях, а оно уже сварится. Вот только не обижайтесь, — за вкус кумыса не ручаюсь. Я ведь была в отъезде. И это кумыс из другого дома. Там его делают не по-моему. Я лучше приготовлю темно-красный чай. Ароматный, крепкий. Он будет переливаться красками, как мех драгоценной лисы!

— Кто спорит, ты угостишь хорошим обедом, — отвечал Еркин. — Чай в этом доме не уступит мясу у другого хозяина. Но правда и то, что дело у меня срочное. Придется, наверное, повременить с угощением… Как-нибудь, до следующего приезда…

— Не бывать этому. Я велю джигитам распрягать твоих лошадей — и все. Ты же не будешь со мной драться. Говорите, что хотите, а пока не отведаете угощения, сбереженного для почетных гостей, я никуда вас не отпущу.

— Черт возьми, трудно с тобой получается, — вздохнул Еркин.

— Нам ничего не остается делать, как послушаться, — первым сдался один из спутников Еркина, — у женге характер твердый. Ой, как плохо будет, если мы, отказавшись от пищи, отведаем ее палки. Давайте лучше останемся.

— Только ненадолго, ненадолго! — отвечал Еркин.

— Сказала же я — на какой-нибудь час. Может быть, управлюсь и быстрее.

— Ну, джигиты, торопитесь, распрягайте лошадей и, как они немного просохнут, пустите попастись!..

— Слышала ты или нет, — приглушенным голосом сказал Еркин, — младшая сестра твоего мужа испортила все дело! Она плюнула в лицо джигиту, которого, как говорила, любила с детства. Она сделала так, что он, наверно, никогда не вернется к ней.

— А где он?

— Уехал…

Да, я была зла на Буркута, я поверила фотоальбому и все-таки я любила его. Значит, он уехал и ничего уже нельзя поправить. Я уткнулась в подушку и опять расплакалась. Мои всхлипывания услышали и Калиса и Еркин.

— Просто… один… больной ребенок, — сбивчиво, но с деланным равнодушием отвечала Калиса. — Так куда же уехал Буркут?

— Как куда?.. Учиться!! И что ты только задаешь такие вопросы. Есть у русских пословица: «Насильно мил не будешь». Что он сделает, если любимая девушка сама разорвала с ним… Здесь милиция не поможет… Он потерял надежду. Не верит ей. А ждать ему дольше — нельзя!

— Уехал и ничего не сказал?

— Он оставил мне письмецо. Просил передать, если мне случится быть в этом ауле. Письмецо для своей девушки. Но о чем там говорится, не знаю. Ради этого письмеца я и свернул с прямой дороги и вот теперь сижу у тебя.

— Еркежан! — радостно позвала меня Калиса.

— Ау! — откликнулась я…

— Иди скорее сюда, не бойся никого!

Когда я вышла из своего укрытия, Еркин пристально и зло посмотрел на меня: «Вот кто, оказывается, этот больной ребенок…»

— Ты ей и передай письмо, — показала на меня Калиса.

Человек может лишиться рассудка, когда сбывается несбыточное. По этой ли, по другой ли причине, но я без всякого смущения решительно подошла к Еркину. Он вытащил письмо из-за пазухи и протянул мне. А я, словно опасаясь, что он раздумает, выхватила конверт из его рук. Такое мое поведение, вероятно, показалось Калисе неприличным. И она, сердито взглянув на меня, незаметно от Еркина в знак удивления и осуждения провела указательным пальцем по левой щеке.

Я хотела уйти в свое укрытие, за полог, чтобы прочитать письмо.

— Ты хочешь спрятаться от меня и Еркина? За кого же ты нас принимаешь? В письме-то не будет неприличной ругани. А все остальное, что бы он там ни написал, ты можешь прочитать нам вслух!

С этими словами Калиса раздвинула полог, я остановилась в растерянности, в юрте не было места, куда бы я еще могла спрятаться.

— Читай же! — потребовала Калиса.

— Сделай так, милая, — мягко присоединился к ней Еркин, — сначала про себя быстренько просмотри, и когда убедишься, что его можно слушать без стыда, читай вслух!

Я вскрыла конверт и пробежала исписанный с двух сторон листок бумаги. Мне стало ясно, что в письме Буркута не было ничего такого, что надо бы прятать от людей, а особенно от дружелюбных Калисы и Еркина. Но у меня не хватило сил прочесть письмо. Я расплакалась бы в самом начале — слезы уже вот-вот готовы были пролиться. Я собрала все остатки своих силенок и, возвращая письмо Еркину, едва-едва смогла вымолвить:

— Агатай, прочитайте вы сами!..

Слова письма, прочитанного вслух Еркином, были приблизительно такими:

— Знала бы я, что такое может случиться! — и Калиса расплакалась.

— Погоди, женгей, дай дочитать, — с укоризной покачал головой Еркин и продолжал чтение:

Эти два слова — «твой Бокен», казалось, возвращали мне счастье, уходившее, как я думала, навсегда… Мертвая, я снова ожила, потухшая, снова загорелась. Рассеялись тучи, нависшие над небом моей жизни, взошло солнце и, как говорил Буркут, все мои цветы снова расцвели, как в сияющее лето…

Калиса разделяла мою радость. Она женским своим чутьем сообразила, что Еркин больше чем кто-нибудь может помочь, поэтому и обратилась к нему:

— Дорогой мой! Они страдают попусту. Их раздоры напоминают прыщи на обветренном лице. Они про-

ходят после первого заговора баксы. Стоит Буркуту и Батес встретиться лицом к лицу и они сразу поймут друг друга. Что же можно сделать для этой встречи?

— И я немало думал над этим, женгей. Но каждый любит того, кого хочет…В любовь никто не должен вмешиваться.

— Это правда, — отвечала Калиса, — разве кто-нибудь в силах связать сердца двух людей. Но ведь многие сердца стремятся соединиться и не могут… И расходятся в разные стороны вопреки своему желанию… Разве это не те самые влюбленные, которых обычно называют несчастными. И есть люди, помешавшие им слиться. И есть люди, которые могут помочь их единению. Верно я говорю?

— Верно, женгей! — Еркин даже засмеялся от удовольствия, — вы иной раз говорите красноречиво, как акын…

Калисе почудилась насмешка в словах Еркина:

— Мы не собираемся здесь состязаться в красноречии, мой дорогой. Я думаю о другом. Надо узнать, кто разлучил наших двух молодых, ведь они по-настоящему любят друг друга… — И тут Калиса рассказала про альбом со снимками.

— Вот какое дело! — задумался Еркин.

Калиса предложила вызвать Буркута в аул, но Еркин не согласился.

— Что же все-таки делать?

Калиса внимательно смотрела на Ержанова, а он в свою очередь на меня:

— По-моему, после всего случившегося девушке не надо оставаться в ауле. Ей надо ехать учиться.

Вот этот совет и мне понравился. Только я не знала куда. В Оренбург вслед за Буркутом нельзя. Выход нашел тот же Еркин:

— Тебе надо ехать вначале в Красную юрту. Там сейчас и волостные учреждения.

— Красная юрта? А что это такое?

— Ты встречала Красный караван Алибия Джан-гильдина? Он проезжал в прошлом году по этим местам…

— Видела… Караван был несколько дней и в нашем ауле… Он и голодающим помогал зерном и мясом, и детей-сирот устраивал учиться, и батраков избавлял от байской кабалы. Помню, в караване была даже лавка с товарами — их продавали нуждающимся… И артисты выступали и докладчики… Рассказывали о Советской власти, разъясняли ее постановления…

— Так вот, Калиса, Красная юрта, о которой мы сейчас говорим, служит той же цели, что и Красный караван, — объяснил Еркин. — Есть, конечно, и разница. Сейчас никто не голодает, поэтому в юрте нет и продовольствия. В аулах появились товары, и юрта не ведет торговли. А все остальное, как в Красном караване. Руководитель юрты — женщина, Асия Бектасова.

— Женщина?! — недоверчиво и восхищенно воскликнули мы в один голос с Калисой.

— Да, женщина! — подтвердил Еркин. — Из казахских женщин, знавших вчера только свою поденщину в хозяйстве, сейчас выходят и те, кто принимает участие в государственной работе. Асия, правда, не из аула — она дочь казалинского рабочего. В детстве она немного училась русской грамоте. Нелегкая у нее была жизнь, но выросла она красивой и стройной девушкой. Один бай польстился на ее красоту и уже хотел сделать своей младшей женой — токал. Так бы оно и случилось, но в это время произошла революция. У девушки на многое открылись глаза. Она примкнула к красным и помогала устанавливать Советскую власть на родной земле. А когда Советская власть победила, она поехала в Ташкент и поступила на годичные курсы. Там ей помогли изучить новые советские законы, и она работала следователем, а потом и судьей. Недавно стала членом коллегии Верховного суда Казахстана. Оттуда ее и послали руководить Красными юртами…

Калиса и я ушам своим не верили… Так поразило нас то, что простые казахские женщины становятся государственными деятелями.

А Еркин между тем продолжал:

— Красная юрта уже работает. И смело борется за освобождение женщин. В Красную юрту сыплются жалобы от девушек, проданных за калым, от женщин, насильно выданных замуж за нелюбимых, от младших жен — токал. В Красную юрту вызываются отцы и мужья, и жалобщицы получают свободу.

— И хозяева отпускают девушек и молодух? — недоверчиво спросила Калиса.

— Дай им волю, конечно, не отпустят. Но они не сильнее закона. Начинают упорствовать, тогда женщинам на помощь высылают милицию.

— Да разве на всех высылают милиционеров?

— Милиции хватает. В Сарыкопе теперь штаб милиции. Начальник — Найзабек Самарканов. У него около сорока милиционеров. Неужели этого мало?

Калиса решила, что сорок милиционеров — вполне надежная защита для всех окрестных женщин.

— Однако мы отвлеклись от разговора, — сказал Еркин, — пора вернуться к главному, — как мы поможем Батес уехать на учебу?..

— Эх, если бы отпустили отец с матерью, — тяжело вздохнула Калиса.

— Было б это только в их власти, понятно, не отпустили бы, — рассуждал Еркин. — Но теперь, если у девушки хватит ума, по-моему, ей нет нужды отпрашиваться у отца и матери. Надо откровенно все сказать. Нехорошо получилось, что пошла молва о ее встречах с Буркутом. И теперь, когда этой молвы ничем не заглушить, зачем ей отсиживаться дома?

— Конечно, веселого в этом мало! — Мне показалось, что даже Калиса хочет меня уколоть. — Нельзя Батес оставаться дома — она будет для всех бельмом на глазу. Уж куда лучше ей уехать… И еще я хочу сказать: если мы начали открывать секреты, то давайте обо всем договоримся сразу.

И Калиса рассказала Еркину о том, что произошло со мной прошлой ночью.

— Теперь, когда есть письмо Буркута, можно не умирать! — И Еркин взмахнул конвертом, который он так и не выпускал из рук.

— По-моему, правильно! — согласилась Калиса.

— Так вот, — посоветовал Еркин. — Поезжай учиться. Ученье раскроет твои глаза, поможет правильно жить, а в любви тебе все подскажет сердце. Ну как? Решилась?

— Я думаю, она решилась, — опередила меня Калиса.

— Тогда нужно написать заявление в Красную юрту, — настаивал Еркин.

— Вот мы сейчас говорили о милиции, — заметила Калиса, — и не зря говорили. Отец и Каракыз, особенно Каракыз, тебя легко не отпустят. Будут не только скандалы и ругань. Дело может дойти и до драки. Ты выдержишь все это?

— Выдержу, — ответила я.

— Не дрогнешь, не откажешься от своего слова? — переспросила Калиса.

— Не дрогну, не откажусь!

— Ну, тогда пиши заявление, милая, — и Еркин поднялся.

— А ты разве не поможешь ей писать? — остановила его Калиса.

— А что помогать? Пусть пишет так, как может…

И Еркин вышел, забыв о предложенном угощенье, о вяленом мясе и крепком чае, переливающемся всеми красками, как мех лисицы.

Калиса все еще продолжала сомневаться в моей твердости, но я убедила ее, что решение принято.

— Что ж, тогда я тебе пожелаю счастливого пути!..

По казахскому обычаю я должна была ответить Калисе: «Да будет так!» Но я не произнесла этих слов. Да и зачем произносить их вслух. Пусть я решилась уехать из родного аула, но кто может сказать — будет ли удачным мой путь?

Преодолевая сомнения, гнездившиеся в душе, я принялась писать заявление. Скромный листик бумаги! Он должен был повести меня в неизвестность!

Понимая, что происходит со мной, прослезившаяся Калиса вышла из юрты.

ДОБРЫЕ МОИ НАСТАВНИКИ

Старинные слова: «Счастье улетает оттуда, где гнездится раздор», — и на этот раз оказались правильными. Мрачно стало в нашем доме. Байбише Каракыз, и раньше отличавшаяся суровым, неуживчивым нравом, шипела змеей на всех домочадцев. Она придиралась без причин и ссорилась с кем попало. Моя мать, расставшаяся в последние годы с робостью и нередко повышавшая голос, снова стала молчаливой. И когда байбише зло покрикивала на нее и даже задевала тяжелой своей рукой, мать оставалась равнодушной, словно глухонемая, так мои беды расстроили ее. И, должно быть, она уже слышала от Калисы, что я решила уехать. Как бы там ни было, но она сникла, ослабела. Случалось, мы оставались наедине, и тогда ее глаза не просыхали от слез. Отец, весною обычно находившийся дома, теперь закрывал глаза на то, что происходит в семье, и постоянно искал повод куда-нибудь уехать. Чаще всего он ссылался на необходимость проведать брата Коныр-кожу, который попал в заключение, обвиненный в каких-то темных религиозных делах. Отец, наверное, узнал, как я задумала повеситься в отау; не остались, вероятно, для него тайной и другие мои секреты и мое решение ехать учиться. На следующий день, после того как Еркин увез мое заявление, отец заехал домой и, даже не переночевав, отправился в путь снова. Обычно перед дорогой он меня ласкал, нюхал мой лоб, но на этот раз он даже не взглянул на свою дочь.

В прежние дни, когда у нас не было разлада, в нашем доме не переводились гости — и свои аульчане и из других дальних аулов. А теперь их словно ветром сдуло, и даже соседи обходили наш дом, будто зараженный оспой.

В прежние дни все у нас дома находили какие-то дела, перебрасывались шутками и раньше полуночи обычно не ложились спать. А теперь стало тихо, невесело и уже в сумерки каждый из нас заваливался в постель. Правильно говорят — у джута семь братьев. Может быть, у страха глаза велики, но я очень хорошо помню, что никогда в нашем ауле так не выли собаки, так не беспокоился скот, как в эти дни. От тревожного сна, от тяжелых дум все мои близкие ходили вялыми, сонными, раздражительными. И мой родной дом, который мне казался раньше сказочным и милым, как золотая колыбель, теперь походил на могилу, откуда я торопилась как можно скорее уйти.

И однажды в сумерки, когда мы, без ужина и не зажигая лампы, легли в свои постели, аульные собаки подняли особенно неистовый лай. «Что они так разлаялись», — подумала я и напряженно прислушалась. Сквозь лай услышала топот коней, мчащихся в нашу сторону. Сердце мое дрогнуло: неужели за мной.

Каракыз тоже прислушивалась к конскому топоту. Когда всадники приблизились к аулу, она приподнялась и испуганно произнесла:

— Алла, кто бы это мог быть?!

Встревожилась и мать, лежавшая как всегда у порога. Не сказав ни слова, она прошла в тот угол юрты, где на решетке-кереге висел фонарь «летучая мышь», и зажгла его. Нам всем хорошо было слышно, как перед нашей юртой в кольце заливающихся лаем собак, остановилась группа всадников. Они спешились и негромко переговаривались друг с другом. В предчувствии тревожных известий Каракыз крепко прижала меня к своей груди. Ее жесткие руки с такой силой обхватили меня, что все мои косточки, казалось, захрустели и все перевернулось внутри. У меня перехватило дыхание от таких объятий.

— Ой, Каракыз, так умереть можно! — взмолилась я.

В освещенную юрту разом вошло человек десять.

Среди них я узнала начальника штаба районной милиции Найзабека Самарканова, младшего милиционера Нурбека Касымова и председателя волостного союза бедноты Сактагана Сагымбаева; остальные мне были незнакомы.

— Байбише, одевайте ребенка! — почти приказал Найзабек Каракыз.

— Какого ребенка? — Каракыз даже не пошевелилась.

— Девушку, которую ты сейчас обнимаешь.

— Зачем я это буду делать?

— Она поедет вместе с нами в Красную юрту.

— Да я и знать не знаю, что такое ваша Красная юрта!

— Там женщины-казашки получают свободу! — с гордостью объяснил Сактаган.

— Какое дело моему ребенку до всего этого?

— Ее вызывают учиться, — отвечал милиционер Нурбек.

— Ойбой, как будто может быть закон, заставляющий учиться, — упорствовала Каракыз.

— Оставьте разговоры, — сурово проговорил Найзабек, — мы приехали по поручению своего большого учреждения. И кроме того, у нас есть заявление твоей дочери. Там ясно сказано, что она хочет учиться.

— Разве ты что-нибудь писала, Боташ? — спросила у меня байбише.

Я ничего не сказала в ответ.

— Молчание не означает «нет», — произнес Найзабек. — Да и как она может отрицать? Заявление, написанное ею собственноручно, в моем кармане.

— Пусть будет так! — отвечала Каракыз. — Пусть написано, а я все равно не отпущу.

— Это почему же?

— Она моя!.. Отца нет дома. Приедет он завтра или послезавтра, сам отвезет ее, куда она захочет. Я не могу доверить своего ребенка людям, проклятым небом… Рыскают по степи, налетают на аулы…

В юрту вошли соседи, начали было шуметь, поддерживая байбише.

— Замолчите! — крикнул Сактаган, — вы что же, хотите победить власть? Да разве у вас хватит силы идти против закона? И что вы только всполошились? Не на смерть отправляется она, ей никто не желает плохого. Батес повезут в Красную юрту, и зачем вам сопротивляться?

— Как же не сопротивляться? — подал свой голос маленький Киши-ага.

— Не вмешивайся! — И дородная Калиса схватила своего бедного коротышку за плечи и выволокла вон.

— Все равно не отдам! — сжимала меня в своих руках Каракыз.

— Не отдашь? — Тогда Нурбек настойчиво потянул меня к себе. — Пусти, говорю!

Но не так-то легко было разомкнуть крепкие руки байбише. Я даже вскрикнула от боли. И тут на выручку мне пришла мама. Она выругала Каракыз и цепко схватила ее за локти. Но грузная байбише не поддавалась, как врытый в землю камень. Раздосадованная мать бросилась к сундучку для продовольствия — кебеже и взяла острый длинный нож:

— Я сейчас разрежу твои руки.

Угроза подействовала. Каракыз выпустила меня и я, едва сделав первый шаг, упала. Нурбек помог мне подняться. А байбише, скорее всего притворяясь, тяжело дыша, рухнула на постель и закатила глаза, как потерявшая сознание. Какие-то аульные старушки стали растирать ей голову.

— Упрямство не приносит пользы, — Калиса решительно подошла ко мне, расталкивая глазеющих. — Пора одевать нашу Батес.

Она знала, где я сложила одежду, приготовленную на дорогу, и помогла мне одеться, как ребенку. Я изнемогала от волнения и не прекословила ей.

— Ну вот, все готово, — Калиса взглянула на меня.

— Значит, время ехать! — обратился Найзабек ко мне и своим спутникам.

Все направились к выходу. И я, опираясь на Нурбека, тоже покинула родную юрту.

— Тебе, Батес, придется ехать верхом, лошадь для тебя оседлана, а тарантаса мы никак не могли найти, — словно извинялся Найзабек.

Калиса собралась заголосить на прощанье, как положено по обычаю, но ее оборвала мать.

— Молчи, пожалуйста, не вздумай завыть, а то еще накличешь беду на девочку! Она ведь едет в желанную дорогу. А тебе, светик, счастливого пути. — И, целуя меня в лоб, она добавила:- Захочет Калиса, мы тебя проводим вместе, а нет — я выйду одна…

— Н-н-нет, я… я… никуда не пойду! — сквозь слезы пробормотала Калиса.

— Почему же?

— Я так надеялась увидеть на лице Батес счастье… — быстро, с придыханием заговорила Калиса. — И вот надежда исчезает, туман вокруг, черный туман…

Калиса совсем задыхалась… Кто-то ее поддерживал за руки, кто-то успокаивал… Надо было уезжать.

Не помню, как я села на лошадь. Смутно расслышала я возглас: «Ну, поехали!» Кажется, один из моих спутников взял в руки повод, кажется, еще кто-то полуобнял меня, чтобы я прочнее сидела в седле.

Есть у нас обычай… Когда человеку не по себе, когда он теряет сознание, его лицо обрызгивают водой. И заболевшему сразу становится лучше. Я ехала в полузабытьи и свалилась бы с седла, если бы меня не поддерживали. И тут родная степь, природа пожалели меня. Прохладные капли мимолетного дождя обрызгали мое лицо, и я очень скоро почувствовала себя освеженной, отдохнувшей, пробужденной после глубокого сна. Ко мне возвратились силы, и я отвела руку поддерживающего меня спутника. Я прочно почувствовала себя в седле и сама взяла повод.

Но спутник мой не уступал.

— Отпусти! — настойчиво повторяла я, дергая повод.

— Да отпусти же ты, — молвил всадник слева.

— А что если она сбежит?

— Пусть бежит, если хочет, — мы ведь не насильно везем ее. Что мы будем держать за повод ее лошадь? Сама подала заявление, пусть сама и едет. А если отказывается от своих слов, может возвращаться домой хоть сейчас!

Я подобрала поводья, прямо уселась в седле и спросила у своих спутников:

— Почему вы не дали мне камчу?

— Да, получилось неудобно, — и тот, кто недавно поддерживал меня, протянул свою камчу. Глаза мои уже привыкли к темноте, и я узнала Нурбека. По левую сторону ехал Найзабек.

— А кто же впереди? — произнесла я вслух.

— Это я — Сактаган, — отвечал мне наш волостной.

Лошадь послушно шла по утрамбованной легким дождем дороге. И я стала замечать необыкновенную красоту этой ночи в Тургайской степи. Южная сторона неба была чистой, звездной. Ее оттеняли тонкие перистые облака, словно украшенные по краям полупрозрачной кисеей. А север был в черных тучах. Там время от времени взмахами алой камчи вспыхивали быстрые молнии. В проеме туч, к западу, плыл белый лунный полукруг, отточенный и яркий… Чудных степных запахов была полна ночь. Кажется, травы и цветы отдавали весь свой аромат свежему воздуху. И глубоко вдохнув этот настой, не хотелось выдыхать его обратно.

Четыре всадника, степь без конца и края, ночь…

Будто желая схватить нас и унести, сверху стремительно налетает сова и с такой же быстротой уносится в сторону.

Будто желая сказать: кто вы такие, кто вы такие? совсем близко над нами пролетают утки-песчаники.

Будто желая подать сигнал, что и в безлюдной степи есть жизнь, где-то рядом просвистят птицы-табунщики.

Порою, когда мы проезжаем низиной, где бьют родники или сохранилась старица безвестной речушки, прямо над головой жалобно покрикивают чибисы. Они, наверное, опасаются, что мы раздавим их птенцов, и кружат над нами до тех пор, пока их гнездовья не останутся далеко позади.

Иногда доносится далекое конское ржанье, собачий лай, а то послышится и волчий вой — верный признак того, что поблизости аулов нет.

Но нет вокруг никаких примет, чтобы определить — где же мы сейчас находимся.

Мы долго ехали молча…

— Скучно что-то, мой друг! — обратился Найзабек к Нурбеку. — Может, «Майру» споешь, поднимешь настроение?

— Спеть-то можно… Но кто-нибудь услышит и подумает: что за чудак горланит темной ночью в степи?

— Спой! В этом краю тебя никто не услышит. Тут и аулов нет. А если и повстречаются путники, — они сразу узнают тебя по «Майре».

— Не упрямься, дорогой! — поддержал Найзабека Сактаган.

— Ну хорошо. Только пусть и Батес подтягивает! — согласился Нурбек.

— Это уж ее воля!

— Тогда начнем? — И Нурбек пришпорил лошадь, приближаясь ко мне…

— Пойте вы сами!

Я совсем не хотела петь с Нурбеком и мне даже не нравилось, что он ехал рядом со мной. А он продолжал, не замечая этого:

— Я знаю, Батес, твой голос. Помнишь, прошлым летом, когда молодежь качалась на качелях, ты заливалась всю ночь напролет. Ты чудесно пела. Не будем молчать, поднимем настроение!

— Поднимай, если хочешь, сам! — резко ответила я.

— Не приставай к девушке! Понимать должен. Пой один! — вступился за меня Сактаган.

Нурбек выводил песни тонким красивым голосом. Самозабвенно распевая, он ускакал вперед. А я неприметно для других неожиданно расплакалась. Почему? Сейчас расскажу.

Прошлой зимой Нурбек по каким-то своим делам приезжал к нам в аул. Через день он хотел уже возвращаться, но его песни так заворожили всех земляков, в особенности «Майра», что его наперебой приглашали в гости, и он задержался на неделю. Нурбека так хвалили за исполнение песен, что и я, не желая отстать от других, тоже хотела его послушать. Но, увы, мне тогда не посчастливилось…

И виной всему была байбише Каракыз. Удивительный человек! До сих пор я ее не могу понять до конца… Может быть, она себя вела так потому, что кичилась своим родовитым происхождением или ролью старшей жены известного кожи; может быть, и потому, что ей казалось неприличным легкомыслие в почтенном возрасте; но скорее всего она была тяжела на подъем по своему характеру. Так или иначе, но я не видела, чтобы у нее поднималось настроение от песен. Наоборот, в своем присутствии она никому не позволяла играть на домбре и петь. А если ей и доводилось попасть туда, где играли и пели, она после недолгой беседы обычно уходила домой. Еще в те дни, когда я была Еркежаном, меня увлекала домбра. Однако Каракыз ругала меня: не смей зазывать в дом шайтана, не показывай мне больше такую погремушку. Наконец она разломала домбру на части и швырнула в огонь. А я бы, наверное, могла стать хорошей домбристкой и певицей. Я легко усваивала мелодии, и у меня был довольно сильный голос. Но байбише Каракыз, ставшая мне мачехой при живой матери, решительно воспротивилась этому: «Ты потомок святого! Во всем твоем роду не было таких нечестивцев. Они уважали дух умерших предков и не оскверняли уста, произносящие молитвы. Песни — это слова шайтана. Говорят, когда наступит конец света, злые духи загонят грешников в ад и заставят их распевать песни. Ты брось эти забавы!»

Так стращала меня Каракыз. И я лишь совсем недавно, нарушая запрет байбише, на качелях и девичьих полянках присоединялась к девушкам и джигитам и пела вместе со всеми.

Но, продолжая меня оберегать и от молодых джигитов и от песен, она не пускала меня в гости, если там пел Нурбек и куда меня вместе с Калисой так настойчиво приглашали. Аульные джигиты приходили к Каракыз на поклон, уговаривали ее оказать гостеприимство Нурбеку, но она оставалась непреклонной и только кричала:

— Не морочьте мне голову!

Вот так и случилось… Зимой, когда Нурбек неделю гостил в нашем ауле, я не услышала ни одной его песни. А теперь в моих ушах звенит протяжный напев «Майры». Песня и в самом деле была чудесной. Но почему же я все-таки расплакалась?

Байбише Каракыз! Не только плохое, но и много хорошего связано с ней в моей жизни. Она меня охраняла в ауле, как чибис своего птенца. Она была у моей колыбели и в день моего рождения и, должно быть, первой после родной матери поцеловала меня в лоб. До сегодняшней ночи она была рядом со мной. Пусть у нее тяжелый характер, пусть она несправедливо строга, но разве много худого видела я от нее? Она ведь растила меня, не выпуская из своих ладоней. А как же я отблагодарила ее, что я ей сказала сегодня?

Да, я плакала, думая о Каракыз и о своей родной матери. Когда Каракыз крепко держала меня в своих руках, испугавшись милиционеров, мать набросилась на нее с ножом. Значит, Каракыз меня пожалела, а мать — нет? И я вспомнила сказки, рассказанные мне Каракыз.

У одного кочевника-скотовода потерялся верблюжонок. Другой скотовод нашел его и подпустил сосунка к своей верблюдице. Настоящий владелец узнал об этом и стал требовать верблюжонка обратно. «Нет, я не отдам. Это детеныш моей верблюдицы», — сказал ему человек, присвоивший сосунка. Тогда оба отправились к бию, чтобы он их рассудил.

— Приведите верблюдиц, — сказал бий, — и на их глазах сделайте верблюжонку метку раскаленным железом.

Когда верблюжонка начали метить и он поднял рев, настоящая мать кинулась к нему, а другая верблюдица стояла, выпучив глаза.

— Вот теперь нам все ясно, — сказал бий.

У одних родителей потерялся ребенок. Его нашли бездетные муж и жена и стали воспитывать как своего. Настоящие отец с матерью отыскали ребенка, но усыновившие отказывались отдать.

Обе стороны пришли на суд к бию.

Тогда бий поднял меч и сказал спорящим матерям:

— Сейчас я его разделю пополам.

Мачеха согласилась на такой дележ, а родная мать сказала:

— Лучше пусть он будет у чужих, но живой…

…Так я вспоминала сказки байбише, а потом с волнением представила единственного братишку Сеила. Он, не расстававшийся со мной с колыбели, и в эту ночь был рядом со мной. Когда я с милиционерами выходила из юрты, Сеил в одной рубашонке неподвижно сидел на постели. Ни дать ни взять суслик, застывший перед своей норкой и вот-вот готовый юркнуть в нее. Почему он не заплакал, когда меня уводили из дому? Почему он не бросился ко мне? Может быть, потом, напуганный случившимся, он убежал в степь? Что он поделывает сейчас?

На меня нахлынули мысли о моем отце. Нет, не может он думать так, как говорят казахи: дочь — это враг. Ведь он меня любит по-своему. А я своим уходом укорачиваю срок его жизни, толкаю в могилу…

Тут я не выдержала и расплакалась навзрыд… Умолкла песня Нурбека.

— Что же это такое, Батес? — отрывисто проговорил Найзабек. А я рыдала пуще прежнего.

— Ну что случилось с тобой? — продолжал он меня уговаривать. — Перестань ты наконец плакать. Разве тебя увозят насильно? Разве не ты сама решилась на это путешествие? Ведь это дорога счастья. Тебя ждет впереди двойное добро: ты будешь учиться и соединишь свою жизнь с любимым человеком. Вместо того чтобы лить слезы, ты лучше порадуйся тому, что Советская власть тебе, казахской девушке, открыла путь и к любимому и к ученью. Ведь девушку еще недавно продавали за скот… Да и теперь…

— Дом вспоминает, домашних, — вздохнул Сактаган. — Что же удивительного в том, что она, не выезжавшая раньше одна, сейчас оробела и почувствовала себя одинокой!..

— Пустое ты говоришь, Саке, — раздраженно ответил Нурбек, — ее поддержать надо, а не расстраивать. У нее и без тебя тяжело на душе!

И, уже обращаясь ко мне, добавил:

— Оставь свои слезы, Батес. Ты отправилась в хороший путь, зачем следовать плохим обычаям?

— А что в этом плохого? — возразил Найзабек. — Не только девушки, но и джигиты порой проливают слезы, расставаясь с родным аулом.

— Ты прав! — откликнулся Нурбек. — Я сам наревелся, выезжая первый раз в Оренбург. Но это дело прошлое. А теперь нам надо подбодрить Батес. С песней у нас ничего не вышло. Попробуем другой способ. Вспоминаю, когда Батес называли Еркежаном и она носила одежду мальчика, ей часто приходилось участвовать в скачках. Рассказывали мне, в одной байге она обогнала всех и первой прискакала к столбу — каракши. Давайте и мы устроим небольшую байгу!

— Только бы не спотыкались лошади в темноте, — согласился Сактаган.

— Сакан, значит, уже готов! — отозвался Найзабек. — Дадим свободу коням. Поскачем немного! Кони и родились и выросли здесь. Что им ямы и выбоины! Лишь бы в норы не попали!

— Начнем! — И Нурбек первым поскакал вперед.

Я уже почувствовала, что подо мною — выезженный резвый конь. По нетерпеливому ржанью в нем угадывался настоящий скакун. В темноте он мне казался белым.

И когда мимо промчался Нурбек, звонко крикнув — начнем! — мой скакун навострил уши и стал беспокойно прислушиваться к топоту. Неожиданно, словно его укусила собака, он отпрянул в сторону и, закусив удила, понесся вперед. Сактаган с Найзабеком тоже вступили в байгу. То ли они придержали своих коней, то ли мой скакун был легче и горячей, но я сразу оставила их далеко за собой. Обогнала я и Нурбека.

