Светлая ночь

8

Спустя месяц после решения бросить принимать антидепрессанты без консультации с врачом я снова вернулась в клинику за лекарствами. В последнее время я думала, что мне понемногу становится лучше, но состояние резко ухудшилось. По вечерам у меня внезапно пересыхало в горле и учащался пульс. Усталость никак не проходила, и снова стало трудно засыпать.

Друзья говорили, что единственный способ отомстить бывшему мужу — просто счастливо жить дальше и не оглядываться назад. И я старалась. Старалась не оглядываться назад, не обращать внимания, не чувствовать ярости и грусти, забыть, сосредоточиться на настоящем, быть в порядке. И какое-то время мне казалось, что у меня получается. Поэтому я сначала снизила дозу антидепрессантов, а затем и вовсе перестала их принимать. Хотела показать всем, что мне действительно стало лучше.

Раньше я верила, что время лечит. Или просто хотела верить, что весной буду чувствовать себя лучше, чем зимой, а летом лучше, чем весной. Но меня одолела тревога. Я беспокоилась, потому что мое состояние не улучшалось так быстро, как я ожидала. Я была одержима мыслями о том, что должна стать лучше, чем была до развода, должна стать счастливее. Тем временем заботливые голоса, утверждавшие, что я должна жить счастливо, чтобы отомстить ему, должна радоваться хотя бы и напоказ, превращались из ласково похлопывающей по спине ладони в кнут, которым меня безжалостно хлестали по спине.

В болоте боли время не было линейным. Я постоянно оступалась, делала шаг назад и проваливалась в знакомую дыру. Мной владел смешанный с тревогой страх, что мне уже никогда не выбраться из этого состояния. Почему я не могу стать такой сильной, как мне хотелось? Я ведь стараюсь изо всех сил, так почему лучше не становится? Однажды ночью, в очередной раз не в силах уснуть, вся в слезах от накативших мыслей, я решила посмотреть в лицо своей слабости.

Я всегда считала, что терпеливость — это мое преимущество. Ведь благодаря терпению мне удалось достичь большего, чем позволяли мои способности. Почему я так старалась терпеть, даже когда чувствовала, что это ломает меня? Может, чтобы доказать, что я существую? Когда это началось? С каких пор моя жизнь стала рутиной, где нет места наслаждению, бесконечным спискам дел, которые нужно выполнить? В какой момент жизнь превратилась в игру на выживание, где нужно решать сложные и скучные задачи, наваленные горой до самого потолка, делать работу над ошибками, сдавать экзамены и получать баллы, чтобы перейти на следующий уровень? Я не умела жить, не доказывая право на свое существование, думала, что без своих достижений не значу ничего. Это вгоняло меня в отчаяние и заставляло выкладываться на всю катушку, почти за пределами возможного. Людям, чья жизнь имеет смысл и ценность просто благодаря самому факту их существования, нет необходимости что-то доказывать. Но это с самого начала было не про меня…

Наша научная группа занималась сбором данных об астероидах в Солнечной системе. Всего нас было трое, включая меня, начальница отдела была старше меня на десять лет и когда-то училась в том же университете, что и я, у моего научного руководителя. Поэтому она приблизительно знала, что со мной произошло и почему я развелась, но в моем присутствии старалась не подавать вида.

В первый день сезона дождей мы вдвоем задержались допоздна, и мне пришлось подвезти ее до дома, потому что ее старый автомобиль утром сломался посреди дороги и его отбуксировали в ремонт. Я села на водительское место, стараясь не показывать усталости. Несколько минут мы провели в молчании. В тишине я чувствовала, что она мысленно подбирает слова.

— Как тебе у нас работается?

— Никаких сложностей, все так хорошо ко мне относятся.

Снова повисла тишина.

— Сколько тебе было, когда ты поступила в магистратуру?

— Двадцать два. У меня день рождения в начале года.

— Я отлично помню тебя в том возрасте, а уже десять лет прошло. На встрече подопечных у нашего научного руководителя ты рассказывала, почему выбрала эту специальность, и твои глаза горели энтузиазмом. Я тогда страшно уставала от всего. Мне было столько же, сколько тебе сейчас. В то время мне все казалось скучным и бессмысленным, поэтому в памяти отложилось, как юная студентка воодушевленно рассказывала, почему решила учиться дальше.

— Это я? Так рассказывала?

— Да, Чиён, именно вы.

Разговор снова прервался. Слушая, как капли дождя барабанят по крыше машины, я вдруг захотела сказать вслух: «Вы ведь другое имели в виду? Вам жаль, что девушка, которая раньше была такой веселой и полной надежд, теперь еле справляется со своей работой и живет скучной и бессмысленной жизнью?»

— Мне запомнились ваши слова в тот вечер. Вы сказали, что для вас это занятие как глоток свежего воздуха. Что, изучая астрономию, вы ощущаете свободу и спокойствие.

Мне лучше, чем кому бы то ни было, известно, что я чувствовала тогда. Сам факт того, что за пределами Земли существует бесконечный мир, который человеку не дано объять, примирял меня с осознанием собственной ограниченности. По сравнению со Вселенной я была всего лишь каплей росы на траве или крошечным насекомым, чья жизнь мимолетна, как одно мгновение. Я помню, что при мысли об этом груз моего существования, всегда давивший на мои плечи, словно становился легче. Я знала, что звезды на ночном небе, связанные в узоры созвездий, на самом деле совершенно одиноки, а сгустившиеся в одну точку объекты в расширяющейся Вселенной стремительно удаляются друг от друга, и этот факт словно объяснял ту печаль, которую я носила в себе с самого детства. Однако моя бесхитростная любовь к космосу поблекла после поступления в аспирантуру, и на ее место пришли желания земных масштабов. То, что казалось мне глотком воздуха в схватке за существование, стало просто моей работой, и на осознание того, что мои возможности ограничены, не ушло много времени.

— Почему вы выбрали астрономию?

— В детстве посмотрела в кинотеатре «Инопланетянина».

Я растерялась, не зная, как ответить на неловкую шутку, но начальница продолжила:

— Главный герой E. T. ведь добрый малый. Он лечит людей своим светящимся пальцем, становится для них другом. Мы с мамой пошли в кинотеатр на этот фильм, и вот в одной из сцен E. T. посмотрел прямо на меня. Не в камеру, не на всех зрителей, а именно на меня, сидящую в первом ряду. Как будто бы знал, что это я там сижу. Я до сих пор помню этот момент. Я так рыдала, когда в финале он отправился на свою планету, что маме было стыдно за меня. С тех пор у меня появилась привычка смотреть на небо по ночам. В детстве у меня не было друзей. Но, глядя в небо, я думала, что где-то там живет мой друг.

Высадив начальницу, по пути домой я представила себе ее в детстве. Девочка, смотрящая в ночное небо. Всегда безукоризненно вежливая, правильно подбирающая слова, никогда не нарушающая личные границы, сегодня она показала мне свою слабость. Меня немного удивило, что это принесло мне утешение. Уже улегшись в постель, я подумала, что, возможно, таким способом она и вправду пыталась утешить меня.

Мама присылала мне фотографии из путешествия с тетей Мёнхи по Мексике. На снимках она дегустировала текилу на кактусовой ферме, загорала на пляже, играла в мяч на широком поле и наслаждалась разными блюдами. На ее коже лежал красивый загар, а на лице не было ни капли макияжа. И это у моей мамы, которая считала, что женщинам в возрасте непозволительно ходить без макияжа, и тщательно красилась даже для похода в ближайший супермаркет. Я отправляла ей в ответ веселые и непринужденные сообщения. Интересно, что бы она сказала, если бы узнала, что я снова начала ходить к психотерапевту? Что бы это ни было, это бы явно обидело меня.

В субботу после обеда мне позвонила бабушка. Я проснулась поздно и, залив кипятком удон, собиралась выпить таблетки. Бабушка спросила, не хочу ли я пойти вместе с ней в ее старый дом, если у меня есть время. У меня совершенно не было сил, и я собиралась просто валяться весь день, но от ее предложения в душе что-то дрогнуло. Мне стало любопытно, что я почувствую, снова оказавшись в том доме.

Иногда мне снился бабушкин старый дом. Бетонные стены, выкрашенные белой краской, под крышей из голубого шифера. На небольшом дворе росли перцы, листья салата и низенькие цветы. Если залезть на каменную ограду, окружавшую дом, под холмом можно было увидеть море. Там пахло травой и мокрой землей.

Мы с бабушкой встретились у входа в наш жилой комплекс и медленно двинулись в путь. Вскоре по правую руку от нас показалось море. Мы остановились и молча уставились на водную гладь.

— У тебя все хорошо?

— Да, — соврала я, прекрасно зная, что бабушку не проведешь.

— Я спрашиваю, потому что ты не выглядишь хорошо.

— Со мной все нормально.

Я и сама заметила, что мой голос прозвучал слишком нервно. Бабушка замолчала.

— Давай присядем здесь, отдохнем немного.

Она села на лавочку на автобусной остановке и исподлобья посмотрела на меня. Я устроилась рядом. От нее пахло смесью чеснока и имбиря. При взгляде на меня она не могла скрыть беспокойства.

— Если бы мы остались в Кэсоне, я бы могла никогда не увидеть моря. Никогда не увидела бы этой красоты, — наконец произнесла она.

— Значит, вы сбежали на Юг во время войны?

— В первую зиму после начала войны… Мы с родителями покинули Кэсон в жгучий мороз.

В тот день дул свирепый ледяной ветер и шел мокрый снег. Бабушка собрала последние вещи и отдала остатки еды Веснушке. Глядя, как пес торопливо грызет полузасохшую кефаль, она не могла выдавить из себя ни слова. Когда семья погрузила на спины узлы и вышла из дома, Веснушка с лаем кинулся следом. Обычно, если пес выбегал за ворота за кем-то из домашних, достаточно было одного слова, чтобы он повернул обратно. Однако в тот день, как бы бабушка ни увещевала его, Веснушка упрямо следовал за ними до большой дороги. Он выл и упрямился, будто понимая, что люди бросают его. Прабабушка опустилась на корточки на развилке большой дороги и принялась гладить пса по голове, приговаривая:

— Веснушка, малыш.

Он улегся, прижавшись пузом к земле, и жалобно смотрел на нее снизу вверх.

