Светлая ночь

5

Мама считала, что у меня есть все, чего только можно желать. По ее мнению, у меня имелся целый ряд привилегий: родители с обеспеченной старостью, хороший муж и возможность заниматься любимым делом. Она была права. Удача в моей жизни била ключом.

Поскольку я была в курсе, что обладаю привилегиями, мне следовало молчать. Молчать об одиночестве, что я ощущала, будучи воспитываемой родителями, которые никогда не прислушивались ко мне и моим желаниям; молчать о пустоте, поселившейся в душе из-за жизни с мужем, не испытывавшим ко мне никаких чувств. Держа рот на замке, я должна была работать и поддерживать на плаву супружескую жизнь, от которой осталась одна лишь оболочка, и ни в коем случае не давать никому понять, что в глубине души хочу, чтобы меня понимали и любили. Я ведь счастливый человек. У меня есть все, чего только можно пожелать.

Только когда оболочку безжалостно содрали, я смогла наконец увидеть настоящую себя. Ту, которая бесшумно плачет, свернувшись в клубок рядом с крепко спящим мужем; подгоняет саму себя и ставит высокие планки ради тех, кто будет отрицать мое существование, если я не напишу достойную научную статью; с каждым новым шагом, с каждым вдохом критикует и осыпает себя насмешками.

«Ты смогла получить должность выше только потому, что постоянно подгоняла себя. Если бы ты давала себе хоть небольшие поблажки, ты бы уже давно стала никем. Папа ведь говорил тебе: ты ничего не добьешься. И муж предупреждал: все, чего ты достигла, — это просто удача. Поэтому ты должна работать над собой. Ты ведь уже привыкла, что к тебе так относятся».

Я всегда сторонилась тех, кто обрушивался на меня с критикой, но внимательно слушала, что они говорили. Никто не был так жесток ко мне, как я сама. Наверное, так мне было легче. Легче позволять другим вытирать об меня ноги.

Когда через неделю я снова отправилась навестить маму, она уже выглядела гораздо лучше. Приподняв спинку кровати под углом и удобно устроившись в полусидячем положении, она смотрела на телефоне видео из «Ютьюба» и играла в игры. Иногда она прогуливалась по коридору, опираясь на стойку для капельницы, и смотрела телевизор в комнате отдыха. Мама сообщила, что ее каждый день навещает тетя Мёнхи. Ее глаза блестели, когда она рассказывала, что подруга приехала в Корею впервые за пять лет и пробудет тут целых два месяца. Когда-то они вместе работали на почте, еще до маминого замужества.

Однажды тетя Мёнхи пришла в больницу, пока мама спала. Я помнила, что в детстве к нам домой приносили письма от нее из Мексики, но воспоминаний о встречах у меня не осталось. Она попросила меня уделить ей минутку, и мы спустились в кофейню на первом этаже.

— Ты бы не могла назвать мне номер счета твоей мамы? — спросила тетя Мёнхи после краткого обмена любезностями.

— Но зачем вам…

— Я очень обязана Мисон и хотела бы отплатить ей, — ответила она, теребя молнию на сумке.

— Обязаны?

— Дело давнее… Моя мама тогда сильно болела. Требовалось хирургическое вмешательство, но сама операция была сложная, а риск неудачи высок. Еще и очень дорого. Отец сделал все что мог, но, когда врачи сказали, что риски слишком высоки, отказался от операции. В ту ночь, когда он принял это решение, я позвонила Мисон. — Тетя Мёнхи сцепила руки и отвернулась к стене. — На следующий день она приехала ко мне с конвертом денег. Сказала, чтобы я не делала того, о чем потом пожалею, и попыталась спасти маму. Я не могла отказаться от этих денег, не смогла даже сделать вид, что отказываюсь. Я пообещала твоей маме, что обязательно все верну, и бросилась искать врача.

— Операция прошла успешно?

Она сделала глоток кофе и кивнула.

— Мисон спасла мою маму. Я хочу отплатить ей, хотя бы таким образом. Если ты не дашь мне ее номер счета, я найду другой способ, так что скажи, пожалуйста.

Диктуя номер банковского счета, я не могла поверить в то, что мама могла пойти на такое ради подруги. Я никогда даже и подумать не могла, что у такого холодного и неприступного человека, как моя мама, есть и такая сторона.

В тот день после ухода тети Мёнхи я спросила у мамы:

— Это правда? То, что рассказала тетя Мёнхи?

— Ты о чем?

— Что ты оплатила ее маме операцию.

— А, — небрежно бросила мама, не отрываясь от игры в телефоне. — Мёнхи поступила бы точно так же на моем месте. Она вернула мне все еще до отъезда в Мексику.

— Кажется, она до сих пор не забыла твоего поступка.

Ничего не ответив, она высморкалась в салфетку и снова сосредоточилась на игре.

Я улеглась на койку для опекуна спиной к ней и закрыла глаза. Интересно, что тетя Мёнхи значит для моей мамы? Об отъезде подруги в Мексику она лишь упоминала мимоходом. Таким же сухим, лишенным всяких эмоций тоном она говорила о погоде или спрашивала, сколько мне нужно на карманные расходы. Я совсем не знала ее. Мне было известно о ней меньше, чем тете Мёнхи, бабушке и… даже папе.

В день выписки тетя Мёнхи приехала на машине и подвезла нас с мамой до дома. От моего предложения подняться и выпить чая она вежливо отказалась под предлогом, что не хочет мешать папе.

— Мы же в Корее. И меня никто не приглашал. Я лучше загляну потом, когда твоего отца не будет дома.

— Корея тоже изменилась. Сейчас же не восьмидесятые годы.

— Чиён, для твоей мамы так будет лучше. Позаботься, чтобы она хорошо отдохнула.

Когда мы зашли домой, папа сидел за столом и ел рис, обложившись закусками из холодильника. Увидев нас, он коротко бросил «Как дела?» и снова принялся за еду. Тетя Мёнхи была права. Маме точно стало бы неловко, если бы отец и ее подруга оказались в одной комнате. Уложив маму на кровать, я отказалась от папиного предложения поесть и поехала в Хвирён. Уже был вечер воскресенья, и мне тоже требовался отдых.

Пока я каждые выходные ездила в Сеул, незаметно пролетел месяц и наступило раннее лето. Стоя у окна в гостиной, я рассеянно наблюдала за тем, как салатовая листва на деревьях постепенно приобретает густо-зеленый цвет. Это было первое лето после расставания с ним. Много всего произошло, мне было тяжело переварить последствия развода, но, к собственному удивлению, я чувствовала, что понемногу восстанавливаюсь. Я уже могла снова читать книги и даже опубликовала одну статью. Примерно в то же время я достала телескоп, который хранился в коробке в кладовке, и установила в гостиной. Просто поставив его к окну, я уже почувствовала, что сделала шаг вперед.

Вскоре я впервые за долгое время случайно столкнулась в лифте с бабушкой. От радости я пригласила ее на этот раз в гости к себе, и она согласилась прийти в воскресенье.

Я накрыла стол, купив в супермаркете пульгоги[14] из говядины, кимчи и наполовину готовый хвантхэгук[15], сама же сварила только свежий рис.

— Я это все купила в супермаркете.

— Вот и молодец. Когда живешь одна, покупать еду дешевле, чем готовить. Ты и так занята на работе — откуда время на готовку? Я тоже такая. К тому же покупная еда вкуснее, чем та, что готовлю я.

Бабушка сидела за столом, на ее лице читалась радость. Покончив с едой, мы обе налили в чашки из-под риса воды и с наслаждением выпили. Затем сложили грязную посуду в раковину и налили кофе. Я вышла в гостиную и обнаружила, что бабушка стоит на балконе и любуется почти полной Луной.

— Хотите воспользоваться этим? — спросила я, указывая на телескоп, притулившийся в углу гостиной.

Бабушка кивнула и достала из сумки очки.

— У меня ведь зрение плохое…

— Если смотреть через телескоп, Луна покажется совсем близко. — Я нажала на кнопку питания и настроила телескоп с помощью пульта. — Вот, смотрите.

Бабушка заглянула в окуляр и восхищенно выдохнула.

— Что это…

— Видно?

— Ой… это Луна?

— Да.

— Так близко. — Она вытянула руку вперед, словно пытаясь что-то ухватить. — Божечки!

Разинув рот от удивления, она не могла оторвать глаз от окуляра.

— Сегодня хорошая погода — можно даже Юпитер увидеть. Хотите посмотреть?

Однако бабушка только покачала головой:

— Мне этого хватит. Меня пугает это все.

Оторвавшись от окуляра, она перевела взгляд на меня.

— С этим телескопом нельзя заглянуть далеко. Видны только те светила, что находятся совсем рядом.

— Значит, можно увидеть то, что находится еще дальше них?

— Конечно.

— А докуда?

Я показала бабушке изображения, полученные космическим телескопом «Хаббл» в период с 2003 по 2004 год. Те, что астрономы называют Hubble Ultra Deep Field. Галактики, сияющие оранжевым, фиолетовым, синим и белым светом, казались драгоценными камнями, рассыпанными на черном фоне.

— Так выглядел космос больше миллиарда лет назад.

— Как это так? Хочешь сказать, мы можем увидеть своими глазами такое далекое прошлое?

— Да, все верно.

— Не понимаю, что ты такое говоришь. Как мы можем увидеть то, что было так давно?

— Вот и я о том же. Но это возможно.

Бабушка прожгла меня взглядом.

— Значит, на работе ты занимаешься вот этим?

— Ничего особенного.

— Как это ничего? — Бабушка прикоснулась рукой к телескопу и прошептала: — Если бы моя мама родилась сейчас, она бы тоже могла заниматься чем-то подобным. Ей было интересно всё на свете.

Я кивнула.

Спустя полгода после того, как дядюшка Сэби уехал в Японию, зимой 1942 года, тетушка Сэби родила ребенка. Девочку назвали Хвичжа. Тетушка Сэби мучилась от токсикоза вплоть до самых родов. Растить малышку оказалось непросто. Она постоянно просыпалась и плакала. Девочка родилась крепкой и подвижной, уследить за ней было очень сложно. Тетушка Сэби теряла силы и таяла на глазах. Подметая рис на мельнице с дочерью на спине, она чуть не падала на ходу.