Наверное, я соскучилась по верховой езде, по байге, да и настроение у меня было отчаянное. Сперва, сжимая коленями бока лошади и слегка придерживая поводья, я не давала ей полной воли. Но потом мне захотелось испытать настоящую быстроту скакуна, я слегка хлестнула камчой по крупу. Скакун полетел птицей. Встречный ветер свистел в лицо, резал до боли глаза. Я так увлеклась, что, гикнув, еще раз ударила камчой.

— Лети, мой хороший, лети!..

Оглянувшись на полном скаку, я едва разглядела темнеющие вдалеке силуэты моих спутников.

А скакун, вероятно, не первый раз участвующий в байге, все ускорял и ускорял бег. Он уже не подчинялся моей воле. Да и руки мои были слишком слабы. Я не могла придерживать коня, закусившего удила, не могла остановить его галопа. Обычно в таких случаях всадник стремится потянуть повод в одну сторону, заворачивает коня по кривой и тогда переводит его на шаг. Я так и сделала. Но получилось, что конь с ровной степной дороги стал подыматься на какой-то холм или сопку…

И в эти же секунды я услышала крик одного из моих спутников, скакавших мне наперерез:

— Упустили. Ушла. Теперь уж не догоним!

«Неужели они решили, что я сбежала? — подумалось мне. — А что они мне сделают, если я и вправду сбегу? Но куда я тогда поеду? Домой!?.. Нет, так нельзя!..»

И я, пригнувшись к луке седла, с трудом перевела своего скакуна на рысь, а потом на шаг и спокойно подъехала к своим спутникам.

— А мы-то волновались, решили, что ты раздумала, — торопливо проговорил Нурбек.

— Брось, не произноси эти ненужные слова, — Найзабек даже рассердился на Нурбека. — Батес не сумасшедшая! Зачем она будет сворачивать со счастливой дороги, которую сама выбрала… Думаешь, она ребенок?

Они продолжали меня подбадривать, успокаивать… Вероятно с этой целью они и затеяли беседу о судьбах казахских женщин. Разговор начал Найзабек, и я долго не принимала в нем участия.

— Раньше девушку увозил только жених, уплативший за нее калым. Не правда ли, Сактаган?

— Верно!

— Даже в том случае, если отец с матерью, не отдав ее добровольно, начнут кривить душой?..

— И это верно!

— Но слышал ли ты когда-нибудь, чтобы в нашем краю девушка сама поехала разыскивать своего жениха?

— По-твоему, такого еще не случалось не только в нашем краю, но и во всей казахской степи?

— Правильно, Сактаган!

— Мы видели своими глазами, как беднотой и наемными работниками командуют байские жены.

— Ты говоришь правду, Сактаган! Ну и что же?

— А дальше ты сам мне отвечай: встречал ли ты хоть одну жену бая, которая вышла бы замуж без продажи за калым?

— Как я мог встретить то, чего не бывает у нас в народе.

— Разве не говорят казахи: не родившийся от тебя не будет и сыном тебе, не купленная тобой, не станет рабыней в доме?

— Слышал я эти слова, Сактаган.

— Тогда отвечай мне: и жена бедняка и жена бая, купленные за калым, — женщины-рабыни? Так я говорю?

— Правильно ты говоришь, тут спорить нечего…

— Не знаю, когда появился у нас, казахов, обычай калыма. Он, наверно, испокон веков переходил в наследство от отцов к детям… И только теперь, после установления Советов, появился закон, запрещающий его! Но разве калым уничтожен?

— Остался. Только иногда теперь уплачивают за жену не калым-мал, не скот, а просто деньги!

— Ну вот видишь… Подумай, что же надо сделать, чтобы и этот вид калыма уничтожить.

Вместо Найзабека на этот вопрос рьяно ответил Нурбек:

— Надо судить всех подряд!

— Нет, так делать нельзя! — оборвал его Найзабек.

— Почему же?

— А потому, дорогой, что в ауле не найдется человека, который не уплачивал бы калыма.

— Ну, а как же тогда? — недоумевал Нурбек.

— По-моему, калым будет существовать до тех пор, пока у девушек затуманено сознание. Девушки сами должны выступить против калыма, и тогда ему конец.

Сактаган согласился с Найзабеком.

— Но что же все-таки надо сделать, чтобы они скорее стали сознательными?

— Учить их надо, учить…

— Это хорошо, но сколько же времени надо ждать?

— Ты и здесь прав, Сактаган. Годы нужны. Недаром казахи говорят — болезнь входит пудами, выходит золотниками. Невежество впиталось в народ, изгнать его сразу нельзя. Радостно, что наступило доброе время! Потому и едет с нами Батес. Это ведь начало ее новой дороги.

Сактаган растрогался и пожелал мне счастливого пути.

— И я желаю ей того же, — вздохнул Найзабек, — только надо помнить: есть начало пути и есть вершина. И дороги бывают неодинаковыми. Встречаются и проселки с поворотами, буграми, впадинами. Есть и гладкие стальные пути для поездов. Они всегда ведут к цели. Но дороги жизни порой не похожи на них. Трудно заранее предвидеть, куда они тебя поведут, где ты остановишься. Тут надо бороться и знать, за что борешься.

Слова Найзабека мне так понравились, что я воскликнула:

— Какой ты умный человек, ага!

— А тебе известно, девушка, слово комплимент? — чуть насмешливо спросил меня Найзабек. Но я не знала такого слова, и он мне объяснил:

— Это когда хвалят в глаза. И не всегда заслуженно. Но я все равно тебя благодарю. Спасибо, милая! Ты хочешь знать, почему я думаю о тебе? Я служу Советской власти, я должен заботиться о людях, видеть их дела. Мне довелось в годы, когда я гонялся за басмачами, побывать в горах Памира. На их вершинах вечный снег и ледники.

…Тут я вспомнила о Памире, на уроке географии нам говорил учитель…

— Не перебивай меня, Батес. Так вот, в горах Памира старожилы рассказывали о ягнятниках-бородачах. Эти горные орлы кладут яйца прямо в снег, обдуваемый морозным ветром. Мол, выдержат они непогоду — хорошо! Не выдержат — пусть погибают. Но еще необычнее учат ягнятники-бородачи летать своих оперившихся птенцов. Они их заставляют лететь к вершинам. И если орлята падают от усталости, то, дав им немного отдохнуть, родители снова загоняют их на крутизну. Так орлы закаляют своих птенцов.

— Япырай, удивительно! — восклицали мы наперебой.

— Зачем я это говорю? — Найзабек внимательно взглянул на меня. — Ведь ты только ступила на свой жизненный путь, впереди много перевалов и подъемов.

Они не легче, чем на Памире. Если ты не закалишься на морозе и жаре, не научишься взлетать к вершинам, как орленок, трудно тебе будет достигнуть цели.

— Ну что ты так стращаешь девочку! — вмешался Сактаган.

— Ты сильно испугалась, Батес? — шутливо спросил Нурбек.

Но я совсем не испугалась. Я была благодарна Найзабеку.

— Агатай-ага, — с уважением я обратилась к нему, — я прежде иначе думала о вас. Я вас считала хозяином ружья и жестоким человеком. Удивляюсь, как вы храните в себе так много душевных и правдивых слов.

— Милая моя, ты сейчас повторила то, что о нас говорят наши враги, классовые враги, — с горечью молвил Сактаган. — Что они знают обо мне, например? Что я взыскиваю налоги и строг с баями. А о моем человеческом сердце им ничего неизвестно.

— Не жди похвалы от своих врагов, они всегда будут ругать, — отозвался Найзабек.

И Сактаган согласился с ним. А почему не участвовавший в разговоре Нурбек попросил Найзабека в двух словах посоветовать мне самое важное.

— Будь крепкой, Батес! И тогда Советская власть никому не даст тебя в обиду…

Я дала самой себе слово всегда помнить эти добрые слова.

КРАСНАЯ ЮРТА

Сколько раз мне приходилось слышать, что волостная канцелярия находится совсем близко от нашего аула, но съездить туда мне так и не удавалось. Сейчас впервые я направлялась туда.

…Этот ночной путь показался мне бесконечно длинным. Мы выехали из аула перед закатом. А сейчас приближался рассвет: кочевавшие всю ночь редкие тучи стали заволакивать небо, исчезли звезды, усилился, зашелестел в травах ветер, на смену густой темени приходили серые и мглистые краски.

Должно быть, далеко мы отъехали от аула. Хорошо мчались наши отдохнувшие скакуны. Время от времени мы неслись, как на байге. Цель приближалась с каждой минутой. Сколько верст осталось позади!

Мы поднялись на небольшое взгорье.

Окидывая взглядом сереющую степь, я никак не могла обнаружить хотя бы одной приметы, говорящей о близости аула. Где же та таинственная канцелярия, которая должна бы уже показаться? Не заблудились ли мы?..

Мне хотелось спросить об этом моих спутников, но я молчала: их уставшие лица были бледными, серыми, как этот серый степной рассвет. Зевота одолевала то одного, то другого. Я не хотела тревожить вопросами утомленных полусонных людей. Да, признаться, я и сама была измучена своими думами и тем, что последние ночи плохо спала. Усталость брала свое, слипались глаза, я начинала дремать и вот-вот могла свалиться с коня, трясущего рысцой, но вовремя встряхивалась и сгоняла сон.

Наконец в низине, на другой стороне взгорья, которым мы проезжали, открылась непонятная картина.

Сквозь туманный серый рассвет там и сям вспыхивали огоньки и темнело что-то рядом, похожее на сгустившиеся тучки. Костры? Нет, совсем не костры. Вглядевшись еще пристальнее, я заметила, что огоньков больше, чем мне показалось вначале. Я уже решилась задать вопрос спутникам. Но Найзабек словно разгадал мои мысли и опередил меня:

— Вот мы и приехали к Красной юрте. Видишь, на ней красное знамя. И на других юртах — красные флажки.

— Красная юрта! Красная юрта! — повторяла я с облегчением и надеждой.

— Да, Красная юрта. Здесь и волостные канцелярии… Только немного ниже…

…По старинным степным обычаям к аулу надо подъезжать неторопливо. Может быть, этой традиции следовал Найзабек, но всего вероятнее — он просто хотел дать отдых разгоряченным лошадям.

— Давайте поедем тише! — Он придержал своего коня, и мы перешли с рыси на шаг.

Найзабек снова стал просвещать меня.

— Милая Батес! — не спеша и покровительственно говорил он. — Не надо ничему удивляться. Пожалуйста, не думай, что канцелярия это город с улицами и высокими домами. Наша жизнь, правда, улучшается. Но казахские аулы, кочевавшие веками, еще не стали оседлыми, особенно здесь, в Тургайской степи. Если кочуют аулы, значит кочуют и учреждения. Канцелярии тоже выезжают у нас на джайляу. Но в Сарыкопе, около артели «Ушкун», весною уже начали строить большие дома. Заложен фундамент дома для всех волостных учреждений. Будет там и больница и ветеринарная лечебница, баня, клуб, библиотека.

Найзабек знал все цифры на память, помнил, что в ветеринарной лечебнице будет шесть комнат, что больница строится на пятьдесят человек, что клубный зал сразу сможет вместить сто слушателей, а в бане одновременно смогут мыться сорок мужчин и женщин.

И всякий раз, когда Найзабек называл цифру, я ахала от удивления. Ведь ничего подобного я до сих пор не видела в аулах. Найзабек, радуясь, что все это производит на меня такое большое впечатление, рисовал еще более увлекательные картины.

— Подожди, милая! Еще не то будет. «Ушкун» — это первый очаг культуры в Тургайской степи. Государство помогает желающим строить для себя кирпичные и деревянные дома, такие, как в городе. Государство дает деньги, ссуду. Слышала такое слово? Только в нынешнем году артель получила около восьмидесяти тысяч рублей.

Понятно, я ничего не слышала о ссудах, а деньги эти казались мне огромными.

Тем временем мы приблизились к Красным юртам. Редким свойством обладают земли нашего Кызбеля. Вот уж, кажется, совсем близка цель. Но до нее еще ехать да ехать… Так случилось и на этот раз. Всему виною холмы. Красные флажки то скрывались среди них, то вновь маячили перед глазами, то вдруг опять исчезали уже надолго.

— Где, агай, конец и начало холмам нашего Кызбеля? — спросила я у Найзабека.

— Вот кто знаток! — указал Найзабек на Сактагана.

— Это верно, приходилось мне ходить с землемерами, я здесь все впадины и холмы запомнил. С востока на запад возвышенность Кызбеля тянется на восемьдесят три километра и семьсот шестьдесят два метра.

Нурбек рассмеялся:

— Ну и Сака, ну и Сака!.. Ни одного метра не забыл. А ведь и в самом деле, у Сактагана немыслимая память. Он не забудет ничего, что однажды слышал или видел. Я уже не раз убеждался в этом. Вот спросите у него, какая ширина Кызбеля.

— Я отвечу. Только Нурбек, наверное, снова будет смеяться. Он ведь легкомысленный у нас. Так вот, запоминайте: сорок один километр и сто девяносто метров.

И Нурбек действительно рассмеялся:

— Значит, длина всего в два раза больше ширины?

— Ты прав, Нурбек…

— Прав-то я прав, но почему в таком случае этот Кызбель — девичий пояс, а не талия женщины?

Я сразу догадалась, почему так лукаво улыбается Нурбек. Дело в том, что он посмеивался над Сакта-ганом. Жена его была необыкновенной толстушкой, и поэтому сборщик налогов принимал на свой счет шутки Нурбека.

— Что-то я не понимаю тебя, — пробормотал он.

— Ты подумай сам, — хитро улыбнулся Нурбек, — разве можно найти женщину, чей рост был бы всего в два раза больше ее талии?

— Однако ты большой насмешник, — вмешался в разговор Найзабек, защищая своего товарища. — Но знайте, что народ никогда не дает бессмысленных названий урочищам, речкам, озерам… И разве неправда, что Кызбель, подернутый маревом в летнюю пору, напоминает издали путнику тело отдыхающей девушки?

И Нурбек, уже без всякой насмешки, кивнул головой и продолжал:

— Я побывал во многих краях, видел горы и долины, холмы и степи. Но, должно быть, потому, что я здесь родился и вырос, я не встречал уголка, который бы так притягивал мое сердце. Как она согревает, родная земля!

Я вытерла рукавом набежавшие слезы.

Мы спускались с вершины холма к низине и видели алые знамена, водруженные на войлочных юртах. Юрты, в нарушение аульных правил, были расположены не кругом, а вытянулись улицами, как принято в городах.

Неясные серые краски рассвета сменялись яркой степной зарей. Облака на восточном краю неба вспыхнули красным пламенем. И флаги на юртах, колеблемые легким утренним ветерком, казались частями большого знамени утренней зари. Знамя это подымалось все выше и выше над Красной юртой, над всей степью. Прекрасная заря занималась над землею Тургая…

… Аулов, подобных раскинувшемуся перед нами, мне еще ни разу не приходилось видеть. Обычно в казахском ауле, будь он богатый или бедный, прежде всего видишь скот. Он отдыхает или пасется, отары встречаются и в самом ауле и вокруг него. А здесь, кроме нескольких лошадей, привязанных поодаль, не было никаких признаков хозяйства.

— Не кажется ли тебе странным, Батесжан, что в окрестностях аула совсем нет скота? — угадал Найзабек мои мысли и с улыбкой взглянул мне в лицо.

— Удивляюсь и не могу понять, — не таясь, ответила я.

— Наши насмешники прозвали его «бумажным аулом». Здесь у каждой юрты выпасаются только бумаги…

— Но чем же кормятся тогда жители…

— Ездят к соседям, да и соседи из других аулов им привозят. Словом, без пищи не сидят…

— Даже собаки не встретили нас лаем, — посетовала я.

Но эти мои слова не понравились Найзабеку.

— Нашла о чем жалеть!.. Мало тебе собак, готовых тебя искусать…

Несколько минут мы ехали молча. И только когда поравнялись с первой юртой, Найзабек снова обратился ко мне:

— С приездом, милая Батес. Еркин поручил мне, чтобы я отвел тебя к нему в семью. Вчера он был в дороге. Не знаю, вернулся или нет. Но сказал, что жену предупредит. Звать ее Баршагуль. Добрая гостеприимная женщина. Грамотная. Газеты читает. Детей у нее двое… Тебе будет там хорошо. А вы, Сактаган и Нурбек, езжайте в свои юрты. Я один провожу Батес.

Верх большой серой юрты, к которой мы подъехали, был еще закрыт кошмой. Едва мы придержали поводья, как нам навстречу вышла невысокая женщина с приятным лицом. На плечи ее был наброшен просторный чапан из шелкового полотна, а голова обмотана камчатной шалью с кисточками.

— Здорова ли ты, Баршагуль, — приветствовал ее Найзабек и указал на меня, — а вот это и есть твоя сестренка Батес.

Баршагуль придержала стремя, помогая мне слезть с моего скакуна, и поцеловала меня в щеку, как свою родственницу.

— А Еркин приехал? — спросил Найзабек.

— Нет еще.

— Ну, тогда я пойду. Дети, наверное, еще не проснулись. Да и нашей Батес надо выспаться.

В правилах казахских женщин не вступать в долгие разговоры с мужчинами, кроме своего мужа. Придерживаясь обычая, Баршагуль не ответила Найзабеку и обратилась прямо ко мне:

— Идем, милая.

В юрте было сумрачно, свет едва проникал сквозь кошмы и войлок. Но я быстро свыклась с темнотой и разглядела незнакомое жилье. Направо, за приспущенной занавеской, слышалось легкое посапывание — там спали дети. На левой стороне стояла прибранная железная кровать. На низкую деревянную скамью в углу юрты были нагромождены чемоданы, несколько небогатых одеял и подушки. Почетное место — тор — было устлано кошмой, покрытой сверху простеньким ковриком. За белой чиевой перегородкой у входа хранились посуда и пища. На решетках — кереге — висело немного одежды. Очевидно, это было все имущество семьи Еркина.

— Ну, Батесжан, — сказала Баршагуль, — время совсем раннее. Отдохни, пока все не проснутся. Я постелю тебе вот на той свободной кровати и спущу занавес.

Я зашла за полог, разделась, легла, закрыла глаза, напрасно пытаясь погрузиться в сон… Передо мною мелькали обрывочные картины событий последних дней, я испуганно вздрагивала и открывала глаза, всматриваясь в полумрак. Как тихо было в этом «бумажном ауле». Ни лай собак, ни мычанье коров, ни блеянье овец не доносилось до меня. Чутко прислушиваясь к тишине, я различала только легкое детское дыханье. Я полудремала с открытыми глазами и внезапно услышала чьи-то осторожные шаги. В юрту вошел мужчина, и ему навстречу сразу же поднялась дремавшая, как и я, Баршагуль. Они стали негромко переговариваться.

— Значит, Батес приехала?

— Приехала!

— Ну, как она себя чувствует?

— Откуда я знаю как? Правда, вид у нее болезненный, бледный… Или она продрогла ночью, или огорчена…

От шепота родителей проснулись дети, которым, впрочем, было уже пора вставать.

— Аке! Аке! — защебетали они, завидя отца, и тоненькие их голоса, из которых один был, кажется, мальчишеским, сливались в один веселый ручеек. Я слышала, как приласкал своих ребятишек отец. Это был, конечно, он, Еркин. Потом кто-то зашумел за юртой, и я разобрала слова Еркина:

— Долго, однако, вы спали…

— Батес приехала на заре, — объяснила Баршагуль, — я хотела, чтобы она отдохнула и дети выспались… Да и я сегодня проснулась до рассвета…

— Тогда пора одеваться. Готовь завтрак…

Стала и я одеваться, неловко шурша платьем и стесняясь людей, которых знала еще очень мало.

Когда я вышла из-за занавески, Еркина в комнате уже не было. Баршагуль удивилась, что я не хотела подольше отдохнуть. Но еще больше удивились и даже оробели, обнаружив мое присутствие, ребятишки Еркина. Их было двое — девочка лет трех, очень похожая на мать, и четырехлетний толстенький мальчуган, напоминавший Еркина. Малыши спрятали в подоле материнского платья свои головы.

— Я не хотела тебя беспокоить, ты была очень утомлена. Поэтому я и не стала разговаривать с тобой, — начала Баршагуль. — Я ведь знаю, куда ты едешь. Буркут уже покинул наш дом. Бедный юноша с тревогой оглядывался назад. Ты нашла себе достойного джигита, дай бог тебе удачи. Агасы (так уважительно, дядей, назвала своего мужа Баршагулъ) сказал, что отправит тебя вслед за ним. Как мы боялись, что ты вдруг изменишь свое решение, не приедешь. Ты правильно сделала, Батес! Если бы еще в ауле ничего не знали… Но раз пошла худая слава, ждать больше нечего! Надо ехать, не задерживаясь…

Может быть, Еркин был занят или он нарочно задерживался, чтобы оставить нас вдвоем… Но чай был давно готов, и Баршагуль уже приглашала меня отведать угощенья:

— Мы можем и без него начать…

Баршагуль оказалась откровенной душевной женщиной, учтивой и располагающей к себе. Мы разговорились, присев у белой скатерти — дастархан, которой было прикрыто приготовленное кушанье. Баршагуль рассказала о себе. Бедняжка, она была нареченной невестой одного бая. Он хотел взять ее младшей женой — токал и уже уплатил калым. Во время восстания Амангельды бай пошел против народного вождя и погиб от пули. Тогда его младший брат, такой же бай, решил воспользоваться своим правом — калым-то был уплачен! — и запетушился вокруг Баршагуль. Но это был уже счастливый год, год установления Советской власти в Тургае. Баршагуль к тому времени познакомилась с Еркином и бежала с ним. Училась она примерно столько же, сколько я, но повидала куда больше! И она с волнением рассказывала мне, как освобождается казахская женщина.

Еркин вернулся в юрту не один. С ним пришла молодая красивая женщина, отдетая по-городскому. Когда я из вежливости поднялась с места, он по обычаю как старший родственник коснулся губами моего лба. «Меня в этом доме встречают совсем как родную», — с теплой благодарностью подумала я.

— А вот ваша старшая сестра. Зовут ее Асия Бектасова, — знакомил меня Еркин с женщиной, — она и есть хозяйка Красной юрты.

— Здравствуй, сестренка Батес, здравствуй! — Асия протянула мне руку. Мы тебя по твоему заявлению вызвали. Всем нам хочется, чтобы ты пошла по хорошему пути.

Еще один человек зашел к утреннему чаю. Я сразу узнала его, учителя моего детства Балкаша Жидебаева. Он был вместе с молодой женщиной, своей женой. Балкаш любил меня, свою первую ученицу и приветствовал так, как в школьные годы:

— А, Батесжан, здорова ли ты?

И не позволил мне подняться, потому что казахи у дастархана, по его словам, не должны здороваться за руку.

Балкаша усадили на тор — почетное место, а Жаныл, его жена, пристроилась ближе к двери, у нижнего края дастархана. Балкаш, попивая чай неторопливыми глотками, взял со скатерти мягкий баурсак, пожевал его и начал разговор:

— Бывает и так, что под старость иная кляча становится иноходцем. Многие из нас мало учились в молодости. И теперь приходится догонять упущенное. Два года назад я поступил в учительский институт в Ташкенте. Сейчас учусь уже на третьем курсе. За летние каникулы решил заработать, да и принести пользу своим землякам: около месяца здесь обучал неграмотных. Наступает время возвращаться в институт… Но, прослышав о твоем приезде и желании учиться, я нарочно задержался и решил взять тебя с собой. Ты была моей любимой ученицей, и я пообещал товарищам, Асии Бектасовой и Еркину Ержанову, во всем тебе помочь…

— Ах, как было бы хорошо поехать тебе с Балкашем, — с надеждой сказала Асия, — тебе ведь еще не знакомы дальние дороги. И вот находится попутчик. Он не случайный, не первый попавшийся человек, а учитель. Учил вас, болел за ребят душой. Балкаш нам пообещал не только довезти тебя до города. Он сам поможет тебе устроиться учиться и найдет комнату, где ты будешь жить. Правда?

— Правда, — отвечал Балкаш, — Батес моя любимая ученица, если я ей не помогу, то кому же мне помогать?.. Только хорошо бы нам выехать поскорее, не запаздывая…

Балкаш выразительно посмотрел на Еркина.

— Лошади-то у нас есть, — покачал головой Еркин, — да вот беда: Кустанай далеко, и верхом доехать туда трудновато. Особенно когда нет подходящего ночлега. А проклятую телегу разве здесь найдешь… Выход один — дождаться, когда из Сарыкопа привезут остов моей повозки. Он у меня недавно сломался, и мастер обещал быстро починить. Вот когда его доставят, можно будет отправляться в путь.

Слушая разговор Еркина, Балкаша и Асии, я подумала про себя: «Однако, они все решают без меня, даже не спрашивают меня ни о чем. А что если заупрямиться и сказать — никуда я не поеду. Что они мне сделают?..»

… После чая Асия повела меня по поселку.

В солнечном свете «бумажный аул» выглядел не так празднично. Я насчитала двенадцать юрт. Они располагались так, что составляли как бы два аула, один поменьше, другой побольше. Флаги были только на ближних юртах. Большое знамя алело на самой праздничной юрте. И вход у нее был украшен широкими полосами красной материи с написанными на них лозунгами. К ней и направлялись мы с Асией.

— Да, можно сказать, здесь два аула, — объяснила мне она. — В одном ауле, что побольше, волостные канцелярии, другой аул — аул нашей Красной юрты.

— И сколько же юрт у вас в ауле?

— У нас — шесть. Большая белая кибитка со знаменем — это и есть Красная юрта. В ней до обеда занимаются девушки. Они обучаются грамоте. Их уже без малого сорок человек. А после обеда там начинается суд. Вон в той юрте из белой кошмы живут наши ученицы, а направо — юрта судебных работников. Видишь еще одну кибитку, темную такую… Это кухня. А коричневая юрта, что стоит на отлете, — к ней-то и подступов нет, — это временная тюрьма…

Тюрьма! Одно это слово меня напугало.

— Да, Батес, тюрьма! — Лицо Асии стало суровым, голос жестким. — Что делать с преступниками, которые не подчиняются закону? Вот их и приговаривает суд к заключению в тюрьму. Как наказывает наш суд — ты можешь посмотреть. Сегодня, правда, суд не заседает, а вот завтра после обеда будут разбирать несколько гражданских и уголовных дел…

Для меня, девушки из глухого аула, все это было непонятно, и Асия терпеливо объясняла мне разницу между гражданскими и уголовными делами:

— Вот задолжают деньги, например, — это гражданское дело, а уж если насилие, драка, убийство, — это уголовное…

…Мы подошли совсем близко к Красной юрте. Асия прислушалась и остановилась.

— Погоди, там сейчас, наверное, никого нет, что-то не слышно женских голосов. Должно быть, они в общежитии повторяют уроки. Сходим туда.

Девушки расположились вокруг длинного деревянного стола, поставленного в центре юрты. Одни читали, другие писали.

Когда мы вошли, они встали, приветствуя Асию.

— Садитесь! — сказала она им.

Они шумно уселись, но не стали заниматься своими книжками и тетрадками. Они так уставились на меня, что мне стало неловко. Мне казалось, что они догадываются обо всех моих злоключениях и думают про себя: «Вот она какая Батес, о которой идет молва в аулах». Но Асия просто и тепло сказала:

— Для одних эта девушка будет старшей сестрой, для других — младшей.

И назвала мое имя.

Наверное, я была права в своих догадках, потому что девушки стали разглядывать меня с еще большим любопытством. Асии, видимо, не понравились их пристальные бесцеремонные взгляды и, словно оберегая меня от ненужных расспросов, она коротко рассказала о том, что привело меня в Красную юрту.

— А ты садись, милая, знакомься со своими сверстницами.

Но я продолжала стоять, обиженная их недружелюбным вниманием. А может, я и не совсем права? Кто они, эти сорок девушек, как в казахской сказке? Странное впечатление оставляли они на первый взгляд.

Мне, воспитанной в строгих аульных правилах, не по душе были слишком легкие платья девушек. Разве решится его надеть в ауле молодая казашка? Ведь она стремится так туго перевязать тело, чтобы оно выглядело плоским, словно доска. Девушка, стараясь соблюдать приличие, делает свои груди неприметными. Она снимает свой безрукавный нагрудный камзол только когда ложится спать. Как можно выставлять напоказ грудь! Но эти девушки, нисколько не стесняясь, носят легкие облегающие тело платья. Может быть, это новый обычай? Я никогда еще не видела ничего подобного! Какой там обычай! Это мне показалось просто бесстыдством!

Очень удивило меня еще и другое. Многие девушки были уже далеко не молоды. Говорят, в роду Жагалбайлы-Жаннасы, что под Оренбургом, дочерей выдают замуж только после тридцати лет. И еще говорят, что по этой причине девушки и без мужей обзаводятся младенцами. Нет ли и здесь таких?..

Асия как будто приметила неприязненные взгляды, которыми мы обменивались.

— Ну, вы занимайтесь своими уроками, — сказала она девушкам, — а мы еще походим по аулу. Пусть Батес узнает, как мы живем, что делаем. Она впервые отправилась из дому в дальний путь. И кто знает, может быть, скоро она сама будет работать в одной из таких Красных юрт…

Но мы на этот раз недолго гуляли по «бумажному аулу».

— Апай! А что если мы пойдем домой? — попросила я.

Асия удивилась.

— Прошлой ночью я не сомкнула глаз, — объяснила я, — да и накануне ночь была очень беспокойной. Недавно мне и спать не хотелось, но сейчас я вдруг почувствовала сильную усталость.

— Ну, хорошо, пусть будет так! Я провожу тебя.

Она продолжала меня просвещать рассказами о борьбе в аулах, о новых женщинах… Но слова Асии пролетали мимо моих ушей. Я думала о другом. Я казалась самой себе дрофой, которая жила в широкой степи. И вот теперь ветер судьбы погнал дрофу из родных мест и посадил на озеро, называемое Красной юртой. Но кто видел, кто слышал, чтобы дрофа садилась на озеро? Приживется ли она там? Или ее, не умеющую плавать, поглотят волны?

…Незаметно подошли мы к юрте Баршагуль.

— Отдохнуть, поспать? Ну конечно можно! — радушно сказала хозяйка. — Верх юрты я закрою кошмой, а войлок у основания подверну. Пусть продувает легкий ветерок. И полог опустим. Я сделаю так, чтобы мышка не пробежала, чтоб муха не прожужжала. Скота в ауле, как ты знаешь, нет. Нет и собак… Дети будут играть в другой юрте. Разъезжающих верхом шумных бездельников у нас тоже нет…

Баршагуль постелила мне. Я разделась и легла. На душе у меня было так, как на весеннем небе моих родных мест. Это удивительно изменчивое небо: на чистую голубизну неожиданно набегают тучи и так же быстро расходятся. Тучки никогда не покоятся на месте. Они — в непрерывном движении. Иной раз они сеют мелкий моросящий дождик, иной раз прольются стремительным ливнем, иной раз пройдут грозно и низко, но не уронят ни капли. Мои мысли и непрочные сновидения менялись так же быстро, как это весеннее небо. То я чувствовала себя совсем разбитой, то погружалась в дрему, то тут же просыпалась от безотчетного страха. Я снова видела обрывки каких-то путанных снов, я снова была во власти нелепых, неясных и тревожных мыслей. Но все чаще и чаще меня обдавало незнакомым прежде душевным теплом, которое исходило от новых моих друзей и наставников. Милые милиционеры Найзабек и Нурбек, сборщик налогов Сактаган, старый мой знакомый Еркин и его жена Баршагуль, хозяйка Красной юрты Асия… Что-то общее, светлое было в их облике, в их заботах обо мне…

Так менялись мои мысли, так прошло довольно много времени, пока меня не вывел из полусна далекий голос Еркина, окликнувшего жену. Потом я услышала обрывки разговора:

— Батес еще не встала?

— Не знаю, я не заходила в юрту.

— А как обед?

— Уже приготовлен. Я потушила огонь и плотно прикрыла казан, чтобы мясо не остыло.

— Тогда, пожалуй, время будить Батес.

— Пойду посмотрю. Но если спит, будить не буду. Пусть выспится как следует.

— Успеет еще выспаться. Дело идет к вечеру. А много будет спать днем, — разболится голова. Она ведь только утренний чай пила. Надо накормить девушку, она наверняка проголодалась. Ты ее все-таки разбуди.

Баршагуль еще не успела заглянуть ко мне за полог, как я уже начала одеваться.

— Оказывается, ты сама встаешь, — услышав шорох платья, обрадовалась Баршагуль. — А Еркин сказал, чтобы я тебя будила.

К обеду в юрте собралось много гостей. Среди них я узнала Асию, Найзабека, Нурбека, Сактагана. Я не смела и здороваться в полный голос, не то что протягивать руку. Как всякая казахская девушка из далекого аула, я только шевелила губами в ответ на приветствия.

— Иди сюда, моя милая! — И Асия усадила меня рядом. — Вот это и есть наша Батес.

Снова почувствовав на себе пронзительные любопытные взгляды, как у тех девушек Красной юрты, я опустила глаза и с горечью подумала: «Да что вы, съесть, что ли, хотите меня?»