— Мы должны расстаться здесь. Больше не иди за нами. Прости меня…

Не успела она договорить, как пес поднялся с земли, обнюхал по очереди каждого из членов семьи и потрусил в сторону дома. Он обернулся всего лишь раз, отбежав уже довольно далеко. Бабушка не смела даже позвать его по имени, боясь, что Веснушка снова последует за ними. Глядя ему вслед, она лишь беззвучно плакала, пока шарф на ее шее не вымок насквозь. С тех пор никто из членов семьи больше не заговаривал о Веснушке. Как будто его никогда не существовало в их жизни. Это просто собака, пыталась убедить себя бабушка, но эта ложь не могла ее утешить.

Семья направлялась в Хехвадон, район Сеула, где жил дядя прадедушки. Они пустились в путь после того, как услышали, что родители прадедушки перебрались туда. Уже в дороге прадедушка узнал, что из Сеула народ тоже бежит на Юг. Царил сплошной хаос. Люди с телегами, запряженными волами, с малыми детьми за спиной, с тюками на головах, старики и дети — разношерстная толпа рекой текла по большим дорогам и тропинкам вдоль рисовых полей. Бабушка сказала, что до сих пор помнит повалившиеся ивы и телеграфные столбы вдоль дороги, лежащие на земле оборванные провода. Когда мимо проносились военные внедорожники, толпу разрезало на две половины. На дороге тут и там лежали гильзы и обломки кирпичей. Часто встречались наполовину сгоревшие или разбомбленные дома. У прабабушки и прадедушки были при себе удостоверения жителей провинции[26], но они все равно нервничали каждый раз, когда проходили мимо блокпостов военной полиции.

Тройка беглецов готовила еду, разводя огонь под жаровней, которую они захватили из дома. После заката солнца они пристраивались на ночлег в крестьянских кухнях, амбарах или, если не хватало места, просто во дворах. Все трое жались друг к дружке под одним ватным одеялом, пытаясь согреться теплом своих тел. Голод, холод и усталость не позволяли уснуть. Сердце уходило в пятки каждый раз, когда мимо низко пролетал военный истребитель. Так, спустя несколько дней они добрались до Сеула.

Это случилось, когда они только пересекли район Купхабаль[27] и шли в сторону ворот Тонниммун[28]. Бабушка внезапно почувствовала, как ее нижнее белье намокло, а тело словно окоченело. Она побежала в туалет и обнаружила, что у нее начались первые месячные. До этого о месячных она слышала всего один раз, когда старшие девочки в школе обсуждали это на перемене, и теперь, не зная, что делать, решила просто терпеть. Только когда холод от промокших панталон пробрал ее до костей, она наконец призналась прабабушке.

В первое мгновение прабабушка растерялась, но затем, достав из сумки чистые панталоны и кусочек ткани, протянула их бабушке и велела менять ткань, когда она станет тяжелой. Спину ломило от боли, живот вздулся. Бабушка отделилась от толпы, спряталась за телеграфным столбом и мучительно извергла содержимое своего желудка.

В ту ночь они нашли себе ночлег в заброшенном амбаре, но не успела бабушка погрузиться в сон, как мать позвала ее:

— Ёнок, иди за мной.

Прабабушка привела дочь к колодцу.

— Это нужно сделать, пока есть вода.

Прабабушка до краев наполнила жестяной ковш и пошла на задний двор. Достав из-за пазухи кровавые тряпки, она велела бабушке полить их водой. Руки заледенели сразу, как только их коснулась холодная вода. Был самый разгар зимы, и бабушка почти не чувствовала рук.

— Матушка, вода совсем ледяная.

— Лей, говорю, чего стоишь.

— Но, матушка…

— Если руки замерзли, надо их полить холодной водой. Если польешь теплой, они и вовсе заледенеют. Лей, кому говорю.

Бабушка залила кусочки ткани, пропитанные кровью, холодной водой. А затем выстирала их, выжала и повесила в неприметном углу двора. Ее руки болели так, будто их рвали ледяными щипцами.

Замерзшие путники прошли мимо района Синчхон и Женского университета Ихва. Спрашивая дорогу у каждого встречного, они наконец добрались до места назначения, но вместо дома родственников нашли лишь обугленные руины, по которым невозможно было даже понять, как это здание выглядело раньше. Молодая женщина, которая шла мимо с жестяным кувшином в руках, приблизилась к ним и сказала:

— Позавчера была сильная бомбежка. Утром выхожу за водой, а дом весь сгорел.

— Там были люди? — дрожащим голосом спросил прадедушка.

— Какие люди, тут и муравьи сто лет как не водились. Домов, где еще остались люди, мало… Эти тоже давно ушли.

С этими словами женщина двинулась дальше по своим делам. Прадедушка нашел длинную хворостину и долго рылся в засыпанных пеплом руинах. Словно пытаясь отыскать в них останки людей. Бабушка тоже бродила по черным как уголь обломкам, поддевая кончиком носка куски разбитой черепицы, и притворялась, что ищет. На улице был зверский холод, но с прадедушки градом лился пот, пока он без устали обыскивал руины. Бабушка замерзла и проголодалась, но прадедушка был настолько погружен в свое занятие, что она не могла сказать ему, что хочет уйти. К тому времени, когда он наконец убедился, что в развалинах дома нет человеческих останков, солнце уже давно зашло. Они нашли пустой дом неподалеку и провели ночь там. Прадедушка еще несколько дней не произносил ни слова.

На следующее утро они снова пустились в дорогу. На этот раз целью был адрес в Тэгу, оставленный тетушкой Сэби. Обмотав обувь соломенными жгутами, они пересекли замерзшую реку Ханган. По льду, подталкивая друг друга, брело бесчисленное множество беженцев.

— Интересно, Сэби добиралась из Сеула пешком или на поезде… — пробормотала прабабушка, глядя на мужа. Однако прадедушка не отвечал, и она будто говорила сама с собой. — Она ведь такая маленькая, да еще и с дитем, как же они… — на этих словах прабабушка замолчала.

Такие фразы иногда слетали с ее языка от беспокойства, но она тут же обрывала себя. Бабушка ловила себя на том, что временами ненавидит своего отца за то, что не остановил тогда тетушку Сэби и Хвичжу. Он не должен был так поступать, не должен был отпускать их.

— И все же хорошо, что ты с нами, батюшка Ёнок, — повторяла прабабушка.

Но бабушке все равно было страшно. Этот страх не проходил, когда они спали в заброшенных сараях, на дворах и задворках или, если повезет, в домах или амбарах. Для женщин было неважно, кого они встречают на своем пути — солдат армии Юга или Севера, американские войска или добровольцев из Китая. Не было смысла различать, к какой из армий относятся солдаты, которые каждую ночь рыскали по жилым кварталам, насилуя женщин.

Так, спустя несколько дней они достигли Тэджона и двинулись в сторону Тэгу вдоль железнодорожных путей. Уже на подходе к городу у них практически закончились съестные припасы. Иногда в деревнях кто-то, сжалившись, угощал их рисовыми шариками и водой, но чаще всего троим путникам приходилось обходиться одним скудным приемом пищи в день. Однажды, жуя на ходу полученные от добрых жителей рисовые шарики, бабушка столкнулась с незнакомой девочкой. На вид ребенку было не больше шести лет, и она была совсем одна, без семьи. Один глаз у нее опух из-за ячменя, а одета она была в тоненький весенний плащ. Девочка крепко вцепилась пальчиками в подол юбки прабабушки и не сводила с нее взгляда.

Прабабушка достала из узла теплую одежду бабушки, надела на ребенка и укутала ей голову шарфом. Отделив несколько вареных картофелин и немного батата, завернула их в платок и протянула девочке. Затем она оторвала ее руки от своей юбки и зашагала прочь. Девочка догнала прабабушку и снова схватилась за ее подол, но та опять убрала ее руки и закричала: «Не ходи за нами! Уходи!»

— Матушка, давайте возьмем ее с собой.

Услышав просьбу бабушки, девочка кинулась в ее объятия. Люди с тюками и узлами второпях обходили их. Некоторые бросали ругательства, возмущенные тем, что две девочки стоят посреди дороги и преграждают им путь. Прабабушка опустила вещи на землю и оторвала ребенка от дочери.

— Матушка!

— Перестань.

— Мы что, просто так уйдем?

— Да.

— Матушка, как вы так можете…

Не успела она договорить, как прабабушка с размаху ударила ее по щеке. Потом второй раз, третий, дальше удары посыпались на голову. Пока бабушка не упала на землю, пока не вмешался прадедушка. Девочка больше не шла за ними. Бабушка брела вперед, закусив губу, пока не зашло солнце. Настала безлунная ночь. На низком ночном небе ярко светили звезды. Глядя на них, бабушка думала. Разве есть у нас право любоваться на такую красоту? Ужасные, презренные создания! Мы ведь хуже животных. Мы должны исчезнуть с лица земли.

У бабушки легко получалось рассказывать о своей матери, но когда речь заходила о ней самой в прошлом, слова давались ей с трудом.

Мы довольно долго шли вдоль побережья, пока на обочине не показался ресторанчик с холодной лапшой. Бабушка указала на низкий холм позади. Поднявшись по тропинке, мы увидели внизу автомобильную дорогу с двумя полосами. Справа от дороги простирались поля, на которых плотными рядами были высажены перцы и тыквы, а слева местами виднелись небольшие домики. Подойдя поближе, я почувствовала, как в голове оживают картинки из прошлого.

— Тут же раньше не было такого шоссе?

— Да, тут была просто гравийная дорога.

— А вон там мы с вами играли в бадминтон, да?

Я радостно указала пальцем на парковку перед китайским ресторанчиком. Бабушка кивнула.

— А где ваш дом? Он же точно был где-то здесь…

Бабушка указала на пустырь на противоположной стороне дороги. Там плотным ковром росли дикие астры, местами валялись обломки кирпичей. За пустырем виднелось море. Бабушка подошла ближе.

— Вот, это здесь.

Она посмотрела на меня с грустной улыбкой. Я искренне была уверена, что бабушкин дом стоит на своем месте. Пусть и не в прежнем виде, но я верила, что он все еще существует. Потеряв дар речи, я побрела к пустырю. Откуда-то доносился запах жженой сухой травы.