Прабабушка возненавидела Хвичжу. Тетушка Сэби худела день ото дня, а пухлая малышка неуклонно набирала вес, не переставая нещадно истязать несчастную мать. Прабабушка не замечала, чтобы глаза подруги светились от любви к чаду, ей приходилось вскакивать каждый час — откуда в ней могли появиться добрые чувства к кому-либо?

Отношение к прабабушке тоже заметно изменилось. Она больше не улыбалась, когда та пыталась пошутить, и вместо этого злилась по мелочам. Прабабушка делала все ради тетушки Сэби. Целый месяц после рождения ребенка она каждый день варила суп из водорослей и помогала присматривать за Хвичжой, чтобы несчастная могла хоть немного отдохнуть. Она даже стирала грязные пеленки и развешивала сушиться во дворе.

Теперь тетушка Сэби не хвалила готовку прабабушки, как раньше, и не благодарила ее за помощь. Иногда она без причины ударялась в слезы и прогоняла прабабушку в свою комнату. Прабабушке было больно наблюдать за тем, как подруга с каждым днем все больше выбивается из сил. Тетушка Сэби страдала сразу по многим причинам. Спустя пять месяцев после отъезда дядюшка Сэби начал присылать семье деньги, но их не хватало на то, чтобы покрыть все расходы и компенсировать все перенесенные за это время страдания.

Однажды ночью, когда Хвичжа плакала, не умолкая несколько часов кряду, прабабушка пришла в комнату тетушки Сэби. Подруга сидела на полу у стены, закрывая уши руками, по ее щекам градом катились слезы. Ребенок лежал поодаль. Когда прабабушка взяла младенца на руки, Хвичжа несколько раз громко всхлипнула напоследок и успокоилась.

— Я присмотрю за ней, а ты пока прикорни, — мягко, но настойчиво велела прабабушка.

— Не надо, оставь ее. Пускай ревет.

Прабабушка, проигнорировав слова подруги, прижала ребенка к себе и принялась укачивать.

— Ты бы поспала малость, — сказала прабабушка, подойдя ближе, но Сэби резко отпрянула. — Я присмотрю за ней, а ты поспи.

Прабабушка с трудом уложила подругу в постель и одной рукой стала нежно похлопывать по спине.

С наступлением рассвета тьма понемногу рассеялась. Глядя на спящую тетушку Сэби, прабабушка тяжело вздохнула, достала листок бумаги, который взяла на мельнице, и принялась писать письмо. В нем она перечисляла причины, по которым тетушка Сэби должна жить дальше, и к каждой из них прилагалось объяснение. Каждый день прабабушка снова и снова писала ей подобные письма.

К счастью, Хвичже исполнился год и присматривать за ней стало гораздо проще. Она все еще часто ревела во весь голос и устраивала истерики, но теперь хотя бы понимала, что ей говорят, и вела себя гораздо лучше.

Хвичжа обожала мою бабушку, которая была на три года старше, и старалась подражать ей во всем. Прилипнув как репей, она то и дело норовила укусить ее то за палец, то за руку. Поняв, что спасу не будет, бабушка смирилась и начала присматривать за девочкой. Ей самой тогда было лет пять. Уже тогда бабушка старалась угодить взрослым.

— Не помню, когда я впервые услышала о том, что мама — дочь мясника. Сколько себя помню, мне всегда напоминали об этом.

— А вы помните что-нибудь еще из раннего детства?

— Конечно. Я сижу на берегу и смотрю на воду. День выдался погожий, солнечные лучи сверкают, отражаясь от поверхности реки. А мама наблюдает за мной. Мне кажется, большинство не может вспомнить свое раннее детство, а я четко помню даже то время, когда мне было всего три-четыре года.

— Я тоже.

— Правда? Я как-то пыталась поделиться этим, но мне никто не верил — с тех пор я предпочитаю не развивать тему. Но я помню дочь Сэби совсем маленькой. Как она орала до красноты и как в их комнате сладко пахло грудным молоком.

— Взрослые относились к вам плохо? Из-за того, что прабабушка была дочерью мясника?

— По-разному. Кто-то даже не позволял детям играть со мной.

— А прабабушка и прадедушка ничего не делали?

— Я им не говорила, — улыбнулась бабушка, глядя на меня исподлобья.

Я прекрасно понимала, что она имеет в виду. Потому что была точно такой же. Столкнувшись на улице с чем-то неприятным или обидным, я не рассказывала об этом родителям. Прежде чем зайти домой, я умывалась холодной водой, чтобы они не заметили, что я плакала. Почему я так поступала? Думаю, в этом было что-то большее, чем просто нежелание беспокоить родителей. Я не хотела ранить свою гордость, признаваясь родителям, что подвергалась нападкам без всякой причины потому лишь, что у меня не было сил защищаться.

— И все же они, наверное, знали.

— Ну конечно. Мама даже ругалась с соседкой из-за этого.

— А прадедушка?

— Отец говорил, чтобы я не обращала внимания на подобные слова. Что я дочь своего отца и родилась в приличной семье. Что девка рождается от семени мужчины, а значит, принадлежит его роду. Раз я родилась от его семени, то все в порядке.

— Это как-то слишком.

— А ты как думала? Но отец считал, что говорит это ради моего же блага.

Бабушка поделилась, что чувствовала себя в безопасности только с мамой и тетушкой Сэби, и поэтому почти все ее первые воспоминания связаны с мельницей, на которой они работали.

Особенно много теплых воспоминаний у нее осталось о том, как ласково относилась к ней тетушка Сэби. Она вплетала ей в косы ленты и, усадив на колени, чистила уши от серы. От юбки тетушки Сэби, на которую бабушка любила класть голову, исходили запахи всех четырех сезонов. Запах полыни, травы минари, арбуза, сушеного перца, растопленной печи… Бабушка до сих пор помнила чувство спокойствия и умиротворения, которое ощущала, засыпая на коленях тетушки Сэби под теплыми солнечными лучами.

Когда тетушка Сэби брала работу на дом, бабушка крутилась рядом, помогая ей. Тетушка Сэби навешивала шелковые нити на бабушкины руки, чтобы затем намотать их на катушку. Слегка двигая ладонями, бабушка наблюдала, как благодаря аккуратным движениям Сэби нить плавно обматывается вокруг катушки. Иногда они встречались глазами, и тетушка Сэби жизнерадостно улыбалась. Покончив с работой, они играли в игру «веревочка». Бабушка никак не могла насмотреться на разнообразные узоры, которые получались в их руках. За такими играми она не замечала, как летит время.

После рождения первого ребенка прабабушка больше не смогла забеременеть. Бабушка сказала, что, скорее всего, это случилось из-за того, что первые роды оказались слишком тяжелыми. Прадедушка так и не смог избавиться от угрызений совести из-за того, что пошел против воли родителей. Он считал, что Господь не дает ему других детей, потому что он согрешил. В те времена для мужчины не считалось предосудительным завести ребенка на стороне, если у жены не получалось родить сына. Но прадед так поступать не стал. Он боялся осуждения и непонимания дядюшки Сэби. Тот, несомненно, перестал бы считать его достойным человеком после такого поступка.

— Дядюшка Сэби часто писал вам?

— Он отправлял деньги вместе с открыткой каждый месяц. Тетушка Сэби, мама и папа передавали открытку из рук в руки и перечитывали по нескольку раз. Хотя там всегда было написано примерно одно и то же: «У меня все хорошо, скучаю по вам».

Прошло какое-то время, и дядюшка Сэби стал присылать семье достаточно денег для нормальной жизни. Обещанные два года пролетели, а он так и не вернулся. В открытках он писал, что сейчас возвращаться будет невыгодно, и просил подождать еще немного. Так наступил 1945 год.

Если бы дядюшка Сэби вернулся, как и собирался, в 1944 году, многое пошло бы иначе. Но шестого августа 1945 года он находился в Хиросиме.

Услышав, что в тот день на Хиросиму сбросили атомную бомбу, подруги крепко вцепились друг в друга и завыли в голос. Тетушка Сэби несколько дней подряд не спала и не брала в рот ни крошки. Прабабушке оставалось только сходить с ума из-за того, что она ничем не может помочь. Однако даже тогда этих женщин не покидала странная надежда. Удивительная, похожая на сон вера в то, что дядюшка Сэби выжил. Потому что таковы любящие сердца. Они до самого конца надеются, что дорогие люди живы и вернутся домой в целости и невредимости.

Прабабушка сбила все ноги в попытках узнать новости о дядюшке Сэби, но никто ничего не слышал о нем. Пока однажды вечером, в октябре того мучительного года он внезапно не объявился на пороге дома.

Человек, стоявший во дворе, выглядел ужасно, но это совершенно точно был дядюшка Сэби. У его жены, которая в этот момент вышла из дома, держа за руку дочь, при виде этого зрелища подкосились ноги, и она бессильно опустилась на землю.

— Дядюшка Сэби, это вы! — Первой к нему кинулась прабабушка. — Это ведь вы, точны вы! Да что же это творится!

Продолжая засыпать его вопросами, прабабушка без конца утирала слезы. Его образ надолго врезался в память бабушки. Добравшись из самой Японии, дядюшка выглядел грязным и ужасно измученным. Подбежав к сидящей в растерянности жене, он крепко прижал ее к себе и стал что-то шептать на ухо. Хвичжа рванула к бабушке и спряталась за ее спиной. Она испугалась, когда страшный незнакомый мужчина вдруг накинулся на ее мать с объятиями.

— Поначалу я тоже ужасно боялась дядюшку Сэби. Он понимал это и старался не заговаривать со мной первое время.

Бабушка призналась, что в тот день в первый и последний раз видела плачущего отца. Человек, который не выказал никакой реакции, услышав о том, что связь с дядюшкой Сэби пропала, не смог сдержать эмоций, когда друг вернулся домой живым. Отец рыдал во весь голос, крепко обнимая дядюшку Сэби.

— Если отец и любил кого-то, кроме своих родителей, то это был дядюшка Сэби.

— А вас? Разве вас он не любил?

— Любил ли меня мой отец? — Бабушка задумчиво уставилась на меня, открыв рот. — Давно это все было. Да, возможно, он и…

С этими словами она едва заметно покачала головой.

Тем вечером мы с бабушкой смотрели на Юпитер. На его размытые светлые и темные полосы. Бабушка восторгалась, словно ребенок, и долго не могла оторваться от телескопа.