Незнакомый джигит внес в юрту деревянное блюдо, закрытое белой скатертью — дастарханом, остановился справа от порога перед Еркином. Он снял скатерть, расстелил ее и поставил блюдо с дымящимся мясом.

— Уважаемые гости, — шутливо гримасничая, начал Еркин, — вы хорошо знаете, что в нашем ауле нет баранов. Я хочу вам напомнить слова, сказанные краснобаем Асаубаем из рода Канжигалы:

У нас получилось не так! Приехала в наш дом Батес, и мы тоже решили ее угостить по обычаю. Но, увы, никак не смогли найти ягненка… Совестно, что поделаешь? Пришлось купить эту годовалую козу и зарезать ее для нашей гостьи…

— Ничего, Еркин, — сказал кто-то из незнакомых мне, — она еще очень молода, для нее вполне подходит и это угощенье.

Я искоса взглянула на блюдо. Козлятина была жирной. Варила ее Баршагуль, не разрезая на части. Мясо не разварилось и было что называется в самую пору. И соус, приготовленный женгей, выглядел очень аппетитным. В него был накрошен горный лук, острым ароматом напоминающий чеснок, и дикая морковь, растущая в наших песках. Наверное, в соус положили и дикорастущего картофеля. Наш лук, морковь и картофель необыкновенно крупные. Луковицы бывают с бабку барана, клубень картофеля — величиной с утиное яйцо, а морковь такая, что ее не обхватишь и ладонью. Мы любили печь в горячей золе и морковь и картофель. А если морковь вскипятить в молоке, то получится сладкий напиток, похожий на каймак. Но что может быть вкуснее молодого мяса, особенно ягненка, если оно залито соусом, в который накрошены все эти горные и степные лакомства…

Но в этот раз даже самые заманчивые запахи оставили меня равнодушной к угощению. Я нехотя взяла и с трудом съела небольшой ломтик мяса. И хотя меня потчевали очень усердно, я почти не прикасалась к пище и не участвовала в беседе.

Обед продолжался недолго. Гости разошлись еще до захода солнца, а я, сославшись на головную боль, снова легла отдыхать.

Когда начало темнеть, к нам со стороны Красной юрты донеслись девичьи песни, смех, шум, юношеские голоса. В «бумажном ауле» молодежь играла веселее, чем в обычном. Я сразу догадалась, что девушки и юноши качались на качелях. Это была моя самая любимая игра и в те годы, когда я считалась мальчиком Еркежаном и когда я стала девушкой. Правда, байбише не очень-то нравилось мое увлечение играми, но она всегда разрешала мне качаться на качелях. Да разве могут быть, думала я тогда, молодые люди, которым не пришлась бы по душе эта веселая игра?

Теперь все стало иначе… Я была настолько усталой, измотанной, что у меня не возникло желания развлечься; песни, смех и шум, доносившиеся со стороны Красной юрты, только раздражали меня, и я старалась не обращать на них внимания. Меня позвали покачаться на качелях, но я сказалась больной и не пошла. Вскоре я заснула.

…Меня разбудили крики и плач детей. И хотя юрта была, как и прежде, закрыта кошмой, но сквозь распахнутую дверь проникали солнечные лучи: уже наступил полдень. От крепкого сна и тяжелых дум у меня кружилась голова. Шумели ребятишки Баршагуль. Они играли и подрались. Младшая, — я еще вчера приметила, что она любит задираться, — укусила старшего за руку и довела его до слез. Испугавшись, что брат может ее отколотить в отместку, она заревела, будто ее уже побили. Вот так же и я играла с Какен, и так же, как эта маленькая шустрая девочка, отколотив старшую сестру до слез, начинала плакать сама! Прекрасная пора шалостей и забав, ты уже не вернешься! И только дочурка Баршагуль повторяет мой не бог весть какой хитрый прием!

На детский плач прибежала мать, хлопотавшая неподалеку от юрты по хозяйству. Она даже рассердилась:

— Ах боже мой, эти дети так и не дали выспаться Батес!

— А я уже сама проснулась, апай! — успокоила я Баршагуль, — сейчас встану и умоюсь.

— Очень хорошо, милая моя!.. Сейчас приходила Асия. Приглашает тебя к чаю.

Баршагуль проводила меня к Асии. Чтобы мне угодить, хозяйка Красной юрты пригласила женщин и девушек. Их собралось около десяти человек. И, как тогда, все принялись меня разглядывать с прежним любопытством.

На дастархане уже румянились ватрушки со свежим творогом, залитые топленым сливочным маслом. Одно из самых любимых моих кушаний. Я чувствовала себя сегодня значительно лучше — меня не клонило ко сну, прошла головная боль, исчезла ломота в теле после верховой езды. Понемногу я свыклась с новой обстановкой. Впервые за два дня я по-настоящему захотела есть.

Но увы! Меня опять обидели эти удивленные женские взгляды, и внезапная икота помешала мне съесть ватрушку, на которую с такой жадностью смотрели мои глаза. Я вдыхала вкусные запахи, но никак не могла поесть толком. Меня уговаривали — ешь, ешь! Меня поили чаем. И огорченная Асия наконец сказала:

— Бедная ты моя девочка! Как же ты будешь дальше жить? Ведь если будет так продолжаться, можно умереть с голоду! Ну, возьми еще одну ватрушку!

После чая она меня пригласила побывать в Красной юрте — посмотреть, как учатся девушки.

— Я не принуждаю, твоя воля, — сказала Асия.

Но я охотно согласилась.

Это были те самые девушки, которых я видела вчера. Учительницей на этот раз оказалась сама Асия. Перед началом урока, — может быть, здесь завели такой обычай, а может быть, Асия сделала это для меня, девушки хором спели гимн «Интернационал». Хоровое исполнение я слышала впервые. К Асии дружно присоединились все сорок девушек. Потом они, как песню, пропели стихи:

Девушки посматривали на меня с улыбками… И мне казалось — они хотели сказать: «А ведь ты тоже одна из дочерей такого бая…»

Сначала был урок политграмоты. Мне, понятно, еще не приходилось присутствовать на таких уроках и, признаться, не очень понравилось, с какой неприязнью, даже ненавистью, говорила Асия о баях и как выгораживала бедноту.

На следующих двух уроках — географии и естествознания — я слушала ответы учениц и убедилась, что знания девушек намного уступают моим. После третьего урока Асия посоветовала мне пойти в юрту отдохнуть:

— Сразу после обеда мы проведем судебное заседание. Тебе будет полезно побывать там. Сейчас ты слышала уроки книжные, а на суде получишь уроки жизни.

Возле Красной юрты собралось немало народу. Особенно любопытные, проковыряв в кошме окошечко, смотрели через него одним глазом. Другие выглядывали из-под кереге.

— Что вам тут надо? Людей не видали, что ли? — сердито закричал какой-то джигит, выйдя к толпе.

Пришел секретарь суда Сальмен. В руках у него картонная папка с целой кипой бумаг. За ним явился несуразно высокий человек, похожий на жирафа. Цветом лица он походил на негра. Вид у него был довольно грозный.

Асия познакомила меня с ним:

— Этот товарищ — секретарь волостного комитета союза «Косши» (бедняков), народный заседатель, а зовут его Бузаубак, — сказала она.

Потом вошла женщина лет сорока в красном платке. Она оказалась тоже народным заседателем и заведующей волостным женотделом Кукшан.

Я вспомнила, как дед мой в разговоре с другими стариками говорил бывало: «Времена пошли нехорошие — песок слежался в камень, рабы стали вождями, коровы подорожали, бабы сделались судьями!» Мне показалось, что слова эти были сказаны прямо по адресу Бузаубака и Кукшан.

Бузаубак занял место по правую сторону Асии, Кукшан — по левую. Асия позвонила в колокольчик. Все замолкли. Лицо Асии было серьезно, и говорила она кратко и точно.

Милиционеры, которые считались у нас в ауле самым высоким начальством, здесь были тише воды ниже травы. Один из них стоял у дверей с винтовкой в руках, а другой вводил и выводил людей по приказанию Асии. В юрте собралось очень много людей. Были тут и обвиняемые и свидетели по разным делам, были и совсем посторонние.

Из того, что говорилось на суде, я поняла не все.

Когда мне приходилось читать в журнале «Аель-тендиги» о том, что двоеженство преследуется законом, я только смеялась. А вот теперь собственными глазами увидела, что действительно такой закон существует и нарушителей его судят. К нам, бывало, приезжал Кушукбай Ишбаев, мужчина лет пятидесяти, пузатый, смуглый, корявый… Теперь узнаю, что он сосватал себе вторую жену. Милиционер живо приволок толстяка — Кушукбая, за ним смущенно шла его молодая жена, очень приятного вида, лет шестнадцатисемнадцати. Асия начала допрос:

— По собственному желанию вышла за него?

— Дд-а… — запинаясь, дрожащим от волнения голосом отвечала молодуха. Непонятно — просто ли она путалась в своем ответе, или же боялась суда.

Какой-то седобородый старикашка в рваной одежде с напряженным вниманием прислушивался к словам молодухи.

В начале судебного заседания можно было подумать, что девушка сама согласилась выйти замуж за Кушукбая, а не отец ее приневолил.

Но чем дальше, тем больше все запутывалось. Ответчики нагло лгали. Это было ясно не только суду, но и мне. Все ответы были сбивчивы. Отец девушки сказал, что сам отдал дочь жениху. В то же время Кушукбай заявил, что свою невесту он украл, так как отец не хотел отдавать ее, причем украл, по его словам, «опираясь на Советскую власть».

Такими же противоречивыми были показания свидетелей. Сама же молодуха на все вопросы отвечала только одним словом: «да». С перепугу она не понимала, о чем идет речь на суде и что от нее хотят. И когда народный заседатель Бузаубак спросил ее: «Правда ли, что твой отец выдал тебя замуж насильно?», — она тоже подтвердила это.

Во время перерыва Асия оставила молодуху у себя и порасспросила ее обо всем. И молодуха в конце концов чистосердечно призналась, что Кушукбай насильно женился на ней.

Суд постановил развести ее с Кушукбаем.

Приступили к рассмотрению второго дела. В прошлом году мулла Кудайжар бросил свою жену и подал в суд заявление, в котором писал, что отрекается от жены. На судебном следствии он ссылался на Коран и говорил, что по указанию пророка он решил жить без жены. Суд развел супругов, но половину имущества муллы присудил жене.

В действительности вся эта история сложилась так: у муллы умер брат, молодой двадцатилетний человек. После него осталась вдова. Мулла решил жениться на своей снохе, но та отказалась. В дело вмешались аксакалы и принудили ее согласиться.

Это была первая причина отречения муллы от старшей жены. А вторая заключалась в желании муллы избежать лишних налогов.

После раздела старшая жена родила сына от того же муллы. Сам же мулла ужасно ревновал свою вторую жену. Если она осмеливалась заговорить с кем-нибудь, дело кончалось побоями. Во время одной из драк мулла плетью выбил жене глаз.

Пострадавшая жена муллы решила подать жалобу в нарсуд.

Мулле было лет шестьдесят, но он выглядел бодро, это был чернобородый мужчина, краснощекий и толстый, как боров. Теперь он вторично предстал перед судом.

— Если ты бросил старшую жену, то откуда взялся ребенок? — строго спрашивала Асия.

— Я… я не знаю… — неуверенно бормотал мулла. Он лгал, сбивался, путался, чувствуя, что попал в глупое положение, и краснел.

Я думала про себя: «Такой почтенный с виду человек, а врет!»

Суд постановил: муллу послать на принудительные работы, часть его скота передать в пользу государства, а часть имущества отдать жене.

Третье дело. Некий Шокныт еще одиннадцатилетним мальчиком нанялся к Кодыбаю пасти баранов. И пас он этих баранов до тридцати пяти лет. Затем женился на дочери одного бедняка, которому, как полагается по обычаю, выплатил калым. После смерти Кодыбая Шокныт батрачил у его сына Сасыкбая. У Шокныта и его жены Домалак было три дочери и два сына. Двадцать лет они прожили вместе. Потом жена Шокныта умерла. Двух старших дочерей он выдал замуж. Осталась у него только восьмилетняя Балбота и десятилетний сынишка Кенжегара. Старший же сын Шулгау также батрачил у Сасыкбая.

Знакомый коммунист увез Кенжегару в город учиться. Балбота к четырнадцати годам превратилась в красивую девушку.

У Сасыкбая было три жены. Одна из них — жена умершего брата. Не довольствуясь этим, он пожелал еще раз жениться на молоденькой.

И вот всемогущий Сасыкбай принудил несовершеннолетнюю Балботу спать с ним. О сопротивлении не могло быть и речи, и Балбота стала четвертой женой Сасыкбая. Очень скоро Сасыкбай пресытился и потерял вкус к Балботе. Жилось ей трудно. Все притесняли ее. Спустя год брат ее Кенжегара окончил школу и приехал в волость на должность секретаря комитета комсомола.

Желая вызволить сестру из кабалы, а также взыскать за долголетний труд отца, Кенжегара подал заявление в нарсуд.

Сасыкбай набрал свидетелей. Отборные все, один другого толще!

Старый Шокныт не посмел вымолвить слова на суде против Сасыкбая. Это естественно. Ведь пятьдесят лет он был рабом, и ему трудно было идти против своего господина, тем более в такой обстановке, которая казалась ему диковинной.

Кенжегара выступил вперед. Он говорил ясно, отчетливо, но в голосе его слышалось негодование.

— Отец мой пятьдесят лет был рабом, мать была рабыней и умерла, не вынеся тяжелого труда. Брату Шулгау сейчас двадцать восемь лет. С малолетства он батрачит у Сасыкбая, не получая ни гроша за свой честный труд. Сам я пяти лет пас баранов и ягнят у того же Сасыкбая. Посмотрите на мою сестру Балботу! Вы видите, в каком она состоянии. Богатство Сасыкбай нажил нашим трудом. Ведь за всю жизнь мы не получили от него ни одной копейки! Мы кормились жалкими подачками, годными разве только для собак!

Затем выступила Балбота и сказала:

— Баи любят призывать и бога, и пророка, и кого угодно. Посмотрите на меня — Сасыкбаю жалко было купить мне хоть какое-нибудь платье! Он способен лишь бесчеловечно избивать меня. Никогда с моего тела не сходят синяки! Я и сейчас вся в синяках, посмотрите! — с этими словами Балбота указала на багровые пятна, сквозившие из-под лохмотьев одежды.

Суд вынес решение отдать половину скота и имущества Сасыкбая Шокныту…

Рассказывают, что в старину один человек, увидев необычайно крупного верблюжонка, воскликнул: «Какие же у него тогда родители?» И я подумала, если эта Красная юрта вершит такие дела, то какой же размах у больших учреждений в далеких городах?

Но как ни интересно было здесь, в «бумажном ауле» у Красной юрты, мне все равно хотелось скорее отсюда уехать. Правильно говорится: у страха глаза велики! Мне все время казалось: кто бы ни посмотрел мне в лицо, он думал, что я бесстыдница и безбожница, сбежавшая из родного аула от отца с матерью.

Скоро мне представился и случай уехать. На исходе третьего дня к Красной юрте подъехал тарантас. Тот самый, который обещал починить Еркин в коммуне. Асия пригласила меня на ночлег, а утром по холодку мы должны были отправиться в дорогу. Спутниками моими оказались учитель Балкаш и его жена Жаныл.

Перед тем как мне уйти к Асии, Еркин выпроводил из юрты Баршагуль, наказал ей быть где-нибудь поблизости и никого к нам не пускать.

— Итак, ты едешь, милая Батес! Не передумала?

— Нет конечно!

— Первое мое желание сказать по старинному обычаю: пусть будет счастливым твой путь.

Я поблагодарила Еркина.

— Слушай второе мое слово. По обычаям нашего народа старший брат и сестра должны почитать друг друга. Это ничего, что между нами нет прямых родственных связей. Но случилось так, что мы теперь, как родные. Прошу считать меня одним из твоих самых близких и честных родичей.

— Я согласна, я очень рада, агай!

— Тогда у меня, милая сестра, есть и родственный разговор…

— Слушаю, агай…

— Я к тебе очень привязался, у меня душа болит за тебя, Батес! Я тебе сейчас все попытаюсь объяснить… Буркут по классу мой враг. Мы враждуем всю жизнь с его отцом Абуталипом. Пусть Буркут наперекор Абуталипу пошел своею дорогой, но сын есть сын. И как бы отец с сыном ни спорили, ни расходились, они не пожелают друг другу смерти…

Я вспомнила своего отца и тяжело вздохнула.

— Вот видишь!.. — Еркин сразу догадался обо всем. — Ты с нежностью вспомнила своего отца. Не правда ли?

Я отвернулась и заплакала.

— Не плачь, милая! Крепись! У нас так мало времени. Выслушай меня, Батес!

Слова Еркина успокаивающе подействовали на меня, и я вытерла рукавом слезы.

— Наш разговор об отце и сыне, Батес! — продолжал Еркин. — Короче говоря, о Буркуте и Абуталипе. Абеу — враг трудящихся, классовый враг, как мы говорим… И наша власть, Советская власть, будет с такими врагами бороться до конца, отберет у них все средства, с помощью которых они эксплуатировали тружеников. И если они захотят в поте лица своего трудиться, мы дадим эту возможность. А начнут упрямиться, будут выступать против нас — накажем… Трудно тебе все это сразу понять, Батес! — Еркин помолчал. — Классовая борьба — нелегкое дело. Разобраться в ней не просто. Надо долго учиться у жизни. Я не собираюсь тебе давать урок политграмоты, это только так, мимоходом. Как, по-твоему, я смотрю на Буркута, если отца его считаю врагом?

— Говорят, дружески смотрите, благосклонно.

— Правильно говорят! Он своей дорогой идет, а не отцовской. Он мне нравится, нравишься мне и ты — ведь Буркут любит тебя. Я радуюсь, что ты стремишься стать самостоятельной, независимой. Я знаю, ты предана Буркуту, любишь его… Какие-то неизвестные недобрые люди разжигают между вами вражду, отталкивают друг от друга. Теперь вы снова пытаетесь связать разорванную нитку. Я желаю вам от души, чтобы она больше не разрывалась.

— Спасибо, агай! — отвечала я Еркину. — Но правду сказать, не так легко связать эти концы. Пока я не узнаю, кто сделал альбом, пока я не поверю, что Буркут не виноват — я не хочу связывать нитку. Я ведь и отправилась в этот путь отчасти для того, чтобы узнать всю правду о фотокарточках. Хотя бы он не был ни в чем виноват! Тогда найдется и выход. Ну, а если он действительно такой, то мне ничего не нужно — ни ученья, ни жизни…

— Ты только не торопись, не теряйся. И уверься сама во всем. Тогда и перестанешь сомневаться. И дай мне руку, милая. Я чувствую, все будет хорошо!

Еркин тепло и сильно пожал мою руку.

— Вместе с вами завтра поедут и Найзабек с Нурбеком, — сказал он.

Я удивилась: зачем?

Он объяснил мне, что в эти дни в степи стало тревожно, что баи бесятся, как самцы-верблюды. Если их не держать в страхе, они будут нападать и лягаться, а при случае не остановятся и перед тем, чтобы загрызть. Кустанай далеко отсюда. По пути встречаются и совсем безлюдные степи и низины, и холмы, и березовые леса. Родственники твоего жениха, или какие-нибудь другие враги, чего доброго, будут поджидать вас в засаде, чтобы неожиданно напасть. На этой дороге, поверь мне, нельзя обойтись без вооруженных людей…

— Не дай бог случиться такому, — голос у меня задрожал, — но вы скажите, агай: сумеют ли нас защитить два милиционера?

— Знаешь ты казахскую поговорку, что дуло одного ружья вмещает сто человек? Дойдет дело до перестрелки, Найзабек с целой сотней справится! Он однажды в горах Памира один встретился с вооруженными басмачами. И что же?! Принял бой, не сдался, многих уложил наповал. В опасные минуты сердце у него становится каменным, а ружье не знает промаха. Он охотник и, говорят, попадает в глаз дикой козы.

… Вот о чем говорил наедине со мною Еркин. Уже надвигались вечерние сумерки и женгей Баршагуль пошла меня проводить к Асии.

Хозяйка Красной юрты была дома в этот час.

— Я никого сегодня не приглашала, Батесжан. Мы побеседуем с тобою вдвоем, — сказала она.

Баршагуль выпила чашку горячего чаю и ушла. Мы с Асией легли рядом на постель в глубине юрты.

— Поговорим, посоветуемся, пока не захочется спать. Ты, Батес, не подумай, что кто-нибудь нас может услышать. Мы ведь рядом с Красной юртой, а ее охраняет милиционер. Он и к нам никого не подпустит.

Советы Асии продолжали напутствия Еркина. Она мне рассказывала о городе, об ученье, о трудностях, которые меня ожидают. Ее слова были искренними, но я слушала рассеянно. Как говорится у нас, левым ухом. Мне припомнилось мудрое изречение: «Когда у ребенка прорезались зубы, жеванка для него уже не пища». Человек не может жить чужим умом. Сама жизнь лучше посоветует, что мне надо делать…

Так, слушая Асию, я думала о своем. Я была в полудреме. Вдруг недалеко от юрты раздались возбужденные голоса.

— Эй, кто это? Остановись! — зычно басил мужчина. Мы замерли. Очевидно, кричал милиционер, охранявший Красную юрту. Он повторил свой возглас. Его, наверное, не послушались.

— Стой! Буду стрелять.

Я представила, как милиционер взял ружье и начал прицеливаться.

— На, стреляй! — разрезал тишину женский голос.

— Я тебе сказал — не подходи! А ты идешь. Стой, говорят тебе!

— Здесь мой ребенок, что ты мне грозишь…

— Мама! — узнала я и стремительно встала с постели.

— Твоя мать? — удивилась Асия и тоже привстала.

— Родная мама… Жания! — Сталкиваясь с какими-то столиками и ведрами в темной юрте, спотыкаясь и падая, с непокрытой головой, в одной рубашке, босиком, я стремительно выбежала во двор.

Я сразу увидела две чернеющие невдалеке от юрты Асии фигуры и подбежала к ним. Милиционер говорил: «Не пущу!», а мама, моя мама, отводя дуло ружья, направленное на нее, рвалась вперед. Я решительно оттолкнула руку милиционера и с криком: «Мама!»-бросилась к ней на грудь. Бедная мама крепко прижала меня к себе и запричитала во весь голос.

Пусть меня воспитала не родная мать, а байбише Каракыз, пусть я когда-то чуждалась своей матери — токал, пусть я редко приближалась к ней в годы моего детства! Но не было для меня сейчас ничего теплее и крепче материнских объятий. Я слышала скорбные слова несчастных бедняков, но что могло сравниться с рыданиями моей Жании. Ее причитанья звучали над самым моим ухом, сильные, острые, разрывающие сердце. Это был не просто вопль. Я слышала в плаче матери складное звучание горькой песни. Я и не подозревала до сих пор, какая у нее глубокая нежная душа, как она может чувствовать и горевать!

Казалось, вся наша широкая степь тревожно внимает песне-причитаниям моей матери. В ближних и дальних юртах услышали этот плач. Люди выходили и взволнованно перешептывались. И я не знала, да и не хотела знать, кто собрался вокруг нас. И от холодного воздуха войной степи, и оттого, что я почувствовала, как люблю свою маму, тело мое дрожало так, что я не могла вымолвить ни слова. Слезы матери струились по моим щекам. Бедная, родная моя мама!..

Кто-то с трудом разнял нас, кто-то успокаивал. Вероятно, желая увести нас от посторонних глаз и ушей, Асия пригласила мою маму в юрту.

Еркин, он тоже оказался здесь, напомнил, что на рассвете я уезжаю:

— А пока, — продолжал он, — пусть она немного вздремнет.

— Вздремнет! — проговорил кто-то насмешливо и зло. — Поедет она теперь после такой встречи с матерью!..

В юрту вошли трое — Асия, моя мама и я.

А за порогом юрты все еще стоял шум, и чей-то резкий голос уговаривал расходиться по домам.

Вскоре наступила тишина. Асия зажгла лампу. Мать несколько успокоилась после обычных расспросов о здоровье и жизни. Женщины познакомились. И только тогда Асия сказала маме, что я отправляюсь в большой путь.

— Я совсем не собираюсь мешать дочке, милая. Вы же не хотите ей плохого. Я понимаю, вы люди государственные, не то, что мы! Но и мы, темные, знаем, что эта новая власть помогает женщинам. Я приехала не для того, чтобы возвратить дочку в родной аул. Мне просто хочется поглядеть на нее и успокоить себя. Ведь я ее родила и мне ее жалко! Но задерживать девочку не буду, отправляйте ее, как решили.

— Рассвета еще ждать долго. — Асия взглянула на часы-браслетку. — Как вы хотите: посидим или приляжем?

— Приляжем лучше. Только разреши мне лечь рядом с моей Бопаш, как ее называл, бывало, отец.

Мы вдвоем легли на мою постель и так тесно прижались друг к другу, словно слились в одно тело. Никогда мы так не сливались с тех уже далеких дней, когда мать носила меня в своем чреве. Как незабываемо хорошо чувствовать себя в руках родной мамы.

Проснулись мы от шороха.

— Асия! — послышался тихий голос.

— Ау! — откликнулась она.

— Это я, Еркин. Уже рассветает…

— Они, наверное, еще спят.

— Пора бы их разбудить. И лошади и спутники готовы.

— Да мы уже проснулись, — сказала мать.

— Пора собираться, — торопил Еркин. — День, должно быть, будет жаркий. Солнце закатилось при ясном небе. Выезжать надо пораньше. Пока прохладно — можно уехать далеко. А то лошади сразу начнут обливаться потом.

Еркин, обращаясь к моей матери, вспомнил прошлую ночь:

— Ночной плач — к дальней дороге, женгей. Нам самим было грустно. У нас ведь тоже были отцы и матери, у нас тоже есть свои дети. Каждый плачет от своего горя, как говорят в народе. Но у тебя сорвались с языка слова, которые расслабляют душу. Не надо так поступать сегодня.

— Избави боже! — отвечала мать. — Я не буду накликать на своего ребенка беду. Я уже отгоревалась и не заплачу сегодня.

— Спасибо вам, женгей!

И Еркин вышел, словно желая дать нам возможность пошептаться наедине. Вслед за ним покинула юрту и Асия.

Мы остались вдвоем с матерью, и вновь не могли оторваться друг от друга. Она, наверное, испытывала те же страдания, когда в муках рождала меня. Я чувствовала дрожь в теле, биенье материнского сердца.

Мы долго-долго были бы рядом, если бы снова в юрту не вошел — на этот раз решительно и шумно — Еркин. Его голос разделил нас, как нож отделяет пуповину…

…Я стала собираться в путь!

Баршагуль заботливо приготовила чай. Но до чая ли мне было! Я уже торопилась сесть в телегу, потому что у меня не было сил. Я взглянула на маму. Она притихла, как туча перед проливным дождем. Кровь отхлынула от ее лица, и оно стало бледным, желтоватым…

…Утром, едва рассвело, перед юртой уже стояли две пары запряженных лошадей. В одной телеге должны были ехать Балкаш с женой и я. Меня вели под руки Баршагуль и Асия. За мною шла мама в сопровождении двух женщин… Я обняла ее на прощанье и беззвучно заплакала. Мама не дрогнула, не зарыдала. Она стояла неподвижно, словно окаменевшая, и у нее хватило последних сил тихо произнести только обычные краткие слова:

— Счастливого пути, светик мой!

Она коснулась губами моей щеки и не тронулась с места. Уже садясь в телегу, я увидела, как ее лицо подернулось рябью. Так дрожит молоко, готовое вот-вот закипеть. И мне показалось, этот жар может пролиться и на меня.

И вот мы тронулись! Дернулись, натянулись вожжи. Застоявшиеся кони рванулись вперед!

— Доброго пути! — в один голос выдохнули провожающие. Слезы застилали мне глаза. Фигуры остающихся расплывались, словно в тумане. Лошади бежали быстро, и я никого не видела отчетливо. Я только угадывала сквозь туман скорбный облик матери.

— Прощай, бедная моя мама!

Губы мои пошевелились, чтобы произнести эти слова. Их я вымолвила только сердцем.

ВОЛКИ В СТЕПИ

Я покинула Красную юрту почти в беспамятстве. Сказалось все сразу: и душевная боль во время прощанья с мамой, и тревожные бессонные ночи, и даже то, что я осунулась, похудела, стала, кажется, похожей на скелет.

Телега подпрыгивала на выбоинах степной дороги, узкой, как тропинка. Временами я забывалась, дремала и наконец совсем лишилась чувств. Я сидела между Жаныл и Балкашем. Качнувшись, чуть не свалилась с телеги.

— Ты уже не можешь, Батес, сидеть одна, придвигайся ближе ко мне, я тебя поддержу, — сказал Балкаш и обнял меня.

Помню только, как я послушно прислонилась к нему и сразу же заснула.

…Я открыла глаза оттого, что кто-то меня тряс и звал по имени. Солнце уже приближалось к полудню. Телеги наши стояли. Мои спутники прогуливались рядом. На телеге оставались только мы вдвоем: я полулежала в руках Балкаша.

— Ты спишь слишком крепко, — сказал мне Найзабек. — Мы уже далеко отъехали от аула. Сколько с той поры прошло времени! Сходи с телеги, разгони сон. Видишь, мы приехали в урочище Каска-Булак, умойся холодной водой, и сон как рукой снимет.

— Довольно тебе обнимать девушку! — Жаныл не очень одобрительно посмотрела на мужа, который все еще поддерживал меня. — Никак ты не можешь оторваться от своей любимицы.

Мне послышалась в ее словах ревность, и это так удивило меня, что сон мигом рассеялся.

Я осмотрелась вокруг. Место для отдыха было выбрано в затишье, в устье степного оврага. Из каменистой ложбинки редкими струями вытекал родничок. Вода стекала в неглубокую песчаную впадину, равную, примерно, основанию торты. Вода была удивительно прозрачной и пузырчатой. Точь в точь, как в роднике и водоеме Кайнар в окрестностях нашего Бузаукопа.

Помню, байбише Каракыз сердилась на нас, малышей. «Смотрите, вас еще захлестнет вода», — бурчала она, когда я вместе со своими сверстниками купалась в Кайнаре.

Так живо встали передо мной эти картины аульного детства, что я побежала к песчаному бережку и стала сбрасывать с себя верхнюю одежду.

— Ой, Батес, ты серьезно решила купаться? — услышала я чуть насмешливый голос Нурбека. И, сразу смутившись, я быстро оделась.

— Я догадался, Батес вспомнила свое детство. Как она любила купаться в Кайнаре на жайляу, — сказал Балкаш. — Я часто видел ее там маленькой.

— Ты, оказывается, знаешь ее с самого детства. — В этих словах Жаныл было столько злости, что Балкаш запнулся и замолчал. Снова она почувствовала ревность. То же самое, вероятно, пришло на ум и балагуру Нурбеку. С легкой улыбкой он поддразнил Жаныл:

— Ты разве не знала, женгей, что на глазах нашего учителя росла такая красавица?

— Довольно! — прервал разговор, не любивший и не понимавший насмешек, Найзабек.

Нурбек, уважая Найзабека и как начальника и как старшего по возрасту, не стал ему перечить и прекратил шутки.

…В низинах у родников обычно поднималась высокая трава. Так было и у нашего Кайнара, так было и вокруг Каска-Булака. Найзабек с восхищением смотрел на густую яркую зелень.

— Ну, товарищи! Здесь мы выпряжем лошадей, пусть они просохнут от пота, отдохнут и попасутся… Кажется, и мы сами проголодались. У нас припасено кое-что в дорогу. Есть и небольшой бурдюк кумыса. Поедим, попьем, вот и подкрепимся.

— Вчера Еркин подстрелил жирного гуся и утку. Баршагуль приготовила их, начинив горным луком — жуа и картофелем. Она сказала, что это для Батес! В кринку она налила вареных сливок и советовала их есть скорее, чтобы не прокисли. Сегодня будем есть или завтра? — спросил Балкаш.

— Да не облизывайся ты! — зло посмотрела Жаныл на своего мужа.

Тут у меня уже не оставалось сомнений, что она ревнует Балкаша ко мне. Балкаш был старше жены лет на двенадцать-тринадцать и женился совсем недавно. Всезнающая Калиса как-то рассказывала мне, что он всегда был робок с женщинами. Никто никогда не слышал о нем никаких сплетен. Многие даже сомневались — здоров ли он? Может быть, из-за своей робости он и женился поздно. Коренастая, полная, с плоским лицом и к тому же курносая, Жаныл не отличалась красотой. Да и Балкаш тоже не был красавцем. Джигиты-балагуры, вроде Нурбека, часто подшучивали над ними: «Тетушка достойна дяди! Эх, и соединил же их аллах».

…Мы умывались прозрачной, как слеза, водой, черпая ладонями холодные струи. Потом уселись на широкой зеленой полянке. Вчера было душно и жарко, а нынче пасмурный день, и нежный ветерок овевал нас.