— Следующий после меня хозяин продал землю. Кажется, они собирались что-то построить здесь, но сейчас… — Бабушка присела на землю. — Я тоже давно тут не была. С тех пор как они снесли все, мне было слишком больно сюда приходить. Но сегодня мне вдруг подумалось, что с тобой я смогу снова побывать здесь.

Бабушкины слова мягко коснулись моего сердца.

— Твоя прабабушка умерла примерно в это время года. После похорон я вернулась домой, но не смогла заставить себя войти… Стояла и топталась тут на обочине. Мне было страшно. Казалось, если зайду домой и своими глазами увижу, что там никого, то придется окончательно признать, что мамы больше нет на этом свете. Вот я и топталась тут. Верно в старину говорили: плач дочери и на том свете слышен… Так я промучилась целый год, а потом приехала погостить ты. Не представляешь, как я была рада. Я ведь думала, что моя жизнь кончена. Но тут появилась ты, и я поняла, что это не так.

Бабушка легко коснулась ладонью цветов. «Я знаю, что сейчас ты тоже плачешь втайне от всех. Но не думай, что твоя жизнь кончается на этом» — именно такой посыл я услышала в ее словах.

— Я бы тоже хотела увидеть прабабушку.

— А ты ее видела. Ты этого не помнишь, но, когда тебе было три, Мисон привозила тебя и твою сестру в Хвирён. Вы пробыли тут несколько дней, и ты все время хвостиком бегала за моей мамой.

Я уставилась на море, раскинувшееся за пустырем. В трехлетнем возрасте я была на этом же месте с прабабушкой, бабушкой и мамой. Мы вместе ели, спали и смеялись. Я и сейчас ясно могла представить себе бабушкин дом, каким он был, когда мне было три. И свою старшую сестру, с которой была неразлучна.

9

В пять лет я не понимала до конца, что такое смерть. Ведь сестра все еще оставалась рядом со мной. Она носила свою любимую голубую футболку и джинсовые шорты, а во рту по-прежнему не хватало двух передних зубов. «То, что мы с тобой играем, — это секрет», — шептала мне сестра. Мы играли на детской площадке, строя город из мокрого после дождя песка. Огромную лужу мы назвали морем, вырыли в песке канавки, чтобы направить поток воды, и настроили поверх них мостов. Сидя на скамейке, мы вместе наблюдали за ребятами, катающимися на роликах. Когда я ездила на велосипеде, сестра пристраивалась сзади на багажник и распевала песни. По ночам она забиралась ко мне под одеяло и шептала на ухо интересные истории. Я визжала от радости и смеялась в полный голос. Задирая голову вверх, я часто видела ее сидящей на ветке ближайшего дерева. Она весело махала мне рукой. Когда она звала меня по имени, я понимала, что сестра сейчас находится одновременно и здесь, и где-то в другом месте, но это не вызывало во мне никакого внутреннего противоречия.

Когда я рассказала маме о том, что играю с мертвой сестрой, мама начала колотить меня по спине, со слезами в голосе повторяя: «Не смей врать! Не смей причинять матери боль таким ужасным враньем!» Видя маму в таком состоянии, я не осмелилась возражать ей. Поэтому я сказала неправду: «Прости меня, мамочка! Прости, что соврала тебе». Я молила ее о прощении до тех пор, пока мама наконец не сменила гнев на милость. Сидевшая в уголке комнаты сестра наблюдала за нами, натянув одеяло до самой головы.

С тех пор как сестра появлялась рядом, я стала отталкивать ее: «Уходи, не подходи ко мне!» Она выглядела печальной, и от этого мне тоже становилось грустно. Вскоре сестра исчезла из моего мира. Иногда я вспоминала истории, которые она мне рассказывала, и свои ощущения рядом с ней, но все это постепенно переставало быть реальным, словно странный сон — из тех, что снятся, когда засыпаешь ненадолго посреди дня.

Я пошла в школу, выучила цифры и хангыль, научилась определять время по часам и узнала очевидные факты: например, что мертвые люди не умеют воскресать, и если уж они нас покинули, то никак не могут одновременно существовать в разных местах. Я вспомнила о том, как рассказала маме, что вижу мертвую сестру. Какой смысл был в том, чтобы бахвалиться своей искренностью перед человеком, испытывающим такую невообразимую боль? Моя искренность не имела никакой ценности в сравнении с маминой болью. Степень ее горя была совершенно несопоставима с моими переживаниями. Поэтому я продолжала врать. Со мной все хорошо, все в порядке, я отлично сплю, прекрасно питаюсь, никаких проблем. Я всегда улыбалась, будучи ребенком, и стала такой же взрослой. Улыбка не сходила с моего лица, даже когда внутри я корчилась от боли.

Вскоре после похода к превратившемуся в пустырь бабушкиному дому меня свалила с ног летняя простуда. Температура поднялась такая, что ночью мне было холодно, даже лежа под одеялом в одежде с длинными рукавами. Горло опухло, и каждый глоток отдавался болью в ушах.

Летний отпуск, запланированный на первую неделю августа, мне пришлось провести в постели. Возможно, это было и к лучшему, поскольку я совсем недавно вышла на работу и просить больничный было бы неловко. Я отправилась в больницу, чтобы поставить капельницу, и, лежа там, ощущала, как по венам из моего тела вытекает часть меня. Я думала, что хорошо справляюсь с жизнью в одиночку, но, заболев и потеряв на время способность управлять своим телом, внезапно пала духом.

Я принимала таблетки, пила воду и спала сутки напролет, обливаясь холодным пóтом. По утрам заваривала кашу быстрого приготовления и снова ходила в больницу на капельницу. Проведя таким образом несколько дней, я вдруг осознала, что уже давно не находилась без дела так долго. С большим запозданием я поняла, что за все то время, пока я писала докторскую диссертацию, устраивалась на работу, участвовала в проектах, узнавала об измене мужа, разводилась, собирала по коробкам свою жизнь в Сеуле и переезжала в незнакомый Хвирён, я ни разу толком не отдохнула. Все это время я бежала, глядя только вперед. Если мне причиняли боль, я отказывалась чувствовать ее и тем самым делала себе еще больнее.

После приема таблеток от простуды мне снились яркие цветные сны. Во сне я долго шла без отдыха, смешавшись с толпой беженцев из бабушкиных рассказов. С трудом добравшись до какого-то дома, я с ужасом обнаруживала, что он сгорел дотла, и резко просыпалась. Во снах время не имело смысла. Однажды мне приснился бывший муж. Мы всё еще были женаты, хотя развелись. Мы шли по улице. Я сказала: «Ты предашь меня. Ты сделаешь мне больно». Во сне я осознавала, что он уже изменил мне, но продолжала говорить в будущем времени. Он разозлился и велел мне не говорить глупостей. «Уже ничего не вернуть! Хватит мне врать!» — закричала я и проснулась.

Бывший муж верил, что чему быть, того не миновать. Он часто говорил, что время — это не текущая река, а замерзшая. Время — лишь иллюзия, а прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. Еще он считал, что вера в то, что у человека есть свободная воля и право выбора, — это тоже огромное заблуждение. У такого образа мышления есть свои достоинства. В первую очередь он освобождает человека от мук сожаления. Позволяет вырваться из бесплодного круговорота мыслей о том, что, если бы в прошлом я сделала иной выбор, мне не пришлось бы испытать такую боль в настоящем. Интересно, обманывая меня столько времени, он оправдывал себя именно этой философией? Говорил себе, что ничего не может с этим поделать? Чему быть, того не миновать, так?

Простуда полностью прошла только к концу отпуска. Вернувшись на работу после недельного отсутствия, я начала наводить порядок на столе, когда ко мне подошел мой куратор и протянул какую-то папку.

— Чиён, данные, которые вы собрали перед отпуском, оказались ошибочными.

Я была уверена, что не могла допустить ошибку в такой простой задаче, но, проверив, убедилась, что коллега был прав. Он посетовал на то, что из-за неправильных данных промучился несколько дней, и предупредил, чтобы такое не повторялось. Я всегда скрупулезно делала свою работу, по два-три раза перепроверяя даже самые простые вещи, и теперь сама не могла поверить, что допустила такую ошибку. Мое лицо залилось краской от стыда. Я несколько раз извинилась и заверила, что непременно отплачу ему в будущем за помощь. Коллега пристально посмотрел на меня. На его лице читалось сожаление.

— Бывает. Главное, чтобы такое не повторялось впредь, — сказал он и добавил с улыбкой: — Я все понимаю, Чиён, я ведь слышал о вашей ситуации. Но нельзя позволять, чтобы личная жизнь влияла на работу.

Я снова попросила у него прощения. Как только коллега вернулся на свое место, я снова пробежала глазами по файлу. Я все еще не могла поверить, что допустила подобную ошибку. «Я все понимаю, Чиён, я ведь слышал о вашей ситуации». Какую ситуацию, что он имел в виду? Откуда эта уверенность, что я допустила ошибку из-за проблем в личной жизни, и почему он думает, что вправе говорить мне об этом? Всё, хватит! Проблема в самой оплошности, которая привела к тому, что мне пришлось выслушивать такое. Как я могла совершить такую глупость? Из кондиционера дул холодный воздух — меня пробирала дрожь. Я обязана взять себя в руки. Должна стараться больше, чем обычно, чтобы не давать людям повода для упреков.

Проработав весь день в сильном напряжении, я вернулась домой выжатая как лимон. Рухнула на кровать, даже не переодевшись, и мгновенно заснула. Не знаю, сколько прошло времени, но меня разбудил звонок в дверь. На пороге я обнаружила бабушку, которая стояла со своей тележкой. За то время, пока мы не виделись, ее лицо сильно загорело.

— Ты же сама сказала прийти сегодня в это время, — с упреком заявила она, заметив мою растерянность.

Только после этого я вспомнила, что на днях разговаривала с ней, пребывая в тумане из-за температуры и таблеток. Бабушка вошла в квартиру и принялась выкладывать на пол в гостиной всевозможную снедь из тележки. Один за другим появились огромный термос, герметичный контейнер с нарезанным кубиками арбузом, контейнеры с закусками, имбирный сироп и три маленькие дыни. Она взяла термос и, пройдя на кухню, принялась что-то искать.

— Где у тебя глубокие тарелки?