Бабушка ушла, а я взяла телефон и долго разглядывала фотографию тетушки Сэби. Что она чувствовала, когда ее муж вернулся после того, как она ждала его два месяца, не в силах ни спать, ни есть? Как будто снова родилась? Будто получила в подарок вторую жизнь? Была счастлива до ужаса? Беспокоилась, что все это окажется сном?

В ту ночь мне приснился бывший муж. Во сне я забыла о том, какую боль он мне причинил, и просто была счастлива оттого, что мы снова встретились. Я держалась за его большую ладонь и обнимала его. Мне было спокойно и радостно. Проснувшись, я никак не могла понять, как мне мог присниться такой сон. Ведь это значит, что какая-то часть меня все еще скучает о том времени, что мы провели вместе; томится по той близости, которую я испытывала только с ним; помнит то ощущение спокойствия и уюта рядом с ним. Повторяя себе, что это нормально, я расплакалась, но быстро пришла в себя и встала с кровати.

Будь я на месте тетушки Сэби, я бы так же рыдала по своему мужу и была бы настолько же счастлива, когда он вернулся. Вот такую любовь отверг мой бывший муж. И если я потеряла обманщика, то он лишился искренней любви. Я не хотела соревноваться в том, кто потерял больше, но, по крайней мере, в этой битве проигравшей точно была не я.

6

Из Сеула приехала Чиу. Мы пообедали целым набором блюд из тофу в ресторанчике на набережной и отправились на прогулку вокруг озера. Это было обычное июньское воскресенье с жаркими лучами солнца и приятным ветерком. Мимо проносились люди на велосипедах. Мы медленно шли по прогулочной дорожке, лениво обмениваясь бессмысленными шутками.

— Как на работе? — поинтересовалась Чиу.

— Привыкаю, но вроде все нормально.

— А мама как?

— Отдыхает дома. Я же рассказывала тебе про тетю Мёнхи? Она часто навещает ее, а я приезжаю по выходным. Восстановление после операции идет хорошо…

— Ты отлично со всем справилась. Ты ведь и сама это знаешь?

— А как же, — ответила я и опустила голову.

— Я так переживала, когда ты сказала, что переезжаешь в Хвирён. И когда вдобавок услышала о твоей маме… Но ты посмотри, ты все это выдержала.

Я молчала.

— Ты постоянно твердишь: «Все нормально»… Можешь просто сказать: «Не переживай за меня», чтобы я прекратила волноваться?

Мы молча шли вдоль озера. Было слышно, как в лесу неподалеку шелестит на ветру листва.

С Чиу мы познакомились в университете в научном кружке по астрономии. Во время учебы мы были лучшими подругами, но после выпуска каждая пошла своим путем, а после моего замужества встречаться стало еще сложнее. Тем не менее мы иногда созванивались и виделись, а после моего развода Чиу помогла мне больше, чем кто бы то ни было.

«Ты достойна того, чтобы тебя любили, — сказала мне Чиу, когда в одну из встреч я не могла выдавить из себя ни слова и только молча плакала. — Впредь я буду любить тебя еще сильнее. Теперь ты будешь жить, зная, каково это, когда тебя любят».

Благодаря Чиу я узнала, что так же, как люди могут возненавидеть тебя без причины, они могут и любить тебя безо всяких на то причин.

— А чем вы занимаетесь, когда видитесь с бабушкой? — спросила Чиу.

— Просто разговариваем о том о сем.

— И о чем же? Вы ведь не виделись больше двадцати лет?

Я достала телефон и показала Чиу фотографию прабабушки и тетушки Сэби.

— Она похожа на тебя. — Чиу с интересом указала пальцем на прабабушку.

— Удивительно, правда? Это моя прабабушка. Мама моей бабушки.

Чиу не могла оторвать глаз от снимка.

— Когда мы встречаемся, она рассказывает мне о прошлом. Странно, но от ее историй я чувствую, как мое сердце тянется к этим людям. А я ведь не видела их ни разу в жизни.

Я немного рассказала Чиу о прабабушке. На моменте возвращения дядюшки Сэби из Хиросимы она заметила:

— Я тоже слышала, что в то время в Хиросиме было много корейцев. Дальняя родственница моей мамы вернулась оттуда, она рано скончалась… А что случилось дальше с этим дядюшкой Сэби?

— Бабушка рассказала только до того момента, как он вернулся в Корею. Потом мы с ней в телескоп смотрели на Юпитер.

— Ого, ты достала телескоп?

— Ага.

Во взгляде Чиу читалась гордость.

В отличие от меня, которая до развода никогда не жила одна, Чиу давным-давно отказалась от мыслей о замужестве и наслаждалась жизнью в одиночестве. А я даже представить себе не могла жизнь без семьи. Хотя теперь, поняв на собственном опыте, что такое брак, я решила, что ничто больше не заставит меня снова выйти замуж.

Однако мое воображение простиралось только в недалекое будущее. Я не могла представить себе, что будет со мной, когда я состарюсь в одиночестве, когда все члены моей семьи покинут этот мир. Мне становилось тоскливо на душе, потому что я и подумать не могла, каково это — не иметь близкого человека рядом и какой бы там ни было, но семьи.

Помню тот день, когда я рыдала, зарывшись носом в футболку, которая все еще хранила его запах. Я тосковала по его маленьким привычкам, казавшимся милыми только мне; по его слегка гнусавому голосу и задорному смеху; по его широкой спине и массивным лодыжкам; по его почти детскому выражению лица, когда, собираясь куда-нибудь, он спрашивал у меня: «Ну, как я выгляжу?»; по теплу его тела, которого я могла коснуться, просто протянув руку во сне.

В тот день, когда мы оба пришли в суд оформить развод по обоюдному согласию, сидя напротив него в комнате ожидания, я хотела прикоснуться к нему. Хотела положить руку ему на грудь и сказать: «Я прощаю тебя, давай вернемся домой, давай просто забудем весь этот кошмар». Как было бы легко и спокойно, если бы я приняла его назад. Но, прокручивая это все в своей голове, я ни разу не взглянула на него. Потому что знала, что для меня это единственный способ выжить.

Я подумала о бабушке, которая столько лет прожила одна. Она посещала клуб для пенсионеров, работала на поле и проводила время с подругами. Чувствует ли она себя одиноко? На кого ей положиться? Что она чувствует, рассказывая мне истории о своем прошлом? Прогуливаясь вокруг озера с Чиу, я вдруг задумалась обо всем этом.

— Мы так долго были вместе, а в итоге оказалось, что это ничего не значит, — сказала я.

Чиу молча слушала меня.

— Конец всегда один и тот же. И мы с тобой тоже расстанемся. Когда-нибудь.

— Наверное.

— Не наверное, а точно.

— И тебе от этого грустно?

— Мне становится невыносимо, когда я думаю, что впредь вся моя жизнь — это череда расставаний.

— Это естественно, что сейчас ты так думаешь. Но, Чиён, ты же и сама понимаешь, что пройдет время и все изменится.

— Не уверена.

— Дай мне знать, если я окажусь права, — сказала Чиу. С таким видом, будто была уверена, что когда-нибудь я непременно передумаю.

Мы с Чиу объехали на машине весь Хвирён. Закупились на рынке морепродуктов и повалялись на Черепашьем пляже, расстелив коврик из серебристой фольги. Небо над головой казалось невероятно синим, и, лежа рядом с Чиу, я впервые за долгое время ощутила на душе краткий, но глубокий покой.

Вернувшись ко мне, мы заварили рамён и добавили в него королевские креветки, которые купили на рынке. День стал длиннее, и на улице было еще светло, хотя уже был седьмой час. Сидя в гостиной, мы наблюдали за тем, как небо медленно меняет свой цвет из голубого в нежно-молочный, розовый и оранжевый, а затем в глубокий индиго.

— Я помню, какой ты была, когда мы только познакомились. Ты в курсе, какой ты раньше была забавной? — сказала Чиу, делая глоток пива из банки.

— Я?

— Ты была такая смешная. Спрашивала обо всем. Все время удивлялась: «Почему? Как так?»

— Да, точно. Мне говорили, что я докучаю всех своими расспросами, так что я перестала так делать.

— Ты интересовалась всем на свете и постоянно смеялась.

— Зато ты, Чиу, ни капельки не изменилась. Ты и раньше всегда подбадривала меня. Умела хорошо выражать свои мысли. Я завидовала тебе. У меня так не получалось.

— Я не со всеми такая.

«Спасибо тебе за то, что ты моя подруга». Я не смогла произнести эти слова вслух. Чиу переночевала у меня и, поднявшись на рассвете, уехала в Сеул на первом поезде.

По пути домой с вокзала меня внезапно охватила тревога. Мне стало страшно, что в глазах Чиу я выгляжу как полнейшая неудачница. Заметно исхудавшая, с выпавшими волосами, постоянно повторяющая, что у нее все нормально.

В тот период я часто смотрела на фотографию прабабушки и тетушки Сэби. Глядя на лица двух женщин, слегка улыбающихся в камеру, я думала о том, что хотела бы встретиться с ними вживую. О чем бы мы говорили с прабабушкой, если бы нам довелось увидеться тогда? Поскольку ее интересовало все на свете, она могла бы спросить меня об атмосфере и небесных светилах. Я бы рассказала ей все, что знаю, и расспросила бы ее о детстве.

Уже давненько я ее не видела. Я нередко встречала ее около дома — везущую за собой тележку или сидящую с другими старушками на лавочке перед клубом для пенсионеров, — но вот уже несколько недель бабушка не попадалась мне на глаза. Меня охватило беспокойство, и я позвонила ей.

— Ребро треснуло, — ответила она будничным тоном.

— Как так вышло?

— Поскользнулась в ванной, ничего особенного.

— Ходить можете?

— Могу понемногу, но придется пока посидеть дома. Ничего страшного, скоро пройдет.

«Я не хочу с тобой об этом говорить», — сказала мне однажды бабушка. Она не хотела становиться старушкой, которая жалуется внучке на свои болячки. Я вспомнила, какое у нее было выражение лица, когда она смотрела на Луну и Юпитер, прижавшись одним глазком к окуляру телескопа. Бабушка не хотела становиться источником беспокойства и жалости, не хотела, чтобы за ней ухаживали и считали обузой. Она хотела просто рассказывать мне интересные истории, совсем как в детстве, смешить меня и быть хорошей собеседницей. Я сказала, что скоро зайду ее навестить, и бабушка охотно согласилась, добавив, что в таком случае будет ждать меня в пятницу после работы.