Нурбек оказался джигитом, способным не только на острые шутки, но и на быструю работу. Он мгновенно расстелил на траве дастархан и принялся выкладывать пищу, весело приговаривая:

— Среди всех нас моложе меня только Батес. Но она — гостья. Правда, и Жаныл-женгей еще очень молода. Однако я решил ее не беспокоить. Перед ней большой путь! Вот с кем мне придется поработать…

И он указал на нашего кучера Жолдыбая.

— А пищи у нас вдоволь. Смотри-ка! Жена Найзабека и Баршагуль наварили нам столько, что хватит до самого Кустаная. А уж если и этого окажется мало, то в большой чемодан мать положила для Батес вяленого мяса и бурдюк с топленым маслом.

Нурбек всех обвел лукавым взглядом:

— Так с чего же мы будем начинать? Может быть, с ягненка. Этот жирный ягненок был зарезан в честь Батес, но угостить ее в ауле не пришлось. Сейчас тепло. Молодое мясо может испортиться, давайте его съедим. А что, если мы его разогреем? Ведро-то у нас есть.

— Мясо ягненка и холодное вкусное! — не выдержал Балкаш. Недаром про него говорили, что он падок на мясную пищу, еще когда он учил детей в нашей школе, помнится, я слышала разговор о том, как Балкаша не могли накормить целым аулом. Однажды в нашем доме зарезали кобылицу, и я своими глазами видела, как этот прожорливый учитель съел целиком тельше — пашину с предпаховым жиром толщиной в четыре пальца. И уж если сейчас он пытался нас убедить, что молодой барашек в холодном виде еще вкуснее — значит, ему очень хотелось отведать мяса ягненка.

Угощение, извлеченное из чемодана и мешков расторопным Нурбеком, было на редкость жирное. Не только в аппетитной филейной части, но даже в мясе берцовой кости, обычно самом постном, слоями переливался жир. Вся тушка ягненка была приготовлена для дороги, вся тушка целиком, кроме, может быть, требухи. Даже курдюк, не снятый с крестца и необычно большой для ягненка, не забыла сохранить в качестве особого лакомства жена Найзабека.

— Молодцом моя байбише, — радовался милиционер, довольный заботами жены, — когда резали ягненка, я и не приметил, что он такой жирный. Подсаживайся, Балкаш, действуй. Без тебя мы теперь вряд ли справимся. Я ведь слышал, что ты знаменитый мешкей — обжора!

Найзабек еще раз оглядел дастархан и мясо, уже разделенное на куски, и снова подзадорил учителя:

— Мы теперь за одним столом. Давай кушай.

— Думаешь, буду смотреть, — с достоинством ответил Балкаш, не меняя своего обычного сдержанного выражения лица. — С этими кусочками я разделаюсь в два счета. Чем ты меня еще угостишь?

— Кроме кумыса у меня ничего нет, — с деланным испугом произнес Найзабек.

— Кумыс ты пей сам. Чашки две я еще выпью. А вот на мясо я рассчитываю серьезно.

Когда Балкаш принялся уписывать огромные куски с застывшим жиром, мы не могли оторвать от него глаз.

— Надо сперва с этим салом управиться, — сердито сказал он и стал отправлять в рот ломоть за ломтем курдюк, уже разрезанный Нурбеком. Он покончил с ним молниеносно.

— Теперь подошла очередь и филе, — объявил он и не позволил разрезать на куски филейное сало. Он взял филейное сало, как берут большой белый калач и, откусывая с края кусок за куском, так же быстро уничтожил и его.

— Ну что вы на меня смотрите? Не видели что ли человека, который умеет есть? Так вот, остальное сало тоже мое, а уж постное мясо ешьте вы сами, иначе останетесь голодными…

Балкаш ловко стал снимать сало с мозговых костей и позвонков и уплетал его с завидной легкостью.

И только когда жирных кусков на дастархане совсем не осталось, он кротко обратился к Найзабеку:

— Ты теперь не обижаешься на меня?

— Если ты насытился, не обижаюсь.

— Как же, насытился! — усмехнулся Балкаш. — И это ты спрашиваешь у меня, у Балкаша, который съедает без остатка тушу целого валуха? Как же он может до конца насытиться ягненочком. Я даже не чувствую тяжести в желудке.

— О аллах! Никто не может, Балкаш, потягаться с тобою.

Мы подкрепились и хотели продолжать путь.

— Агай, если вы разрешите, я сяду возле вас, — попросила я Найзабека.

— А разве тебе плохо там?

— Я очень прошу, разрешите…

— Хорошо, но почему бы тебе не ехать, беседуя с Жаныл-женгей?

— По-моему, Батес, прежде всего сторонится Жаныл, — не выдержал Нурбек. — Я люблю говорить прямо, пусть это иногда бывает и стыдно. Жаныл приревновала Балкаша к Батес.

Эти слова услышали и Балкаш с женой. Учитель призвал на помощь аллаха, а Жаныл нахмурилась и отвернулась, всем своим видом давая понять, что это правда. Как было бы хорошо, если бы учитель откровенно объяснил все своей глупой жене, подумала я, но, понятно, промолчала. Вероятно, такие же мысли пришли и Найзабеку, однако он тоже не раскрыл рта, поглядывая то на Жаныл, то на Балкаша: мол, как же вам не стыдно. И только Нурбек высказал все до конца:

— О аллах! Да что она, больна, что ли, твоя жена? У Батес есть свой молодой джигит! Неужели она увлечется тобой — низколобным бычком?

— Хватит, Нурбек, болтать! — запетушился оскорбленный Балкаш, надвигаясь на милиционера…

А тот разгорячился еще больше:

— Выходит, ум твоей жены под стать ее фигуре и виду!

— Перестань, Нурбек! — вмешался Найзабек.

— Ой, с ума можно сойти, — уже примирительно сказал Нурбек.

Однако не так легко было остановить разъяренного Балкаша. И если бы не Найзабек, кто мог поручиться, чем бы окончилась ссора… Я села на телегу милиционеров рядом с Найзабеком, а Нурбек устроился впереди ящиков и взял вожжи.

Так мы и выехали.

Знакомые холмы, взгорья и впадины Кызбеля!..

Я почувствовала себя бодро. В этот нежаркий облачный день приятно веял легкий ласковый ветерок…

Найзабек, видимо, неразговорчивый от природы, думал о чем-то своем и дремал…

Ну, а Нурбек? Он слишком часто с улыбкой оглядывался на меня. Ему хотелось заговорить, хотелось начать обычные свои шутки, но было заметно, что он стеснялся.

Нурбек мелодично, тихо, почти про себя, насвистывал разные мелодии или вполголоса напевал степные песни. Какой он веселый, жизнерадостный джигит!

…Под вечер, на второй нашей остановке, когда мы дали передохнуть лошадям, зашел разговор о предстоящем ночлеге.

— Есть одно предложение, товарищи, — сказал Балкаш, — по пути находится дом Буркута.

У меня сердце дрогнуло, когда он сказал это.

А Балкаш между тем продолжал с невозмутимым спокойствием:

— Как говорится, в правдивом слове нет стыда. Мы все хорошо знаем, что Батесжан едет отыскивать своего Буркута. Молодые люди не поняли друг друга и пока разошлись. Мы же должны считаться с некоторыми казахскими обычаями. Вот Батес едет без разрешения отца и матери…

— Говори точнее, товарищ учитель, без разрешения отца, — перебил Балкаша Нурбек…

— Я не понял твоих слов…

— Не притворяйся, учитель, разве мать не приехала в аул Красной юрты и не проводила ее?

— Э-э, родная мать, — протянул Балкаш. — А мать, воспитавшая ее, байбише Каракыз, и не думала отпускать…

— Слушай, оставим пока матерей, — вмешался Найзабек, — говори, Балкаш, толком, что ты хотел предложить.

— Будет хорошо, если Батес получит благословение отца и матери Буркута, — сказал наконец Балкаш.

— С этими обычаями можно было бы и покончить! — И Нурбек сердито отвернулся.

— Зачем я должен покончить? — разошелся Балкаш. — Тебе и мне все равно! Но если Буркут с Батес встретятся и Батес скажет ему, что получила благословение его отца и матери, представляешь, как он будет доволен? Да и что ты знаешь, что умеешь?.. Вот разве держать винтовку!..

— Не заканчивай так, Балкаш! — Найзабек принял его слова о винтовке и на свой счет. — Владеть оружием — это еще не значит лишиться ума.

— Эх, и непутевый у вас разговор! — заметил молчавший до сих пор кучер Жолдыбай.

Но Балкаш продолжал свое. Правда, к Найзабеку он относился с большим почтением и боялся его обидеть.

— Ты слишком близко принял к сердцу мою шутку. Я думал только о Нурбеке. А он из тех, кто может болтать о чем угодно…

— Ну хорошо, хорошо, поедем в аул Абуталипа, — согласился Найзабек.

— А ты уверен, что нас встретят приветливо?

— Уверен!.. А если нет, то убедим!..

— Может быть, лучше, если это решит сама Батес?

Балкаш стал уговаривать и меня.

— Ах, делайте, что вам хочется, — отвечала я, — мне, право, все равно — одобрят меня или не одобрят. Лишь бы не винили.

Балкаш истолковал эти мои слова как согласие заехать к родителям Буркута:

— Может быть, Абеу-агай и не будет доволен, человек он жестокий. Зато Асылтас-женгей безмерно обрадуется, когда она увидит Батес в своем доме, прижмет ее к груди, как задушевную подругу своего сына Буркута.

— Заезжать так заезжать! — решили мои спутники и свернули к аулу.

Когда солнце склонилось к закату, позади нас послышался крик. Нурбек оглянулся, остановил бежавших рысью лошадей.

— Балкаш машет шапкой, видите!

Вторая телега поравнялась с нами. Балкаш показал на светлевшие вдали юрты.

— Вот это и есть аул Абуталипа. Я поеду первым — сообщить о нашем приезде. Хозяева ведь не ждут нас. А вы не торопитесь, езжайте медленно и как раз будете в срок.

Мы согласились.

Балкаш помчался вперед, а наша телега медленно следовала за ним. Солнце уже закатилось, на востоке сгущались сумерки, а на западе догорали последние лучи вечерней зари. Из аула выехал верховой и галопом поскакал в сторону от нас.

— Так это же отец Буркута, Абеу, — воскликнул Нурбек, отличавшийся острым зрением.

— Абеу? — удивился Найзабек. — Как только ты его разглядел?

— Я же все-таки моложе вас, — с легкой насмешкой ответил Нурбек, — ведь с моими глазами ничего не случалось, чтобы я не мог узнать… Да и у кого, кроме Абеу, есть такой темно-серый конь… Аллах ведает, но, кажется, хозяин сбежал от своих гостей.

Когда мы вплотную подъехали к большой белой юрте на западной стороне аула, оттуда послышался визгливый лающий голос, резавший уши. Кричала женщина. Не слезая с телеги, мы замерли, вслушиваясь в этот крик.

— Балкаш! — визжала она. — Враг ты мне или нет?.. Если враг, скажи прямо, что ты хочешь взять!.. А если человек, уходи отсюда и не вздумай показывать мне эту суку-каншык!

Мне стало все ясно. Это разошлась в гневе мать Буркута — Асылтас. Кровь бросилась мне в голову.

Балкаш призывал к терпению, уговаривая Асылтас.

— Какое там терпение! — еще сильнее завизжала женщина. — Разве не из-за этой кобылицы задрались два жеребца? Разве она не тот самый пестрый жеребенок, который поднял на ноги два аула? Ты уберешь, Балкаш, отсюда эту хитрую девку или не уберешь? Смотри, я сначала пырну ножом ее, а потом и себя.

— Она что, в своем уме эта женщина? — приподнялся Нурбек. — Может, я выбью из нее дурь?

Он уже было направился в юрту, но Найзабек осадил его резким движением. В это самое мгновение оттуда выскочили один за другим — кучер Жолдыбай, Жаныл и Балкаш. С опаской оглядываясь назад, они бежали к своей телеге.

— Что же все-таки случилось? — спросил Найзабек.

— А пропади она пропадом! — махнул рукой Балкаш, поспешно усаживаясь в телегу и поторапливая своих спутников. — Уедем, пока целы, от этой ведьмы.

И мы повернули обратно. Телега Балкаша и на этот раз громыхала впереди. Уже на довольно далеком расстоянии от аула мы остановились, и Балкаш рассказал о случившемся:

— Ойпырмай! Я видел много вздорных женщин, Найзабек, но такой еще не встречал. Она сама не ведает того, что творит! Я и раньше догадывался, что аллах лишил ее разума. Но теперь знаю — она и впрямь бесноватая. Если бы вы чуть-чуть задержались, она бы нас исцарапала и искусала. Когда Асылтас услышала, что и вы подъехали, она испугалась, сдержала себя и не дала рукам воли.

— Но что же она хочет? — недоумевал Найзабек.

— Она хочет так много, что всего и не перескажешь. А порой и сама не знает, чего хочет. В горе она, в большом горе!

— Что же там произошло?

— Абеу вчера неожиданно вызвали в Кустанай. Дома опасаются, что его посадят…

— Погоди, Балкаш… Так это не Абеу умчался из аула на темно-сером коне?

— Нет, Текебай, его сын. Думаю, он сбежал от нас. Мы — в юрту, он — из юрты. Даже на приветствие не ответил… И тут же мы услышали конский топот.

— Понятно, — протянул Найзабек. — А ведь Абеу действительно могут посадить. Недавно расследовалось дело о расхищении товаров в многолавке. Я сам отправил из волости кучу материалов. Кажется, он из таких, что могут проглотить верблюда вместе с шерстью и кобылицу с поклажей. Много он проглотил народного добра. Пора бы ему изрыгнуть обратно.

Слова Найзабека кольнули меня в самое сердце. В торговых делах этой многолавки — ее у нас называли «капдукен»- принимал участие и мой отец. Жирные куски, наверное, тоже не прошли мимо его рта. И крючок, на который попался Абеу, может подцепить и моего отца. От раздумий меня отвлек Найзабек:

— Все ясно, нечего нам здесь прохлаждаться, поехали дальше!

— Какой же дорогой мы поедем? — спросил Балкаш.

— Напрямик!..

— Ойбой, ехать безлюдной степью — можно с голоду умереть. Не лучше ли нам выбрать кружной путь. Нам будут встречаться аулы, где можно и переночевать и всласть поесть.

— Мы тебя вдоволь накормим, Балкаш, и тем, что припасено у нас в дорогу!

— Где там припасено? — Нурбек плутовато взглянул на Найзабека, — до Кустаная еще осталось пять-шесть ночевок. — Но ведь вы сами видели, сколько может съесть Балеке. Припасенного мяса хватит ему на один раз. Самое малое — Балкашу нужен на день ягненок и притом жирный…

Но Найзабек и шутки не принял:

— Поехали напрямик! Это у Балкаша есть время петлять ради угощенья, а у нас времени нет. И торговаться не нужно!

— Где же мы остановимся на ночлег?

— Впереди. Я скажу где…

— Ах, какие чудесные ягнята… И они нам не достались. Наверное, они сейчас блеют от радости, что ушли из-под ножа, — не унимался Нурбек, уже погоняя лошадей.

Смеркалось. И чтобы поднять несколько омраченное настроение, Нурбек во весь голос затянул свою любимую «Майру»:

Веселая была, должно быть, его Майра!.. Если судить по песне, она была Нурбеком среди девушек… Почему аллах не создал меня такой!..

…Как и предполагали, нам несколько раз пришлось ночевать в открытой степи. И, как говорил Нурбек, вареное мясо, прихваченное в дорогу, не было тяжелым для ненасытного желудка Балкаша. Когда же приступили к утке и гусю, приготовленным Баршагуль, Найзабек предложил отдать всю дичь учителю, а остальным ограничиться баурсаками с куртом и маслом. Но Нурбек никак не пожелал согласиться с этим:

— Что ж, — говорил он, — неужели мы будем ему облизывать рот! Хотите быть щедрыми — отдавайте свои доли, а со своей я и сам управлюсь.

И он приналег на гусятину. Балкаш, кажется, обиделся и тоже стал настаивать, чтобы вся птица была разделена поровну.

Словом, на каждой остановке у нас вспыхивали споры, доходящие порой до скандалов. Мы ссорились и перед тем как улечься спать. Я стремилась лечь рядом с Жаныл, чтобы она чувствовала себя спокойно. Но она и на это не соглашалась. Она боялась отпустить от себя мужа и требовала, чтобы только он был возле нее.

— А Батес? — робко спросил Балкаш.

— Зачем тебе Батес-матес!.. Разве у нее нет своей телеги? Найдет там себе место! И раз я сказала тебе — иди, значит, иди! — сердито распоряжалась Жаныл.

Я посоветовала Балкашу не спорить с женой:

— Устроюсь на ночлег, не беспокойтесь! — сказала я.

— Подождите! Хорошо, если женщины лягут вдвоем, — опять некстати вмешался Нурбек.

— Оставь свои насмешки! — разозлился Балкаш. — Шути со своими ровесниками. А здесь их у тебя нет!

И тут, как всегда, всех рассудил Найзабек:

— Не будем ссориться! Батес переночует на нашей телеге, а мы с Нурбеком устроимся на траве.

Я, не раздеваясь, улеглась на кошмы, постланные в телеге, и опять долго не могла заснуть. Милиционеры негромко разговаривали. Вдруг я отчетливо уловила слова Найзабека:

— Сегодня надо быть особенно осторожным. Мы находимся неподалеку от аула Сасыка. Сасык злится от обиды и стыда. Ведь сбежала нареченная невеста его сына. Он может натравить на нас своих прихлебателей.

— Но что они нам сделают?

— Ты, оказывается, совсем еще мальчик! — рассердился Найзабек, — возьмут и выкрадут наших лошадей! Попробуй потом их отыскать. Не только лошадей, но и цепи не найдешь! Они могут и сегодня это сделать. Представляешь, как тяжело нам придется на половине большого пути. Вот так и отомстят.

— Как же нам уберечься, Найзабек-агай? — заволновался Нурбек, забыв свои обычные шутки.

— Лошадей надо до рассвета привязать к телеге, а на ноги им набросить путы. Да и мы сами должны быть наготове.

— Даже после того как опутаем лошадей?

— Какой же ты легкомысленный, Нурбек!.. Что для опытного конокрада-барымтача путы?.. Долго ли открыть замок и легко порвать цепь? Надо сделать так, как я говорю, а на рассвете будем пасти лошадей по очереди. Но помни: стоит сомкнуть глаза, как их немедленно выкрадут. Не веришь? Попробуй засни, и, если лошади будут на месте, когда проснешься, я отрежу для тебя свой нос.

— Неужели конокрады недалеко от нас?

— А ты как думал… Ручаюсь, что они следят за нами из оврага и знают каждый наш шаг. Ты думаешь, Текебай зря выехал из аула? Он не угощенья пожалел, а поехал предупредить своих друзей. Заблудившиеся волки всегда находят друг друга, подвывая. Текебай волком рыщет по степи. Он уже оповестил всех нужных людей. Сейчас они наверняка где-то возле нас.

Все новые и новые страхи возникали на пути. Я спросила Найзабека:

— Что же нам делать?

— Ты лежи спокойно, милая. Осторожность нам не помеха. Если мы бодрствуем, к нам и тысяча побоится подойти.

И все-таки страхи не проходили. И от них, и от ночной прохлады меня охватывала дрожь. Я напряженно вслушивалась: вот привязали лошадей к телегам, вот опутали им ноги. Все трое — Нурбек, Найзабек и Жолдыбай о чем-то перешептывались. Я всеми силами старалась отогнать сон. Мне, казалось, стоит только заснуть, как появятся враги…

Так и случилось… С криком и шумом какие-то вооруженные всадлики окружили ночлег, напали на нас и поволокли, словно козлят во время кокпара — козлодранья… Я слышала голоса «умираю!», «умираю!». В человеке, который схватил меня за волосы и поволок к телеге, я узнала Сасыка!.. Он был страшным, как дьявол. Намотав на одну руку мои волосы, он пригрозил: «Вот сейчас я тебе перережу глотку», — и вытащил из кармана кинжал. Я не выдержала и закричала…

И в это же мгновенье я услышала заботливый голос:

— Что с тобой, Батес? Это мы!.. Найзабек и Нурбек…

И тут я спрыгнула с телеги и стала обнимать то одного, то другого. Я пришла в себя и поняла: все увиденное мною — сон.

— Если мы все так глубоко уснем, то сон может обернуться правдой, — заметил Найзабек. — В степи, действительно, неспокойно. Мы видели шныряющих в оврагах пройдох. Их, кажется, не так уж мало. Но они видели нас на страже и не отважились на воровство. Они вспомнили старую поговорку: «Где воры — там и погоня…»

В тревоге прошла эта ночь.

На следующий вечер я решила угостить своих спутников и открыла деревянный чемодан, которым снабдила меня мать. Чего только там не было! Я увидела казы — копченую колбасу из жирного мяса лошади, зарезанной в конце зимы. Тут были и крупные куски какпыша — сушеного мяса, и многое другое. Все это источало пряный запах копченостей. Бедная мама! Она ведь должна была помнить, что я не могу съесть даже ломтика сала. Для кого же она приготовила все это?

Балкаш сразу почувствовал щекочущий аромат и жадно взглянул на сало.

— Уау, уау, — радостно замяукал он, как кот, — вот где самое вкусное мясо.

— Что ты там увидел, Балкаш?

— Я увидел, что нам не угрожает голод. В телеге столько жирного мяса. Отрезай с краю и ешь!

Его попробовали сдержать. Ему говорили, что эту пищу мать приготовила для того, чтобы Батес поддержала себя в городе. Но не так-то легко было переспорить обжору Балкаша:

— Разве я не знаю Батес? Она не может съесть и маленького куска сала. Она все равно не притронется к этому мясу! — И, заранее предвкушая удовольствие, Балкаш глотал слюнки. — Уж мы его попробуем. Недаром говорят, пища мужчины и волка лежит на дороге… А для Батес что-нибудь найдется…

— Тогда начнем варить, — предложила я.

Найзабек еще раз попытался нас отговорить от этой затеи. Но мы с Нурбеком наполнили ведро копченым мясом и подвесили его к треножнику над костром.

— Если даже в его животе сидит бесыр (прожорливая сказочная змея) — все равно он один с этим не справится, — шепнул Нурбек так, чтобы не слышал Балкаш.

— Ведь тогда баранины было у нас, пожалуй, меньше, — сказала я.

— Дело не в том, меньше или больше. Вы посмотрите на эту копченость, синюю, как лед… Ее есть куда труднее, чем молодого барашка…

— Легче или труднее, это будет видно, — ухмыльнулся Балкаш.

Когда мясо в ведре сварилось, его стало еще больше. Оно едва умещалось на деревянном блюде, на котором недавно нарезал куски ягненка Нурбек.

После молодой баранины действительно трудно было есть копченое сало. К нему никто и не прикоснулся. Никто, кроме Балкаша. Он уплетал его, причмокивая и чавкая. Нас даже мутило от этого зрелища, и мы отошли в сторону. Но очень скоро Балкаш подал свой голос:

— Идите смотрите!

К нашему удивлению, на блюде оставался только кусок сала, величиной с ладонь. Но Балкаш тут же съел и его, а потом поднес блюдо ко рту и залпом выпил остатки жирного соуса.

— Да ты настоящий мешкей — обжора!

Эти слова Нурбека Балкаш выслушал с достоинством, как заслуженную похвалу.

…Если бы во время нашего пути не звучали песни Нурбека — он мог их петь без устали сколько угодно, — если бы нас не забавляло беспримерное обжорство Балкаша, нам, наверное, было бы очень скучно в пустынной степи. Особенно мне. Ведь нелегко девушке из аула беседовать с мужчинами. Начать разговор невежливо, а сами они редко задают вопросы. Может быть, они думали, что озабоченная своей тревожной судьбой, я не очень склонна к беседам, а может быть, и не знали, о чем со мной говорить.

Единственная моя спутница Жаныл надулась в первый же день дороги и продолжала сердиться на меня до сих пор.

…Мы долго ехали степью. Но вот вдали показались смутные очертания леса.

— Аманкарагай! — возвестил Нурбек.

Я знала этот бор, знала и запрятанные в его чащах семь озер. Довелось мне побывать и в русском селе, которое так и называлось Семиозерным. Это было в прошлом году, когда байбише Каракыз возила меня к своим родственникам. Многое повидала я тогда. Но особенно запомнились мне чудесный лес и прозрачная тихая озерная вода.

Мы держали направление на Семиозерное. Наступили сумерки. Мы остановились, и начался всегдашний спор о ночлеге.

Одному хотелось ночевать в селе, другому на берегу озера, в аманкарагайском лесу.

— Вы разве не знаете, что в селе продают не только мясо, но и кости. За все надо платить — и за ночлег, и за хлеб, и за мясо. Да и лошадей в селе даром не покормить! — И Балкаш уговаривал нас отдохнуть на берегу озера Аулие-коль в густом бору, подальше от села. — А в Семиозерном купим хлеба, калачей. Мясо же у нас есть…

Действительно, остатки копченостей — это приметил своими жадными глазами Балкаш — остались у меня в чемодане. Вершок казы, вершок конской ветчины и немного сальных шкварок. Сплошной жир и никакого мяса! Из всех моих спутников только один учитель мог съесть эту пищу без особенного труда. Ну что ж, пусть ест, если хочет, а то придется выбрасывать…

Нурбека на этот раз не прельщал ночлег в бору у озера.

— Кто нас заставляет ночевать под открытым небом, если рядом поселок, — ворчал он. — В лесу сейчас много комаров и мух, да и холодновато ночью. И нельзя утверждать, что преследователи отстали от нас. Лучшего места, чем лесная чаща, им не найти для засады. Да к тому же ночью, наверное, пойдет дождь. Под соснами мы от него не укроемся. Обоняние Балкаш-агая щекочет запах мяса; не беспокойся, агай, пожалуйста! Так и быть, сегодня на свои деньги я куплю жирную русскую овцу. У нее один недостаток — нет курдюка, но сальным мясом овцы в Семиозерном не уступают свиньям. Даже ты не сможешь съесть сам целой овцы. А сена мы с Жолдыбаем вдоволь накосим на берегу озера и его хватит с избытком нашим четырем лошадям.

Решающее слово оставалось за Найзабеком.

— Там посмотрим, — неопределенно ответил он на вопрос изрядно проголодавшегося Балкаша.

Дело кончилось тем, что мы подъехали к дому какого-то зажиточного русского крестьянина, у которого можно было взять и хлеба, и молока, и каймака, и масла. У него во дворе были и длиннохвостые черные овцы.

Переговоры с хозяином повел Найзабек. Он сходил к нему в дом и вскоре вернулся с булками и калачами. Под мышкой держал небольшую кринку. Отдувались и карманы его куртки.

— Ну, теперь нашего Накена хоть привяжи, все равно не удержишь!

Я не поняла, о чем говорит Нурбек.

— Ты только присмотрись к его карманам. Клянусь аллахом, самогон!

Я не знала, что такое самогон, и Нурбек объяснил мне:

— Самодельная водка, очень крепкая…

— А как ты догадался, что это она?

— И запах услышал, и по выражению лица Найзабека понял. Он золотой человек, но у него есть один недостаток: после того как побывал на фронте — стал пить, когда ему удается раздобыть водки. Давно он к ней не притрагивался. А сейчас радуется, что нашел самогон. Правда, с ним ничего не случается. Но если напьется, то будет молоть всякий вздор, надоедать, выматывать душу…

— Может быть, попросить его, чтобы он не пил? — робко предложила я.

— И не вздумай! Найзабек этого не любит. Лучше уж сделать вид, что ничего не подозреваешь…

Найзабек протянул нам булки и калачи, от которых шел приятный кисловатый запах.

— Вот, только что из печки, горяченькие! Есть и свежие сливки, — показал он на кринку, — макай в них горячие калачи и ешь. Знаменитая пища. Есть у меня и лук, и чеснок, и морковь.

Последние слова относились к Балкашу:

— Овца нужна? Если очень хочешь, куплю и овцу.

Балкаш промолчал.

— Не горюй, друг мой! — продолжал Найзабек. — Сегодня мы сварим копчености, оставшиеся в сундучке у Батес. А если ты еще слопаешь и эти вкусные калачи с каймаком, то досыта наешься, пусть у тебя по-прежнему шевелится в животе семиглавая змея.

— Ведь я же у тебя ничего не прошу, — обиделся Балкаш. — Не ты меня кормишь. И в селе и в лесу я всегда себе найду пищу.

— Да я шучу, — успокоил его Найзабек. — Не принимай близко к сердцу. Знаешь пословицу: хорошо гнаться за лисой, когда она петляет; приятно посмеяться, когда в разговоре много скрытых шуток.

Балкаш дал понять, что он больше не обижается.

— Тогда уйдем к озеру! — решил Найзабек…

— А я бы, если можно, до рассвета остался в селе, — неожиданно сказал Нурбек.

Найзабек удивился.

— Хочу помыться в бане. Я вернусь в срок, как вы мне скажете. Не беспокойтесь за меня.

— Хорошо, оставайся, — согласился Найзабек, — а мы немного отдалимся от села и заночуем на берегу. Там и комаров не бывает. Приходи, как только забрезжит рассвет.

Нурбек остался в селе, а мы двинулись к озеру Аяк-коль. Заходило солнце. Лошади легко шли рысцой по песчаной дороге, проложенной в густом сосновом бору. К месту нашего ночлега мы приехали уже в сумерках.

Аяк — последнее… Видимо, это озеро было названо так, потому что оно находилось в сторонке от остальных шести озер. Широкое и ясное, оно совсем не было последним по красоте. Песчаный берег его, ровный, пологий, казался выстланным стругаными досками. Обычно прозрачная, как слеза, вода в этот сумеречный час выглядела белесой; и само озеро, окруженное плотной стеною сосен, напоминало кумыс в резной, ярко раскрашенной чаше.

Здесь было очень много птицы. Встревоженные нашим появлением гуси, утки, чайки, чибисы то шумно поднимались, то садились и опять взлетали.

А в центре озера на расстоянии ружейного выстрела по молочной глади плавно и спокойно скользили два лебедя. Их, казалось, не касался птичий переполох. Но это только казалось. И лебедям передалось беспокойство. Завидев людей на берегу, они захлопали крыльями по воде, поднялись и улетели.

Наступила тишина.

Как здесь было красиво! Я не могла налюбоваться озером Аяк!

…Лошадей выпрягли и привязали к соснам, опутали им ноги.

— Ну как, Батесжан, сварим копчености из твоего чемодана? — обратился ко мне Найзабек.

Я принялась за дело.

Пока мы вдвоем с Жаныл ходили по воду, мыли мясо и складывали его в ведро, мужчины наломали сушняка и разожгли костер. Когда пища была готова, Найзабек поставил на дастархан две большие бутылки.

— Это, товарищи, и есть самогон, словом, самодельная водка. Я знал, что ночью у озера бывает прохладно. И, чтобы мы не замерзли, я его на всякий случай прихватил… Нам с Балкашем хватит. А Жолдыбаю — и просить будет — не дадим. Пусть охраняет лошадей. Жаныл, может быть, и пробовала, но Батес, наверняка, не знает, что это такое…

Жаныл помотала головой:

— Я тоже никогда не пила…

— А ты, Балкаш, верно, не возражаешь?

— Немного могу, — согласился Балкаш.

— Тогда начнем потихоньку. Закуска есть — хлеб с чесноком…

Балкаша не пришлось долго упрашивать.

Посуды у нас было немного — три небольшие деревянные, чашки. Мы пили из них либо кумыс, либо сурпу — мясной бульон. Найзабек наполнил доверху две чашки. Самогон имел противный запах стоячей воды солончакового озера. Правда, я слышала и раньше, что существует арак — водка, но мне еще никогда не приходилось ее видеть И я решила, что водка так же плохо пахнет. Мне случалось наблюдать, как люди пьянеют от кумыса — краснеют лица, спор становится горячее, но никто никогда не лишается рассудка. А от водки, как рассказывали, некоторые прямо сходят с ума: начинают драться, разговаривают сами с собой. В нашем ауле не было пьяниц и ни о ком не говорили, что он пьет водку. Поэтому у меня так тревожно сжалось сердце, когда я услышала сплетни о пьянствующем Буркуте.

И вот теперь я вижу арак, вижу впервые самогон в руках Найзабека, этого умного, сдержанного человека… Зачем же он пьет этот плохой напиток? Мне так захотелось увидеть Балкаша и Найзабека пьяными, что я мысленно пожелала, чтобы они скорее выпили водку.

Найзабек вручил чашку учителю.

— Так за что же мы выпьем?

— За добрый путь.

— Хорошо, за добрый путь.

Они стукнулись краями чашек и выпили. Странно, у Найзабека перекосилось лицо. Он понюхал чеснок, потом стал его с хрустом жевать. А Балкаш и глазом не моргнул. Он безучастно посматривал вокруг, словно выпил обыкновенную воду.

— Ну что, Наке, опрокинем еще одну, — предложил он Найзабеку, у которого все еще было страдальчески перекошено лицо и от горького самогона и от чеснока.

— Со-гла-сен! Вы-ыпь-ем еще!