Я достала свою единственную тарелку, и бабушка, ополоснув ее, выложила в нее содержимое своего термоса. Кухню наполнил аппетитный запах каши с морскими ушками. Длинные лучи заходящего солнца проникали в гостиную и тянулись до самой кухни. Теплый свет падал на бабушкины руки и тарелку с кашей. Внезапно я поняла, как сильно проголодалась. Я принялась запихивать в себя еду, едва успевая дуть на горячую кашу. Как обычно, бабушкина еда оказалась слегка пересоленной, но ее глубокий вкус был несравним с кашей быстрого приготовления из магазина.

— Вкусно, — сказала я, и бабушка усмехнулась. — А вы не будете?

— Я поела перед приходом.

Она открыла контейнеры с закусками и придвинула поближе ко мне. Внутри оказались жареное кимчи и пряный салат из маринованных огурцов. Пока я была занята едой, она сложила в пустой холодильник оставшиеся контейнеры, дыни и имбирный сироп и, подойдя к балкону, посмотрела в окно. Я вся вспотела, пока ела кашу, в желудке стало так тепло, что я ощутила прилив сил. Покончив с целой тарелкой, я выскребла из термоса остатки и доела их. К тому времени бабушка снова вернулась к столу и теперь наблюдала за мной.

— Было очень вкусно, — снова поблагодарила я.

Бабушка достала из холодильника контейнер и открыла крышку.

— Вот, еще арбуз[29] поешь.

Я с готовностью принялась за арбуз. Впервые после болезни я ела так много. Еда больше не казалась мне горькой на вкус, во рту не ощущалась сухость.

— Ты сегодня устала на работе, ложись отдыхай. Я пойду.

Бабушка смотрела на меня с серьезным лицом. Я чувствовала, что она беспокоится, глядя на то, как жадно я ем, не обращая внимания на растекшийся макияж и всклокоченные волосы. Мне вдруг захотелось, чтобы она была рядом. Хотелось побыть с ней хотя бы еще чуть-чуть. Я не могла снова оставаться одна.

— Выпейте хотя бы чая перед уходом, — почти взмолилась я.

Она смерила меня долгим взглядом и снова села за стол. Я вытащила из кухонного шкафчика две кружки и положила в них по ложке имбирного сиропа. Бабушка сидела ко мне спиной и смотрела на пейзаж за окном. Мы не произносили ни слова, пока в чайнике кипятилась вода. Я протянула ей кружку с чаем, и она улыбнулась.

— Любишь имбирный чай?

— Да, потому что я часто мерзну.

— Мама тоже его любила. Она заваривала его даже летом. Кажется, она начала так делать после того, как мы сбежали из Кэсона.

Бабушка осторожно подула на чай, сделала глоток и посмотрела мне в глаза.

Дом родственницы тетушки Сэби находился в Тэгу в районе под названием Бисан. В окрестностях располагался лагерь для беженцев, поэтому все улицы и переулки были так запружены толпами людей — шагу невозможно было ступить, чтобы не столкнуться с кем-то лбами.

Люди с младенцами за спиной или на руках, люди с огромными узлами на головах, человек, громко зовущий кого-то по имени «Кымсук! Кымсук!», продавец сладкой тянучки, продавец рисовых шариков, человек, сидящий на углу и продающий гнилые яблоки, беременные, кричащие, беззвучно плачущие, люди с посохами, корейские солдаты, американские солдаты, люди, наполовину потерявшие разум, босиком, яростно спорящие… все они находились в толпе слишком близко друг к другу. Здесь смешивались диалекты выходцев из Сеула, провинций Чхунчхондо, Кёнсандо, Хванхэдо и прочих мест, иногда слышались отдельные реплики на китайском и английском. Казалось, всех этих людей смешали, словно зернышки в каше, и вывалили в одну большую тарелку. Эта теснота была уютной. Всех новоприбывших ничто не связывало с этим местом и друг с другом, кроме одного — желания выжить.

К тому времени, когда они добрались до нужного дома, на улице уже стемнело. Он находился довольно высоко даже по меркам этого холмистого района[30]. Деревянная табличка на воротах гласила: «Ким Мёнсук». Бабушка разинула рот от удивления, поскольку женское имя на дверных табличках в то время было большой редкостью. Прадедушка несколько раз постучал в калитку, но изнутри не донеслось ни звука. Бабушке хотелось просто лечь на землю и не вставать. От мысли о том, что они наконец добрались до пункта назначения, на нее навалилась страшная усталость.

— Сэби!

— Тетушка Сэби!

Наперебой громко закричали прабабушка с бабушкой. Но из дома по-прежнему не доносилось ни звука. Начал моросить дождь.

— Тетушка Сэби!

Бабушка и ее родители обменялись взглядами, в которых читался тот самый страх, что они до сих пор упорно гнали от себя. Страх, что тетушки Сэби здесь нет, что она не пережила путь с Севера.

— Сэби, ты там? Открой дверь! Это я, Самчхон.

Голос прабабушки понемногу слабел. Струи дождя хлестали все сильнее, и трое путников, дрожа от холода, спрятались под козырьком. Прадедушка предложил подождать еще немного и, если никто не появится, пойти в лагерь для беженцев. Прабабушка молча кивнула. Стоя рядом с матерью, бабушка думала о тетушке Сэби и Хвичже. Это ее семья вытолкнула их на ту опасную дорогу. Она изо всех сил старалась не думать об этом, но в голове возник образ Веснушки, которого они бросили в Кэсоне. Перед глазами проносились страшные картины, которые они видели по пути сюда. Все это время бабушка старалась думать как можно меньше, но в тот момент, прячась под козырьком крыши от холодного ливня, она почувствовала, как все тщательно запрятанные вглубь воспоминания вырываются на свободу, словно только того и ждали. Все бессмысленные воспоминания, за которые не получишь ни зернышка риса, ни полена для печи.

Спустя некоторое время на бабушку напал кашель. Она вспомнила, как Хвичжа хвасталась, что в Тэгу тепло даже зимой. Ее и так одолевала слабость и усталость, а теперь еще и одежда вымокла насквозь, и все тело дрожало от холода. Бабушка молча смотрела на струи дождя, падающие на землю перед ней. Лицо Хвичжи в ее мыслях наложилось на лицо девочки, брошенной на дороге, и голову пронзила острая режущая боль. Сколько они простояли так? Внезапно издалека донеслись тихие женские голоса. С каждой секундой они становились все ближе. Один низкий голос был похож на голос тетушки Сэби, но бабушка не могла заставить себя повернуться.

— Ёнок!

Только услышав свое имя, она наконец подняла голову. Перед ней стояли тетушка Сэби, Хвичжа и какая-то незнакомая женщина. Хвичжа смотрела на бабушку, вытирая капли дождя со стекол очков.

— Ёнок-онни!

У бабушки подкосились колени, она упала на землю и разрыдалась, закрыв лицо руками. Она плакала не только из-за радости от встречи. Это был страх, о котором она боялась заговорить вслух, страх, который овладевал ею по нескольку раз за день, — наконец он покидал ее тело. Страх — удивительное чувство. Он ощущается сильнее всего именно в тот момент, когда исчезает. Бабушка осознала, что все это время ни секунды не верила в то, что тетушка Сэби и Хвичжа добрались до Тэгу живыми. Она шла по этой дороге, отбросив все надежды, потому что боялась не справиться с потрясением, если в конце пути эти надежды разобьются в прах. Бабушка долго рыдала, спрятав лицо в ладонях, но потом все же поднялась и крепко прижала к себе Хвичжу. Оказавшись в ее объятиях, девочка тоже ударилась в слезы. Тем временем дождь постепенно превратился в мокрый снег.

— Вы так все простудитесь. Полно, успокаивайтесь и заходите в дом, — с укором сказала незнакомая женщина и, открыв калитку, впустила всех во двор. — Поговорите обо всем завтра, а пока всем спать. Но сначала выпейте рисового отвара…

Голос женщины звучал сухо, и бабушка подумала, что та явно не рада появлению незнакомцев. На вид хозяйке дома было не меньше шестидесяти, она носила белые носки и черные туфли, а ее волосы были убраны в тугой пучок и заколоты шпилькой. Это была сестра отца тетушки Сэби, тетушка Мёнсук.

Усевшись в теплом углу комнаты, бабушка выпила предложенный тетушкой Мёнсук рисовый отвар, и ее тут же сморило. В ту ночь она впервые после побега из Кэсона крепко заснула. Провалилась в сон на том же месте, где сидела, даже не переодевшись.

На следующее утро бабушку разбудил звук, который она слышала впервые в жизни. В углу комнаты тетушка Мёнсук работала на швейной машинке, мерно нажимая ногой на педаль. Вдыхая запах ниток и масла из швейной машинки, бабушка встала и принялась неловко складывать за собой одеяло. В комнате не было никого, кроме них двоих. Женщина боковым зрением покосилась на бабушку и снова сосредоточилась на работе. Даже не подумав поинтересоваться, как спалось гостье.

— А матушка…

Тетушка Мёнсук ответила не сразу.

— Пошла получать продовольствие по пайку. Трясла тебя, но ты никак не просыпалась, — наконец тихо произнесла она, все еще не глядя в сторону бабушки.

У этой женщины не было никаких причин пускать их семью к себе в дом. Они не приходились ей ни родными, ни знакомыми. И все же холодное поведение тетушки Мёнсук надолго отпечаталось в бабушкином сердце.

— Я нагрела воды, иди вымойся и переоденься.

Бабушка отодвинула раздвижную дверь и вышла во двор. После ночного дождя небо выглядело ясным и чистым. Только теперь бабушке удалось разглядеть дом снаружи. Двор оказался настолько маленьким, что от крыльца до калитки хватало всего нескольких шагов, его окружала высокая ограда, сверху из которой торчали острые черепки. В Кэсоне бабушка ни разу не видела таких высоких заборов. Зачем строить такую высокую ограду для маленького дома, в котором всего-то две комнатки, кухня да уборная? Бабушка прошла в кухню, развела приготовленную тетушкой Мёнсук горячую воду холодной и впервые за долгие дни полностью помылась. Переодевшись, она снова вышла во двор, где уже сидели вернувшиеся домой прабабушка, тетушка Сэби и Хвичжа. Из большой комнаты все еще доносился стрекот работающей швейной машинки.