Бабушка выглядела лучше, чем я ожидала. Она ходила медленно, мелкими шажками, но все оказалось не так страшно, как я думала.

— Будешь цитрусовый чай?

— Где банка? Я налью, поберегите силы.

— Вон там…

Я вскипятила чайник и положила концентрированную смесь цитрона в чашки.

Бабушка, тихо наблюдавшая за моими действиями, произнесла:

— Уже почти все прошло. Думала, ты испугаешься, если скажу про трещину, — вот и не стала говорить.

— Знаю.

Она медленно поковыляла к дивану. Я налила кипяток в чашку, неспешно помешала напиток ложкой и протянула ей.

— Вам не больно говорить?

— Поначалу было больно… но сейчас уже все нормально, почти прошло.

— Вам надо постелить что-то на полу в ванной.

— Ох, Инён, соседка с нижнего этажа, уже настелила мне там чего-то.

Беседуя с бабушкой, я вдруг вспомнила о странной тревоге, которая посещала меня, пока мы не виделись.

— Вы часто общаетесь с подругами?

— А то! Если я умру, это ведь им придется меня отсюда выносить.

Бабушка подняла чашку к лицу и принялась дуть на горячий чай. Я тоже сделала глоток и снова посмотрела на нее. Она выглядела худее, чем несколько недель назад.

— Вы хорошо питаетесь?

— Эй, Чиён!

— Что?

— Ты сюда волонтерить пришла? Помогать немощной старухе? Переживаешь, что я слишком старая, не могу еды себе приготовить? — с этими словами бабушка громко засмеялась, но тут же нахмурилась. Похоже, от боли.

Мы молчали. Не отводя взгляд от сушеной зелени на балконе, я решилась спросить:

— Бабушка.

— Что?

— Почему вы не подошли ко мне сразу, вы ведь сразу меня узнали?

Она молча уставилась на меня. На ее лице было написано, что ей есть что сказать, но для нас обеих будет лучше, если она промолчит. Мне казалось, я вижу в ее глазах отражение самой себя несколько месяцев назад, когда я только приехала в Хвирён и бродила по городу словно тень, пряча заплаканные глаза за солнечными очками.

— Мне было весело, в прошлом, — с трудом произнесла она. — Ты, наверное, уже не помнишь, но, когда тебе было десять, ты приезжала ко мне в гости на несколько дней. Мы даже на пляж вместе ходили.

— Конечно помню. Не знаю почему, но мне кажется, я тогда много смеялась. Вы мне нравились.

Сказав это, я вдруг поняла, что уже очень давно не признавалась никому в симпатии.

— Я думала, что никогда больше тебя не увижу, — сказала она. — Думала, ты забыла меня навсегда.

— Бабушка!

— Ты ничего не могла поделать, я знаю. Все потому, что у нас с Мисон разладилось все. Иногда я злилась на нее за то, что не могла повидать тебя. Да, я испытывала к ней именно такие чувства.

— Это естественно, — ответила я. — Но у мамы тоже есть свои причины.

— Ты права.

Бабушка взглянула на меня с улыбкой.

— Я часто думаю о том, что вы мне рассказывали.

— Правда?

— И о дядюшке Сэби.

— Я до сих пор помню его, как сейчас. — Бабушка опустила взгляд на чашку. — Я больше ни у кого не видела такой длинной шеи. Он смеялся как ребенок, и в уголках его глаз появлялись глубокие морщины. Помню, как он ходил всегда с прямой спиной, несмотря на высокий рост.

В тот день, когда дядюшка Сэби вернулся из Хиросимы, он упал в кровать и, даже не помывшись, проспал как убитый до следующего вечера. Проснувшись, накинулся на еду. Прабабушка испугалась, что он так подавится, и принялась журить его, но дядюшка запихивал в рот еду, будто и не слышал ее укоров.

Когда прабабушка спросила, что произошло, он не дал ей вразумительного ответа. Не добившись ничего даже после нескольких попыток, прабабушка поняла, что говорить о случившемся он не намерен, и прекратила допросы. В дальнейшем, кто бы ни спрашивал у дядюшки Сэби о произошедшем, он просто улыбался и избегал ответа. Еще он перестал ходить в церковь, которую раньше посещал каждое воскресенье. Несколько раз у них в доме появлялись прихожане и предлагали помолиться за него, но он отказывался. Он молчал, но скрыть то, что он получил тяжелую травму, у него не получалось. Это было понятно даже бабушке, которой на тот момент было не больше семи.

Вскоре он устроился на работу в продуктовый магазин. Один из клиентов прадедушки, которому он доставлял продукты, услышал историю дядюшки Сэби и предложил ему работу. Он высоко оценил выносливость, смелость и чувство ответственности человека, который рискнул отправиться в Японию в такое страшное время. Бабушка хорошо помнила, как все радовались новой работе дядюшки Сэби.

Однажды она возвращалась домой со школы, соседские дети в очередной раз стали дразнить ее дочерью мясника. Она стояла на углу улицы и плакала, как вдруг заметила дядюшку Сэби. От растерянности она принялась растирать по лицу слезы, но дядюшка невозмутимо предложил пойти домой вместе. Шагая на расстоянии вытянутой руки, он рассказывал ей, какой милой и любимой всеми она была, когда только родилась, какая смелая и любящая у нее мама.

Дядюшка Сэби поведал ей, что раньше было принято делить людей на благородных и презренных в зависимости от того, кем были их родители. А потом пришли японцы, и для них все корейцы, будь то дворяне или простолюдины, стали считаться презренными.

— Люди такое любят, — пробормотал дядюшка Сэби с печальным выражением лица. — Вот ты, Ёнок, думаешь, корейцы презреннее, чем японцы?

Бабушка помотала головой, и дядюшка сказал, что настоящая презренность — это когда человек делит людей таким образом.

— Ёнок, ты ведь у нас такая живенькая, и кушаешь хорошо, и смеешься громко, и мяч пинать умеешь, и бегаешь вон как быстро. Еще и с Хвичжой дружишь. И рассказываешь интересно.

— А вы, дядюшка, высокий, и шея у вас длинная. Еще вы смеетесь все время и кушаете тоже хорошо.

— Приятно слышать.

— Это еще не всё. Когда вы тут, матушка с батюшкой тоже смеются, и тетушка Сэби, и Хвичжа — все. Без вас было не так. Вы как солнышко. Я как солнышко увижу, сразу про вас вспоминаю.

— Ты погляди. А ты у нас никак поэтессой будешь.

За беседой с дядюшкой Сэби бабушка быстро забыла о том, что случилось с ней в школе. На душе стало спокойно. Прадедушка ругался, если бабушка слишком громко смеялась или играла в мяч, но дядюшка Сэби всегда относился к ней по-доброму. Он частенько приносил ей из магазина, где работал, сладости и тайком угощал ее, а когда она делилась своими историями, слушал с интересом и просил рассказать еще. Рядом с мужем тетушка Сэби постепенно набрала вес и стала выглядеть здоровее, на ее лице все чаще играла улыбка.

Бабушку немного беспокоило то, что у дядюшки Сэби часто краснеет и шелушится кожа на шее. Его постоянно преследовал кашель, хотя и не настолько сильный, чтобы мешать работе.

Однажды, ближе к концу весны, к ним во двор прибежал щенок. Это был тощий кобелек с рыжей шерстью и небольшой примесью черного на хвосте. Прабабушка назвала его Веснушкой. Он бегал за ней хвостом, засыпал, уткнувшись мордой в башмаки, которые она оставляла на каменном крыльце, а когда она выходила на улицу, весело подпрыгивая, бежал рядом. Прабабушка притворно возмущалась, пытаясь прогнать щенка, но вскоре сдавалась и, присев на корточки, долго гладила его по голове. Если прабабушки долго не было дома, Веснушка ждал ее на околице и, завидев издалека, радостно несся навстречу. «За что ты меня так любишь?» — удивлялась прабабушка, гладя пса по загривку, и на ее лице проступала легкая печаль. Ее голос, когда она ругала Веснушку и просила не приставать к ней, звучал мягко и тепло. Прабабушке было непривычно видеть такую искреннюю любовь хоть от кого-то.

Так пролетело три года. Это время запомнилось бабушке полным радости. Дядюшка Сэби часто болел, но никто не считал это серьезной проблемой. Ведь он каждый раз поднимался и шел на работу.

Однажды, когда дядюшке Сэби было плохо дольше обычного, прабабушка отвела его в самую известную больницу в Кэсоне. Врач западной медицины поставил ему диагноз: последняя стадия туберкулеза. Сделать уже было ничего нельзя — слишком сильно были повреждены легкие. Врач посоветовал ему просто отправиться на отдых в какое-нибудь тихое местечко. Прабабушка сообщила врачу, что дядюшка начал болеть после возвращения из Японии. Рассказала, что он был в Хиросиме, когда на город скинули атомную бомбу.

Врач поинтересовался, были ли у него тогда внешние повреждения, и, получив отрицательный ответ, сказал, что в медицине пока не существует способа выяснить, имеется ли связь между его состоянием и тем событием.

— А почему его кожа так выглядит? — спросила прабабушка, но врач и на это лишь покачал головой.

Впервые лучевую болезнь в Корее диагностировали только после Корейской войны. Но даже не зная причины, не зная, что такое «облучение», взрослые все равно верили, что именно произошедшее в Японии повлияло на здоровье дядюшки Сэби. Его болезнь отличалась от обычного туберкулеза. Кожа слезала, отовсюду сочились гной и сукровица, объяснить это обычным туберкулезом не получалось.

В тот день, когда дядюшка Сэби вернулся из больницы, взрослые сказали, что им нужно поговорить, и выгнали детей во двор. Играя с Хвичжой и Веснушкой, бабушка нутром чувствовала, что происходит что-то плохое. Взрослые говорили шепотом и совсем не смеялись. Вскоре до улицы донеслись сдавленные рыдания тетушки Сэби. Бабушка стала прыгать и смеяться еще сильнее. Уже тогда она умела притворяться, что ничего не происходит.

— Супругам Сэби ничего не оставалось, как вернуться на родину, — сказала бабушка, сжимая в руке чашку и спокойно глядя мне в глаза.