Найзабек пьянел на наших глазах, но не хотел сдаваться. Они выпили снова. Руки уже не слушались Найзабека. Он взял калач и хотел обмакнуть его в каймак, но никак не мог найти широкое горло кринки. Кончилось тем, что он разлил каймак и отшвырнул кринку.

— Ой, не надо так делать! — попробовал его образумить Балкаш, но Найзабек скверно выругался. Однако, увидев меня, он застеснялся:

— Милая моя, это ведь ты здесь сидишь. Не буду ругаться, не буду! Если бы не ты, я его…

Он пригрозил Балкашу, выругался снова и опять стал извиняться.

— А ты, Балкаш, пей, пока жив. Иначе я тебя….-И он показал ему сжатый кулак.

На Балкаша угроза подействовала, он поднял чашку и выпил вместе с Найзабеком. После этой порции самогона наш милиционер совсем потерял дар речи. Он забывал, о чем начинал говорить, ругал всех подряд, кроме меня… И обрывая ругательства, неожиданно ласково обращался ко мне: «Ты, моя милая, Батес».

Впрочем, в пьяном бреду Найзабека был какой-то смысл. Он упрямо говорил, что Балкаш не друг, а враг и мне и Буркуту, что он решил помочь баям выполнить их хитрый замысел:

— Но попробуй только! Увидишь тогда, что я с тобой сделаю! Несдобровать тебе…

Балкаш сперва возмутился, возражал, но Найзабек стал так сильно напирать на него, что учитель приумолк и слушал, не раскрывая рта, угрозы и ругань милиционера. Испуганно слушала его речи и Жаныл. Она, словно коза, преследуемая собакой, искала и никак не находила места, куда бы ей спрятаться. Что же касается меня, то я не очень беспокоилась. Я была убеждена, что он меня не обидит, а кроме того, мне казались забавными странные слова и поступки Найзабека.

Спустя некоторое время он задремал. Тут Балкаш дал волю своей злости и принялся оскорблять спящего. Я сунула под голову Найзабека подушку и укрыла его чекменем.

— Я и прежде слышал, что он законченный алкоголик (тогда я не понимала значения этого слова), — злословил Балкаш. — Но такое увидел впервые. Настоящая собака.

— Ойбой, не надо так его ругать. Вам влетит, если он проснется, — пробовала я остановить Балкаша.

— Теперь и топором его не разбудишь. Водка его быстро осилила. Мы же ведь пили поровну. А ты, Жаныл, скорее дай мне поесть.

Сварившееся сало Балкаш мигом уплел, запивая его остатком самогона.

— Да ведь и ты будешь пьяным, — пробовала его остановить жена, но он только ухмыльнулся и сказал, что ему не повредит и бочка самогона. Балкаш предлагал выпить Жолдыбаю, но кучер решительно отказался.

— Ну, смотри, лучше присматривай за лошадьми. — И Балкаш выпил чашку самогона, предназначавшуюся Жолдыбаю.

«Отчего же так получается? — раздумывала я. — Даже не заметно, что Балкаш выпил. У него и язык не заплетается. А что же случилось с Найзабеком? Бывают же чудеса…»

Балкаш и Жаныл легли спать.

— Лошади остыли, теперь пусть попасутся на берегу. Ноги их спутаны, и я буду рядом, — сказал Жолдыбай.

— Я тоже буду около вас, агай, — предложила я кучеру, но он посоветовал мне лечь отдохнуть:

— С помощью аллаха я и сам сберегу коней…

Устроилась и я на своей телеге, но долго не могла сомкнуть глаз. Мысли мои перепутались. И особенную тревогу вызывали слова Найзабека о Балкаше, обо мне и Буркуте. Правда ли все то, что он говорил? Или ему одурманила голову водка. С этой думою я и заснула.

Меня разбудил выстрел, грянувший почти над самым ухом. Потом раздался второй. Вскочил Найзабек. Диковато, настороженно озираясь, он выхватил из кобуры наган. Степь вокруг посерела, приближалась заря и ясно было видно, как кто-то шел нам навстречу берегом озера.

— Стой, стрелять буду! — закричал Найзабек.

— Не бойся, это я — Жолдыбай!..

— А кто это стрелял?

— Не знаю.

— Где же наши лошади?..

— Были спутаны, паслись… — тихо и невпопад отвечал Жолдыбай…

— Ну, а сейчас где?

Жолдыбай ничего не сказал.

Между соснами показался чей-то силуэт.

Найзабек повторил свое предупреждение:

— Стой, стрелять буду!

— Да это я, Нурбек. Не повезло нам, будь оно проклято…

— Скажи толком, что случилось?..

— Украли лошадей…

— Как так!

— Шел я бором. И тут повстречал двух человек. Они вели на поводу четырех лошадей со стороны берега озера. «Неужели это наши?», — подумал я. Окликнул, они не установились. Тогда я выстрелил. Воры сели верхом, двух коней взяли за поводья и скрылись в соснах. Разве догонишь их?

— А где же ты был, Жолдыбай?

— Всю ночь караулил, почти до рассвета, — тихо промямлил кучер, — а тут на меня сон напал и я задремал.

— Задремал, задремал. Как Балкаш…

И тут мы заметили, что эта суматоха не повлияла только на учителя. Он богатырски храпел рядом со своей женой. Ее разбудили выстрелы и шум, но она от страха не подавала виду, что проснулась.

Пришлось все-таки поднять и его. Уже было совсем светло. Мы прошли вдоль озера. Следы наших лошадей и их похитителей вели в глубину бора…

— Эх! — вздохнул Найзабек, — найти бы сейчас хороших коней, мы бы быстро догнали воров.

— Ойпырмай, что это за собаки ограбили нас? — сокрушенно сказал Балкаш.

— А ты будто бы не знаешь, — отвечал Найзабек, — это прислужники Сасыка, не отставая, шли за нами. И у вороны есть свои родственники, а у него здесь в каждом ауле свои люди. Вот они и помогли.

— Как они только не побоялись. Ведь они же знали, что среди нас есть вооруженные милиционеры? — спросил Жолдыбай, пожалуй, главный виновник происшествия.

— Это же волки, разозленные степные волки, — отвечал Найзабек. — А разве эти звери чего-нибудь боятся?

НЕУДАЧИ ПРОДОЛЖАЮТСЯ

Придет беда — и кислое молоко свернется. Так говорят в народе, так получилось и у нас. Мы все время надеялись, что кто-нибудь выручит, откуда-нибудь появится живая душа. Но напрасно! Нурбек уже собрался снова идти в Семиозерное. Однако наступил вечер, и мы снова переночевали у озера. Ранним утром Нурбек отправился в село, а Найзабек с Жолдыбаем вышли на дорогу поджидать случайную подводу. Они звали и Балкаша, но тот сослался на простуду и боли в пояснице. Причина, понятно, была другой. Как только милиционеры и кучер ушли, огорченный обжора, улегшийся накануне с пустым животом, заскулил:

— Теперь только и осталось, что умереть с голоду.

Я пробовала его успокоить:

— Что вы, агай! Зачем умирать? Есть ведь и русский хлеб, правда, немного подсохший, есть баурсаки, есть и курт…

Но Балкаш недовольно мотал головой:

— Это как пустая похлебка без кислого молока, как сурпа без блестков…

— Вам надо блестки, вам надо жир, агай… Тогда ешьте сало, оно в козьем бурдюке.

Но на этот раз я ошиблась. Сала в козьем бурдюке уже не было, потому что, улучив удобную минуту, прожорливый, потерявший всякий стыд Балкаш съел и его до последнего куска.

…К полудню возвратился Нурбек. Он привел четырех лошадей.

— У поселковых милиционеров взял. Отвезем наши арбы до Семиозерного. А потом поедем на перекладных в Кустанай… Батес, Найзабек и я. Жолдыбай пусть останется в селе. А Балкаша с Жаныл я отправлю верблюжьим караваном. Он идет из Тургая и задержался в Семиозерном.

Балкаш обиделся. Ему очень хотелось ехать на казенных лошадях:

— Что же мы будем плестись с караваном? Неужели всем нельзя поехать на перекладных?

— У Найзабека и у меня есть бумага для бесплатного транспорта, у вас же ее нет…

— Как хотите, как хотите… Для себя нашли, а для меня не можете, — окончательно надулся Балкаш.

— Ну зачем брать меня за горло? — вышел из себя Нурбек.

Как всегда в таких случаях в спор вмешался Найзабек:

— Запрягайте лошадей, доберемся до Семиозерного, а там договоримся…

Тургайский караван ожидал нас в селе. Один из восьмидесяти верблюдов был освобожден от клади.

— Вот на этого верблюда пускай и садятся Балкаш с Жаныл, — настаивал на своем Нурбек, — нам же милиция дает пару лошадей.

— Ну и езжайте, счастливого вам пути, — раздраженно произнесла обиженная Жаныл. А ее муж молчал, нахмурив брови, и пристально глядел на Найзабека, желая узнать, что же скажет он.

И Найзабек сказал свое решающее слово:

— Нет, так делать нельзя. Почему, спрашиваете. Сейчас объясню. Если бы мы выехали порознь, все было бы просто. Но мы едем вместе, и стыдно бросать товарищей на дороге. Ну как себя почувствует Батес, ведь Балкаш ее спутник до конца путешествия, а мы только до Кустаная.

— И как же нам поступить?

— Очень просто. Поедем все вместе с караваном.

Нурбеку это не понравилось:

— Есть лошади, а мы будем трястись на верблюдах? Кому это нужно?

— Ничего, мой друг, понадобится — пойдешь и пешком.

— Но зачем все это? И разве что-нибудь случится с Балкашем, если он приедет в Кустанай на день позднее нас.

— Дело не в этом дне, а в товариществе!

Какой он умный, справедливый наш Найзабек-агай! Он был бы совсем замечательным, если бы не пил. Да, пьянство может, как поняла я теперь, довести и такого человека почти до сумасшествия.

…От Семиозерного до Кустаная сто двадцать верст. Добрые лошади могут пробежать этот путь в один день. А мы с верблюжьим караваном три раза ночевали в степи, пока добрались до города.

Я слышала много о Кустанае, но увидала его впервые. Окраины города выходили на высокий берег Тобола. Река опоясывала Кустанай с востока, а сам город тянулся к западу. У моста нам пришлось остановиться. Мост был узкий, ненадежный, построенный из тальника, скрепленного глиной. Пора была самая оживленная — возили хлеб, сено, дрова. У переправы с обеих сторон реки скопилось множество подвод. Люди кишели, как в муравейнике. Дать бы волю Нурбеку, он бы со своим револьвером и сам бы прошел вне очереди и нас бы провел. Но Найзабек решил, что это нескромно, и мы долго простояли в ожидании, разговаривая о том, как лучше устроиться на ночлег в Кустанае. У Найзабека и Нурбека были квартиры, где они обычно останавливались, а у Балкаша в городе жили родственники жены.

— Вот с ними и надо ехать Батес, — предложил Найзабек.

Жаныл это не очень понравилось:

— А может, будем устраиваться так, как ехали прежде… Батес была на вашей телеге и теперь пусть будет с вами.

— Как вам не совестно, Жаныл, — пристыдил ее Найзабек. — И наши волостные руководители и Красная юрта доверили Батес Балкашу. Мы ведь только сопровождали ее до Кустаная. Вон въедем в те улицы — и все. Будем прощаться. А Балкаш отвечает головой за девушку, пока не определят ее туда, куда нужно…

…А нужно меня было определить в советско-партийную школу в Кзыл-Орде. Так думала Асия. Ей казалось, что у меня достаточно знаний, чтобы поступить на отделение советского строительства. Туда принимаются беспартийные девушки. Одно могло помешать, что я из богатой семьи, но это не имело особого значения, как говорила Асия. Она мне рассказала, что ее подруга работает в крайкоме, заведует женским отделом. Звали ее Шамсия Кунтокова. Асия написала ей письмо, в котором все обо мне рассказала:

— Она поможет тебе, она сама тебя устроит в школу, — говорила мне на прощанье Асия. — И если не захочешь идти в общежитие, можешь жить дома у Шамсии.

Я не читала письма, но конверт, врученный мне, был таким толстым, что напоминал маленькую книжку. Я завернула его в полотно вместе с тем нехорошим загадочным альбомом и положила на самое дно чемоданчика, который русские люди называют «сакпаяшем».

…Я отвлеклась, вернусь к спору о моем ночлеге. Хотя Жаныл и не понравилось предложение Найзабека, все же она устыдилась и повела меня к своим родственникам.

Родственники оказались милыми простыми людьми. Когда Балкаш познакомил меня с ними, я очень удивилась, что они уже и раньше кое-что знали о моей судьбе. «Да сбудутся твои желания, пусть ожидает тебя счастье на твоем пути!» Эти слова услышала я в их доме.

Когда мы пили вечерний чай, появился гость — невысокий, сухощавый джигит. Лицо у него было продолговатым, нос с горбинкой, уши слегка оттопырены. Одет он был по-городскому.

— А, Мусапыр! — и Балкаш ринулся ему навстречу.

Мусапыр! Я не раз слышала это имя. Он приходился двоюродным братом Буркуту. Калиса рассказывала, как Буркут с Мусапыром подрались прошлым летом в степи, когда выехали из нашего аула. Подрались они, кажется, из-за меня. Я тогда скоро забыла эту драку.

Так вот он какой, оказывается!

Едва Балкаш представил меня, как он заговорил ласково и покровительственно:

— Можешь нас не знакомить. Хотя я не видел Батес, но знаю ее давно. Что же, давайте свою руку, сестренка!..

«Почему он меня называет сестренкой, ведь я еще не жена Буркута, даже не невеста», — недоумевала я, но вслух не произнесла ни слова.

Мусапыра пригласили к чаю. Говорил он непрерывно. Приехал он сюда из Кзыл-Орды корреспондентом газеты, раскрыл, если верить его словам, много преступлений, разоблачал вредителей. Он изображал себя защитником справедливости, врагом бесчестности и лжи.

Мне показалось, что они с Балкашем давно знакомы и хорошо понимают друг друга.

У Мусапыра был с собой фотоаппарат. Он показывал много снимков, сделанных в аулах. Снимки были ясными, интересными. Сфотографировал он и нас за чаепитием.

Утром Найзабек и Нурбек заехали за нами на двуконном тарантасе, чтобы проводить до вокзала.

Балкаш отправился на вокзал еще раньше и обещал купить билеты. С ним пошел и Мусапыр, надумавший ехать этим же поездом. Они с билетами уже ожидали нас.

— Да… Уехать-то мы уедем, — протянул Балкаш, — но есть и затруднения.

— Что там с тобой случилось? — насторожился Найзабек.

— Мы все вместе хотели ехать в одном вагоне, но это не удалось. Пришлось взять билеты в разные вагоны. Один вагон купированный, другой — общий. Вот мы и гадаем: как же нам разместиться?

— Что же здесь трудного? — улыбнулся Нурбек. — Стыдно тебе будет, если ты с женой займешь купе, а Батес будет в общем вагоне. Лучше всего поместить в купе Жаныл и Батес, а уж вы с Мусапыром как-нибудь доедете.

Я не понимала, о чем идет речь. Я даже не знала, что такое купе. Не знала этого и Жаныл. Мы обе с недоумением смотрели на Балкаша, пока он нам не объяснил, что это отдельная комнатка с закрытой дверью. Бывают купе на двух и на четырех человек. Нам попалось на двух.

— Вам хорошо.

— Ну, а что такое общий вагон? — спросила тогда я.

— Внутри этого вагона нет отделений с дверями, едут все вместе, как на арбе, — отвечал Нурбек.

— Вот я туда и сяду, мне все равно с кем, — решительно сказала я Балкашу.

— Я не понял, в общий или в купе? — спросил он.

— Там, где нет никаких дверей…

— Почему же, все-таки, ты не хочешь в купе?

— А с кем я должна там ехать?

— Ну, скажем, с твоим братом Мусапыром…

Веселый Нурбек хихикнул, слова эти ему показались озорными до неприличия.

— Чего ты опять смеешься? — разозлился не принимающий шуток Балкаш.

— Э-э, а почему бы мне и не посмеяться. Где это ты видел, чтобы девушка с джигитом оставались наедине?

— Ты думаешь о старых казахских обычаях! В Европе давно не находят в этом ничего стыдного или смешного.

— А что, в Европе девушки бесплодны?

— Ну, пожалуйста, не скандальте, — попросила я своих спутников, — я буду ехать в общем вагоне, если вы мне только не запретите…

— Тогда зачем же разлучать мужа с женой? — подал голос Мусапыр. — Я сяду вместе с Батес в общий…

Нурбек взял мои дорожные вещи и повел меня в вагон. Народу здесь было — не протолкнуться. Мужчины, женщины, дети, старики… Многоголосый шум стоял в жарком спертом воздухе. Спорили за каждое свободное место, а иные, слишком ретивые, пускали в ход даже кулаки. Я уже думала, что для нас не найдется места. Однако Нурбек с большим трудом нашел две свободные верхние полки. Мусапыр пробовал было отвоевать среднюю полку, но какой-то рослый смуглый человек так тряхнул его за шиворот, что корреспондент до крови расшиб себе нос.

Когда мы, разгоряченные и уставшие, все же кое-как устроились, Нурбек посоветовал мне попрощаться с Накеном.

— Накен… А кто такой Накен? — недовольным тоном осведомился Мусапыр.

— Я говорю о Найзабеке Самарканове, нашем начальнике.

— И как только она с ним будет прощаться в этой суматохе?

— Не хотел бы я слышать таких слов! — Нурбек сердито посмотрел на нового моего спутника. — Найзабек ее защищал, провожал до Кустаная. Он остался у вагона, не пожелав нам мешать. Теперь, конечно, ждет Батес.

Я пошла к выходу попрощаться.

— Погоди! — Нурбек опередил меня и, раздвигая людей, стал прокладывать мне дорогу.

А навстречу продолжали идти новые и новые пассажиры. У самого выхода нам пришлось посторониться. Нурбек загородил меня плечом:

— Пробирайся ближе к двери, Батес, здесь мы немного переждем, пока схлынет народ.

Так мы стояли в уголке, на нас никто не обращал внимания.

— Батес, я тебе выскажу три своих пожелания, три просьбы, — сказал Нурбек.

— Вот моя первая просьба. Я очень люблю шутить, и если по этой причине у меня с языка срывались лишние слова, ты прости меня, пожалуйста…

— Да я и не слышала таких слов… Что ты!..

— Тогда слушай вторую просьбу. Батес, не задерживайся в Кзыл-Орде, езжай прямо в Ташкент, к Буркуту. Там много учебных заведений, и он устроит тебя куда-нибудь. Когда он увидит тебя, он поймет, что ты его искала. Он простит тебе все свои обиды и будет еще нежнее, чем прежде.

— Тут я еще ничего не решила, Нурбек. Надо будет посмотреть.

— Ты не смотри, а делай так, как я тебе говорю. И третья просьба, третий совет. Будь осторожнее с этим человеком, который вьется вокруг тебя.

— О ком ты говоришь?

— Ну, об этом, с челюстью выдвинутой вперед… Мусапыре… Он юлит, утверждает, что приходится двоюродным братом Буркуту… А сам похож на червяка. Червяка, который проникает в позвоночник и начинает его разъедать… Смотри внимательнее, посадит он тебя на голый лед…

Тут посадка кончилась. Мы вышли к дверям и увидели Найзабека.

Ударил станционный колокол.

— Скорее сходи и прощайся, — поторопил меня Нурбек и вдруг зашептал на ухо:

— Если все будет благополучно, я хочу осенью переменить свою службу и приехать в Кзыл-Орду. Один человок обещал мне помочь. Но это секрет. Я и Найзабеку не говорил…

Он мне показался таким хорошим, что я ему от души сказала:

— Приезжай скорее, не заставляй скучать…

— Тише! Накен нас услышит.

Но я не боялась Накена, я очень уважала его и была ему по-настоящому благодарна.

— Агай! — сказала я ему на прощанье. — Пусть я молодая, но я уже знаю цену настоящим людям. За вашу доброту я буду всю жизнь обязана вам. — И я расплакалась, припав к груди Найзабека.

— Ну перестань, не надо, — успокаивал он меня. — Все, что я для тобя делал — по обязанности, возложенной государством!

— Нет, агай! — возражала я сквозь слезы. — Вы человеком были, хорошим человеком!..

И снова ударил колокол.

— Поезд отходит! Садись!

Я поднялась по ступенькам вагона, и хотя мне кто-то уже говорил — проходи на свое место, не мешай другим! — я продолжала стоять в дверях. Уж очень мне не хотелось расставаться с добрыми моими спутниками.

— Напомню тебе слова Абая, — говорил Найзабек:

Медленно двинулся поезд.

— Крепче помни последние слова! — И Найзабек, шагая рядом с вагоном, приветливо помахал мне рукой.

— Запомню, агай, запомню!..

— Не забывай и мои дружеские слова! — крикнул вдогонку Нурбек.

Моих ответных слов он уже не услышал…

В слезах, я еле взобралась на свою полку. Мусапыр был рядом. Его голова на длинной шее напоминала воронью, когда птица сидит в гнезде на верхушке дерева. У меня не было никакого желания отвечать на его вопросы. Кружилась голова, стучало сердце, к горлу подступала тошнота.

Потом я забылась. Если я и спала, то очень немного. Я хорошо помню, что глаза у меня чаще всего были открытыми, но я оставалась неподвижной. Мне не хотелось даже рукой пошевелить.

Мусапыр старался во всем угодить мне. То он пытался побеседовать со мной о чем-нибудь, то стремился рассмешить забавным рассказом, то предлагал во время остановок погулять по перрону, то покупал для меня лакомства. Но слова «нет» было единственным, которое я произносила на первых порах в вагоне. Я отказывалась от всего, как мусульманин во время поста — уразы. Отказывалась даже от воды, в рот не брала ни крошки.

Мусапыр, видя, что я остаюсь совершенно равнодушной ко всем его рассказам и шуткам, неожиданно принялся расхваливать Буркута.

— Какой же умный, честный и настойчивый джигит. Не только настойчивый, но и упрямый. От слова своего не отступит… Иногда это даже плохо… Он становится просто твердолобым…

Так, мимоходом, упомянул Мусапыр и недостатки Буркута, а потом принялся рассказывать о своей ссоре с ним в прошлом году.

— Знаешь, я тогда просто хотел его испытать и нарочно задел самолюбие. Но как он вышел из себя, как бесился! Глаза у него сразу налились кровью, покраснели. Он мог броситься на меня, как разъяренный верблюд. И я, представь, убежал. Ты не думай, что я испугался. Нет, я знал — одному джигиту все равно не справиться со мной. Я не пожелал до конца ссориться с человеком, с которым раньше не вздорил никогда. И когда позднее мы встретились в Кзыл-Орде, он был готов провалиться сквозь землю от стыда, и мы остались такими же хорошими друзьями, как были прежде.

Мусапыр помолчал и вдруг начал разговор о самом сокровенном для меня:

— А ведь это правда! Он любит тебя, как свою душу. Однако он поступил недостойно, когда ушел от тебя. Я ведь знаю, что и ты его любишь. Но ты тоже должна помнить, что настоящий человек должен себя уважать. Правильно говорили в старину люди: «Хочешь забрать мой скот — забери, но не отбирай у меня достоинство». Когда человека перестают уважать, он перестает быть человеком. Береги свою честь и ты. Пусть твою гордость почувствует и Буркут. Пальцем не пошевели, пока он сам тебя не разыщет. Он тебя найдет, если любит. А не найдет — значит все его речи только красивые слова. Но если это тот Буркут, которого знаю я, — настойчивый и нетерпеливый, он к середине зимы, после каникул, обязательно примчится к тебе. И тогда вы помиритесь, и после таких испытаний ты для него станешь еще дороже.

Так меня обнадеживал Мусапыр, и я понемногу стала отходить, поддаваясь его вкрадчивым речам.

Потом он завел беседу о моей учебе.

— Ты ведь не представляешь себе, что такое советско-партийная школа. Там тебя ничему не научат, кроме политики. Поверь мне! Тебе придется вернуться в родные места и стать советским работником! Неподходящая работа для женщины, особенно для тебя. Лучше всего тебе поступить в Кзыл-Орде на подготовительное отделение педагогического института. Можно сделать что-нибудь, чтобы тебя приняли. Окончишь институт — будешь учителем, найдешь работу в любом городе, любом ауле. И ни от какого мужа зависеть не будешь: любит — будете жить вместе, а не любит — пускай!..

Эти рассуждения Мусапыра пришлись мне по душе.

…Позабавило нас в пути поведение Балкаша. После отъезда он и Жаныл не попадались нам на глаза почти целые сутки. Тогда их решил навестить Мусапыр. Он прошел во время движения поезда к ним в вагон. Со смехом он рассказывал, что Балкаш и Жаныл ведут себя как Юсуп и Зулейка наших дней:

— Как ни зайду к ним, они целуются. А ведь прошло уже несколько месяцев, как они поженились. Или потому, что Балкаш нашел невесту поздно, или потому, что он из породы женолюбов, но его сейчас никак не оторвать от Жаныл, даже если привязать к хвосту лошади!

На исходе второго дня Балкаш пришел к нам. Я притворилась спящей. Они меня уговаривали, тормошили, но я делала вид, что сплю очень крепко, и неподвижно лежала.

— Вот удивительно! Ведь она еще недавно не спала, — недоумевал Мусапыр, продолжая меня будить.

Но я не открывала глаз.

— Япырай, ну и ну! Спит, как мертвая.

И, желая показать свою ученость, Балкаш добавил:

— Я слышал про летаргический сон, когда человека никак нельзя разбудить. Может быть, как раз это случилось и с Батес?

— А кто его знает, — отвечал Мусапыр. — Я же тебе уже говорил. Она лежит и лежит, ногой не пошевелит. И не ела ничего и не пила. Странно, что ее жажда не мучит. Ну что ты скажешь…

— Виновата твоя робость!.. Одну девушку и ту не можешь подчинить своей воле… — начал было Балкаш.

— Тсс! — прервал его Мусапыр.

Балкаш умолк. Я чуть-чуть приоткрыла глаз и сразу увидела, как Мусапыр заговорщицки грозил Балкашу пальцем, будто хотел ему сказать: «закрой рот!».

— Может быть, она притворяется спящей, — зашептал Мусапыр.

В эти мгновенья я подумала о том, что они хотят что-то скрыть от меня. Недаром же Мусапыр боится, что я могу подслушать. Я не выдала себя и продолжала лежать неподвижно. Балкаш и Мусапыр перестали обращать на меня внимание и затеяли шутливый мужской разговор.

— Вот не знал, что ты такой женолюб, — поддразнивал Мусапыр.

— Я ведь совсем недавно женился. Русские называют это время медовым месяцем. Еще не пришел срок охладеть…

— Это сладко, как мед… Не спорю. Но неудобно…

— Почему неудобно?

— Мы же должны придерживаться казахских обычаев. Где ты видел, чтобы казах целовал жену даже наедине? А уж на людях тем более! — раздраженно говорил Мусапыр.

— Это время и для казахов прошло. Это патриархальщина… Феодализм, — возразил Балкаш.

В споре замелькали слова, которых я и не знала. Да и Мусапыр с Балкашем, видимо, не успели к ним привыкнуть и произносили очень старательно.

— Пусть будет так!.. Но ведь марксисты утверждают, что пролетарская культура — это законное продолжение всех прежних культур, и мы перенимаем все хорошее, что было раньше… — щеголял своей ученостью Мусапыр.

— Значит, по-твоему, не целовать законную жену — хороший обычай?

— Самый лучший обычай! — горячился Мусапыр.

— Нет, ты яснее объясни мне…

— Старые люди говорили: с женою нужно обращаться так, чтобы молилась на тебя.

— Как это?

— Не надо ее целовать, не надо быть ласковым с ней, не надо льстить ей! — убеждал Мусапыр.

— Неужели ты думаешь, что следует брать пример с тех старых казахов, которые без палки с женой не разговаривали?

— Что ж, и палка бывает нужна, чтобы жена не села тебе на шею.

— Ого, ты, Мусапыр, настоящий феодал. Ну, а если ты сам женишься… Тогда будешь так поступать?

— О-бяз-за-тельно! — неожиданно сказал Мусапыр по-русски.

— На ком же ты собираешься жениться?

— Уж русскую в жены себе никогда не возьму…

— Ой, Мусапыр, ты, говорят, коммунист, а как же ты рассуждаешь? — У Балкаша на лице появилась злая улыбка. — Так ведь только националисты могут думать… Вот я, беспартийный, этих слов не произнесу…

— При чем тут национализм, если я хочу жениться… — Мусапыр говорил веско, с достоинством. И потом:-Не смейся над национализмом. Ведь у тебя самого — чистая казахская кровь.

— Ты, кажется, зашел далеко. — У Балкаша не было желания продолжать разговор.

— Женщина, скрывающая болезнь, и здоровую подозревает… Зачем бросать камень в того, кто и так пригнут к земле? Национализмом казахов попрекают каждый день…

Балкаш вздохнул.

— Я пошутил. И какое мне дело до этого несчастного национализма…

— То есть как это? Я тебя что-то перестаю понимать, — Мусапыр пристально посмотрел на Балкаша. — Значит, мы бежим от национализма?

— Почему бежим? — в голосе Балкаша послышался испуг. — Не бежим… Акан и Жакан верно говорили: мы готовы сложить головы на этом пути…

— Хорошо! — кивнул Мусапыр и добавил:- Алекен однажды сказал: не Жаканы и Аканы будут двигать вперед национализм, а мы, неонационалисты, то есть националисты новой формы.

А я про себя повторяла — Акан, Жакан, Алекен… В то время я не знала, кто они такие. И только значительно позднее мне стало ясно, что шла речь о видных националистах Ахмете Байтурсунове, о Жакынбеке — дяде Буркута и об Алихане Букей-ханове.

— Слушай, не слишком ли громко мы стали разговаривать, — насторожился Балкаш. — Ты помнишь изречение Шортамбая:

— Не беспокойся, я об этом подумал раньше. В нашем вагоне нет казахов, нет даже татар и башкир.

— А может быть, нас поймет какой-нибудь русский…

Тут забеспокоился и Мусапыр:

— В самом деле, вдруг найдется такой…

Собеседники замолчали.

«Вот они какие, националисты, — подумала я. — Те самые националисты, о которых так много говорят и пишут в газетах. Жалко, что они прекратили свой разговор… А мне так захотелось глубже проникнуть в их тайну».

— Мусапыр! — заговорил Балкаш.

— Ау! — отозвался тот.

— Ты все-таки слишком жестоко посмеялся надо мной…

— Это когда назвал тебя женолюбом?

— Значит, понимаешь мою обиду. Я ведь тебе сказал, за что я люблю свою жену.

— А теперь я тебе скажу. Слушай: у тебя шесть братьев. Никому из них я не желаю зла. Избави аллах, умрет у тебя один брат, другие останутся. А я одинок… Если бедняк расплескает чашку с последним супом — ему хоть с голоду подыхай… Понимаешь меня? Ведь жену человек берет, чтобы оставить после себя потомство… И брось ты о любви говорить. Где ты видел казаха, который женился бы по любви? Разве у нас женщина не продавалась за скот? Разве сейчас ее не покупают? Пусть не за скот, а за деньги, тайно?

— И ты тоже?

— Почему же я буду невежливым? — засмеялся Балкаш. — Но оставим пока шутки. Мы же говорили о моей жене. Так вот, я ходил долгие годы холостым. Много здесь было причин. Хотел, было, уже взять в жены татарку, но потом убедился, что у них обычно слишком много родственников. Только жена войдет в дом, за ней тянется полный двор людей. Разве я их всех прокормлю?

— И я так думаю, — засмеялся Мусапыр.

— Я искал среди наших девушек-казашек свободную от калыма и, представь, не нашел ни одной. Не решился я отбивать и чужую невесту. Ведь люди могут возмутиться… Вот так проходил год за годом, и я оказался пожилым человеком.

— Сколько же тебе сейчас, если ты себя стал считать пожилым? Если я не ошибаюсь, тебе всего тридцать один год!

— Правильно, Мусапыр. Но по паспорту я на год моложе…

— Ты уж не скрывай от меня, почему…

— Тут нет никакой тайны? А разве ты точно указал свой возраст?

— Не хотелось казаться старым перед поступлением в институт, вот я и сократил немного.

— Сколько же тебе сейчас лет?

— По-настоящему?

— Конечно, по-настоящему!

— Два-д-ц-ать се-е-мь! — раздельно прошептал Мусапыр, настороженно и с опаской озираясь, будто его могут подслушать.

— Ой-бай-ау, ты уж тоже стареть начинаешь, — обрадовался Балкаш. — Пора и тебе жениться!

— Жениться, жениться… Жена похожа на недоуздок. Просунешь в него голову и уже не освободишься. Жена не убежит от меня. С тобой же ничего не случилось до тридцати одного года… Дай и мне до твоих лет пожить без недоуздка.

— Ты уж меня совсем в старики произвел, — отозвался Балкаш.