— Вот это да, Ёнок! Как же ты вымоталась, бедненькая, что так крепко уснула! — с улыбкой сказала тетушка Сэби, тепло глядя на бабушку. Это зрелище показалось ей нереальным. Рядом с тетушкой Сэби и прабабушкой лежал мешочек с крупой. Обе женщины выглядели счастливыми и спокойными. Хвичжа тихо сидела рядом с матерью и не сводила глаз с бабушки. Раньше она бы уже накинулась на старшую подругу с криками и объятиями, но сейчас смотрела на нее как на незнакомку. За несколько месяцев разлуки Хвичжа похудела и вытянулась, даже ее брови теперь выглядели гуще. Бабушка растерянно застыла на крыльце, но потом взяла себя в руки и присела рядом. Только теперь девочка одарила ее слабой улыбкой.

Тетушка Мёнсук родилась в конце эпохи Чосон, и вся ее молодость пришлась на период японского колониального правления. В восемнадцать лет она своими руками отрезала себе косу и вступила в женский монастырь в Кэсоне. Орден монахинь, главный монастырь которого находился во Франции, в те времена имел два приората — в Кэсоне и Тэгу, — и после окончания периода послушничества тетушку Мёнсук отправили в Тэгу, где она и жила с тех пор. У тетушки Мёнсук с юности были золотые руки, она занималась пошивом сутан, а в свободное время латала одежды монахинь. Прожив двадцать лет своей жизни в монастыре, в тридцать восемь лет она сняла с себя монашеское одеяние.

— Но почему? — спросила бабушка, однако Хвичжа лишь покачала головой в ответ.

Покинув орден монахинь, тетушка Мёнсук не вернулась на родину и вместо этого осталась жить в Тэгу. Собрав все свои скромные накопления и получив немного финансовой поддержки от семьи, она купила маленький дом, обнесла его высоким забором и начала заниматься ремонтом одежды. С иголкой и ниткой она умела обращаться как никто другой, и вскоре люди стали приезжать к ней издалека, много было и тех, кто доверял тетушке Мёнсук дорогие западные костюмы, пошитые на заказ. Женщина не отказывалась ни от какой работы и днями напролет сидела за швейной машинкой.

Тетушка Мёнсук холодно отнеслась к семье бабушки не потому, что они были приживалами. Она относилась одинаково ко всем. На ее лице редко можно было заметить улыбку, даже когда она общалась с клиентами. Прожив в одном доме с тетушкой Мёнсук несколько месяцев, бабушка поняла, что у той в принципе не очень хорошо получается выражать свои эмоции.

«Тетушка — особенный человек», — говаривала иногда тетушка Сэби. Не странный, а особенный. Если задуматься, это действительно было так: взять только тот факт, что она позволила бабушкиной семье остановиться в ее доме. Благодаря тетушке Мёнсук бабушка и ее родители могли чувствовать себя в безопасности. Широкая улица к югу от мэрии Тэгу, вокзал, северные и восточные районы города и даже пригороды были до отказа заполнены беженцами. Люди тянулись сюда со всех уголков страны, и в лагере для беженцев не хватало места. Возможность жить в приличном доме, спать в тепле и питаться ячневой кашей казалась просто мечтой и привилегией, особенно в военное время. Если бы не тетушка Мёнсук, бабушке, возможно, пришлось бы ночевать под мостом. Тетушка Сэби была права: для семьи бабушки тетушка Мёнсук тоже стала особенным человеком.

К ней в дом каждый день приходили гости. Это всегда были жительницы Тэгу, среди которых встречались самые разные персонажи: дамы в белых ханбоках[31] с чинно убранными в пучок волосами, девушки в потрепанных платьях с объемными прическами на японский манер или каре, женщины с детьми на руках, модницы с ярким макияжем и красивыми дамскими сумочками. Некоторые без лишних слов просто оставляли одежду, другие присаживались рядом с тетушкой Мёнсук и под мерный стук швейной машинки делились своими историями. Казалось, все гостьи знакомы с тетушкой Мёнсук долгие годы. В беседе она ловко переходила на диалект Тэгу. Поначалу бабушке было сложно разобрать эту манеру речи, но понемногу она привыкла к новому говору и начала понимать многие слова. Иногда гостьи спрашивали у тетушки Мёнсук про бабушку:

— А это кто такая?

— Племянницы моей дочка.

— Небось тоже с Севера?

— Да, из Кэсона пришли.

— Ох, надо же, вы и дочь племянницы у себя приютили, где еще такую добрую душу сыщешь. Эй, девочка, ты уж будь благодарна тетушке. Видала, что на улицах творится? Неразбериха, сплошная неразбериха.

— Ну что ты несешь, ребенок же слышит.

Пока тетушка Мёнсук целыми днями строчила на своей швейной машинке, тетушка Сэби закупалась фруктами на оптовом рынке и продавала их, сидя на улице. Прабабушка поначалу помогала ей, а впоследствии начала заодно торговать импортными сигаретами и американскими жвачками. Прадедушка подрядился носильщиком на поденную работу. Хвичжа ходила во временную школу. Около сотни детей набивались в большой барак, где им приходилось заниматься даже без учебников, среди них Хвичжа всегда сидела в первом ряду. Очки, которые родители купили ей в Кэсоне много лет назад, уже давно не помогали упавшему зрению.

Хвичжа больше не разговаривала с бабушкой о времени, проведенном в Кэсоне. Если речь заходила об этом во время беседы, она тут же замолкала. Она взрослела и становилась всё более молчаливой. Бабушка уже не могла представить себе прежнюю Хвичжу, которая могла любого утомить своей болтовней.

Еще до прихода весны прадедушка добровольцем подался в армию Юга.

Однажды во время семейного обеда прадедушка внезапно заявил, что на выходных отправится на тренировочный полигон. По его словам, многие беженцы из Тэгу добровольно вступали в армию, семья сможет часто навещать его, ведь полигон недалеко от дома. Бабушка смотрела на него, потеряв дар речи. Прабабушка, сидевшая рядом, как ни в чем не бывало жевала клецки, будто не расслышала его слов. Клецки были картофельные. С тех пор бабушка всегда вспоминала тот день, когда ела картофельные клецки.

Стоял теплый солнечный апрельский день. Хвичжа вышла во двор с книгой в руках и села на крыльцо. Из-за сильной близорукости ей приходилось держать книгу почти у самого лица, и вскоре она, утомившись, захлопнула обложку. Бабушка подошла к подруге и осторожно потрогала переплет. Тетушка Мёнсук очень дорожила этим изданием, и до сих пор бабушка не осмеливалась притрагиваться к нему. На обложке было написано: «Робинзон Крузо». Бабушка поднесла книгу к лицу и вдохнула аромат. Ей вспомнились времена, когда она еще ходила в государственную школу.

— «Робинзон Крузо. Даниэль Дефо», — прочла бабушка вслух и посмотрела на Хвичжу.

— Читай дальше, — сказала Хвичжа, не сводя с нее глаз.

Бабушка начала читать книгу вслух. Слушая ее чтение, Хвичжа временами тяжко вздыхала или вставляла что-то вроде: «Ха, забавно!» или «Интересно!» Бабушка уже давно не видела подругу такой оживленной, поэтому продолжила читать с еще бо́льшим увлечением. Сколько же прошло времени? Обернувшись, бабушка вдруг обнаружила, что позади нее, вытянув ноги, сидит тетушка Мёнсук.

— Читай, читай, — махнула та рукой.

Бабушка послушно продолжила. Тетушка Мёнсук внимала ей с задумчивым выражением лица. Бабушка тоже впервые за долгое время смогла освободиться от тяжелых мыслей и искренне наслаждалась чтением. С тех пор почти каждый день после возвращения Хвичжи с занятий они устраивались на крыльце и бабушка читала вслух. В такие моменты тетушка Мёнсук отрывалась от своего шитья и тихо пристраивалась рядом.

Однажды бабушка, как обычно, закончила читать и выпила воды, когда тетушка Мёнсук внезапно заговорила с ней. При этом ее взгляд был направлен не на собеседницу, а куда-то в сторону калитки, так что казалось, она разговаривает сама с собой.

— В детстве мне тоже читали романы, в книжной лавке. «Сказание о Хон Гильдоне», «Скитания госпожи Са по югу» и «Летопись Имджинской войны»[32]. Мне очень нравились эти истории. Слушая их, я забывала обо всем. Матушка ворчала, что любить сказки — к бедности, но я ничего не могла с собой поделать. Так я их любила.

На этих словах на лице тетушки Мёнсук расцвела мягкая улыбка.

10

Мама вернулась из Мексики, и на выходных я отправилась в Сеул. Ехать за рулем так далеко я не решилась и вместо этого села на междугородний автобус, а затем на такси. Мамина кожа покрылась красивым загаром, и она выглядела намного счастливее, чем раньше.

— Мам, ты что, проколола уши?

— Ну да. Я давно хотела — вот подруга мне и проколола.

Мама невозмутимо тряхнула головой. В ее ушах болтались жемчужные серьги в форме капелек.

— Это Мёнхи мне подарила. Как надену их — настроение сразу поднимается.

Она принесла телефон и показала мне фотографии и видео. На снимках она была в соломенной шляпе и солнечных очках, с небрежной улыбкой на лице. Рассказывая о поездке, мама казалась радостнее, чем когда-либо.

Из Мексики она привезла множество сувениров. Передо мной один за другим начали появляться магнит с изображением Фриды Кало, текила «Дон Хулио», гуакамоле, сальса и украшения ручной работы в виде букв алфавита, сплетенные из разноцветных нитей. Показывая мне каждый из сувениров, мама с энтузиазмом рассказывала, чем отличается вкус гуакамоле в Мексике от того, что она пробовала в Корее, и насколько огромные там фабрики по расфасовке авокадо. Затем она протянула мне четки и сообщила, что помолилась за меня в Базилике Девы Марии Гваделупской. Притом что она была человеком неверующим.

— Ты помолилась за меня? И о чем же?

— Чтобы ты стала сильнее.

— И каким образом я должна стать сильнее?

Мамины слова вызвали у меня внутреннее сопротивление, но я через силу улыбнулась, не отрывая взгляда от блестящих четок. Они были собраны из черных пластиковых бусин с медальоном, изображающим Деву Марию Гваделупскую в голубой мантии.

— Что с твоим лицом? — спросила мама, внимательно всматриваясь в глаза.

— Ничего.

— Что еще за ничего? Говори.

— Что я должна сказать? Ты же сама просила больше не заговаривать об этом. Не упоминать о моем разводе. Что еще я могу тебе сказать?