Хвичжа устроила истерику, заявив, что не хочет уезжать. Она рыдала, хватала бабушку за руку, кричала, что ни за что не расстанется с ней, и крепко прижимала к себе Веснушку. Бабушка тоже не хотела расставаться с Хвичжой. И тем более с тетушкой Сэби. Она сотни раз спрашивала у нее: «Вам точно нужно уехать?» Тетушка Сэби выдавливала улыбку и со слезами на глазах отвечала: «Да».

— Ёнок, ты должна учиться. Если кто-то скажет, что девкам учеба ни к чему, ты просто улыбайся, но стой на своем. Учись. Учись, чтобы жить. Твоя матушка… Приглядывай за ней. Она плохо питается, а ты смотри, чтобы она так не делала.

— Не беспокойтесь, тетушка.

— Я буду писать, поняла?

— Поняла.

— Не забывай нас. Не забудешь меня, Ёнок?

Бабушка лишь кивнула, не в силах ответить, и тетушка Сэби сжала ее в объятиях.

— Наша умница Ёнок. Ты не плакала, даже когда была совсем малышкой, как же тебе было тяжко все время скрывать свои чувства, как же одиноко! Тетушка все знает. Ты для меня все равно что родная доченька. Сегодня уж поплачь вволю, выплесни все наружу.

— Тетушка, когда же мы свидимся теперь? Как я буду жить без вас? Тетушка, тетушка!

Все вместе они отправились на вокзал. День был настолько холодным, что заледенели ресницы. На платформе прабабушка вручила тетушке Сэби сваренные дома яйца и запеченный батат.

И прабабушка, и тетушка Сэби выглядели спокойными. Даже Хвичжа перестала упрямиться, осознав, что ничего уже не поделать. Семья Сэби погрузилась на поезд. Тетушка Сэби села у окна и махала провожающим рукой, но, как только поезд тронулся, тут же спрятала лицо в ладонях. Бабушка хотела напоследок еще раз увидеть ее лицо и долго кричала: «Тетушка, тетушка», но та так и не обернулась. Вернувшись домой, прабабушка, которая все это время выглядела безучастной, слегла больной на несколько дней.

Я не могла даже представить себе, что чувствовала прабабушка после расставания с тетушкой Сэби. Что происходило на душе у человека, который был вынужден расстаться со своей первой и единственной подругой, с той, кто принимал и любил ее такой, какая она есть?

— Может, было бы лучше, если бы они вообще не встретились?

— В смысле?

— Могу представить, как больно им было расставаться. Если бы они не встретились вообще, то им не пришлось бы проходить через такое. Если бы они жили, не зная друг друга.

— Ты правда так думаешь?

Я промолчала и сделала глоток чая. Я и сама не знала, что думаю на самом деле.

— Наверное, печальный конец и вправду может навести на подобные мысли, — сказала бабушка, глядя на меня с ласковой улыбкой. — Тетушка Сэби была маминой болью. Но еще она была ее гордостью. Этот отъезд сбил маму с ног, но само существование подруги, пусть и далеко, каждый раз придавало ей сил снова подняться. Вспоминая о тетушке Сэби, мама нередко повторяла: «Как же она любила меня, как дорожила мной!» Эта судьбоносная встреча принесла маме много страданий, но, вспоминая о ней, она улыбалась. Как будто уносилась мыслями в другой мир. Если бы они не встретились, маме не пришлось бы испытать такую боль, но для нее…

— Значит, если бы можно было выбирать, она все равно бы выбрала жизнь, в которой было место для тетушки Сэби.

— Да, в этом была вся моя мама.

Бабушка посмотрела на меня с улыбкой, в которой читалась жалость ко мне. Чай совсем остыл. Я прошла на кухню, долила в чашки горячей воды и протянула одну бабушке.

— Бабушка!

— М-м?

— Помните, вы показывали мне коробку с письмами? Вы еще сказали, что любили их читать, но теперь не можете.

— Да. И что?

— Я почитаю их вам. Мне тоже интересно, какие письма получала моя прабабушка.

— Не стоит тебе так утруждаться.

— Если честно, я поверить не могла. Никогда в жизни не видела таких старых писем.

Бабушка ненадолго задумалась, прежде чем ответить:

— Мне-то только в радость. Но ты не слишком усердствуй. Я буду благодарна, если прочтешь хотя бы одно-два.

— Можно принести их прямо сейчас?

— Конечно.

Я пошла в кладовку и достала из шкафа коробку. Открыв крышку, я обнаружила конверты, аккуратно разложенные в несколько вертикальных рядов. Они лежали так плотно, что было невозможно понять, где какое письмо.

Бабушка заглянула в коробку и вытащила три пожелтевших от времени конверта.

— Это самые первые письма.

— Вы можете определить это просто по конвертам?

— Я раньше мучилась от бессонницы. И постоянно читала эти письма, и однажды, когда мне совсем не спалось, до самого рассвета раскладывала их по порядку. Вот отсюда начинаются самые первые.

Бабушка встряхнула один конверт, и на ладонь ей выпали выцветшие от времени листы.

— Я будто в музее. Как вы умудрились сохранить их?

— Сама не знаю. В войну столько всего пришлось пережить — и как они не потерялись?

Бабушка протянула мне листы.

— Можешь разобрать?

Я кивнула. Все слова были записаны хангылем[16], в убористом почерке чувствовалась сила. Было заметно, что тот, кто писал письмо, старался вычерчивать буквы разборчиво, следуя правилам чистописания. Местами попадались выцветшие желтые пятна, но почерк был крупным и четким, поэтому читать его оказалось легко.

— Пойдем в спальню.

Бабушка сказала, что хочет прилечь, и мы отправились в ее спальню. Она улеглась на толстый матрац и жестом подала мне знак приступать.

Я начала читать письмо.

Бабушка слушала меня, лежа на спине и глядя в потолок. Иногда она поворачивала голову ко мне и сцепляла руки вместе. Я читала письмо, наблюдая за ней боковым зрением. У меня было странное ощущение от того, что я в принципе держу в руках письмо, написанное шестьдесят семь лет назад, но еще больше я поражалась тому, что сквозь эти строки как наяву слышался голос тетушки Сэби. Как будто она проникла внутрь меня, чтобы поведать свою историю. Еще я чувствовала внутри себя прабабушку, которой предназначалось это письмо. Я словно своими глазами видела, как прабабушка восклицает, глядя в ночное небо: «Глянь, это же чудо какое-то!» Я аккуратно сложила письмо и убрала его обратно в конверт.

— Прочитать вам еще одно?

— Нет, ты и так устала. Ты так стараешься ради меня, а я тут лежу…

— Мне самой интересно почитать еще.

Я открыла второй конверт. Буквы были более размытые, чем в первом письме, а бумага сохранилась хуже, поэтому мне пришлось поднести лист поближе к глазам.

Мой голос так сильно дрожал, что мне несколько раз приходилось останавливаться.

— Нелегкое чтение, да, — сказала бабушка.

Я молчала.

— Ощущения совсем другие. Слушать твой голос… Не то что я читаю себе сама.

Бабушка закрыла глаза и глубоко вздохнула.

— Так, значит, после расставания в Кэсоне вы так и не увиделись с дядюшкой Сэби?

— В тот день на вокзале я видела его в последний раз. Он улыбнулся мне. До сих пор помню ту рассеянную улыбку. Когда он скончался, никому не удалось поехать в Сэби.

— Даже прабабушке?

— Отец тоже не смог поехать, уж не знаю почему. Отец с матерью были не из тех, кто показывает свои слезы. Насколько я помню, в моем присутствии они никогда не плакали. Отец выглядел рассерженным, а мама работала как сумасшедшая. В такой атмосфере я не могла даже заговорить о дядюшке Сэби. Поэтому мне было одиноко. Я сидела одна под забором и шептала: «Дядюшка, как вы там? Дядюшка, дядюшка». Мне ведь уже почти восемьдесят, много людей пришлось проводить в последний путь. Но я никак не могу забыть смерть дядюшки Сэби — может, потому, что я тогда впервые столкнулась с ней. Мне казалось, он так близко, в моем сердце он был совсем рядом. До сих пор не верится, что он ушел навсегда, что я больше не смогу дотянуться до него. — В конце этой длинной тирады бабушка резко нахмурилась. Похоже, ее опять пронзила боль. — Так странно рассказывать тебе об этом… С тех пор как он покинул нас, прошло столько времени, что теперь я вспоминаю о нем с улыбкой.

Бабушка улыбнулась и посмотрела на меня. Я встретила ее взгляд, а затем достала очередное письмо и снова приступила к чтению.

Некоторое время мы просто молчали, окунувшись с головой в рассказ тетушки Сэби. Я вложила письмо обратно в конверт, затем в коробку и закрыла крышку.

— Вам пора отдыхать.

— Задержала я тебя сегодня, — сказала бабушка, бросив взгляд на настенные часы.

— Все равно мне дома нечего делать.

— Пристала к молодой девушке, заставляю письма мне читать.

— Все в порядке. Я потом еще вам почитаю.

— Ну спасибо тебе, — с этими словами бабушка слегка коснулась моей ладони.

Не прошло и пары минут, как ее дыхание выровнялось и она заснула. Я осторожно сняла ее руку со своей, взяла чашки и отнесла их на кухню. Вымыв посуду, я снова зашла в спальню и, стоя в тишине, рассматривала лицо бабушки. Она спала на спине, повернув голову влево и слегка приоткрыв рот. На ее лбу проступили морщины, и казалось, что ей снится что-то плохое. Я подумала о том, что где-то на этом лице все еще остается отпечаток двенадцатилетней Ёнок, которой пришлось похоронить свою тоску по дядюшке Сэби, не говоря никому ни слова, в одиночку плача у забора. Я достала сложенное в углу одеяло, укрыла бабушку, беззвучно вышла в подъезд и закрыла за собой дверь.

Мы блуждаем по темному океану в круглой голубой лодке, зная, что большинство из нас покинет этот мир, не дожив и до ста лет. Куда мы отправляемся потом? Иногда меня посещают такие мысли. По сравнению с возрастом Вселенной или даже возрастом Земли, что куда короче, разве наша жизнь не слишком мимолетна? Я не понимала, почему столь короткая жизнь временами кажется такой длинной и полной боли. Я ведь могла быть дубом или диким гусем, так почему мне суждено было родиться именно человеком?