— Ладно, я опять пошутил! Ты продолжай свой рассказ, а то мы отвлеклись…

— Тогда не перебивай и слушай. И вот приехал я на родину нынешним летом, и один друг спрашивает меня все о том же — почему я не женюсь. Я ему пожаловался, что нет подходящей девушки. Он мне пообещал найти. Я поинтересовался, что за девушка. Он рассказал. Нельзя, говорит, утверждать, чтобы она была особенно красивой и стройной. Не байская дочь. Отец ее скромный работящий человек. Большого калыма не просит. Будет, мол, достаточно, если заплатишь за одежду и постель. А трудно будет расплатиться сразу — может и в долг поверить. Женись на ней, уговаривал меня мой друг. Ты же одинокий джигит, тебе хочется иметь детей. А мать этой девушки — плодовитая женщина. За двадцать лет она родила больше двадцати. Невеста твоя, кажется, третья ее дочь. Две старших уже отданы замуж и будто бы не отстают от матери… Вот так меня и уговорил мой друг.

— Сколько же времени прошло, как ты женился? — сквозь смех спросил Мусапыр.

— Немногим больше двух месяцев…

— Ну, и действительно, она пошла в свою мать?

— Слава аллаху…

— Тогда поздравляю. Пусть у тебя родится сын! — И Мусапыр взял Балкаша за руку.

Остановился поезд. Балкаш распрощался и ушел.

— Ну, иди теперь к своей любимой жене! — продолжал Мусапыр подшучивать над Балкаш ем. — Твоя Жаныл, которую ты так горячо полюбил, наверное, уже обижается: где же мой Баке, почему он опаздывает. Не обижай ее, смотри…

Уходя, Балкаш сначала показал на меня, а потом сжал руку в кулак и сделал знак Мусапыру, мол, «будь крепким!» Я так и не поняла, на что он намекал…

Вскоре я заснула.

— Проснись, Батес, проснись! — Я открыла глаза. Поезд стоял. Начинался рассвет. — Пора выходить, Батес. Мы приехали в Кинель. Надо делать пересадку на ташкентский поезд.

Я приподнялась и протянула руку к саквояжу. Он был у изголовья, за подушкой. Был… Но сейчас я его никак не могла найти. Может быть, его взял Мусапыр? Но он мне с удивлением ответил:

— А что, разве саквояжа нет на месте?

— Нет!

— Куда же он мог деться? Может быть, ты его положила внизу?

— Разве бы я тогда спрашивала…

— А вдруг его украли, Батес!..

— Кто же мог украсть его? — спросила я, глупая головушка.

Мусапыр начал расспрашивать соседей, но те только ругались и посмеивались. Мол, что мы можем знать о пропавшем чемодане.

Саквояж исчез!.. Я сама плотно сложила в него свою лучшую летнюю и осеннюю одежду. Саквояж оставался дома, когда Найзабек и Нурбек со скандалом увезли меня. В Красную юрту саквояж привезла моя мать. Когда мы вдвоем с Асией в ее юрте раскрыли саквояж, то кроме моих платьев обнаружили еще целый мешочек бус, лежавший под замком в сундуке байбише Каракыз.

Мать потом рассказывала мне, как заплаканная байбише перебирала бусы и причитала:

— На что мне они сдались, эти проклятые украшения, если моя Боташ отделилась от нас.

Мать в такие минуты прощала Каракыз:

— Не она тебя родила, а я, — говорила мать, — но она, бедная, так пропиталась твоим запахом, так привыкла к тебе, что не перестает плакать после твоего отъезда. У нее уже помутнели глаза от слез.

Но меня не расслабили жалостные материнские слова. Я думала о том, что впереди, а не о том, что я покинула.

Между тем, мать развязала мешочек и вытряхнула украшения на скатерть. Это не были драгоценности, собранные каким-нибудь известным баем. Сделанные из дешевых камней и серебра, они мало чем отличались от обычных бус и колец, которые терпеливо собирали небогатые казахи для своих дочерей. Среди этих подарков Каракыз — застежек, крючков и перстней — самым дорогим было монисто из рублевого серебра. Каждую из двух цепочек я вплетала в косы в первые годы девичества, а потом почему-то забросила. И еще находился здесь один удивительный камешек. Называют его у нас в Тургайской степи слюной змеи. Существует поверье: если змея оближет стебель ковыля, вокруг стебля образуется твердый мелкозернистый нарост. Когда его снимаешь, он напоминает кольцо — твердое, словно свитое из металлической проволоки, серого цвета. Аульные женщины считают, что змея никогда не ужалит ребенка, если к его одежде прикреплено это колечко со стебля ковыля. У меня тоже была «слюна змеи», и вот байбише отыскала ее и положила в заветный мешочек. Был у меня и маленький-маленький камзол без рукавов. Его я носила пока мне не исполнился год. Сшитый из разноцветных кусочков бархата и шелка, он был густо усеян бусами. Кроме бус к нему по старинному обычаю была прикреплена нитками нога филина, чтобы не приблизились к младенцу черти — шайтаны и злые духи — джинны. Я уж давно вышла из люльки, давно бегала по аулу, а байбише все мне подкладывала его под подушку. Порой она его крепко прижимала к лицу: «Скучаю я, Боташ, по твоему младенческому запаху». Не забыла она положить мне на память в мешочек и этот маленький камзол с ногою филина.

И вот пропали и одежда и все бесхитростные памятки аульного детства.

Удивляйтесь — не удивляйтесь: хотя мне было очень жалко украденного саквояжа, я не расплакалась, даже не прослезилась. Зачем плакать? Ведь это было достояние старого мира, от которого я убегала. И мир этот остался позади и его дары. «Пусть аллах простит мне не старые грехи, а поможет в будущем…» Только этого я и желала…

Пропал и альбом Буркута. Проклятый альбом! Как я боялась его потерять, задумав уехать из родного аула. Я вначале зашила альбом в подкладку камзола, обернув его в кусок плотной материи. Но, как говорится, виновник пропажи вещи — сам ее хозяин. Надо же мне было после приезда матери в Красную юрту, распороть материю, извлечь альбом из подкладки и положить на самое дно саквояжа…

…И вот альбома нет… Чем же я теперь смогу доказать вину Буркута?!

…Скоро в Кинель подошел ташкентский поезд, и все мы без приключений устроились в одном вагоне, но в разных концах: снова Балкаш с женою, а я с Мусапыром. Легли мы на средних полках, друг против друга. Я свернулась в клубок и думала о своем. На этот раз мои спутники решили, что я горюю о потерянном саквояже. Ну и пускай себе решили, не все ли мне равно…

Невеселый путь от Кинеля до Кзыл-Орды. Как говорят казахи, даже собака сдохнет на полпути… Проходили дни, проходили ночи!.. Поезд, как мне казалось, летел стрелою, изредка задерживаясь на остановках. Летел стрелою, нет, летел быстрее ветра. Так представлялось мне, знавшей прежде только верховую езду. Сама удивляюсь, но я довольно быстро привыкла к этому стремительному движению. В первые дни путешествия в поезде у меня кружилась голова, а теперь я могла спокойно смотреть из окна на ровные безграничные степи. Я невольно повторяла про себя стихотворение Сакена Сейфуллина «Экспресс», заученное мною еще в школе:

На эту долгую дорогу вступила и я. Куда я приеду, где остановлюсь? Но как бы там ни было, мне хочется скорее приехать!

Говорят, нет дороги, которая не имела бы конца. Мы уже приближались к Кзыл-Орде, несколько дней назад казавшейся недосягаемой. Было же далеко за полночь, когда меня разбудил Мусапыр. Я вспомнила, что Асия, вручая мне письмо для Шамсии, говорила:

— Я ей пошлю и телеграмму. У мужа ее на работе есть лошадь. Они тебя встретят. Ну, а если не смогут, на конверте есть адрес, и ты сумеешь найти дом Шамсии. Вот и Балкаш должен помочь. Я ему поручаю о тебе позаботиться, найти, если нужно будет, извозчика и самому довезти до Шамсии.

Помнится, Балкаш все пообещал сделать, но теперь я на него не очень надеялась.

И когда Мусапыр сказал, что скоро нам выходить, я заволновалась — встретит меня Шамсия или нет? Письмо к ней пропало вместе с саквояжем. Об этом, видимо, не знал Мусапыр. Однако он настойчиво отговаривал меня остановиться у Шамсии.

— И зачем ты пойдешь к незнакомым людям? Городские жители — учтивые, но гостеприимства у них мало. Они ведь сидят на зарплате. Им трудно принимать гостей. Они еще могут расщедриться перед теми, кого почитают… Но ты этой щедроты не жди. Шамсия может тебя встретить и несколько дней она и виду не подаст, что тяготится. А уж потом постарается быстро избавиться от тебя. Ты же не знаешь, сколько дней придется тебе устраиваться. Почему бы тебе не пожить в моей квартире?

— Нет, Мусапыр, я пойду, как договорились…

На вокзале я растерянно осматривалась. Никто меня не встречал. Вдруг подошел по-городскому одетый человек:

— Скажи мне, милая, откуда ты приехала?

Мусапыр довольно грубо вмешался:

— А зачем она вам нужна?

— Ты что думаешь, я ее съесть могу? — отвечал черноусый. — В этом поезде должна приехать девушка, которую я ищу.

— А откуда вы ждете девушку? — Мусапыр на этот раз был уже вежливее.

— Из Тургая…

— Я из Тургая! — воскликнула я.

— Скажи мне свое имя, девушка.

— Батес!

— Тогда, милая, тебя-то я и встречаю… Твоя старшая сестра Асия послала своей сестре Шамсие телеграмму… Но Шамсии нет дома. Она поехала в Москву и Ленинград. А я ее муж. Зовут меня Аманжол Амандыков.

И Аманжол поздоровался со мной за руку:

— Лошадь тебя ожидает, милая…

— А когда ее сестра приедет? — спросил Мусапыр.

— У тебя, джигит, ехидный язык, — отвечал Аманжол, — ты же, девушка, знай: если нет сестры — есть ее дом, а в этом доме для тебя есть и ночлег и пища…

— Вы что, не узнаете меня, товарищ Амандыков. Я — Балкаш! — подал голос учитель.

— Балкаш? — удивился Аманжол.

— Да, Балкаш Жидебаев…

— А-а! Кажется, помню. А вы откуда едете?

— Из Тургая. Вместе с Батес. Асия, вы о ней сейчас говорили, просила меня довезти девушку до Кзыл-Орды и помочь ей устроиться.

— Тогда поедем сейчас к нам. А уж завтра отправитесь по своим делам.

— Хорошо, но нам нужно посоветоваться, — отвечал Балкаш.

Аманжол отошел в сторону.

— Будь бы дома Шамсия, она бы тебя встретила и все было бы хорошо, Батесжан, — рассуждал Балкаш. — Она ведь женщина, ей проще тебе помочь, легче тебя понять. Спасибо и Аманжолу за встречу. Но что теперь тебе делать? Разве можно идти с мужчиной в дом, где нет женщины? — рассуждал Балкаш. — Я бы тебя позвал к себе, но комнатка наша так тесна, в ней так много людей, что даже не найдется места, где тебя положить.

— Что же вы мне посоветуете? — перебила я Балкаша.

— А что, если пойти в дом, где живет Мусапыр? Хозяева хорошие, просторно. Вот и поживешь там, пока не уладишь все свои дела. Пойдешь?

— Пойду!

А что я могла еще ответить? Разве мне выпадают удачи? Разве не обрушивались на меня беды одна за другой… Но самое большое несчастье, наверное, ожидает меня в этом доме… Должно быть, это так!

МЕНЯ СНОВА ГРАБЯТ

— Тысяча и одно спасибо вам, товарищ, за ваш приезд на вокзал в эту темную ночь! — С такими словами Балкаш подошел к Аманжолу, дожидавшемуся в сторонке нашего решения. — Все мы земляки, тургайские… Посовещались и пришли к мысли, что лучше всего Батес идти с нами. Девочка едет из родного аула учиться. Будем здоровы, завтра же начнем ее устраивать. А там подъедет Шамсия, и Батес навестит ее.

— Не буду спорить, — отвечал Аманжол, — но уж извозчика вы не нанимайте, я сам отвезу вас.

— Не беспокойтесь! — попробовал отказаться Балкаш. — Нас ведь надо отвозить в разные концы.

— Хоть бы в десяти местах жили, все равно же это в нашей Кзыл-Орде, а значит — недалеко… Ну, садитесь.

— А мне нужно на самую окраину, — ввязался в этот спор Мусапыр.

— Что-то мы слишком много разговариваем, — с иронией сказал Аманжол, — я своих лошадей не нанимал, чтобы спорить «далеко ли, близко ли, прямо или криво». Хотите наконец ехать — садитесь!

По казахским обычаям в моем представлении после этих слов мои спутники должны были отказаться от услуг Аманжола и нанять извозчика. Но они поплелись вслед за ним к телеге, стоявшей под деревьями на вокзальной площади. На козлах тарантасов сидели извозчики и, привлекая пассажиров, старались перекричать друг друга: «Садитесь ко мне!» «Садитесь ко мне!» Они наперебой расхваливали своих лошадей, называя их то рысаками, то иноходцами. В предрассветном сумраке я приметила похожих на лошадей животных, размером чуть больше полугодовалого теленка. Шепотом я спросила у Балкаша:

— А это еще что такое?

— Ты разве никогда не видела?

— Никогда!

— Так это и есть ишак.

Интересно, как я их могла видеть, если во всей Тургайской степи; где я родилась и выросла, их не было и в помине.

…И вдруг я услышала грубый и громкий рев. В испуге я призвала на помощь аллаха и прижалась к Балкашу.

— Что с тобой случилось? — удивился учитель.

— Кто это так ревет?..

— Батес, так это и есть ишак…

Виновник моего испуга между тем закончил свой отчаянный рев каким-то плаксивым визгом.

— Чего это он так старался?

И Балкаш объяснил мне, что ишаки в этом похожи на петухов: они голосят на рассвете, в полдень и на закате солнца. Но в курятниках поют только петухи, а тут от ослов не отстают и ослицы.

Ишаки… Почему-то говорят и даже в книгах пишут, что они беспримерно глупые. Вот я и повидала и услышала ишака.

Мы сели на телегу Аманжола. Лошадь нас помчала рысью по улице, мощенной неровными камнями. Кое-где на воротах домов неярко горели фонари, но и без них уже было хорошо видно вокруг.

— Тише!.. Тише!.. — без конца повторял Балкаш, недовольный тряской в безрессорной неудобной телеге.

Улица была обсажена двумя густыми рядами деревьев: они порою совсем скрывали низенькие дома.

— Это самая главная улица нашего города, — рассказывал мне Балкаш, — от вокзала до поворота она называется улицей Энгельса, а от поворота — улицей Карла Маркса.

Вскоре мы свернули, как объяснил Балкаш, на улицу Ленина, а потом долго кружили и петляли, пока наконец Балкаш не попросил Аманжола остановиться у каких-то ворот.

Балкаш помог сойти Жаныл, потом взял свои вещи и пожелал нам счастливого пути.

Теперь дорогу указывал Мусапыр.

— К садам, к Айранбаху!..

Аманжол стал погонять свою бойкую лошадь.

— С этим джигитом была его сестра или жена? Жена, говорите. А она случайно не беременная? Почему я спрашиваю? Да потому, что он надоел мне своими просьбами ехать потише. Будто никогда не ездил на телеге. Вот я и подумал, что он боится, как бы не случился выкидыш…

— Вы догадались! — сказал Мусапыр. — Этот Балкаш больше всего на свете хочет ребенка. И боится всего, что может причинить вред жене.

— А кому из вас родственница эта сестренка? — Аманжол указал на меня.

— Нам обоим.

— Почему же тогда Батес не осталась с ними. Ей было бы удобнее устроиться под одной крышей с близкой женщиной.

— Это правда. Но у них тесно. — Мусапыр как будто смутился. — Батес для меня очень близкая родственница. Поэтому она и едет со мной…

— А-а! — протянул Аманжол и замолчал, видно не желая продолжать эту беседу.

Мы долго блуждали в кривых и тесных переулках. Уже было светло, громко перекликались петухи и неистово лаяли собаки. Как много псов в этом городе! Они бегали стаями, выскакивали из подворотен…

Беседа у нас не клеилась. В молчании мы выехали из города. Кончились улицы, сады… Вокруг была степь, усеянная мелкими, издали напоминавшими чайники, бугорками. Из этих бугорков выходили люди. Я спросила, что это такое.

— Кепе, — объяснил Мусапыр, — жилище городской бедноты. В холме или в овраге выкапывают пещеру, ставят на выходе что-то вроде шанрака — обруча юрты, чтобы проникал свет, и жилище готово.

— И много в Кзыл-Орде таких кепе?

— В самом городе нет, только на окраинах. Говорят, каждый четвертый кзылординец живет в кепе. А некоторые и просто в юртах, только юрты в этом краю чаще всего черные. Почему? Здесь много оседлых казахов, занимающихся земледелием. Они бедняки, и у них не бывает не то что белой юрты, а даже серой. Они живут в дырявых черных юртах. А у самых бедных нет и такой юрты. Большинство кетменщиков ютятся в землянках — кепе. На той стороне Дарьи есть даже аул, который называется «Кырык-кепе»- сорок кепе. Видно, их столько было вначале, а теперь больше ста… Трудно приходится сырдарьинским казахам. Они вручную орошают посевы. Тяжелая работа. Тургайским скотоводам куда легче жить…

С грустью глядела я на кепе. Однако между этими землянками встречались и небольшие плоскокрышие дома. Около одного из них мы остановились.

— Вот здесь моя квартира!

После долгой дороги по сыпучим пескам лошадь Аманжола устала, покрылась белой пеной. Мы заехали в открытый двор — ворот здесь не было. Из дома навстречу нам вышел мужчина средних лет. Мне бросились в глаза длинные черные усы, подкрученные кверху, и богатая лисья шапка.

— А, ты уже вернулся, Мусапыр! — пожал он ему руку.

— Ну как, здоровы ли твой скот и твоя семья, Кузеке? — почтительно спросил мой спутник.

— Алла, да это Мусапыр приехал! — к нам вслед за хозяином подошла рябая толстая женщина в белом платке. Едва я успела подумать, что они, вероятно, муж и жена, как почувствовала их пристальные недоумевающие взгляды. Мусапыр предупредил их любопытство и коротко сказал, что я приехала сюда учиться из Тургайской степи.

Хозяева улыбнулись, видимо, решив, что я невеста Мусапыра. С Аманжолом они не поздоровались, должно быть, приняв его за возчика.

— А мы, Есектас, и не знали, что будут гости, — обратился хозяин к жене. — Уж на базар схожу я сам. Ты же перемести детей из гостиной в переднюю комнату и устраивай Мусапыра. Да побыстрее! Сегодня воскресенье. Базар уже начинается. Я возьму эту телегу и доеду на ней…

— Нет, ты на ней не доедешь, — ответил Аманжол.

— Это почему же?

— Потому что мой дом совсем в другой стороне.

— Пусть в другой стороне, но я же тебе уплачу…

— У тебя не хватит денег!

Кузен, позднее я узнала, что его зовут именно так, оскорбился и начал дерзить Аманжолу:

— Да за кого ты меня принимаешь, как ты смеешь мне так говорить?

— Не кипятись! — нахмурился Аманжол. — Скажи лучше, за кого ты меня принимаешь? Может быть, ты слышал о человеке по фамилии Амандыков…

Кузен растерялся и промямлил что-то неясное. Он не ответил и на вопрос жены, а только сделал ей знак губами, чтобы она придержала свой язык.

— Ну, продолжай, продолжай петушиться! — насмешливо посмотрел Аманжол на Кузена, который по всем признакам отнюдь не был рад этой встрече и даже заикался от волнения:

— Я не по-одума-ал! Вы извините!..

Хозяева пригласили нас в дом. Мы стали прощаться с Аманжолом.

— Вот не знал, что встречу здесь этого проходимца Кузена. А как ты, Мусапыр, связался с ним?

— А вы что, хорошо его знаете? — ответил Мусапыр вопросом на вопрос.

— Он ведь известный жулик и спекулянт. Чем он только не торговал, кроме разве жены и детей. Впрочем, он отъявленный картежник, однажды проиграл в карты и ее, отыграв обратно лишь через несколько месяцев. Это, наверное, та самая женщина, которую он называл Есектас. Есектас — каменный ишак! Не очень веселое имя. Досталось бедняжке, да и Кузен — хорек, не слишком приятно звучит. Ведь маленький кузен — один из самых вредных зверей. Он и кур душит, он не боится разрывать могилы погребенных.

— Откуда вы знаете его?

— Я начальник городского финансового отдела…

— Ага, понятно, — в словах Мусапыра чувствовалась сдержанность.

— Что же вам понятно? — спросил Аманжол.

— Вот вы сейчас сказали, что Кузен спекулянт. Действительно, финотдел не дает ему вздохнуть, душит налогами. Но мне кажется, он не совсем такой, каким вы его себе представляете. Правда, я не живу в этом доме. Моя квартира в городе у старшего брата Кузена — Карсака. Они наши дальние родственники по четвертому поколению. А о Кузене вы неправильно говорите. Сам он болеет, у него астма, работать кетменем или лопатой он не может. Нигде он не учился. И торговля, которой он занимается, разве это спекуляция? Скота у них нет. Покупают и продают всякое старье. Выручают копейки, этим и живут.

— Ты Кузена совсем не знаешь. А может, знаешь и нарочно говоришь так. Ну, а нам-то он хорошо известен, — резко ответил Аманжол.

Весь этот разговор Мусапыру был явно не по душе. Он всячески старался его прекратить, хотя сохранял сдержанность, пытаясь казаться равнодушным. Воспользовавшись случайным предлогом, он собрал свои вещи и зашел в дом посмотреть, все ли там готово.

Когда мы остались одни, Аманжол торопливо и взволнованно сказал мне:

— Я тебе, милая, задам один вопрос. Только ты его не принимай близко к сердцу.

— Я готова вам все сказать, Аманжол-ага!

— Скажи тогда: ты не связана с этим Мусапыром?

— Сохранит меня аллах! — испуганно воскликнула я, понимая, что он спрашивает о самом сокровенном. — Сохранит меня аллах! Он только мой спутник, мой земляк, я ехала вместе с ним и больше я ничем, ничем с ним не связана!

— Тогда я тебе, милая, скажу так:

Все повадки Мусапыра определенно его выдают! Он привез тебя в дом плохого человека! Неужели он не мог найти ничего лучшего!.. Не оставайся здесь, милая!.. Поедем к нам.

— Мне совестно, агай!.. Как я могу без разрешения покинуть своего спутника… Мы ведь вместе ехали из родных мест.

— А где ты будешь учиться?

— Не помню… Об этом должен знать Мусапыр.

— Ну, мне пора!

Аманжол взялся за вожжи. Я стояла, не зная, что мне делать. Выезжая на улицу, Аманжол остановил лошадь и приветливо сказал на прощанье:

— До свиданья, милая, до свиданья. Поглядел я на тебя — ты совсем ребенок. У тебя на губах еще следы материнского молока, а со спины не сошли отпечатки зыбки. Хорошего тебе пути, милая!

Как много, оказывается, на свете добрых людей. Помоги мне, творец, быть среди них!

Дождавшись отъезда Аманжола, Мусапыр и Кузен вышли из дому. Кузен нес за плечами мешок, приготовленный для базара.

— Ну, я отправился… Скоро вернусь…

Мусапыр приблизился ко мне почти вплотную:

— Этот Аманжол никак не может насытиться взятками. Ему все мало, мало. Он и людей ненавидит. Одного назовет баем, другого муллой, третьего спекулянтом. Дадут взятку, он их не тронет, выгородит. А не дадут — обложит налогом, пока не разорит. Он разыскивает даже таких, как Кузен, которые еле-еле существуют. И душит их, если откажутся дать взятку. Все, что он говорил, — это так, для отвода глаз. И мы как будто привели Аманжола к дому бедного Кузена. Теперь он ему не даст житья.

— Совсем он не похож на такого человека, — возразила я.

— Не слушай его речи, посмотри на его дела.

— Но если эта семья ни в чем не виновата, мы же можем сказать Аманжолу.

— Так он тебя и послушает!..

Вышла Есектас и пригласила нас в дом.

Я вошла и поразилась. В первой комнате, разделенной пополам кирпичной печью, не было никакой мебели и подстилок. Самовар и посуду густо облепили мухи. Вторая комната, гостиная и спальня, мало чем отличалась от первой. В углу возвышалось подобие нар, сделанных из глины. Они были устланы лоскутной материей и старым широким полотном. На левой стороне стояла кровать, сколоченная из грубых досок. Из-под заплатанного одеяла на грязной подушке торчала взлохмаченная голова худенькой маленькой девочки. Блестящими глазами, очертанием лица она очень походила на Есектас. Мухи и здесь кишмя кишели. Но никаких следов богатства или довольства я не приметила…

— Вы ехали долго, озябли на рассвете, — сказала Есектас, — ложитесь, отдохните немного. Нас тот, усатый, оскорбил, спекулянтами назвал. Разве у спекулянтов дома так бывает, что и гостям постелить нечего…

— А я что говорил? — поддержал хозяйку Мусапыр.

— Хоть мне и стыдно, но вы укрывайтесь своей одеждой! — сказала Есектас.

— Да вы не смущайтесь! — И Мусапыр привел пословицу:- Нельзя в руки взять то, чего нет.

— Учтивый говорит откровенно, — вспомнила пословицу и Есектас, — если уж не скрывать правды, так в доме этого спекулянта сейчас нет даже еды. Ну, ничего, мы принесем вам что-нибудь с базара, пока вы тут отдохнете…

— Не надо беспокоиться, женгей!

— Как мне не беспокоиться! Вначале стесняются гости, а потом стыдится хозяин дома. Ты, Мусапыр, здесь свой человек. А ведь Батес еще не отведала пищи в нашем доме…

Я подумала про себя: откуда только Есектас узнала мое имя.

Она дала наставления своей дочке, черноголовой девочке со злыми глазами, лежавшей под одеялом, и ушла.

Кодык — так звали хозяйскую дочку — пристально и не по-детски зло посматривала на меня.

— Может, ты ляжешь вместе с ней? — спросил Мусапыр.

— Ну, нет… Уж лучше я лягу в углу на полу… Ты мне скажи, почему здесь так грязно? И спекулянт он или не спекулянт этот Кузен?

Мусапыр усмехнулся.

— Денег я его не считал, но, наверно, их меньше, чем у твоего отца. — И замолчал, не желая подробно распространяться…

Мусапыр лег в одном углу комнаты, подложил под голову пальто и повернулся к стенке. Я села в другой угол и снова заметила, как прищуренные черные глаза Кодык уставились на меня. Она лежала без движения и пристально следила за мной. Мне не хотелось спать, но я не выдержала ее пронзительного взгляда и, подостлав камзол из верблюжьей шерсти, легла, как и Мусапыр, лицом к стене.

Мне не давали покоя мухи. К тому же сюда залетали желтые, противно и тонко жужжащие комары. И блохи здесь были и еще какие-то насекомые, которых я не знала. Называются они клопами. Так мне сказали потом. От их укусов начинало зудеть тело.

Я исцарапала все тело. Едва только погружалась в дрему, как снова просыпалась от зуда. А Мусапыр уже похрапывал как ни в чем не бывало. Наверно, заснула и девочка, закрывшись с головой одеялом. Но сон ее был неспокойным…

Уж такой у меня характер, что мое плохое настроение проходит так же быстро, как и возникает. На этот раз его исправило солнце, заглянувшее в окно.

Солнце нашего Тургая очень редко бывает таким ярким. Оно обычно поднимается из облаков, закрывающих горизонт. И когда восходит на чистое небо, то, как молодая невеста, мгновенно набрасывает на лицо легкую кисею тучек. Или, как молодая жена, соскучившаяся по отцовскому аулу, всплакнет сквозь облако-платок, прольется легким дождем. Наше тургайское солнце в ясные дни жжет только в полдень, да и в такое время чаще всего дует прохладный нежный ветерок, чтобы легче было и людям и животным.

Нет, кызылординское солнце совсем не такое. Оно пылает уже с утра, а когда поднимается к зениту, то греет так сильно, что непривычному человеку нечем дышать. Я вышла на улицу освежиться, но вместо степного прохладного ветерка меня обожгло таким нестерпимым зноем, что я тотчас возвратилась в комнату. Мусапыр по-прежнему храпел — видно он привык и к духоте и к насекомым. Девочка, как и раньше, беспокойно ворочалась под одеялом…

Снова ложиться мне не хотелось, и я решила умыться, привести себя в порядок. Я переложила косы со спины на грудь и вдруг увидела, что ленты, которыми я заплела косы, исчезли. Чудесные ленты с монетами на концах. Косы мои совсем расплелись, рассыпались… Где же ленты, где же черный шелковый шнурок, подаренный мне Калисой. Не было еще случая, чтобы развязывались ленты на моих косах. И в Кустанае, перед тем как мы садились в поезд, я тщательно заплетала косы. Да и здесь, в этом доме, все было на месте. Куда же могли деться мои ленты? Какой джинн или шайтан мог их украсть? Кто подкараулил меня в ту минуту, когда я заснула. Ведь сон мой был коротким, неглубоким. Не мог же взять ленты Мусапыр. Зачем они ему? Да и он захрапел сразу, как только лег. Или эта девочка Кодык? Она посматривала на меня, и даже когда укрывалась с головой, беспокойно переворачивалась с боку на бок. Но ведь она совсем маленькая. Ей и в голову не должна прийти мысль о воровстве. Ну кто же все-таки взял? Ведь в комнате, кроме нас троих, никого не было.

Я была огорчена этой неожиданной потерей.

Для девушки-казашки родные всегда приберегали серебро. По нашим аульным понятиям, оно бывает чистым и нечистым. На монетах чистого серебра — гривенниках, полтинниках, рублях ребра кружков покрыты зигзагообразными черточками. Кроме того, на одной стороне обычно изображена царица-женщина. Эти монеты звенят очень мелодично. А монеты нечистого серебра с изображением царя-мужчины звякают, как медь. Ребра их шероховаты. В аулах чистое серебро считалось драгоценным, а нечистое — низкосортным.

Потом я узнала, что наши казахи в той своей оценке были по-своему правы. При российских царицах — Анне, Елизавете и Екатерине в монетах действительно было больше серебра, чем позднее, во время царствования Александра и Николая. Вот казахи, особенно те, что побогаче, и охотились за екатерининскими рублями, заказывали из них для своих дочерей браслеты, кольца, монисто.

Байбише Каракыз подвесила к моим лентам по чистой рублевой монете. И, конечно, не екатерининское серебро было дорого для меня, а память близкого человека… Сначала пропали бусы вместе с саквояжем… И эти две монетки смотрели на меня, как глаза байбише, как материнские глаза, а лента, соединявшая их, была светлой, как взгляд доброй женгей Калисы. Не было теперь рядом этих глаз, этого взгляда.

Вот почему я так была огорчена, вот почему так пылало мое лицо.

Говорят, при потере дорогой вещи можно залезть даже за пазуху матери. А меня не оставляла мысль, что ленты с монетами украла девочка. Я подошла к ней и сорвала одеяло. Какая она была худая, все ребра можно пересчитать сквозь тонкую кожу. Черные угольные волосы, взлохмаченные, как у ягненка, давно не знали гребешка. Девочка проснулась. Она моргала маленькими черными глазками, словно собиралась заплакать.

— Кодык, ты взяла мои ленты?

Ее черные глазки стали еще уже, злее. Она покачала лохматой головой.

— Отдай, если ты взяла!

Она опять покачала головой.

Мусапыр проснулся, поднял голову и, протирая красные воспаленные глаза, спросил:

— Что случилось, Батес?

— И в поезде воры и здесь воры! Как наконец от них освободиться?!

И я расплакалась.

— Что случилось, скажи толком!..

Я рассказала ему о пропаже, но он только удивлялся и не строил никаких догадок.

— Мусапыр, я должна уйти из этого дома, я боюсь одного его вида. Я сейчас же уйду!

— Постой, куда ты пойдешь?

— У меня есть язык, глаза и ноги. Буду спрашивать и найду все, что мне нужно.

— Не торопись, пожалуйста. Что ты будешь искать?

— Как что? Учебное заведение.

Мусапыр насильно задержал меня, завесил окно, в котором жгуче светило солнце, своим пальто и моим чапаном, усадил меня рядом и начал успокаивать:

— Запомни, Батес, Кзыл-Орда не Тургай! Ты не найдешь здесь нужный тебе дом, как в своем ауле. В городе не принято спрашивать: где, мол, дом такого-то человека. В городе надо знать улицу, номер дома, иначе будешь блуждать зря. Не надо так делать, Батес! Я же тебе обещал в пути помочь устроиться на любую учебу, которая по твоим силам. Я сдержу свое слово. А сейчас еще слишком рано… Только семь часов… Все учреждения закрыты. Подождем хозяев. И тогда можно будет идти. А о твоей ленте я даже не знаю, что сказать. Если она у тебя была, ума не приложу, куда она могла деться. Может быть, когда ты задремала, сюда вошел чужой человек и стащил ее. Но трудно поверить. Ты на всякий случай скажи хозяевам — вдруг они найдут.

И я, уже совсем потерявшая надежду отыскать свою ленту, после слов Мусапыра оживилась, загорелась и не стала грозиться, что сейчас же уйду.