— Тебе что, больше не о чем поговорить с матерью? Я просто хочу, чтобы ты мыслила позитивно. Прошлое осталось в прошлом. Зачем постоянно оглядываться назад? Надо смотреть в будущее. У тебя с детства была привычка цепляться за старое. Потому ты и говорила, что видишь то, чего нет…

Мама, казалось, пришла в сильное волнение. В этот момент в моей голове поверх ее облика словно наложилось ее лицо в молодости, когда она так же смотрела на меня в детстве. Лицо с выражением страха и отвращения.

— Ты цеплялась за прошлое, потому что была слишком слабой. Вечно витала где-то в облаках и разговаривала сама с собой. Я боялась, что ты снова… — Мама вдруг резко оборвала фразу, на ее лице мелькнуло замешательство. Она словно сама испугалась нечаянно вырвавшихся слов.

— Я устала, хочу поспать. Оставь.

С этими словами я легла и, отвернувшись к стенке, закрыла глаза. Мама вышла из комнаты. Снаружи послышались шум воды в раковине, звон посуды и стук дверки холодильника. Я попыталась успокоиться и сосредоточиться на внешних звуках, но сердце все еще бешено стучало, и меня слегка подташнивало.

Вскоре мама снова тихо открыла дверь и вошла в комнату.

— У тебя правда все хорошо? — спросила она, садясь на кровать рядом.

— Все нормально.

— Я спрашиваю, потому что ты не выглядишь нормально. Ты точно перестала пить антидепрессанты?

— Я же сказала, что бросила.

«Вот только… — хотелось сказать мне, — я хотела бросить таблетки, но мне стало еще тяжелее, поэтому я начала снова их принимать, это не зависит от моей решимости, и я не могу восстановиться так быстро, как хочется тебе». Но я знала, что если произнесу это вслух, то получу в ответ лишь критику и осуждение.

— Тогда что это?

Мама протянула мне полупрозрачный пакетик с таблетками. Я мгновенно выхватила его из ее руки.

— Я не нарочно рылась. Просто твой телефон зазвонил, и я хотела подать его тебе, а в сумке оказалось это.

— Ты не могла просто сделать вид, что не заметила?

— Не пытайся все время выбрать легкий путь. В жизни так не бывает.

Однажды, когда я еще жила в Сеуле, мама пришла ко мне домой и наткнулась на мои антидепрессанты. Тщательно погуглив каждое из названий, напечатанных на коробочках, она холодно сказала: «Я в тебе разочарована. Я понимаю, что тебе тяжело, но это не значит, что нужно безрассудно глотать таблетки». Я не хотела с ней ссориться и просто пообещала, что скоро брошу. Если бы я попыталась спорить, она бы заявила, что пережила страдания похуже моих, но не полагалась ни на какие таблетки.

— И каким же образом я выбираю легкий путь?

— Ты сдаешься там, где могла бы справиться своими силами. Вот взять твой брак…

— Хватит, мам. Это уже в прошлом. Ты до сих пор считаешь, что я легко отказалась от своего брака?

— Да, — ответила она и продолжила дальше, будто этого было недостаточно: — Мы с твоим отцом не сдались даже после того, что случилось с твоей сестрой. А ты…

— Да лучше бы вы сдались! Чем жить в тени этого всего, лучше бы вы сдались! Это тебе надо было обратиться к психиатру, мам! Кому-кому, а тебе уж точно стоило бы принимать лекарства!

Придя в себя, я вдруг обнаружила, что размахиваю пакетиком с таблетками прямо перед ее лицом. Мама вытирала слезы тыльной стороной ладони, избегая моего взгляда.

— Мам, прости.

Она продолжала молча плакать, опустив голову вниз.

— Прости меня, я в последнее время сама не своя, — со слезами в голосе произнесла я и потянулась к ней.

Но она тут же оттолкнула меня.

— Давай пока не будем видеться.

С этими словами мама вылетела из комнаты.

Я собрала сумку и вышла на улицу, сердце стучало как бешеное. Мы с мамой многим пожертвовали по отношению друг к другу только для того, чтобы не вступать больше в такие конфликты. Как так вышло, что мы снова свернули не туда? Я в очередной раз оказалась в замкнутом кругу, где для того, чтобы защитить себя, я в конечном счете нападала на маму. Я не хотела ранить ее, но не могла выносить, когда она критиковала меня, не замечая своих недостатков.

Уже за полночь я приехала на автовокзал Хвирёна, села на такси и отправилась домой. Выйдя из такси, я брела к подъезду, когда откуда-то донеслось тихое тявканье. Повернувшись на звук, я обнаружила, что из-под клумбы на меня смотрит маленькая собачка. Я протянула к ней руку, но она быстро попятилась, спрятавшись за куст азалий. Пришлось сделать вид, что я ухожу, чтобы она снова выползла из укрытия. Это был желтый шпиц с черными кругами вокруг глаз. Я взяла его на руки. Песик оказался настолько худым, что можно было пересчитать все косточки, от него несло застоявшимся запахом грязи. Похоже, у него совсем не осталось сил, потому что он даже не попытался вырваться. Не выпуская его из рук, я зашла домой.

Опустив собаку на пол в гостиной, я подала ей воды в глубокой миске. Он накинулся на нее с жадностью. При свете лампы оказалось, что это совсем молодой пес, почти щенок. Я поджарила ему остатки куриной грудки из холодильника, и он тут же проглотил ее, почти не жуя. Голодный. Я дала ему кусочек хлеба, потому что больше ничего не нашлось, и он мгновенно расправился и с ним. Я поджарила два яйца — он и их умял в один присест, начисто вылизав блюдце. «Больше мне нечего тебе дать, — сказала я, — сегодня был тяжелый день. Предлагаю отдохнуть для начала. А утром разберемся со всем остальным».

Когда я вышла из душа, пес уже спал без задних ног, уткнувшись мордочкой в коврик под раковиной. Интересно, что с ним случилось? Я подошла поближе, но он спал так крепко, что даже не пошевелился. Видимо, он долго пробыл на улице, потому что подушечки ног у него были черными от грязи, а нос совсем сухим. «Спокойной ночи», — прошептала я и тоже пошла спать.

— Это кто у нас тут такой? — с умилением заворковала бабушка, увидев пса.

Он поначалу отнесся к гостье настороженно, но убедился, что понравился ей, и тут же прильнул к ногам, поднявшись на задние лапки. Я рассказала, что случилось. Упомянула, что ищу хозяина, но если не смогу найти хорошего человека, то готова оставить его себе.

— А как его зовут?

— Квири[33]. В ветеринарной клинике спросили, как его зовут, и я сказала первое, что взбрело в голову.

— Так ты у нас Квири. Хороший песик. — Бабушка играючи приблизилась к нему. — Если тебе куда-то нужно или надо помочь, оставляй его со мной. Я присмотрю.

Бабушка достала принесенную с собой одежду и выложила на стол. В прошлый раз она осмотрела мои вещи, раскиданные по квартире, и унесла с собой все предметы гардероба, требующие ремонта. Теперь все потерянные пуговицы были на месте, а порванные подолы тщательно подшиты. Все выглядело так аккуратно, что было совершенно незаметно, что кто-то приложил к этому руку.

— Спасибо.

Бабушка замахала руками со словами:

— Это мне вообще ничего не стоит. Наоборот, даже весело. Может, у тебя еще что есть?

В бабушкином голосе слышалась гордость. Когда я приезжала к ней в гости в детстве, она занималась ремонтом одежды. У нее были золотые руки.

— Я помню, в детстве вы сшили мне платье на швейной машинке. А еще сделали корону из цветной бумаги.

Бабушка с улыбкой кивнула.

— Ремонт одежды… вы бросили из-за зрения? — осторожно поинтересовалась я.

— Да, стала плохо видеть, но больше из-за рук…

— Рук?

— Да, болят. Если берусь за иголку ненадолго, то еще ничего, а вот если долго работать…

Бабушке явно не хотелось говорить об этом. Я поспешила сменить тему:

— А когда вы научились шитью?

— Еще в Тэгу.

Бабушка мечтательно улыбнулась, уносясь мыслями в прошлое.

Однажды бабушка подметала пол, когда тетушка Мёнсук жестом подозвала ее к себе и произнесла:

— А ну-ка, возьми, — приказала она, протягивая бабушке иглу. — Вдень в нее нитку.

Бабушка смочила кончик хлопковой нитки слюной и вдела ее в ушко, тогда тетушка Мёнсук велела ей накинуть нитку на указательный палец и положить его на иголку. Бабушка послушалась.

— Так, а теперь трижды обмотай нитку вокруг иголки, вот так, прижми пальцем, все, вытаскивай иглу.

На конце нитки образовался крошечный узелок.

— Глянь-ка, а ручонки-то у тебя ловкие, — восхитилась тетушка Мёнсук, глядя на узелок. — Так, теперь вытаскивай иголку с изнанки. Расстояние между стежками должно быть одинаковое.

Тетушка Мёнсук показала пример, и бабушка начала медленно шить. К ее удивлению, с иглой в руках беспокойные мысли, не дававшие ей покоя, понемногу стихли. Не сходя с места, тетушка Мёнсук научила ее делать двойную строчку, обметку и подшивочный шов. Бабушка старательно повторяла все, что ей показывали.

— Надо же, неплохо выходит, — рассеянно бросила тетушка Мёнсук, ни к кому не обращаясь, но от этой похвалы бабушкино сердце пустилось в пляс.

Бабушкины первые стежки наверняка были кривыми и неумелыми. Она просто имела в виду, что у девочки неплохо выходит для первой попытки. Но после этих слов бабушка подумала, что может обладать особым талантом. Потому что подобную похвалу она слышала впервые в жизни. С тех пор она целыми днями крутилась вокруг тетушки Мёнсук, старательно обучаясь швейному ремеслу.

Тетушка Мёнсук не отличалась ни чувствительностью, ни способностью выражать эмоции. Сосредоточившись на работе, она постоянно хмурила брови и настолько погружалась в свой собственный мир, что зачастую даже не слышала, когда кто-то заговаривал с ней. Такое за ней водилось не только во время работы. Тетушка Мёнсук не умела подстраиваться под общее настроение и в обычной жизни: когда вся семья покатывалась со смеху от очередного забавного рассказа прабабушки, она одна сидела за столом с суровым выражением лица.