Намерение лишить жизни стольких людей с помощью атомной бомбы и сила, что воплотила это намерение в жизнь, — все это исходило от людей. Я тоже такой же человек, как они. Я долго думала о страданиях, что приносит человек, сотворенный из звездной пыли, и о том, каким образом сложились пылинки звезд, чтобы появился человеческий род. Прикасаясь к своему телу, я думала о том, что когда-то, возможно, тоже была звездой или осколком во вспышке сверхновой. Все воспринималось с неожиданной новизной.

7

Приехав на выходные в Сеул, я с мамой отправилась на прогулку к Горе с маяком, располагавшейся неподалеку от ее дома. Люди называли ее так, потому что на вершине стоял сигнальный маяк, но на самом деле это была не гора, а небольшой холм, высотой метров сто пятьдесят. Мама сказала, что с тех пор, как к ней стали возвращаться силы, она гуляет там по тропинке и иногда даже доходит до вершины. Холм был маленьким, но сплошь усажен деревьями, в воздухе пахло зеленью, и казалось, что мы в настоящих горах.

Медленно шагая, мама широко размахивала руками. Это показалось мне милым, я рассмеялась и принялась повторять за ней. Она нарочно замахала руками еще сильнее и тоже расхохоталась, словно иронизируя сама над собой. Июльское солнце жарило так сильно, что пот лился ручьем даже без лишних движений. То ли от жары, то ли от радости прогулки я расслабилась и впервые за долгое время общалась с мамой безо всякого напряжения. Мне хотелось показать ей, что вопреки ее ожиданиям у меня все идет хорошо.

— Вы часто видитесь с тетей Мёнхи?

— Ну да. Мёнхи живет по шестой ветке метро, ей удобно приезжать ко мне. Мы вместе ходим обедать.

— А когда она уезжает в Мексику? — осторожно поинтересовалась я.

— Скоро. Кстати, я как раз хотела сказать тебе… — Мама отвернулась, избегая моего взгляда. — Я собираюсь поехать вместе с ней, в гости.

Я удивилась. Потому что даже подумать не могла, что она может решиться на такое. Мама никогда не говорила о том, чего хочет сама. Видеть ее такой, как сегодня, было необычно, но приятно.

— Переживаю, чем твой отец будет питаться… Хотя перед домом как раз недавно открыли магазинчик с домашними закусками, я наказала ему покупать еду там.

— А он что?

— Говорит, я совсем сбрендила, — сказала мама и громко рассмеялась. — Ну да, я сбрендила. Собралась куда-то вместо того, чтобы мужу еду готовить. В какую-то Мексику.

Мама снова засмеялась, а потом продолжила спокойным тоном:

— Мёнхи и раньше звала меня в Мексику, но я почему-то думала, что это невозможно. Помнишь? Когда мне сделали операцию в первый раз, я велела тебе пойти домой и приготовить отцу поесть. Настолько я была не в своем уме. Но теперь, снова встретив Мёнхи, я больше не хочу упускать…

— Что упускать?

— Жизнь.

Человек, который ни разу в жизни никуда не ездил, даже с друзьями в поездку с ночевкой, не был за границей, за исключением одной совместной поездки с мужем в Японию, стоял передо мной и заявлял, что не хочет упускать жизнь.

— Мёнхи недавно напомнила мне кое-что. Я рассказывала ей, когда мы еще работали на почте, что хочу посмотреть мир, поездить везде. Но я вышла замуж, а дальше ты сама знаешь… — Мама подошла к лавочке и присела. — Это ненадолго. Я пробуду там всего месяц. Отдохну в гостях у Мёнхи.

Мама умоляюще посмотрела на меня, как подросток, отпрашивающийся у родителей в первое в жизни путешествие с рюкзаком за плечами.

— Мам, живи как тебе хочется. Только будь осторожна. Главное, чтобы ты была в безопасности. Это единственное, что меня волнует. И не беспокойся о папиной еде.

— Хорошо, спасибо тебе.

Она выдохнула с облегчением. Как будто не решилась бы поехать без моего разрешения. Она сказала, что, несмотря на возражения отца, уже забронировала себе билеты в Мексику. На мое замечание о том, что я и не подозревала, что у нее есть и такая сторона, она ответила, что и сама не знала о ней до сих пор.

— Да это прямо революция, — пошутила я, и мама захохотала, хлопая в ладоши.

Воспользовавшись благоприятной атмосферой, я поделилась с ней, что уже несколько раз виделась с бабушкой. Что приглашала ее к себе домой, мы вместе ужинали, а бабушка рассказывала мне о прошлом. Мама выслушала меня, закусив губу, и кивнула в конце:

— Я иногда думала о том, что, несмотря на наши с ней разногласия, было неправильно не давать тебе видеться с бабушкой.

— Ты не думаешь, что не приглашать ее на мою свадьбу было уж слишком?

— Ты так считаешь?.. — Мама поднялась со скамейки и посмотрела на меня сверху вниз. — Это так странно. Человек, который причинил тебе столько боли, для другого может быть хорошим.

Я смотрела на маму, пытаясь понять, что она чувствует. Она говорила тихо, безо всяких эмоций в голосе, но при этом казалась слегка рассерженной и недовольной тем, что ей вообще приходится обсуждать это. Повернувшись ко мне спиной, мама побрела дальше в гору. Я поспешила догнать ее.

— И все же я рада. Что у тебя там есть человек, которому ты можешь довериться, — сказала мама.

— На работе коллеги тоже хорошие.

— Правда?

— Честно.

— Как бы ты там насовсем не осталась.

— Я сама знаю, что лучше для меня, мам.

Оставив меня без ответа, она молча зашагала дальше с каменным лицом.

— Ты не можешь хотя бы раз просто довериться мне? Это так сложно?

Мама остановилась, повернулась и посмотрела на меня с усталым выражением лица.

— Ты могла бы жить намного лучше, чем сейчас. Ты ведь такая умная, такая яркая — мне иногда даже не верилось, что ты моя дочь.

— Тебе настолько не нравится то, как я живу сейчас? — спросила я со слезами в голосе, и она растерялась:

— Я ведь не это имела в виду. Просто я желаю для тебя лучшей жизни.

— Мам, для меня это потолок. Знаешь, сколько в этом мире людей умнее меня? Я не такая уж особенная. Даже моя работа сейчас намного выше моих способностей, мне повезло.

— Я же не только о работе говорю.

— Хватит, мам.

— Ладно, — коротко бросила мама и прибавила скорости. Она тоже понимала, что, если мы продолжим этот разговор, ничего хорошего не выйдет.

Всю мою жизнь мама возлагала на меня надежды и разочаровывалась во мне. По ее мнению, такая умная и образованная женщина, как я, просто обязана была жить жизнью, о которой она сама и мечтать не смела. Когда я решила выйти замуж за парня из бедной семьи, без гроша за душой, мама сначала сильно расстроилась, но потом быстро передумала, удовлетворившись тем фактом, что я в принципе выхожу замуж и буду иметь нормальную семью. Мама окружила зятя заботой. Она ожидала, что мы с ним обустроим семейную жизнь и будем выглядеть приличной парой в глазах общества.

Я не смогла оправдать даже этих скромных надежд. И заставила ее совершенно разочароваться во мне. Я понимала, что вместо того, чтобы пытаться заслужить мамино одобрение и каждый раз чувствовать себя уязвленной, мне стоит удовлетвориться тем, что я получаю признание на работе и поддержку от друзей. Однако сердце отказывалось принимать то, что я понимала умом. Ребенок — это не сувенир, который мать может выставить на свою витрину, кричала я про себя, но мое сердце все еще болело, потому что я знала: мамино желание не ограничивается только тем, чтобы хвастаться мной перед знакомыми. В нем таится что-то еще.

Мы молча брели вверх, пока не достигли вершины холма. На смотровой площадке мы остановились, чтобы полюбоваться открывавшимся с нее видом.

— Как много зданий! — заметила я.

— Ну это же Сеул. Посмотри туда, Чиён. — Мама показала на горы, которые открывались нашему взгляду. — Это Намсан. А вон там слева — Кванаксан.

— Точно?

— Конечно точно.

Мы поднимались медленно, но мама все равно до сих пор не могла отдышаться.

— Мам, тебе надо усерднее заниматься спортом. Раз уж ты собралась в Мексику.

— Буду заниматься ходьбой до отъезда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мама посмотрела на меня со смущенной улыбкой. Глядя на нее, я подумала, что не чувствую с ней прежней близости. В ее взгляде, направленном на меня, тоже читалась дистанция. В наших отношениях больше не существовало психологических поединков, как раньше, когда мы по нескольку дней подряд соревновались друг с дружкой в презрительном молчании. Мы больше не позволяли разгораться крупному пожару: вместо этого, бросив в собеседницу лишь малую искру, мы тут же чувствовали смущение. Это означало, что наши отношения больше нельзя было назвать близкими. В глазах обеих читался страх того, что случайно нанесенная рана может стать поворотным моментом, после которого уже ничего будет не вернуть. Мы больше не могли ругаться до победного конца. Из боязни, что этот конец действительно наступит. Спускаясь с холма, мы обменивались ничего не значащими фразами.

Спустя несколько дней по пути с работы я заметила на противоположной стороне дороги бабушку, толкающую перед собой тележку в сиреневую клетку. Я развернула машину и притормозила.

— Вам разве можно уже выходить? Садитесь в машину. — Я вышла из автомобиля и погрузила тележку на заднее сиденье. — Куда вы идете?

— Никуда не иду, — ответила бабушка с шаловливой улыбкой.

— Но вы же шли.

— Это я спортом занималась. Упражнялась ходить. Врач сказал, что я слишком засиделась дома и скоро совсем без мышц останусь, велел ходить. А ты куда едешь?

— Я ехала с работы и развернулась, чтобы вас подвезти.

— Ужинала?

— А вы?

— Еще нет.

— Не хотите поесть онсими[22]? Я знаю одно местечко рядом с автовокзалом.

Бабушка кивнула.

С началом пляжного сезона в центре Хвирёна стало довольно оживленно. Перед ресторанами, известными вкусной едой, нередко можно было заметить длинные очереди. Это зрелище очень отличалось от облика городка зимой. Дорога до ресторанчика тоже оказалась более людной, чем обычно.

— Как вы себя чувствуете? — поинтересовалась я после того, как мы с бабушкой уселись друг напротив друга за столик и заказали клецки с кунжутом.

— А, ты про ребро? Уже почти зажило, — отмахнулась бабушка, разливая по стаканам воду. — В прошлый раз я заснула и даже не слышала, как ты ушла… Нынче только голову к подушке поднесу — сразу засыпаю.