— Ты все-таки легла бы, отдохнула. Сейчас в доме стало прохладнее, можно заснуть.

— Нет, спать здесь я не хочу, — ответила я Мусапыру.

Мы оба помолчали немного, а потом он стал мне рассказывать о Кузене:

— Когда я около года назад заходил к ним, такой убогости здесь не было. Ведь хозяин в свое время был богатым джигитом. Случалось ему служить и приказчиком у бая. Теперь дела у него пошли плохо. При Советской власти трудиться надо. А трудиться он не может — здоровье плохое, да и не умеет. Расшаталось его хозяйство, и довольства нет в доме, хотя кое-что запрятано… Но, как говорится:

Какая там у них выручка от продажи старья на базаре…

Мусапыр вздохнул и принялся описывать дни благоденствия Кузена и его семьи. А когда он почувствовал, что эти рассказы меня никак не интересуют, принялся расхваливать Есектас.

— Ты не смотри на нее, что она такая черная с виду, — говорил он, — она добрая в душе.

Зачем он ее только расхваливал? Неужели я должна остаться здесь жить? И я раздраженно оборвала Мусапыра:

— Ну какое мне дело до того, как они жили раньше. Ведь это тот самый дом, в котором и на привязи собака не будет жить.

Мусапыр не стал больше говорить о Кузене и его жене и принялся на все лады хвалить институт, куда он решил устроить меня на подготовительный курс.

— Директор Молдагали Жолдыбаев хорошо знакомый мне человек. Поможет аллах, и я устрою тебя к нему в институт…

За дверью послышался шорох, шум. Мы прислушались, а девочка, тихо лежавшая под одеялом, внезапно заголосила:

— Апа, мама!

На ее крик отозвалась возвратившаяся с базара Есектас.

Кодык продолжала реветь.

— Что с тобою, мой светик? — пыталась ее успокоить мать.

— Она била меня! — и девочка с плачем кинулась на шею матери.

— Кто? — удивилась Есектас.

— Да вот она, она! — и Кодык указала на меня пальцем.

— Боже сохрани, когда я ее била? — напугалась я.

— Била, била! — визжала девчонка.

Есектас приняла сторону дочки:

— Чего бы она плакала, если бы ее не били?

— Я не дотрагивалась до нее, женгей. А то, что у меня потерялась лента для волос — истинная правда. И я спрашивала у Кодык, не брала ли она ленту.

— Что это за лента?

Мы с Есектас стояли друг против друга, почти вплотную. Я рассказала о ленте и о том, как все это произошло.

— Ты потеряла свою ленту до того, как сюда пришла. Ты, наверное, не заметила, как ее у тебя украли в поезде.

— Не так, Есектас! Лента была со мной, когда я пришла к вам и прилегла вон в том углу…

— Тогда куда же она делась? Мыши на нее не польстятся, а кроме мышей здесь никого не было. Или ты все-таки думаешь, что ее украла моя девочка ростом с мизинчик?

— Ветром, что ли, ее унесло? — рассердилась я.

— Ойбой! — ехидно вздохнула Есектас. — Я все думала, почему ты уехала из родного аула. Теперь мне ясно, — ты сбежала, потому что ты шальная!

— Не надо так говорить! — вступился за меня Мусапыр. — Она совсем не шальная. Я ведь тоже не убежден, что взяла твоя дочка. Несмышленый ребенок. Разве она может воровать? Должно быть, взял кто-нибудь из соседей, когда Батес задремала.

— Не будем больше говорить об этом. Лента моя. И пусть она пропадет. Но тому, кто ее взял, я пожелаю, чтобы она камнем застряла в горле!

— Только плохие женщины любят проклинать. Ты молодая, а уже научилась… Не знала я, что ты такая.

И Есектас с девочкой на руках вышла из комнаты.

— Взяла действительно она! — сказала я Мусапыру.

— А как ты это узнала?

— Я догадалась. Она сказала, что я ее била. Ведь я же не трогала ее. Мне сейчас вспомнилось, что в нашем ауле была вороватая девочка, любившая красть бусы и украшения у девушек и молодых женщин в праздничные дни. И когда что-нибудь пропадало и у нее спрашивали, она вот так же кричала и заливалась слезами… Если пострадавшая молчала — все сходило с рук, если же не молчала, тогда ее мать, подобная Есектас, сама подымала такой шум, так начинала ругаться, что всякие поиски тут же прекращались. Их боялись одинаково: маленькая воровка стоила своей матери!

…И все-таки мне пришлось попробовать хлеб в этом доме.

Есектас приготовила чай и положила на дастархан наломанный кусочками хлеб. Он мало напоминал хлеб, который едят у нас в Тургае. Это были лепешки, тандыр-нан, — хлеб, испеченный в особой глиняной печи. Он немного походил на булочки, приготовленные в нашем краю на сковородках. Но лепешки, которыми нас угощала Есектас, были очень черствыми. В фарфоровые чашки-кесе хозяйка разлила белую густую нишаллу — сладкую, но очень вязкую. Я ее не могла пить. И еще она предложила плавленый сахар — кумшекер, желтый на цвет и горьковатый на вкус. Я почти не прикоснулась к сладостям, съела маленький кусочек тандыр-нана и выпила пиалку крепкого чая.

Время уже приближалось к полудню, когда мы с Мусапыром решили идти в институт. Он вышел на улицу и возвратился:

— Солнце прямо-таки палит! Надо идти в легкой рубашке, иначе не выдержишь. Ты, Батес, тоже оставляй здесь верхнюю одежду.

— Нет, не оставлю! — сказала я. — Я все возьму с собой и не приду в этот дом, даже если будут тащить насильно.

— Ну, хорошо, не приходи, если не хочешь. Но в жару не таскай с собой ничего лишнего. Оставь здесь, потом я наведаюсь и заберу.

— Нет и нет! — ответила я. — От вредного человека и святой сбежит. Я ухожу из этого дома, я не вернусь сюда больше. Здесь, где у меня украли ленту, и от одежды ничего не оставят. Эти платья мне шили близкие люди. Я вижу их глаза, когда смотрю на свои обновы… Хватит с меня и того, что меня два раза ограбили. Больше я этого не хочу!

ПОЧЕМУ ОН МОЛЧИТ?

Я надела поверх платья безрукавный камзол, взяла в руки все свои пожитки. Я не хотела больше возвращаться в этот дом.

От палящего зноя мою голову оберегала меховая шапка из выдры. Байбише Каракыз запрещала ее снимать. «Если солнце согреет твои волосы, то они потеряют цвет», — говорила байбише.

Аульные девушки в те времена не носили ботинок. И, как у всех, у меня были сапоги. Я их снимала только перед сном. «Девушке нельзя показывать ноги», — говорила байбише.

И как бы ни было жарко у нас в Тургае, я никогда не потела. Но здесь стоило мне пройти несколько шагов от дома Кузена, как я почувствовала, что вся обливаюсь потом и таю, как лед под солнцем…

— Я же тебе говорил, Батес, но ты не послушалась! — пожалел меня Мусапыр. — Я повторяю: вернись, оставь хотя бы ту одежду, которую несешь.

И когда я снова отказалась, он почти насильно выхватил у меня из рук мои платья.

— А теперь возьми свою шапку и безрукавный камзол.

— Не возьму! — упорствовала я.

— Но ты же мокрая от пота!

— Ничего от этого не случится. — И я рассказала Мусапыру, что когда-то в старину несколько тургайских казахов возвращались на родину с хаджа — паломничества в Мекку. Почти все они погибли от жары, — сквозь тонкую одежду легко проникали разящие солнечные лучи. Живым остался только Алдабай, который строго соблюдал аульные обычаи. Он был в лисьем треухе, в шерстяном толстом чапане и в сапогах с войлочными чулками. Он знал, теплая одежда оберегает и от солнца. Вот и я, как этот Алдабай, защищалась от жары. И не только не сняла камзола, но еще взяла у Мусапыра мой бешмет и набросила его на плечи.

— Над тобой же будут смеяться! — отговаривал он меня.

— Ну и пусть смеются! Смерть, наверное, страшнее смеха!

Я послушно шла за Мусапыром туда, куда он меня вел. Я вся была в поту. Казалось, в голенища сапог налили теплой воды. А солнце? Чем выше подымалось оно, тем раскаленнее становился воздух. Я удивлялась, глядя на Мусапыра: и капелька пота не выступила на его лице. Значит, он привык к горячим лучам?

— Может быть, ты снимешь бешмет и камзол? — посоветовал он. И хотя его слова были совсем не обидными, мне почему-то становилось стыдно, и я отказывалась.

Город находился довольно далеко от дома Кузена. По дороге мы очень скоро испытали еще одну беду. Серая кзылординская пыль подымалась клубами после проезда каждой встречной телеги. Удушливая густая пыль! Чем ближе к базару, тем больше телег попадалось нам навстречу. Поднятая их колесами пыль нависла плотным туманом. Она набивалась в рот и нос — густая, едкая, горячая. Она щекотала горло и вызывала кашель. Я старалась не открывать рта, но от этого было не легче. Временами, когда рассеивалась пыль, я замечала насмешливые взгляды, а потом слышала и возгласы:

— Посмотрите, палит солнце, а девушка закуталась, как в мороз!

— Да в своем ли она уме?..

Меня эти насмешки не огорчали. Постепенно свыкаясь с жарой и пылью, я всматривалась в городскую сутолоку и подивилась множеству ишаков на улицах Кзыл-Орды. Чем только они не были навьючены — дровами, сеном, мешками. Многие кзылор-динцы ехали верхом на ишаках. Седоки в сравнении с маленькими животными казались грузными, неуклюжими, большими. Особенно забавно было видеть, когда на одном ишаке сидело несколько человек. Да, ишаки крепкие, выносливые! И хотя сами они безобразны, у них хорошенькие жеребята — кодык, как случайно узнала я, наблюдая одну уличную картинку, когда прохожий кричал другому:

— Вот твой потерявшийся кодык.

В центре города пыли было совсем мало. Прямо на улице в больших казанах здесь продавали ту самую сладкую нишаллу, которой угощала меня Есектас. Продавцы громко зазывали прохожих полакомиться нишаллой и разливали ее ковшами в посуду покупателей. Здесь, уже поблизости от базара, торговали разными вещами и платьями. Мусапыр остановился:

— Слушай, ведь одежду у тебя украли. Давай купим платье и белье.

— Зачем?

Наверное, Мусапыр подумал, что в душе я вовсе не против покупки и, присмотрев узкое платье, сразу начал торговаться с продавцом.

— Нет, я такое платье носить не буду!

— Ну, ладно! Тогда купим материю и кто-нибудь тебе сошьет по твоему вкусу.

…Наконец мы достигли какого-то сада и под тенью его деревьев прошли к площади. Мусапыр привел меня к большому кирпичному дому с красной крышей. Поразило меня в этом доме множество окон.

— Вот мы и пришли к институту! — сказал Мусапыр.

Сколько юношей и девушек сновало в его коридорах! Одеты они были и по-городскому и в аульные наряды.

— Такие же, как ты, приехали учиться! — шепнул мне Мусапыр.

Мы остановились у дверей, куда то и дело заходили и учащиеся и преподаватели.

— Подожди меня здесь, — сказал Мусапыр и скрылся за дверью.

Ждать мне пришлось довольно долго. Наконец, Мусапыр позвал меня в комнату, где должна была решиться моя судьба. Кроме нас там были двое: плосколицый толстогубый человек с гладко выбритой головой сидел за столом и еще какой-то важный мужчина пристроился в сторонке.

— Значит, это та самая девушка? — сразу спросил толстогубый.

Мусапыр ответил утвердительно и вполголоса сказал мне, что это Молдагали Жолдыбаев, директор института.

Молдагали, топорща густые брови, внимательно осмотрел меня своими выпуклыми большими глазами. И вдруг все его лицо мне показалось смеющимся.

— Симпатичная, красивая девушка! — заговорил он. — Таких девушек хитрые аульные активисты часто перехватывают по пути и не пускают учиться в город! Как же они не разглядели ее?

— Я расскажу вам позднее, Молдеке. Все расскажу, подробно! — серьезно ответил Мусапыр.

— Зачем рассказывать? Я не изучаю биографий, чтобы писать драму или роман. Я просто хочу сказать, что хорошо бы посылать из аулов не только тех, кто там не нужен, но и стройных, приятных девушек. В сущности, в каждом народе есть и красивые и некрасивые. Посмотрите на русских девушек в институтах. Вы встретите среди них и привлекательных и непривлекательных. А вот наши казашки, приехавшие учиться, почти все невзрачны. Но отправляйтесь из Кзыл-Орды в любом направлении, и в каждом ауле вы обнаружите красавиц. Наверное, я был прав, когда сказал об аульных хитрецах: не отпускают они своих невест в город…

— Молдеке, эта девушка почти ребенок, — прервал Жолдыбаева второй мужчина. — Ты ее утомил своей философией. Она впервые приехала в город, стоит перед тобой ни жива ни мертва, а ты смущаешь девушку, в глаза оценивая ее красоту…

— Что же ей смущаться, — Жолдыбаев весело взглянул на меня. — Знаете пословицу:

— А ты, милая, садись. — И он показал мне на стул.

Но я лишь склонила голову в знак благодарности.

— Если ты такая вежливая, пожелаю тебе долголетия и счастья, милая. Раз уж ты приехала из далекого Тургая, мы, конечно, тебя примем. Кого же нам тогда принимать? Поступишь на первый подготовительный курс. Даже туда нужно шестилетнее образование. А ведь у тебя только четыре года. Не правда ли?

Я подтвердила, что это так.

— Ну, ничего. Будешь стараться, закончишь первый подготовительный… А о твоем отце мне рассказывал Мусапыр. Знал я его, почтенным он был человеком. Может быть, испортился теперь… Условие я тебе ставлю такое: ты будешь дочерью института, пока его не окончишь. Все заботы о тебе мы берем на себя. Понимаешь? Ты же будешь думать только об учебе.

— О чем же еще ей думать? — засмеялся тот, немолодой джигит, который все время молчал.

— Эх ты! — прикрикнул Молдагали. — Никогда не стыдно говорить правду. Она же почти взрослая девушка. Разве у нее в городе не найдутся поклонники. Они толпами бродят здесь. Откуда мы знаем, что один из них не закружит ей голову? Я правду говорю, милая… — Молдагали пристально посмотрел мне в лицо и продолжал: — Договоримся, пока не закончишь институт, и не думай о джигитах. Ты меня поняла?.. Ну, тогда пиши, — обратился Жолдыбаев к тому джигиту, — пиши, что она принята…

— А как же с экзаменами?

— Мы не будем экзаменовать девушку, приехавшую из далекого Тургая. Пиши, я тебе сказал, что принята. Не сможет заниматься, пусть винит сама себя. Ну, иди, дочка. Завтра получишь нужные бумаги.

Я поблагодарила Молдагали и уже направилась к дверям.

— А жить у тебя есть где? — бросил он мне вслед. — Нет, говоришь. Тогда завтра устроим в общежитие.

— Какой хороший, этот Молдеке, — сказала я Мусапыру.

— Ты права. Очень хороший. Только любит пошутить. Надеюсь, тебя не обидели его слова?

— Я не знаю, на что мне обижаться? Ведь он давал умные советы и душой болел за меня!

Мусапыр предложил пойти куда-нибудь отдохнуть.

— В дом Кузена ты уже, конечно, не пойдешь…

— Хоть голову мне отрежь, не пойду.

— А хочешь в дом его старшего брата? Ты удивляешься? Я же тебе говорил утром, что у него есть брат Корсак и живет он в центре города.

— Я помню это. Но едва ли старший брат будет лучше младшего.

— Не говори так, Батес:

Ты ведь ничем не похожа на свою старшую сестру Какен. Вот так же и Корсак с Кузеном. Корсак — приятный человек. И жена его Бодене — славная женщина. Они гостеприимны, все готовы отдать. У них широкий дастархан и щедрые открытые ладони. Не веришь? Пойдем посмотрим, Батес.

Мне не хотелось идти и к Корсаку, но усталость одолевала меня.

— Ладно, пусть будет по-твоему, но ведь ты говорил, что он ремонтирует свою квартиру.

— Пойдем, там видно будет.

Я еще никогда не видела таких домов — низких, с плоскими крышами и глухими стенами, без окон, выходящих на улицу. Серые глиняные стены, запертые ворота чем-то напоминали крепость. А если смотреть изнутри, со стороны дворов, то частые маленькие оконца придают этим домам сходство с осиными гнездами. Во дворах — такие же глинобитные серые сараи, отличающиеся от домов только отсутствием окон. Дома, сараи, глиняные заборы — дувалы так тесно жались друг к другу, что мне, выросшей в открытой степи, и представить трудно было, как же здесь можно жить… Вот сюда и втиснул Корсак свой домик и дворик. Хозяева уже вселились в отремонтированную квартиру.

Каким же толстым и неряшливым был брат Кузена Корсак! Не каждый человек мог бы его обхватить руками. С лысой головой, похожей на картофелину, с двойным подбородком, свисающим на грудь, грязноватый и потный, он и одет-то был в серую от пыли засаленную одежду. Представьте себе штанины полотняных брюк размером в добрый мешок, пудов на пять пшеницы каждый, широкую рубаху пестрого ситца, цветную узбекскую тюбетейку и стоптанные, напоминающие верблюжьи копыта, чувяки.

Ну, а его жена Бодене действительно оправдывала свое имя — Перепелка. Пухленькая, юркая, маленькая, она была и впрямь похожа на черную жирную перепелку Неряшливость мужа передалась и ей. Она была босой, и это очень удивило меня, потому что у нас, в тургайских аулах, не только в байских, но и в самых бедных семьях и женщины и девушки никогда не ходят босиком. И все же Бодене была очень приятной, даже красивой — и смуглой своей кожей, и черненькими блестящими глазками под дугами густых и тонких бровей. Особенно украшали лицо зубы — жемчужные, блестящие, ровные.

Мусапыр говорил правду. Корсак с Бодене были гостеприимными людьми. Сам Корсак, оказывается, бывал у нас в доме, хорошо знал отца и мать, встречавших его с полным уважением. Они и меня сразу назвали своей родственницей, и я услышала от них теплые ласковые слова.

— Забудь ты про это общежитие! — сказал мне Корсак. — Живи у нас. К осени отстроится наш новый дом, а пока и здесь как-нибудь разместимся: и дом есть, и сарай. Нас ведь только двое. Ты думаешь, у нас не было детей? Были. Да ни один из них не остался живым. Словом, как в пословице:

Я слушала и удивлялась, глядя на Бодене: ведь она была такой молодой.

А Корсак продолжал:

— Будешь приветливой, хорошей, заживешь у нас как родная дочь.

Я не спешила с ответом. Я подумала, что сначала надо присмотреться к этой семье, навестить общежитие, а уже потом решать.

В доме Корсака меня удручали беспорядок и грязь. Молодые супруги, как видно, совсем не заботились о чистоте и уюте.

После чая Бодене мне предложила отдохнуть:

— Хочешь, милая, дома, хочешь в сарае.

Я выбрала сарай. Хотя там и была кромешная тьма, но зато легче дышалось.

Не раздеваясь, я легла на постель и сразу уснула мертвым сном.

Меня разбудила Бодене:

— Крепко же ты спала, девочка. Целый день спала. Сейчас уже время последнего намаза. Впереди у тебя целая ночь. Пища готова. Давно вернулся с базара и Мусапыр.

— А разве он не отдыхал?

— Нет, его не было дома. Он покупал тебе материал на платье и еще какую-то одежду.

Я ничего не ответила Бодене, но подумала про себя: и зачем только он это делает? Ведь я его просила ничего не покупать мне.

Я вышла из сарая. Солнце уже закатывалось, и в тенистом дворе не было прежней жары. Я вздрогнула, заметив, что во дворе умывался почти голый мужчина. На нем были только короткие синие штаны. И вдруг я догадалась: это Мусапыр. Худой, согнувшийся, он был непривлекателен в этом виде.

Я освежилась, привела себя в порядок и стала помогать Бодене. Мы вместе убрали сарай, расстелили дастархан и приготовили посуду.

— А угощать вас я буду пловом. Специально для тебя парила…

Плов, плов… Я слышала об этом южном кушанье, но никогда не видела его. Когда кто-нибудь из наших аульчан долго гостил в чужом доме, про него обычно говорили: «Что это он так задерживается, или там готовили пылау…» Я представляла себе, что это очень вкусно… Но это был обыкновенный сухой рис с мелкими кусочками куриного мяса, урюком и изюмом. В наших краях никогда не сеяли рис. Мы узнали его вкус в голодные годы, когда в наши аулы пришла продовольственная помощь. Обычно из риса варили кашу. Но стоило немного поправиться степному хозяйству, как тургайские казахи перестали покупать рис — им все равно не насытишься, и к тому же он отдает водой. Но зерна в плове, приготовленном Бодене, были рассыпчатыми и плотными. Как мне объяснила сама хозяйка, хороший плов и должен быть таким.

Узнала я в этот вечер и как пекут тандыр-нан. В круглой печи, напоминающей небольшой шатер, поддерживается огонь до тех пор, пока кирпичи не раскаляются. Потом выгребаются головешки и зола, и на горячие кирпичи наклеиваются круги раскатанного теста. Лепешки выпекаются мгновенно. Тандыр-нан из белой, хорошо просеянной муки был удивительно вкусным. Ни в какое сравнение с ним не шли старые черствые лепешки в доме Кузена.

После сытного плова и крепкого чаю Мусапыр предложил мне прогуляться:

— Вечер прохладный, Батес. Давай пройдем в сад.

Но я и не представляла себе, что такое сад и что мы там будем делать.

— Ничего и не будем делать. Просто погуляем и подымем настроение, — рассмеялся Мусапыр.

— Нет, не пойду, устала я сегодня…

— Тогда я один пройдусь, а ты отдыхай… Дорога для тебя была непривычной, долгой… Но ведь ты хорошо выспалась днем и теперь долго не уснешь. А ты, Бодене-женгей, не трать попусту время. Выкраивай Батес платье и начинай шить.

— Нет, сама я, пожалуй, не сумею. По соседству есть женщина-мастерица. Она быстро сошьет.

— Ну, это еще лучше. А теперь посмотрите! — и он разложил перед нами два отреза тонкого шелка — один ярко-красного оттенка, другой — черно-пестрый.

— Что ты так тратишься, Мусапыр! — сказала я. — Зачем?

— В долг! — отвечал он с едва заветной улыбкой. — Пока ты не кончишь учиться, не устроишься работать и не будешь получать много денег. Да, Батес, совсем забыл. Твоя меховая шапка тяжеловата для Кзыл-Орды. Вот взгляни, что я тебе купил! — Мусапыр показал вышитую узбекскую тюбетейку. — Сапоги тоже мало подходят здесь, а ботинки, решил я, ты не захочешь носить. А вот это, пожалуй, тебе придется по душе.

Он положил рядом с тюбетейкой ичиги.

В самом деле, и тюбетейка, и цветные узорчатые ичиги понравились мне.

— Ты совсем разорился, дорогой родственник! — покачала головой Бодене.

— Оставь, пожалуйста. Это не имеет никакого значения. Денег у меня хватит. Да и Батес мне не чужая.

И с этими словами Мусапыр ушел.

Мне вспомнилась слышанная в детстве аульная басня.

Один охотник, подсыпав в бараний курдюк отраву, положил его неподалеку от волчьего логова и сам притаился поблизости в овраге. Волк подошел к курдюку. Что за чудеса! Целый пуд сала зря валяется в степи! Недолго думая, хищник с жадностью сожрал курдюк и скоро издох. Охотник стал снимать с него шкуру, приговаривая:

— Вот он, отравленный курдюк! Вот оно, проглоченное сало! Вот она, волчья смерть, а моя шкура!

Подозрительная щедрость Мусапыра не выходила у меня из головы. Уж не подсыпана ли отрава и в эти подарки?

Бодене поторопила меня:

— Идем к портнихе. А то совсем поздно будет.

Соседка-мастерица, узнав о моих несчастьях, тут же согласилась сшить мне платье. Она ловко его скроила и вскоре первое платье было готово.

Когда мы вернулись домой, Бодене предложила мне пойти в баню. Я и понятия не имела, что это такое и спросила:

— Там моются наедине?

— Нет, милая, у нас такой бани нет. В нашем городе баня для всех…

— Нет, туда я не пойду.

— Кого же ты стесняешься? Ведь там моются только женщины.

— Все равно не пойду! Стыдно…

Как ни убеждала меня Бодене, я стояла на своем. Я не могла согласиться. Байбише Каракыз прочно внушила мне: девушка никому не должна показывать своего тела. Его может увидеть только муж.

— Как же ты, Батес, смоешь с себя эту грязь, эту пыль.

— А вот возьму кумган, пойду в уголок двора и умоюсь в темноте.

Так я и сделала.

Я уже дремала на своей постели в сарае, когда вернулся Мусапыр. Бодене и ему постелила здесь. Сама с мужем устроилась в комнате. Я знала, что есть казахский обычай, разрешающий джигиту идти к взрослой девушке после того, как в доме уже все уснули. Идти, не спрашивая у нее согласия. Однажды один джигит, ночевавший у нас в доме, решил поступить так же, но получил от меня пощечину. Когда теперь Бодене стелила постели мне и Мусапыру в сарае, я подумала про себя: «Зачем она это делает?» Но вслух ничего не сказала. Хотелось мне и проверить, — как себя будет вести Мусапыр.

И вот он зашел и тихо спросил:

— Батес, ты спишь?

Я ему ответила, что я выспалась днем.

Чиркая спичками, он отыскал свою постель:

— А меня знаешь, сильно клонит ко сну.

Прошло несколько минут, и я услышала его легкий храп.

Но я все-таки остерегалась его и долго лежала с открытыми глазами. Может быть, тому причиной был и мой дневной сон, но я дождалась рассвета и вышла во двор. Бодене тоже встала к этому времени, успела подоить корову и выгоняла ее на улицу, чтобы отвести в стадо на окраине города. Я пошла вместе с Бодене. В каком-то саду я умылась в арыке, причесалась и почувствовала себя совсем хорошо.

На обратном пути Бодене показала мне свой новый строящийся дом. Вокруг было еще много ям и выбоин — следы старой снесенной постройки. За разрушенным забором росли фруктовые деревья.

— Вот когда закончат этот дом, будешь жить с нами. Отдадим тебе целую комнату.

Я не обидела Бодене отказом, но и не сказала ей, что будет так.

Солнце уже поднялось высоко, когда мы вернулись домой. Мужчины уже встали, Корсак разжигал самовар.

После чая мы с Мусапыром сходили в институт и взяли все нужные бумаги.

— Твоя воля, Батес, — говорил он мне, — хочешь живи у дяди Корсака, хочешь — иди в общежитие.

Я сказала, что лучше устроюсь в общежитии.

— Но только дай мне слово позднее перейти в новый дом Корсака. Если разрешишь мне, и я там буду жить. Я ведь хочу одного — чтобы тебе было удобно. Вот я наблюдаю за тобой и думаю: трудно тебе будет в общежитии, не уживешься ты там.

Эти слова Мусапыра я вспомнила уже в общежитии. Действительно, там мне было не очень удобно. Больше всего меня раздражал шум. Двадцать с лишним девушек жили в одной комнате. Прежде я думала, что только женщины могут ссориться и громко говорить наперебой. Но, оказывается, и молодые девушки им в этом не уступают. Среди них, убедилась я, много любящих попусту чесать языком. С утра до вечера не прекращаются насмешки и шутки. Я уставала даже от песен. Нет, я никак не могла привыкнуть к такому шуму. Я выросла в тишине и была, словно дикая козочка в горном ущелье.

В комнате у нас никогда не было порядка. Здесь девушки и стирали, хотя была прачечная, готовили пищу, хотя была столовая. Правда, столовая не нравилась и мне. Все блюда казались мне там безвкусными. Картошка, капуста, всякая трава, да я это и за еду не считала. Я ведь не знала другой пищи, кроме кумыса и мяса, кислого прохладного айрана и жирного каймака, масла и сушеного аульного сыра — курта и иримшика. Я чувствовала себя голодной. Я завидовала тем девушкам, которые душу были готовы отдать за дыни, арбузы, яблоки. А я была к ним равнодушна. Не все ли равно — огурец или яблоко. Трава есть трава.

Но как бы там ни было, я решила набраться терпения — и жить, как все здесь живут, и учиться, и ждать… Я все описала полностью, как могла. Рассказала все, что видела с часа нашего расставания и до устройства в общежитие. Рассказала я все и в письме к Буркуту в Ташкент. На почту меня провожал Мусапыр.

Неожиданно меня навестила Таслима, жена дяди Буркута Жакынбека. Она увела меня к себе домой.

Таслима предложила мне поселиться у них, в комнате ее тринадцатилетней дочки Сафии. Я познакомилась и с девочкой, попробовала заговорить с ней по-казахски, но она не сумела мне ничего толком сказать, хотя, очевидно, понимала мою речь. Зато по-русски Сафия говорила свободно. Ведь и родители ее хорошо знали русский язык. Да и сама Таслима ничем не походила на аульную казашку. Она носила русскую городскую одежду, косы у нее были острижены, волосы подвиты.

Жакынбек, должно быть, был очень богатым. Я судила об этом по убранству комнат, по красивым и дорогим вещам. Но я решила остаться в общежитии, сославшись на то, что мне удобнее готовить уроки вместе со своими сверстницами.

…Мусапыр часто заходил ко мне, и мы навещали Корсака и Бодене.

…Наступило время учебы. Зря пугали меня словом институт. Наивная, я думала, он стоит так высоко, что до него не дотянуться обыкновенному человеку. Да, это действительно гора. Но я убедилась, что на эту гору может взойти каждый, если будет упорен. Поняла я и другое: у меня хватило бы сил учиться не на первом, а на втором подготовительном курсе. Я уже так и решила сделать, но отговорил меня Мусапыр: не торопись, так лучше будет.

Мусапыр все время находился в Кзыл-Орде. Выполняя поручения своей газеты, он часто разъезжал по другим городам и аулам. Но как только он возвращался из поездки, непременно навещал меня. Он спрашивал, есть ли вести от Буркута. Но их все не было и не было. Я была убеждена, что он ответит на мое первое письмо, но он молчал. Из гордости я долго ему не писала второго. Но терпения не хватило и на месяц. Я написала опять, и снова не было ответа.

Вернулась из Москвы Шамсия и разыскала меня. Она одобрила мое желание не уходить из общежития.

— И наш дом к твоим услугам, пожалуйста, — говорила она. — Пусть мы и не очень богаты, но живем неплохо, и ты нам не будешь обузой. Однако скажу откровенно, нет необходимости тебе жить у нас. Я ведь тоже выросла в степи. Я знаю, как приходится девушке в ауле. Ее чуть ли не с десяти лет считают хозяйкой очага и не выпускают из дому. Всем аулом подстерегают каждый ее шаг и движение. Разве нет такой пословицы — сорок домов усмиряют одну девушку. И вырастает она, бедная, будто придавлена к земле. Но девичья скромность тут ни при чем. Иная нескромница и сорок запоров преодолеет и найдет своего джигита. А сдержанная девушка и одна среди мужчин будет вести себя достойно… Недавно мне Асия прислала письмо, там много говорится о тебе. Она, между прочим, тоже считает, что тебе лучше жить в общежитии. Кстати, а где то письмо, которое она посылала мне с тобою.

Я рассказала Шамсии, как оно потерялось.

— Жаль, очень жаль, — вздохнула Шамсия, — кажется, там было много интересного… А с тобою мы договоримся так: общежития ты не бросай, будешь жить вместе с девушками. Это тебе пригодится и для ученья и для твоей дальнейшей судьбы.

Она расспросила меня о Буркуте, о котором ей подробно писала Асия. Я стеснялась и отвечала односложно, неопределенно.

— Любовь, понятно, дело сердечное, — говорила Шамсия, — и постороннему человеку не надо вмешиваться. Но у меня больше опыта, чем у тебя, и я могу дать дружеский совет. Вам, действительно, нужно некоторое время побыть вдалеке друг от друга. Поразмыслить, присмотреться, проверить свои чувства, свою привязанность. Нельзя терять своего «я». В любви обе стороны имеют одинаковые права. Жизнь хороша, когда обе чаши ее весов в равновесии. Представь себе, разве будет хорошо, если одна чаша опрокинется на землю, а другая поднимется до самых небес. Чтобы не допустить такого, любая сторона — будь то джигит или девушка, не должны униженно просить — я люблю тебя, будь со мной! Они должны идти навстречу друг другу и соединиться, как равные. И жизнь их будет настоящей. Не пиши письмо за письмом, не унижайся!.. Задерживается ответ, наберись терпенья… Если он любит тебя, он рано или поздно обязательно напишет…

— А если долго, слишком долго придется ждать?

— Что значит долго? Месяц, два месяца, три… Если же он решил совсем не отвечать, то его слова о любви были ложью.

— Нет, Шамсия-апай, он совсем не такой! — И я тяжело вздохнула.