Люди зачастую говорят в лицо хорошее, а за спиной поносят на чем свет стоит или доброжелательно улыбаются, в душе замышляя что-то иное. Возможно, такое поведение заложено в самой природе человека. В этом смысле тетушка Мёнсук больше походила на кошку. Это проявлялось не только в ее привычке бесшумно передвигаться по дому, но и в ее отношениях с людьми. Даже среди кошек ее скорее можно было отнести к тем упрямицам, что никогда не запрыгивают на колени к хозяевам и не терпят ласк от человеческих рук. Кошка, которая всегда сидит спиной к человеку, кошка, которая наблюдает издалека, но тут же отворачивается, стоит только взглянуть в ее сторону. Вот на такую кошку была похожа тетушка Мёнсук. Кошка, мастерски владеющая искусством работы на швейной машинке. Представив себе эту картину, бабушка рассмеялась.

Бабушке нравилось болтать о всяком, сидя со своим шитьем рядом с тетушкой Мёнсук. Она делилась с ней тем, о чем не рассказывала даже прабабушке или Хвичже. Что бы она ни говорила, тетушка Мёнсук никогда не судила ее и не пыталась поправить. Чаще всего эта пожилая женщина вообще оставляла ее без ответа, но ни разу за все время не перебила.

— По пути сюда я видела много сумасшедших женщин, — заявила однажды бабушка, наблюдая за тем, как тетушка Мёнсук снимает с лапки швейной машинки запутавшуюся нитку. — Странно, но мне всегда хотелось подойти к ним, ощутить их боль вблизи.

Тетушка Мёнсук оторвалась от своего занятия и, пристально посмотрев на бабушку, сказала:

— Не знаю, судьба ли тебе всю жизнь провести за шитьем. Но смотрю на тебя, и думается мне, что это от тебя зависит.

С этими словами она поднялась со стула и жестом подозвала бабушку к себе:

— Садись.

Заметив, что бабушка мнется в нерешительности, тетушка Мёнсук поторопила ее:

— Садись, говорю, чего стоишь.

Бабушка осторожно опустилась на стул. В тот день тетушка Мёнсук впервые показала ей, как вставлять иглу в швейную машинку, как нажимать на педаль, что делать, если нить запуталась в лапке, и самое главное — как работать так, чтобы не поранить руки.

— Отвлечешься, и игла воткнется тебе в палец, — строго предупредила тетушка Мёнсук, нахмурив переносицу.

— А у вас такое случалось?

На лице женщины появилась легкая улыбка.

— Я же люблю поспать — что в прошлом, что сейчас. Бывало, начну носом клевать — и случается всякое.

— Ой!

Бабушка поежилась, и тетушка Мёнсук, снова напустив на себя обычный суровый вид, продолжила:

— Ну все, вставай. У меня еще работы непочатый край.

С тех пор тетушка Мёнсук каждый день выделяла время, чтобы учить подопечную работе на швейной машинке. Бабушке нравилось ощущение, когда катушка с ниткой мерно крутилась, а от нажатия ногой на педаль на ткани появлялся ровный шов.

По ночам бабушке часто снился прадедушка. Во сне война заканчивалась, и она встречала отца, вернувшегося домой. Местом действия всегда выступал их старый дом в Кэсоне. Странно, но во сне появлялся Веснушка, еще щенок, с ушками, плотно прижатыми к голове. «Надо же, пока шла война, Веснушка снова превратился в щеночка», — восторгалась бабушка и вместе с четвероногим другом бежала навстречу отцу. Она знала, что это именно ее отец, но никогда не видела его лица. Очнувшись после такого сна, бабушка чувствовала, как сердце сдавливает тисками, и ее охватывало дурное предчувствие, что прадедушка не вернется с войны. Она не понимала, почему отец решил вступить в армию добровольцем. И просто всем сердцем надеялась, что он не погибнет.

Бабушкой постоянно владело странное чувство вины, будь то во время еды, занятий шитьем, когда она провожала на работу мать и тетушку Сэби или просто болтала с Хвичжой. Особенно остро оно проявлялось, когда во время беседы у нее нечаянно проскальзывала улыбка. Бабушка избегала любых проявлений радости, словно закон отныне запрещал смеху доноситься из их дома.

Однажды в начале зимы тетушка Сэби принесла домой бутылку самогона. Какая-то старушка купила у нее яблоки и вместо денег расплатилась выпивкой. Тетушка Сэби была слишком добра, чтобы отказать ей. Прабабушка, бабушка, тетушка Сэби, Хвичжа и тетушка Мёнсук поставили в центре большой комнаты низкий обеденный столик, водрузили на него миску с кимчи из редьки, расселись кругом и принялись пробовать алкоголь. Прабабушка ради веселья позволила бабушке сделать один глоток. Выпивка оказалась горькой и отвратительной на вкус. Хвичжа тоже рискнула пригубить и тут же сморщилась. Тетушка Сэби выпила залпом целую стопку и начала громко смеяться, хлопая в ладоши. Ее лицо и шея мгновенно пошли алыми пятнами.

— Ты глянь на нее, вся в отца! Что отец твой, что брат тоже пить не умели, — цокнула языком тетушка Мёнсук, глядя на племянницу.

Сама старая женщина быстро поглощала самогон, ловко закусывая его кимчи.

— А вы, тетушка, в монастыре так пить научились? — ткнув в нее пальцем, поинтересовалась тетушка Сэби и снова залилась смехом.

— Эх ты, вот дурная! Пей уж да смейся вволю.

Бабушка до сих пор помнила выражение лица тетушки Мёнсук, с которым она смотрела на племянницу. В тот день она заметила на ее вечно безэмоциональном лице легкую грусть, желание утешить и сожаление от неумения сделать это, а еще — глубокую привязанность и любовь к тетушке Сэби, которой полнилось ее сердце.

От души насмеявшись, тетушка Сэби обняла прабабушку за плечи и прислонилась к ней головой.

— Самчхон, моя Самчхон, — ласково пробормотала она и, улегшись ей на колени, прикрыла глаза.

Прабабушка нежно приложила ладонь к ее лбу.

— Кто ж знал, что ты настолько не умеешь пить… — прошептала прабабушка и усмехнулась.

То ли из-за выпивки, то ли благодаря заразительному смеху тетушки Сэби в тот день женщины хохотали без остановки, наслаждаясь легкой беседой. Прабабушка казалась такой же непосредственной, как в прошлом, а лежащая на ее коленях тетушка Сэби радовалась как ребенок. Это был редкий момент, когда тяжелая атмосфера в доме ненадолго рассеялась.

Однако даже сидя за столом в тот вечер, бабушка не могла избавиться от чувства тревоги. Она боялась, что беда может настигнуть их именно в тот момент, когда они ослабили бдительность, сбросили напряжение, когда были уверены, что ничего плохого не случится, когда почувствовали себя свободнее и избавились от грустных мыслей, когда позволили себе насладиться мгновением. Бабушка была уверена, что если постоянно бояться худшего и дрожать от страха, то, возможно, все обойдется, но стоит только расслабиться на секунду, как жизнь подкрадется сзади и ударит обухом по голове. Несчастья любят такие коварства. Стоит только вздохнуть с облегчением и решить, что жизнь наладилась, — они сразу тут как тут.

Такой образ мыслей передался ей от прабабушки. Стоило бабушке сказать вслух, что она счастлива, рада или довольна, — мать сразу же одергивала ее и предупреждала, что такими словами она непременно накликает беду. Она утверждала, что чем красивее дети, тем они глупее, чем счастливее человек, тем лучше он должен это скрывать — иначе злые духи позавидуют его счастью. Бабушка сказала, что, оглядываясь назад, понимает, что больше всего в жизни сожалеет об одном. О том, что вместо того, чтобы наслаждаться моментами смеха, радости и тепла, она поддавалась тревоге. На свете есть вещи, которых не избежать, как ни старайся. От них не уйти, даже если изо дня в день трястись от страха и не позволять себе наслаждаться прекрасными моментами.

Словно в насмешку над бабушкиными страхами, та ночь пролетела, но ничего плохого так и не случилось. Разве что ученый-конфуцианец, живший по соседству, заявился на следующий день в своей шляпе и с укором заявил, что слышал посреди ночи разнузданный женский смех, доносящийся из-за их ограды. Тетушка Мёнсук молча покосилась на него и снова склонилась над швейной машинкой. Прабабушка театрально низко поклонилась, рассыпавшись в извинениях, и господин удалился. Хвичжа закрыла лицо руками и затряслась от смеха.

Так пролетело время, и наступил июль 1953 года, было провозглашено перемирие[34].

Прабабушка с бабушкой плакали, держась за руки, но не осмеливались заговорить вслух о прадедушке. От страха, что могут потерять его, если сболтнут лишнее. Никто не был ни в чем уверен до того самого момента, когда прадедушка открыл калитку и ступил во двор. Сколько же раз бабушке снилось, что ее отец вернулся… Вот только во сне у нее не получалось испытывать исключительно радость от возвращения отца, лица которого ей не удавалось разглядеть. Подобные сны снились ей так часто, что она и впрямь позабыла, как выглядит его лицо.

Прадедушка не погиб, не попал в плен и не получил ранений. Он вернулся домой вскоре после объявления перемирия. Когда нога мужа ступила во двор, прабабушка не бросилась к нему и лишь молча ощупала его глазами. Прадедушка немного поколебался, прежде чем одной рукой притянуть ее к себе. Бабушка, Хвичжа и тетушка Сэби окружили их, утирая слезы. Тетушка Мёнсук отвлеклась от швейной машинки и молча наблюдала за происходящим.

В отличие от бабушкиных снов, в реальности у вернувшегося отца имелось лицо. Коротко остриженные волосы, загорелая дотемна кожа и знакомые черты. Только теперь на его лице еще светилась довольная улыбка, которой не замечалось за ним в прошлом. Прадедушка смотрел на дочь с удивлением, словно увидел что-то необычное. Оказавшись в его объятиях, бабушка подумала, что не забудет этот момент никогда в жизни.

После возвращения прадедушка проспал целые сутки. Проснувшись, он жадно проглотил две тарелки ячменной каши и только после этого заговорил с женщинами, смотревшими на него во все глаза.

— В армии я встретил земляка. Он поведал мне, что видел в Сеуле моего второго брата и отца с матушкой. Они бежали из Сеула, не погибли там.