Мы не стали обсуждать письма, которые читали в прошлый раз. Бабушка в очередной раз извинилась, что заставила меня так утруждаться, а я почувствовала обиду на нее. Если бы наши отношения были как у настоящих бабушки с внучкой, она бы не стала каждый раз так церемониться и извиняться.

Мы ели почти в полном молчании. Водрузив картофельную клецку на ложку, бабушка несколько раз усердно дула на нее, прежде чем отправить в рот, и это живо напомнило мне маму. Та тоже не любила есть горячую еду, и на то, чтобы съесть миску лапши с бульоном, у нее всегда уходило много времени — она ждала, пока та остынет.

Я выпила чай сучжонгва[23], который подавали на десерт, и поднялась, чтобы рассчитаться, но бабушка остановила меня, велев не тратиться на нее, и заплатила сама.

— Заплатишь в следующий раз, — сказала она.

После ужина на улице все еще было светло, и небо было окрашено в синие тона. Я усадила бабушку на пассажирское сиденье и поехала в сторону пляжа. Я чувствовала усталость, но мне не хотелось упускать такой прекрасный летний вечер.

Напротив пляжа рядами выстроились ресторанчики с морепродуктами, которые от берега отделяли широкая автомобильная дорога и просторный тротуар. Я достала с заднего сиденья тележку и подала бабушке. Она оперлась обеими руками на ручку и медленно двинулась вперед. На пляже весело болтали туристы, кто-то запускал в небо фейерверки. На уличных столиках перед ресторанами веселые компании наслаждались алкоголем. В воздухе явно ощущался запах лета.

— Кстати, о той фотографии. Прабабушка и тетушка Сэби выглядят на ней лет на тридцать. Значит, они еще раз встретились после той разлуки?

— А, то фото. Оно было сделано уже после войны.

— Тетушка Сэби вернулась в Кэсон?

Бабушка с улыбкой укорила меня:

— Как, по-твоему, они оказались бы в Кэсоне после войны? Тогда мы с тобой сейчас были бы в Северной Корее.

— Тогда…

— Они были в Хвирёне, — ответила бабушка и опять хитро улыбнулась.

— Здесь?

— Ну да. Это фото было сделано в Хвирёне после войны.

Я достала телефон и снова вгляделась в снимок.

— Посмотри туда.

Бабушка указывала пальцем на белого воздушного змея в форме ромба, с двумя длинными хвостами, который развевался высоко в небе над морем. Мы замедлили шаг и остановились полюбоваться им. Слух ласкал шум прибрежных волн.

— Бабушка!

— Да?

— Как прабабушка оказалась в Хвирёне?

— Как тебе сказать… — задумчиво протянула она и замолчала.

Только спустя пару минут она, словно колеблясь, нерешительно продолжила.

В то утро шел дождь. Откуда-то издалека доносился грохот. Вскоре появились солдаты, марширующие ровными шеренгами. Грохот не умолкал и со временем становился все ближе. Ночью раздался такой шум, будто разверзлись небеса. Бабушка сказала, что только позднее поняла, что это был звук низко летающих истребителей.

Как-то раз она играла на улице, когда мимо нее со связанными руками среди прочих протащили хозяина мельницы, где работал прадедушка. Она до сих пор не могла забыть, как на одно мгновение встретилась с ним глазами. Мгновение, когда человек, который всегда казался ей непобедимым, посмотрел на нее обреченным взглядом пленника.

На следующий день хозяина мельницы расстреляли на стадионе школы, в которую ходила бабушка. Все жители округи, включая детей, должны были прийти на этот стадион — доказать, что не являются политическими преступниками. Прабабушка и прадедушка тоже были в этой толпе. Вместе с Ёнок, своей двенадцатилетней дочерью.

Бабушка сказала, что так и не поняла, зачем детей тоже заставляли смотреть на это зрелище. Ей пришлось бессильно наблюдать за тем, как солдаты пускали по несколько пуль в каждого человека. Кричать или плакать было нельзя, поэтому она просто стояла, застыв как дерево, и притворялась, что ничего не чувствует. День был жаркий, но ей было зябко из-за проступившего холодного пота. Бабушка сжимала кулаки, пока на ладонях не проступила кровь, мечтая лишь о том, чтобы все это скорее закончилось, чтобы они убили жертв с одного выстрела, чтобы им не пришлось долго мучиться. Она изо всех сил пыталась держать себя в руках.

Только когда закончилась казнь всех десятерых преступников, людям было позволено покинуть стадион. По дороге домой прабабушка просто молча смотрела перед собой. Даже двенадцатилетней девочке в тот момент было ясно, что демонстрация эмоций может быть опасной. Страшась взглядов окружающих, она тоже старалась вести себя как ни в чем не бывало. Даже вернувшись домой и закрыв за собой дверь, прабабушка то и дело повторяла: «Надо держать себя в руках, мы выживем, только если будем держать себя в руках».

Бабушка сказала, что в тот день умерли не только те десять человек. Умерла и прежняя Ёнок, а та Ёнок, что родилась после того события, стала совершенно жалким человеком. До самой смерти ее родителей бабушка ни разу не заговаривала с ними о том дне. Но каждый из них был надломлен по-своему. Внешне сильнее всех изменилась прабабушка. Даже после окончания войны она не могла заснуть без снотворного. Она стала мнительной и терзалась от мыслей о том, что в любой момент кто-то легко может расправиться и с ней. Никто не мог заставить ее думать обратное.

— Я впервые рассказываю кому-то об этом. Раньше я отнекивалась, говорила, что позабыла все, потому что это было слишком тяжело. Забудешь тут, как же! С возрастом воспоминания становятся только ярче. Разве такое забудешь?

Бабушка призналась, что война глубоко изъела ее сердце червоточиной.

— Червоточиной?

— Да. Я превратилась в жалкого, отвратительного человека… И по отношению к твоей матери тоже.

Бабушка тихо всхлипнула. Я удивилась такому проявлению чувств, но сделала вид, что ничего не заметила, и просто тихо шла рядом с ней.

Она сказала, что некоторые сцены из прошлого до сих пор живо стоят перед ее глазами. Она ясно помнила, как родители тихо шептались о том, что надо бежать на Юг, а издалека доносился гул бомбардировок.

Однажды посреди ночи бабушка вдруг услышала, как кто-то зовет ее по имени. Судя по задорному лаю Веснушки, это был кто-то знакомый. Пока прадедушка поднимался с постели и вопрошал в темноту: «Кто там?», прабабушка уже торопливо распахнула двери и тут же воскликнула: «Сэби!» Был уже конец осени, и в комнату резко хлынул прохладный воздух. На пороге стояли тетушка Сэби и Хвичжа.

— Батюшка Ёнок, вы уж простите, что мы так ворвались посреди ночи, — с этими словами тетушка Сэби пропустила Хвичжу внутрь и вошла следом за ней. Прабабушка зажгла керосиновую лампу. Слабый свет озарил застывшие лица ночных гостей. Тетушка Сэби держала в руках огромный узел, у Хвичжи тоже были с собой вещи. Раньше прадедушка и прабабушка накинулись бы на визитеров с радостными объятиями, но теперь они смотрели на них с обеспокоенными лицами.

— Матушка Хвичжи, что случилось? — наконец спросил прадедушка.

— Батюшка Ёнок, позволите нам остаться у вас на пару дней? Мы идем в Тэгу. Там живет моя тетя по отцовской линии…

— Можете оставаться сколько хотите, но в чем же дело? Вы так внезапно… Хотя бы расскажите, что произошло.

— Мы не принесем вам вреда. Только пару дней…

Тетушка Сэби застыла в нерешительности, и вместо нее встряла Хвичжа:

— В Сэби был переполох, дядю утащили в горы…

— Хвичжа! — тетушка Сэби резко оборвала дочь.

Она молчала, но потом все же рассказала о случившемся. Ее брата поймали по пути на поле, утащили в горы и расстреляли. Тетушка Сэби несколько раз подчеркнула, что ее брат не был связан ни с какой идеологией.

Услышав новости, свекровь приказала тетушке Сэби убираться из ее дома. Причина была проста: она не хотела, чтобы семью заподозрили в связях с политическим преступником. Если бы Хвичжа родилась мальчиком, разговор был бы другим, но к внучке свекровь не питала никаких чувств. Когда невестке велели немедленно забрать ребенка и больше никогда не возвращаться, тетушка Сэби тут же собрала вещи и покинула тот дом.

— Мы только на пару дней, мы не принесем вам вреда.

— Хорошо, но только на пару дней. Вам надо поспешить в Тэгу.

— Спасибо, батюшка Ёнок! Спасибо! — рассыпалась в благодарностях тетушка Сэби, но бабушка с грустью наблюдала за ее растерянным лицом.

Прадедушка, который вначале сказал, что они могут оставаться сколько угодно, услышав о произошедшем в Сэби, заявил, что они могут пробыть только пару дней. Повел бы он себя так же, если бы дядюшка Сэби был еще жив? Бабушка заметила, как сильно это задело тетушку Сэби.

— А ты, Хвичжа, больше никому не рассказывай о том, что случилось с твоим дядей. Нигде и никогда. Это ради вашего же блага. Поняла? Ёнок, ты тоже смотри мне, никому ни слова.

— Поняла, дядюшка, — ответила Хвичжа и спрятала лицо на груди матери.

— Вот и хорошо. Вы, стало быть, устали от дальней дороги. Отдыхайте, — сказал прадедушка и улегся спать.

Только теперь прабабушка и тетушка Сэби смогли наконец выказать всю радость от воссоединения. Хвичжа тут же принялась обнимать подругу.

На следующий день прабабушка и тетушка Сэби поднялись рано, еще до восхода солнца. Сидя на постели, тетушка Сэби шепотом рассказывала прабабушке о том, что произошло с ней в родной деревне.

Когда свекровь велела ей убираться из дома, старшая невестка в слезах принялась удерживать ее, но тетушка Сэби спокойно отправилась собирать вещи. Она вышла из дома не оглядываясь, но вдруг услышала, как сзади что-то разбилось. Это Хвичжа кинула камнем в керамический чан для хранения соевой пасты. Свекровь больше всего на свете дорожила своими бочками с пастой из цельных бобов. В нос ударил терпкий густой запах.