— Почему ты так утверждаешь — не знаю. Казахи говорят:

Поэтому акын Акмолда и сказал:

Ты еще молоденькая, ты встречала мало людей и, может быть, тебе еще не попадались красавчики с гнильцой изнутри. Я же повидала и таких. Нет, я в них не влюблялась, ты плохо обо мне не думай. Но мне по разным поводам приходилось с ними встречаться. А в супружеской жизни мне повезло. Я по любви вышла замуж за Аманжола и знаю, что такое счастье.

Я пришла в дом Шамсии в полдень, а вернулась домой в сумерки. Слова Шамсии запали мне в душу, я была тронута ее теплотой.

Но трудно мне было поступать во всем так, как она советовала. Я прождала еще неделю, но не выдержала и отправила Буркуту третье письмо.

Я ЗАБЛУДИЛАСЬ

Шли дни за днями. Безрадостные дни! Среди всех институтских девушек, наверное, я одна сохла от тоски. У одних моих подруг по общежитию не было любимых, а другие были довольны своими джигитами. Словом, у них была спокойная ровная жизнь. И в свободное от учебы время не смолкали у нас шутки и смех. Девушки любили гулянье, надолго уходили в город и, когда возвращались, рассказывали обо всяких интересных встречах, загадочно улыбались, пытаясь увлечь и меня в милый веселый круг своих молодых забав. Но у меня душа не лежала ко всему этому. Я много занималась и мало бывала на свежем воздухе. Румянец мой исчез, лицо стало бледным. Я никогда не была особенно полнотелой, а здесь, в Кзыл-Орде, стала так худеть, что это уже бросалось в глаза. И мои подруги, и учителя, и немногочисленные знакомые часто спрашивали меня, что это происходит со мной? Я делала вид, что сама удивляюсь, или, наоборот, принималась доказывать, что ничего особенно не случилось, что я совершенно здорова и хорошо чувствую себя. Но мне не верили, и я поневоле соглашалась и начинала все объяснять уже по-другому.

— Поймите! — говорила я. — Я же впервые приехала в город. Учиться мне нелегко!.. Образование-то у меня маленькое. Я едва поступила в институт. Если я не буду стараться, мне не одолеть учебы. Я много читаю, очень много. Оттого, наверное, и худею.

— Не надо так надрываться, Батес! С ума сойдешь! — жалели меня.

Я делала вид, что слушаюсь, и опять принималась за свое, неделями не выходя из общежития.

В один из таких дней, когда я была одна в нашей большой комнате, ко мне зашел долго не появлявшийся Мусапыр. Он на этот раз ездил куда-то в сторону Чимкента и, как только появился в городе, направился по заведенной привычке в наше общежитие.

— Ой, Батес, что с тобой? — с огорчением воскликнул он.

— Что же такое со мною? — удивленно переспросила я, хотя хорошо знала, что он имеет в виду.

— Ойбой, ты еще похудела после нашей последней встречи. Ты сохнешь, как глиняный горшок на солнце. Уж не заболела ли ты?

— Нет, у меня ничего не болит.

— Ничего — это пустое слово! Бывают болезни, о которых сам больной и не подозревает. Ты к врачу ходила?

— А зачем мне к врачу ходить, если у меня нет болезни.

— Эх, Батес, Батес! Когда же ты перестанешь своевольничать? — Мусапыр был раздражен не на шутку. — Разве можешь ты знать без врача — здорова ты или больна.

— Представь, я это знаю.

— Отчего же ты тогда худеешь?

— От ученья!

— От ученья, ученья! — передразнил Мусапыр. — Да разве только ты одна и учишься? Многие не отрывают голову от книг. И не худеют так, как ты. Может, про тебя сказал Абай:

Неужели и тебя иссушила любовь, Батес?

Я ничего ему не ответила.

— Ты так и не получила письма от Буркута? — наступал Мусапыр.

Но и тут я не произнесла ни слова…

— Значит, нет! — Мусапыр разозлился и, продолжая разговаривать, резкими шагами ходил по комнате. — А он в своем ли уме? Вскружил голову молодой девушке, опозорил ее на людях и оставил в ауле. А когда она поехала его разыскивать, стала учиться в Кзыл-Орде и шлет ему письмо за письмом, он молчит, как в гробу, и не считает нужным ответить.

Я печально сгорбилась у стола, а он подошел ко мне совсем близко и заговорил уже другим тоном:

— Ты меня извини за грубость, Батес. Но ведь он по-свински отнесся к тебе. Настоящая свинья.

— Не ругай его так, не надо! — попросила я.

— Что же мне прикажешь говорить? Он сам виноват, что я произношу эти слова. Как двоюродный брат я сам напишу ему откровенно о его свинском поведении. Посмотрю я, как он себя поведет после этого. А тебе я советую (тут в голосе Мусапыра почувствовалась теплота) оставить свое упрямство. В городе есть и кино и театр, в городе хороший сад для гулянья. Развлекайся. Кстати, сегодня в кино интересная картина. Пойдешь?

— Нет.

— А в театр? Там сегодня вечером идет пьеса Беимбета «Проделки Малкамбая». Кишки надорвешь от смеха. Хочешь посмеяться?

— Нет.

— Ты знаешь, что такое ресторан?

— Проходила мимо.

— Там сегодня, Батес, интересно. Приехали артисты: цыгане и дают концерт. Знаешь, как увлекательно! И музыка, и песни, и танцы! Цыгане пляшут лучше всех в мире. Таких чудес тебе еще не приходилось видеть. Пойдем туда?

— Нет!

— А на эстраде в саду хочешь посмотреть артистов из Узбекистана?

— Не пойду туда!…

— Еще цирк остался, — с обидой и уже без всякой надежды говорил Мусапыр, зная наперед, что и туда я не соглашусь пойти. — Еще цирк остался! А в нем китайские фокусники. Они — прямо волшебники.

Я покачала головой.

— Туу!.. — Мусапыр рассердился и повысил голос. — Ты, кажется, преждевременно состарилась. Что мне остается тебе предложить. Пройдемся просто по улице, подышишь чистым воздухом, освежишься.

— Не пойду я и на улицу!

— Нет, сегодня с тобой ничего поделать нельзя. Я больше не буду настаивать. Ну, а завтра под вечер, хоть силком, но уведу тебя куда-нибудь туда, где можно поднять настроение. И согласия у тебя не спрошу!

— Еще посмотрим. — Мне, признаться, уже надоела эта цепкость Мусапыра.

— Не посмотрим, а пойдем!..

— Я и говорю — посмотрим.

Мусапыр истолковал эти слова в свою пользу.

— Ну тогда хорошо, — сказал он. — Завтра вечером приду за тобой.

И, действительно, он пришел. В комнате общежития было довольно много девушек, с которыми я училась. Они уже познакомились с ним и догадывались о его благосклонности ко мне. Некоторые, вероятно, знали о том, что он двоюродный брат Буркута. Мусапыр заговорил сразу, не стесняясь моих подруг:

— Куда нас с тобой зовут, туда нельзя не пойти. Я уже нанял извозчика.

— Куда это? — полюбопытствовали девушки.

— Куда, вы спрашиваете? На угощенье! А что у казахов выше угощенья! Куда угодно можно не пойти, а здесь отказываться нельзя. Наш долг — идти!

— Правда, идите, идите! — зашумели девушки.

И я подумала про себя, что надо идти. Я хорошо знала, как относятся к угощению в аулах. Мне приходилось видеть, как враждовавшие родственники мирились за угощением. Я знаю пословицу: за день, когда ты принял угощенье, — на сорок дней тебе благословенье. У меня в памяти стих-наставленье: тот, кто не любит угощенья, путевым может не считаться. Я слышала и проклятье: да застрянет в горле и убьет тебя угощенье! Эти изречения вместе с молоком матери вошли в мою плоть, мой ум. А ведь мы — казахи — понимаем так: то, что в тебя вливалось с молоком, — уйдет с костями от тебя потом.

Вспоминая слова старой аульной мудрости, я все-таки спросила Мусапыра:

— Чье же угощение нам предстоит принять?

— Узнаешь, когда приедем, — отвечал Мусапыр.

— Чье бы там ни было, иди, — зашумели девушки. — Ты и так засиделась. Прогуляешься, освежишься и вернешься в хорошем настроении!

И девушки склонили меня согласиться, да и я сама решила, что недостойно отказываться от угощения. Но, чтобы Мусапыр не зазнавался, я сделала вид, что одеваюсь с большой неохотой, и медленно, нарочно задерживаясь, вышла вслед за ним на улицу.

Была уже середина ноября. В это время в Кзыл-Орде обычно не бывало снега, а если он и выпадал, то сразу же таял. Нынешняя зима пришла рано. Ночами сыпалась ледяная крупа, мелкая, как зерна проса. Дни чаще всего стояли сухие и холодные. И на этот раз сухой мороз, пронизывающий тело, сковал землю, и конские копыта звонко стучали по ней, как по каменной мостовой. С севера дул холодный ветер. Когда сухой мороз соединяется с северным ветром, стужа проникает к тебе в самую душу. Теплого пальто у меня не было, и мне было очень холодно. Шамсия и Таслима хотели купить мне теплое пальто, но я решительно отказалась. Мусапыр и спрашивать у меня не стал — купил. Но как он ни обижался, я его не стала носить и отнесла в дом Корсака. Про себя я думала: «Кто я им, чтобы бесплатно брать от них одежду. Разве я нищая?»

…Сегодня днем сначала потеплело и разошлись облака, но к вечеру опять похолодало, и сильный ветер поднял степную пыль, давно не видавшую влаги…

Извозчик-арбакеш, продрогший в ожидании, быстро погнал лошадь, словно желая от нас избавиться.

Мы сворачивали с одной улицы на другую, лошадь бежала все быстрее и быстрее, и наконец мы выехали на окраину города.

— Куда мы едем? — начала я беспокоиться.

— Подожди, скоро увидишь…

— Кому нужны эти загадки? Если ты сейчас не скажешь, я спрыгну с тарантаса.

— Я тебя не пущу!

— Тебе что, хочется поиздеваться? — И я стала вырываться из рук Мусапыра. — Пусти!.. Я слезу!..

— Зачем пугаешь девушку? — сердито сказал арбакеш. — Ведь ты ее не убивать везешь, объясни!

— Ой, какие ты нехорошие слова говоришь, — отвечал Мусапыр.

— А хорошие ли дела ты делаешь? — отрезал арбакеш. — Разве так приглашают в гости? Почему ты не отвечаешь девушке? Не скажешь, поверну обратно! — И арбакеш стал заворачивать тарантас.

— Ну и сумасшедший ты человек, — Мусапыр ухватился за вожжи. — Неужели ты мог подумать что-нибудь плохое? Я же тебе, кажется, сказал, что она невеста моего двоюродного брата. Батес, подтверди, что это правда. Так что же, я не могу пошутить со своей сестренкой?

— Но ты все-таки не ответил, куда мы едем! — опять спросила я Мусапыра, все еще не выпускавшего из своих рук вожжи.

— Но какое дело до этого арбакешу?

— Я тебя спрашиваю, ты мне скажи!

— В дом Кузена!

— Что это он вздумал нас приглашать? — удивилась я.

— И не только нас, но и Жакыпбека с женой, Балкаша и его Жаныл, Корсака с Есектас…

Арбакеш фыркнул себе под нос.

— Чему это ты смеешься?

— А почему бы мне и не смеяться? — отвечал арбакеш Мусапыру. — Твои слова и мертвого могут рассмешить. Все идут в гости с женами, а ты пристроился к двоюродной сестренке. Странно чужим ушам слышать это. Сначала она была невестой твоего брата, а теперь, если вдуматься в твои слова, стала твоей невестой.

Мусапыр не то удивился, не то рассердился.

— Не притворяйся, ты не настолько глуп. Ты хорошо меня понял. Ты болтун! — Мусапыр косо взглянул на арбакеша, и оба спорщика замолчали.

Я не стала искать больше отговорок и тоже молча ожидала конца нашей поездки. Будь что будет. Мусапыр не зря скрывал, куда мы едем. Скажи он мне об этом сразу, я бы решительно отказалась.

Когда арбакеш получил у ворот дома Кузена плату за проезд, он сказал:

— Знаю я этот дом, куда ты приехал в гости. Недаром говорят:

Как только ты нашел дом этого нехорошего человека, которого давно не любит народ?

— Не болтай! — У Мусапыра глаза стали выпуклыми, злыми…

— Сам не болтай! — арбакеш повернул обратно и, немного отъехав, крикнул мне. — А ты, сестренка, если в тебе есть честность, не ходи сюда!

Мусапыр вдогонку арбакешу выругался самыми грязными словами.

Раздалась ответная ругань арбакеша. Мусапыр швырнул ему вслед твердый комок глины, но тарантас уже скрылся в пыльных вечерних сумерках.

— Хулиган! — зло, с придыханием, произнес Мусапыр это, должно быть, русское слово. — Попадется как-нибудь он мне в руки.

— Найти бы человека, кроме тебя, который хвалил бы этот дом, — приняла я сторону арбакеша.

— Кузен совсем не такой плохой, — внушал мне Мусапыр. — Ты приехала в дни, когда они бедствовали. Но взгляни на соседний дом. Это теперь его дом. У этого джигита такая хватка, что он в один день успевает быть и бедным и богатым…

Мы вместе вошли в ворота… Интересно, собрались ли уже гости Кузена, думала я.

Навстречу нам вышла Таслима с папироской, зажатой в зубах. Мне стало немного легче.

— Что это вы так долго заставляете себя ждать? — обратилась она к нам.

— Да вот немного запоздали. А здесь уже агай? — почтительно спросил Мусапыр.

— Он уже совсем собрался ехать, но его вызвал к себе редактор Елтай Ерназаров. Как только освободится, поспешит сюда. Лошади за ним уже посланы. Ну, заходите, заходите!..

В передней на нас дохнуло запахом жареного мяса — куырдака и доваривающейся баранины.

Мы вошли в гостиную. Корсак, Бодене, Балкаш, Жаныл и Кузен расселись на полу вокруг белого дастархана и пили чай. Есектас, пристроившись у самовара, то и дело наполняла пиалки. Возле нее была Кодык в нарядном платье. Нас приветствовали, весело и шумно усадили к дастархану. Балкаша я частенько видала в институте, но с Жаныл встретилась впервые после нашей поездки. Бедняжка, как она изменилась. Даже широкое платье полосатого шелка не могло скрыть ее большого живота. Лицо ее потемнело и покрылось пятнами.

Я огляделась вокруг. Кузен с Есектас стали жить лучше прежнего и быстро обставили свои комнаты.

Обратила я внимание и на то, что здесь пили уже не только чай. Одна бутылка около Кузена была пустой, другая выпита наполовину. Но не только бутылки выдавали мужчин, а и горячие, несдержанные разговоры.

В гостиной показалась Таслима. И опять в углу ее рта торчала папироса. Она с жадностью затягивалась и выпускала дым сразу изо рта и ноздрей.

— Жакан, наверное, запаздывает, — и она повесила у порога свое пальто, — должно быть, серьезные дела. А мы, сказать правду, порядочно проголодались. Что, если, не дожидаясь Жакана, приступить к куырдаку. А к его приезду и мясо сварится.

— Ты сказала, женгей, значит так и будет! — обрадовался Кузен. — Жакан не обидится, он часто отведывает нашу пищу. А этого барана я зарезал в честь Батес. В тот день, когда она приехала, я бедствовал и готов был от стыда провалиться сквозь землю. Ведь девчонка не могла знать, что сегодня я бываю бедным, а завтра становлюсь богачом. Вот смотри, милая!..

И Кузен вытащил из карманов груду смятых червонцев.

— Все теперь есть — и деньги и имущество.

— Да не хвастайся! — оборвала его Есектас.

— А почему бы мне и не похвастать. Я же правду говорю, не лгу! Для меня и всему этому имуществу цена — копейка! Ах, Батес! Почему ты избегала нас. Я бы тебя одел в самые дорогие шелка. А ты брезговала нами, забыла наш дом! Сегодня я для тебя зарезал скотину, помни, я хочу, чтобы ты убедилась в нашем достатке. Пусть этот день будет началом прочного знакомства. Ну, жена, неси куырдак!

Есектас поставила на дастархан два блюда мяса, поджаренного с картошкой. Куырдак — мое самое любимое кушанье. Ко мне подсела Таслима. Ей подмигнул с хитроватой улыбкой Кузен.

— Неси! — Она сразу поняла знак хозяина. — Только белого не надо. И так я опрокинула две рюмки. Пусть его пьют мужчины. А нам подавайте мед-пиво.

«Что это еще за мед-пиво? — подумала я. — Неужели тоже водка? И это ведь нам — женщинам!»- Мне стало страшно. Значит, здесь и женщины пьют.

Кузен извлек из-под кровати две бутылки водки и передал их Балкашу.

— Разливай, дорогой! А это, товарищи женщины, ваша доля!

И он вручил Таслиме большой медный кумган. Мужчины наполнили чашки водкой, а нам Таслима налила из кумгана что-то коричневое, густоватое.

— Вот это и есть мед-пиво. Сладкий и кисловатый напиток. Вроде кумыса. Выпьешь и хочется еще. И хоть ведро выпей — пьяной не будешь, — ласково говорила Таслима, ставя передо мной полную чашку.

— Я сама сварила балсыра — мед-пиво. Мука и сахар. Больше там ничего нет. Бочку открыла совсем недавно. Хорошо пенилось, в самую пору… А по сладости меду не уступит. Ну, Батес, бери! — И Есектас взглянула на меня приветливо, совсем не так, как в первый день нашего знакомства.

— Ну, Батес, бери! — повторили гости и подняли свои кесе.

Но я даже не прикоснулась рукой…

— Не надо принуждать! — сказала Таслима. — Она выпьет. Вот что я хочу сказать: вы же знаете, что и Буркут, и Мусапыр наши родные племянники…

— Знаем!.. Хорошо знаем! — зашумели гости.

— Знаете, что дядя любит их, как свою душу.

— Знаем!.. Знаем!

— Сейчас здесь нет Буркута, но есть Мусапыр, есть и Батес. Она приехала с ним вместе из родного аула. Давайте выпьем за их здоровье и счастье!..

— Молодец, Таслима! Правильно! — поддержали ее гости.

Но сколько меня ни просила Таслима и все остальные, я не притронулась губами к краям своей чашки.

— Она никогда не пробовала мед-пиво, никогда не видала его! — заступилась за меня Таслима. — Но, как говорится, за белым козлом и овцы бегут. Мы-то пробовали, мы-то знаем, мы и начнем.

Все подняли свои чашки и выпили. Выпила, к моему удивлению, и Жаныл.

— Сладко ли, невестка? — спросила ее Таслима.

— Слаще меда! — отвечала Жаныл.

И опять были наполнены кесе, опять меня начали уговаривать: давай, Батес, давай! Это в твою честь, Батес! Выпей одну чашку. Не понравится, больше не будешь!

Я решила: надо попробовать! И отпила несколько глотков. В самом деле, балсыра оказалась приятной на вкус, кисло-сладкой. Я хотела уже поставить кесе: мол, отведала и довольно. Но все остальные снова зашумели: пей до конца, пей! И тогда Таслима подхватила кесе снизу и подтолкнула к самому рту. Будь что будет, подумала я, и выпила чашку залпом.

— Ура! — захлопали в ладоши и хозяева и гости.

Кто-то предложил налить еще по одной, и опять передо мною стояла полная кесе.

— Не правда ли, милая моя, какое вкусное пиво! — говорила Таслима. — Пей. Если не будешь пить, значит, ты не уважаешь всех, кто сейчас сидит за дастарханом…

Я снова выпила и не заметила, как со мной начало происходить что-то неладное. В какое-то мгновенье мне показалось, что вся комната с гостями, мебелью, угощением вдруг сильно качнулась и стала опрокидываться. Что со мною случилось после, я толком не знаю до сих пор…

…Я открыла глаза и поняла, что лежу в крепких мужских объятьях. Я вздрогнула и узнала Мусапыра. И он и я были нагие. Откуда эта кровать? Как я попала сюда? Сон это или, может быть, я сошла с ума? Я провела рукой по своему телу, тронула ладонью лоб. Нет, это не сон. И я была в своем уме, хотя голова нестерпимо болела.

Я собрала силы, вырвалась из рук Мусапыра и, спрыгнув с постели, побежала к тахте. Пол был мокрый, я поскользнулась и упала на спину. Попыталась подняться, но не смогла… Я почувствовала себя совсем ослабевшей. Напрягаясь из последних сил, я закричала:

— Кто-нибудь здесь есть? Спасите!

В комнату вбежали Корсак и Бодене. Они словно ожидали у двери моего зова. Корсак взглянул на меня, обнаженную, смутился и вышел.

— Ну, что с тобой случилось? — Бодене склонилась ко мне, обняла меня.

— Это ты мне скажи, что случилось?

Бодене приподняла меня. Но, несмотря на ее поддержку, я снова падала и вопила:

— Скажи мне, Бодене, что случилось со мною?

Мои крики разбудили Мусапыра. Он вскочил с постели и, сразу же придя в себя, натянул белье и бросился ко мне:

— Что ты, Батес? Что ты кричишь?

— Уйди от меня, свинья! — Я плюнула ему в лицо, но он хватал меня своими худыми руками. Тогда я впилась зубами в его плечо. Он завопил от боли.

— Бесстыдник! Проклятье тебе!

На шум в комнату вбежали Кузен и Есектас.

— Она сошла с ума! — орал Мусапыр, отбиваясь от меня.

Сильный Кузен сгреб меня и бросил на кровать.

— Неси аркан! — приказал он жене. — Так с ней не управиться. Надо ее связать.

Кузен так тяжело навалился на меня, что я не могла шевельнуться. Есектас принесла аркан. Меня завернули в одеяло и стали обматывать веревкой. Я ловила ртом воздух, задыхаясь от боли и обиды. Я, кажется, теряла сознание и едва только пришла в себя, начала громко всхлипывать.

— Надо заткнуть ей рот, — решил Кузен.

— Не надо, — в голосе Бодене послышалась жалость. — Связали и хватит.

Но меня душила злоба:

— Ищите вату, затыкайте рот!..

— Я же говорил, что она сошла с ума, — продолжал издеваться Кузен. — Если ей не заткнуть рта, она своим ревом соберет сюда толпу.

— Правда, правда! — поддакивала мужу Есектас.

— Свиньи вы, свиньи! Что я вам еще скажу, кроме этого.

Кузен притащил целую охапку ваты и уже хотел выполнить свое намерение.

— Оставь, бога ради! — Бодене взяла его за руку. — Я сама сделаю так, чтобы Батес больше не кричала. — Бодене подсела ко мне, я увидела, что из глаз у нее струятся слезы. Голос ее был ласковым, нежным.

— Батес, светик мой, пообещай им, что будешь лежать тихо.

Я пообещала. Но жестокий Кузен потребовал, чтобы я еще и поклялась. И только когда я дала клятву, он перестал настаивать на своем.

— Ну, хорошо. Но смотри! Примешься опять за свое, сверну челюсть. Пошли, Есектас.

— Куда вы? — удивилась Бодене.

— Теперь нам сидеть дома нельзя. Надо подумать, что с ней делать… В дом умалишенных везти — так ее там загрызут. Сходим к Кор-ишану, спросим у него совета. Рассказывают, он изгоняет бесов.

Я уже слышала, что на городском кладбище в могильнике живет мрачный Кор-ишан. Мне думалось, что они приведут его сюда, чтобы он вылечил меня. В конце концов, это было не так уж страшно.

Ушли Кузен и Есектас. Около меня осталась Бодене.

— Где я? — спросила я ее.

— Разве ты не видишь, что в нашем доме?

— А как я сюда попала?

— Сама попросилась к нам.

— Когда?

— Ночью, в доме Картежника (я поняла, что так зовут Кузена). Мусапыр хотел отвезти тебя в общежитие, но ты отказалась и сказала ему: «Буду только вместе с тобой».

— Ты своими ушами это слышала?

— Куда там своими ушами. От этой балсыра я сама опьянела и свалилась. Меня положили рядом с тобой в арбу и привезли домой. Но все остальные слышали, как ты настаивала…

— Неужели я была такой пьяной?

— А разве бы иначе это случилось с тобой?

— Значит, это правда? Ну а остальные тоже опьянели?

— До той поры, пора я помню, были просто разгоряченные, но никто так сильно не опьянел, как ты…

…Днем многие люди заходили в переднюю, переговаривались, шептались. Бодене выходила к ним и снова возвращалась ко мне. Я тихо лежала, не всхлипывая, не разговаривая. Раскалывалась от боли голова. В желудке все горело. Учащенно билось сердце. Меня мутило, хотелось пить. Все я могла вытерпеть, только не жажду. И когда Бодене принесла мне чашку воды, я с жадностью ее выпила, забрызгав и себя и постель. Но увы, вода мне не помогла. Меня стало тошнить, мне стыдно вспомнить, что со мною было потом… Ведь даже Бодене из боязни перед мужем и Кузеном, как я ни молила ее, отказалась меня развязать даже на несколько минут…

В сумерках вернулись озабоченные Корсак и Кузен.

— Батес здорова, она в своем уме, — начала было рассказывать Бодене.

— Обычно все сумасшедшие так обманывают, — не дал ей даже договорить Кузен, — ты ее только развяжи. Тогда увидишь, что она будет делать…

— Ничего не будет делать. Давай развяжем.

— Ну, хорошо, развязывай!

Но только обрадованная Бодене стала распутывать веревки, как сильным толчком Кузен отбросил ее в сторону.

— Помолчи, не суйся не в свое дело. Иначе и тебя отвезем к Кор-ишану.

Я поняла, что не Кор-ишан придет сюда, а меня доставят к нему на кладбище. Кладбище!.. Я боялась подходить к нему, я и верхом объезжала его.

— Агатай, дяденьки мои, не надо везти меня туда! Я не сумасшедшая! — расплакалась я.

— Нет, ты сумасшедшая!.. — стоял на своем Кузен.

— Я сделаю все, что ты хочешь, не везите только…

— Это он, Кор-ишан, скажет, что надо делать… Мы бессильны.

— А где он, где?

— В своем жилище.

— Нет, скажите, где?..

— Ты увидишь, когда приедем!

— Аллах мой, его жилище — могила, я знаю. Не надо, не надо, я и без него сделаю все, что только вы пожелаете!

Вместе со мной заплакала и Бодене. С моей мольбой слились и ее просьбы.

— Ты замолчишь или нет! — рыкнул на свою жену Корсак и шагнул к ней, но Кузен преградил путь старшему брату:

— Не будем пререкаться и терять время. Повезем ее быстрее.

Я призвала на помощь аллаха и громко разрыдалась, но Кузен плотно зажал мой рот, а Корсак взял припасенную еще утром вату:

— Начнет еще причитать в пути и опозорит нас. Ну-ка, открой рот.

И я покорилась. Кузен и Корсак меня завернули еще в одно одеяло и, как младенца, вынесли на улицу. Уже совсем стемнело. Подымался буран — сухие вихри колючего снега и едкой пыли. Меня положили на телегу.

— Вот ее одежда! — услышала я тихий голос Бодене.

— Давай сюда! — также негромко откликнулся Корсак.

В этот вечер я могла думать о самом страшном. Мне казалось, что меня везут в глухое место, чтобы убить. Но зачем тогда взяли одежду! Значит, правда, везут к ишану!

Мои мучители гнали лошадей сквозь буран в кромешную тьму. Не знаю, сколько времени продолжался этот бег. Когда лошади остановились, я услышала осторожный топот и чьи-то незнакомые голоса. Я увидела силуэты нескольких человек. Они были одеты в темные чапаны, и лица их были закрыты то ли от непогоды, то ли потому, что не хотели, чтобы их видели.

— Ишан ждет! — едва слышно сказал один из них.

Меня втащили в какую-то пещеру. В глубине ее тускло горела лампа.

— Можете все идти! — раздался глуховатый низкий голос.

Ко мне подошел большой чернобородый лохматый человек с лампой в руках. Ее неяркие лучи освещали его. Как злые маленькие змеи, свисали его усы. Большие, выпуклые, как у филина, глаза в упор смотрели на меня. Лицо его было белым, слишком белым и неприятным. Конечно, это был ишан.

— Несчастная грешница, — обратился он ко мне, — знаешь ли ты, куда тебя привели?

Я покачала головой.

— В страну Монас! Ты сейчас в могиле. Это мое жилье!.. Тебе не нужно знать моего имени. Кор-ишан — и все! А теперь отвечай: знаешь ли ты, почему ты здесь находишься?

Дрожа от страха, я начала рассказывать о себе все по порядку.

— Пустые слова, пустые слова, — перебил он меня. — Твой джигит Буркут вскружил тебе голову. Русская старуха приколдовала тебя к нему. Весь колдовской яд сейчас в тебе!

— Колдовства нет, хазрет! — робко возразила я.

— Не спорь со мною. В этой стране могил я знаю все. Ты ела конфету из рук Буркута?

Я стала вспоминать. Да, действительно, ела во время свадьбы Какен, когда мы встречались наедине в овраге Тобылги.

— Знаешь ли ты, что конфета была заколдована? У тебя часто болит голова?

Я подумала: правда! С тех пор, как на меня посыпались огорчения, голова болела все чаще и чаще. И я сказала об этом Кор-ишану.

— Вот видишь! Теперь ты веришь, что здесь колдовство!

Я все больше проникалась верой к ишану. Горькая мысль вспыхнула в моем сознании. Ведь потому так страстно я и полюбила Буркута, что была околдована. Как же быть дальше? И, как бы отвечая мне, ишан заговорил:

— Есть два пути изгнания чар! Или вырвать с корнем все твои волосы. Или нарушить брак.

— Я не сочеталась браком, хазрет!

— Не спорь со мной, грешница. В детстве гостила ли ты в доме Буркута? Гостила. А пила ли кумыс в том доме? Пила. Это был не простой кумыс. Над этим кумысом шептал мулла и тем самым сотворил обряд бракосочетания. Ты не знала и об этом. А мне все ведомо! Что же ты теперь выберешь? Вырывать волосы? Или нарушить брак?..

Я дрожала от одной мысли, что у меня могут вырвать все волосы. И выбрала второй путь. Но как ступить на него? И Кор-ишан мне сказал:

— Ты должна познать другого мужчину.

— Я познала уже, хазрет! — расплакалась я.

— Какое это познание? Это просто блуд.

— Что же мне делать? — повторяла я в слезах.

— Сейчас я освобожу тебя от пут, потом скажу, — и Кор-ишан развязал меня. — Я отвернусь, одевайся!

Едва я успела накинуть нижнее белье, как он сказал:

— Довольно! Остальное не надо.

Странный глухой голос ишана подкосил меня. А он продолжал все глуше и глуше:

— Аллах запрещает нам жениться. Женщина для нас вместилище нечистых сил. Но, чтобы снять с тебя грех, избавить тебя от колдовства, я тебя положу с собой!

— Я благодарю вас за милость, хазрет! — старалась я твердо ответить ишану. — Вы сильный, я — слабая. Мне трудно сопротивляться насилию. Что я могу сделать в этой пещере, в этой могиле? Воля ваша! Но с вами я не лягу.

— Тогда у тебя вместе с волосами снимут с головы и кожу.

— Хоть голову снимайте с плеч!

У Кор-ишана от бешенства скрипели зубы. Он походил на разъяренного бура, самца-верблюда. Вот-вот, казалось, он задавит меня своим грузным телом. Я видела в степи, как змея своим пристальным, источающим злость и тайную силу взглядом заставляла спускаться жаворонка на землю. Так и я против своей воли склонилась было к груди ишана, прижавшего меня к себе. Но он схватил мою голову и придавил пальцами череп.

— Кожу сорву с тебя, — хрипел он.

— Рвите!.. Душите!.. Убивайте! — мне казалось, что он уже выполняет свою угрозу, так больно мне было. — Один аллах мне свидетель и заступник!

Ишан зажал мне рот ладонью, но мои стоны, как у ягненка с перерезанным горлом, неслись из глубины, прорывались к ноздрям.

— Не кричи, не кричи! — растерянно шептал он.

Я замолчала, и он убрал руку.

Светильник потух, и мы погрузились оба в жаркую темноту и не сказали друг другу ни слова, пока в пещеру не проникли серые лучи рассвета.

— Теперь, если хочешь совсем избавиться от колдовства, скорее, как можно скорее совершай обряд бракосочетания.

— Пусть будет так, хазрет!

— Ты будешь женой джигита, с которым спала вчера. Он предназначен тебе самой судьбой.

— Пусть будет так! — Что мне оставалось делать, как не отвечать так. Я ведь уже труп. И не все ли равно, чьей добычей он будет.

— Больше не лги. Иначе душа твоя попадет в геенну огненную, — ишан говорил уже спокойно и размеренно, — помни, порченых женщин, таких, как ты, шариат повелевает сжигать живьем. Нарушишь обещание — тебе не уйти от этой кары.

— Не нарушу, хазрет.

— Повтори трижды!..

— Не нарушу, не нарушу, не нарушу!..

— В знак твердости своей клятвы, целуй Коран! — ишан протянул мне раскрытую книгу.

Я прикоснулась губами к холодной странице.