— Эта мерзавка совсем ума лишилась! — завопила свекровь и ударила девочку по голове.

Она и раньше несколько раз поднимала на внучку руку, но тетушка Сэби боялась вставать на защиту дочери. Однако, увидев, как свекровь бьет девятилетнего ребенка, которого только что выставила из дома в самый разгар войны, тетушка Сэби не выдержала.

— Уберите от нее руки! Она ведь больше не ваша внучка, или не так? Даже звери знают, что нельзя бить по голове!

— Что ты сказала?

— Вы всё еще считаете себя человеком после такого? Это низко!

С этими словами тетушка Сэби плюнула на землю к ногам свекрови, схватила дочь за руку и ринулась прочь.

У прабабушки болело сердце от рассказа тетушки Сэби. Даже потеряв родного брата, та изо всех сил старалась держать себя в руках, и, похоже, ей ни разу не удалось оплакать его кончину. А теперь она одна, без мужа, с маленькой дочерью направлялась в совершенно незнакомое ей место. Прабабушка хотела бы предложить ей остаться у них, но прадедушка беспокоился, что история с тетушкой Сэби может плохо сказаться и на их семье.

— Береги себя, Сэби. Я так за тебя переживаю…

В глазах прабабушки стояли слезы. Она больше не доверяла людям. Представляя, с чем придется столкнуться тетушке Сэби с дочерью на пути в Тэгу, она не могла отыскать в себе ни проблеска оптимизма.

— Ну чего ты плачешь… — Тетушка Сэби успокаивающе постучала прабабушку по спине. — Я же не умерла. Вот она я, тут.

— Я думала, что, когда мы увидимся снова, будет одна только радость. Думала, мы будем рассказывать друг другу о том, что с нами случилось за это время, и спрашивать: «Правда? Да ты что?» Думала, мы будем смеяться вместе, как раньше.

— Посмотри на себя, ты, оказывается, и плакать умеешь, Самчхон. Ты же вечно меня дразнила плаксой, а теперь кто из нас плакса?

— Я бы и не плакала, если б не ты.

Прабабушка утерла слезы рукавом и взглянула на подругу. Поступила бы она так на ее месте? Она не могла за это поручиться. Прабабушка не была уверена, что осмелилась бы покинуть дом и пуститься в опасную дальнюю дорогу с девятилетней дочерью.

— Разве нет другого пути? — взмолилась она, но тетушка Сэби лишь покачала головой.

— Говорят, от Кэсона до Сеула четыре дня пешком. Сначала пойдем в Сеул…

— Как твоя свекровь могла так поступить? Разве ж это по-людски…

— Нам пришлось бы уйти, даже если бы она нас не выгнала. Нынче людей хватают и убивают по любому поводу — как тут выживешь?

Тетушка Сэби приложила ладонь ко лбу и посмотрела на прабабушку.

— Самчхон.

— М?

— Мой брат… он ничего не знал.

— Знаю.

— Идеология или что там — он даже слов-то таких не знал.

— Да знаю я.

— Правда.

— Сэби, я все понимаю.

Тетушка Сэби повторила одно и то же еще несколько раз. Бабушка следила за ней с тревогой.

Хвичжа рассказала бабушке, что тетя в Тэгу, к которой они направляются, очень богата и живет в огромном доме. Она сказала, что в Тэгу тепло даже зимой и они с мамой прекрасно заживут там, ни разу не заскучав по Северу.

— Только по тебе буду скучать, онни[24].

Хвичжа принялась вспоминать о временах, когда они вместе жили в Кэсоне. «А помнишь? Помнишь?» — без конца спрашивала она, пытаясь проверить, помнит ли бабушка столько же, сколько она. Некоторые вещи бабушка уже забыла, но все равно отвечала, что помнит, чтобы не расстроить Хвичжу. Конечно, она и сама помнила немало. Например, о том, как прабабушка приносила с мельницы тток инчжольми[25] и делила их поровну между двумя девочками, как однажды бабушка упала на холме перед школой и сильно поранила лодыжку, как дядюшка Сэби прыгал через скакалку вместе с Хвичжой, как они вместе дули на опавшие лепестки магнолии, как играли в камешки и, поругавшись, не разговаривали потом несколько дней.

Воспоминания Хвичжи были на удивление подробными и многочисленными. Она бесконечно говорила о прошлом, как человек, томимый необъяснимой жаждой. Немного спустя бабушка спросила ее о том, как она поживала в Сэби.

— Ничего особенного. Ходила в школу, потом помогала по хозяйству.

И на этом всё. Хвичжа не поведала о Сэби ничего больше и тут же вернулась к обсуждению их прошлой жизни в Кэсоне. Двенадцатилетняя бабушка не понимала, почему она так себя ведет. О самых мелких и незначительных деталях их жизни в Кэсоне Хвичжа говорила так, будто это было что-то чрезвычайно важное, придавая им особый смысл. Пока бабушке наконец не надоело.

— Хвичжа, может, поговорим о чем-нибудь другом?

С лица девочки пропала улыбка.

— Так ты все забыла, онни.

— Нет, я все помню. Просто ты слишком много про это говоришь.

— Тебе это не нравится, да?

— Не то чтобы не нравится, просто хочу поговорить о другом.

— О чем? О том, что было в Сэби? Что мы бежим на Юг? Нечего мне про это сказать.

Глядя на Хвичжу, которая, сидя на корточках, камнем рисовала на земле узоры, бабушка осознала, что не сумела понять чувства подруги.

— Хвичжа, а помнишь, ты тайком наелась жареной кукурузы, а дядюшка тебя подловил?

— Ага! Я так наелась, что потом пукала весь день! — тут же откликнулась Хвичжа с радостной улыбкой.

Глядя на ее смеющееся лицо, бабушка не могла не вспомнить о дядюшке Сэби.

— Я помню, как дядюшка догонял тебя и дразнил. Обзывал тебя пукающим призраком.

— Точно! Мы тогда так смеялись, прямо до слез.

— Это точно.

Девочки посмотрели друг на друга и расхохотались.

— Когда это все закончится, давай жить вместе. Ты, я, тетушка Самчхон, моя мама и Веснушка.

— Давай.

— Я замуж не пойду, буду с тобой жить, онни. Я тебя больше всех люблю.

— Глупости.

Бабушка с улыбкой погладила Хвичжу по коротким волосам. Ей было девять, но она выглядела младше своего возраста, а двенадцатилетняя Ёнок, наоборот, была выше своих ровесников, поэтому их разница в возрасте казалась больше. Бабушка относилась к девочке как к любимой младшей сестренке, а та в ответ тянулась к ней всем сердцем и во всем полагалась на старшую подругу. Однако Хвичже и тетушке Сэби нельзя было задерживаться у них надолго. Через четыре дня они собрались в путь. На улице едва занимался рассвет.

Прабабушка вручила тетушке Сэби деньги, которые откладывала на черный день. Она щедро отсыпала ей риса и ячменя, положила немного кукурузы. Подруга не смогла даже сделать вид, что отказывается из вежливости, и покорно приняла все, что ей дали.

— Если вам тоже придется бежать на Юг, вам есть куда идти? — спросила тетушка Сэби. Она и без того знала, что у прабабушки нет родственников, которые могли бы ей помочь.

— У отца Ёнок дядя живет в Сеуле.

— Я оставлю тебе адрес моей тети. Если вдруг некуда будет податься, приезжай к нам.

Тетушка Сэби написала на клочке бумаги адрес в Тэгу и протянула его прабабушке.

— Будьте осторожны, Сэби, Хвичжа, — с трудом выдавила прабабушка, ее душили рыдания.

— Хвичжа, мы обязательно увидимся, когда все это закончится. Тетушка Сэби, мы еще увидимся!

— Ну конечно, конечно. Будьте здоровы, еще увидимся.

Тетушка Сэби водрузила узел с вещами на голову и ушла, ни разу не обернувшись, несмотря на то что дочка, которую она держала за руку, без конца оглядывалась. Прабабушка махала вслед подруге и кричала: «Увидимся! Еще увидимся!» — и только когда та скрылась из виду, бессильно опустилась на землю. Она сидела повесив голову и не шевелилась. Не зная, что делать, бабушка нарезáла круги вокруг матери. Веснушка, который выбежал на улицу вслед за тетушкой Сэби, вернулся только спустя несколько часов и, уткнувшись носом в прабабушкину ладонь, жалостливо уставился на нее снизу вверх.

— Иногда мне кажется, что это все мне приснилось. Неужели я и правда жила в Кэсоне? Неужели действительно сидела во дворе и смотрела, как уходят тетушка Сэби с Хвичжой? — Бабушка устало посмотрела на меня. — Не знаю, почему мне так тяжело рассказывать об этом. Ведь столько лет прошло.

— Поедем домой?

— Постой, хочу полюбоваться на море еще немного.

Бабушка оставила тележку у входа на пляж и, осторожно ступив на песок, маленькими шажками направилась к морю. Ее слегка покачивало, когда ноги зарывались в песок, но она все равно дошла до кромки воды.

— Вы ноги намочите!

Бабушка отступила назад, убегая от волны, и засмеялась.

— Посидим тут немного?

Мы уселись на холодный песок, задрав головы. На небе ярко светил полумесяц. Рядом с ним в высоте развевался белый воздушный змей с длинными хвостами.

Бабушка сказала, что, если бы та Хвичжа сейчас была здесь, она бы без конца спрашивала у нее: «Помнишь? Помнишь?» — и вспоминала бы тот день, когда они запускали воздушного змея вместе с дядюшкой Сэби. У нее перед глазами так и стояла картина: они все вместе делают воздушного змея, а потом поднимаются на холм, и дядюшка бежит впереди всех, подставив лицо навстречу ветру. Хвичжа вспоминала бы о том, как сильно они смеялись в тот день, как долго бегали на улице, пока их лица окончательно не замерзли от зимнего ветра. И тогда бабушка ответила бы ей: «Конечно, я тоже все помню» — и посмеялась вместе с ней.

Я подумала, что Хвичжа с помощью ветра памяти возносила в своем сердце те воспоминания, которые не хотела забывать, словно запуская воздушного змея в далекие небеса. Хотя жить с таким ветром в сердце, похоже, было не так уж радостно.

Мы не собирались задерживаться, но в итоге долго просидели в полном молчании на пляже, любуясь на море, луну и белого воздушного змея.

Издалека доносились веселый гомон и смех людей.