Бабушка впервые видела, чтобы отец рассказывал о чем-то с таким восторгом.

— Так вот, земляк спросил у моего батюшки, куда они собираются, и тот ответил, что они пойдут в Хвирён. Он уже знал, что там собрались многие из провинции Хванхэдо.

— И что теперь? — осторожно поинтересовалась прабабушка.

— Как что? Надо ехать.

— Куда…

— Надо скорее ехать к отцу. Ёнок, пришла пора и тебе жить рядом с дедушкой и бабушкой.

— Мы уезжаем из Тэгу? — задала вопрос бабушка, сознавая, что спрашивает очевидное.

Тэгу был их убежищем после эвакуации, но они не собирались оставаться там навечно. Бабушка понимала, что когда-нибудь им придется уехать, но она так привыкла к жизни с тетушкой Сэби, Хвичжой и тетушкой Мёнсук, что необходимость покидать их стала для нее потрясением.

— Пока нам нельзя возвращаться в Кэсон. Но ничего, поживем в Хвирёне с дедушкой и бабушкой, а там, глядишь, и на родину вернемся.

Поведение отца казалось бабушке до странности жизнерадостным. Он словно парил в облаках. Он был оптимистичен до абсурда и часто пускался в длинные рассуждения о том, как хорошо они заживут в Хвирёне. Он с аппетитом ел, чересчур часто улыбался и цеплялся к каждому прохожему, чтобы поболтать. Не только бабушка замечала, что в подобном поведении отца кроется что-то большее, нежели простая радость от возвращения живым с войны. С первого взгляда прадедушка выглядел нормальным, но что-то явно надломилось в нем. С тех пор до самой смерти он то парил в облаках, то брыкался, словно тонул в трясине, то снова воспарял в небеса.

Бабушка не верила отцу, когда он утверждал, что его родители находятся в Хвирёне.

«Почему я не могу поверить батюшке?» — задавалась вопросом она, сидя на крыльце. Возможно, потому, что ей не хотелось расставаться с Тэгу, с домом с высокой оградой, с тетушкой Сэби и Хвичжой, с тетушкой Мёнсук. Возможно, проблема была не в отце, а в ней самой. В последний месяц перед отъездом бабушка беспричинно злилась то на тетушку Сэби, то на Хвичжу, то на тетушку Мёнсук. Она не хотела этого делать, но так случалось помимо ее воли.

В тот день бабушка тоже с самого утра пребывала в сварливом настроении. Тетушка Сэби подошла к ней и мягко сказала:

— Тебе необязательно так себя вести.

Бабушка ничего не ответила и только молча взглянула на нее.

— Помнишь, как мы уезжали в Сэби? Нам ведь уже приходилось расставаться.

— …

— Я знаю, что вы с моей тетушкой сильно привязались друг к дружке, — неожиданно заметила тетушка Сэби.

Бабушка закусила губу.

— И я знаю, как ты любишь Хвичжу.

— Тетушка, я…

— Просто поплачь.

Глядя, как бабушка тыльной стороной ладони утирает слезы, тетушка Сэби тихо продолжила:

— Ёнок, я говорю тебе это не просто так. Мы еще встретимся. Вот увидишь. Я знаю это, потому и не грущу. Мы обязательно встретимся снова.

Бабушка кивнула, хотя и не поверила уговорам тетушки Сэби.

Зато тетушка Мёнсук не стала говорить ничего. До самого последнего дня в Тэгу она обучала бабушку швейному мастерству. И вела себя как обычно. Даже ее манера молча слушать бабушкину болтовню, не отрываясь от швейной машинки, оставалась неизменной до самого конца.

Было раннее сентябрьское утро. Не успев даже позавтракать, семья бабушки подхватила свои вещи и вышла во двор. Тетушка Сэби и Хвичжа последовали за ними.

— Вот, съешьте хотя бы это, — с этими словами тетушка Сэби протянула рисовые шарики.

Путники пережевывали еду, стоя во дворе.

— Не торопитесь. Вот, водички попейте. Самчхон, дай сюда этот узел, я подержу.

В этот момент тетушка Мёнсук вышла из спальни и остановилась на крыльце. Немного постояв, она прошла в большую комнату, села перед швейной машинкой и, сложив обе руки на колени, уставилась на бабушку и ее родителей, жующих рисовые шарики.

— Тетушка, идите сюда. Они же уходят, — позвала ее тетушка Сэби, но старая женщина, не сдвинувшись с места, только что-то произнесла.

Ее голос прозвучал так тихо, что тетушке Сэби пришлось попросить ее повторить погромче. Тетушка Мёнсук немного помолчала, прежде чем снова сказать.

— Счастливого пути, — коротко бросила она и отвернулась к стене.

Прабабушка и прадедушка долго прощались с тетушкой Мёнсук. Они благодарили ее за то, что позволила пожить в ее доме, обещали, что не забудут ее доброты до самой смерти и что когда-нибудь обязательно отплатят ей тем же. Неестественно прямая спина тетушки Мёнсук слегка дрогнула. Низко опустив голову, она сказала:

— Ну, идите.

— Тетушка! — позвала ее бабушка.

Она хотела подойти к ней поближе, чтобы попрощаться, но не осмеливалась, боясь, что тетушка Мёнсук этого не одобрит. Со страхом и печалью в душе бабушка окликнула ее еще несколько раз. Тетушка Мёнсук продолжала сидеть спиной, притворяясь, что ничего не слышит. Затем она повернулась и, строго нахмурившись, жестом приказала им уходить. Бабушка понимала, что на самом деле тетушке Мёнсук тоже тяжело, но ничего не могла поделать. Сердце разрывалось так, что, казалось, она не вынесет больше ни минуты.

— Матушка, пойдемте, — сказала бабушка.

— Попрощайся с тетушкой. Куда это ты собралась не попрощавшись? Она ведь так о тебе заботилась.

Бабушка повернулась к тетушке Мёнсук и вежливо поклонилась.

— До свидания, — тихо прошептала она и выбежала из калитки.

Спускаясь вниз по холму, бабушка чувствовала, как в груди все горит пламенем. Она не понимала, от чего ей так больно: от расставания с тетушкой Мёнсук или от ее холодного поведения.

Так и не разобравшись в своих чувствах, вся в слезах, бабушка пришла с родителями к автовокзалу. Тетушка Сэби вытерла ей слезы своим платочком и прошептала на ухо:

— Точно тебе говорю: мы еще увидимся. Я положила тебе монетку в карман юбки — потратишь сама, ни с кем не делись.

С этими словами она вложила платок бабушке в руку.

— Онни, пиши мне обязательно, ладно?

— Хорошо.

— Кушай хорошо.

Хвичжа сняла очки и потерла кулачками покрасневшие глаза.

— Ты тоже.

— Еще увидимся.

— Да, еще увидимся.

— Еще увидимся, онни.

— До встречи!

В ожидании автобуса тетушка Сэби и прабабушка крепко обнимали друг друга. Тетушка Сэби заботливо похлопывала по спине еле сдерживающую рыдания прабабушку и через силу улыбалась.

— Сэби, когда вы бежали из Кэсона…

— Знаю, — перебила прабабушку тетушка Сэби. — Знаю, я все знаю, Самчхон.

Тетушка Сэби знала, о чем думает прабабушка. Знала, как совестно ей было все это время за то, что они практически прогнали мать с дочерью, когда те пришли просить у них помощи в Кэсоне.

Окно в автобусе было таким грязным, что сквозь него почти не были видны лица тетушки Сэби и Хвичжи. Но, возможно, это было и к лучшему — не стоило им видеть выражений лиц друг друга в тот момент. Для бабушки тетушка Сэби всегда была той, кто уезжает, а мать — той, кто провожает. Она помнила, как они прощались на вокзале в тот день, когда семья Сэби уезжала из Кэсона. Тогда бабушка и не подозревала, что пролетит время и она сама будет уезжать, а тетушка Сэби окажется провожающей. Автобус двинулся с места, и бабушка прильнула к стеклу, глядя, как быстро удаляются силуэты тетушки Сэби и Хвичжи, машущих им вслед.

11

Квири оказался страшным шалунишкой и баловником. Куда бы я ни пошла, он бежал следом, махая хвостом, и без конца трепал свою мягкую игрушку в форме маленького кролика. Когда я возвращалась домой с работы и начинала набирать код на входной двери, Квири тут же прибегал и, поднявшись на задние лапки, царапал дверь с обратной стороны. За короткое время этот маленький песик полностью изменил мои серые будни. Я больше не боялась проводить время дома одна. То, что кто-то радуется моему пробуждению по утрам и возвращению с работы, казалось мне непривычным, но в то же время заставляло улыбаться.

Как-то у Квири начались понос и тошнота, которые не проходили два дня подряд. Поначалу я не сильно обеспокоилась, ведь после того, как я его нашла на улице, я возила его к ветеринару и мне сказали, что с ним все в порядке. Однако прошло еще несколько дней, но ему не становилось лучше. Я отвезла его в ветклинику. Оказалось, что это корь. Ветеринар сказал, что лучший способ лечения на данный момент — поставить ему капельницу и перелить кровь собаки, у которой есть антитела к кори.

Квири оставили в узкой маленькой комнате ветеринарной клиники. Она располагалась в изоляции от обычного стационара. Перед входом в палату лежал дезинфицирующий коврик, и, прежде чем зайти внутрь, нужно было вытирать об него ноги. Руки и дверные ручки тоже тщательно обрабатывались. Квири не понимал, что с ним происходит. Он перегрыз шнур от капельницы, и врачу пришлось надеть на него шейный бандаж. Оставив пса в клинике, я собралась домой, но ноги меня не слушались. Если бы Квири умел говорить, я бы объяснила ему, почему он должен оставаться в палате, но так как это было невозможно, у меня болело сердце при мысли о том, что он сидит в этом крохотном пространстве без окон и думает, что его бросили.

На следующий день я приехала в ветеринарную клинику сразу после работы. Услышав, как я вытираю ноги о коврик перед дверью, Квири жалобно залаял. Его шею крепко фиксировал бандаж, а в одной лапке торчала игла, но песик радостно поднял передние лапки в приветствии, едва завидев меня.

— Он сегодня энергичный, — сообщил врач, и я услышала в его голосе надежду. — Мы сделали ему переливание, я сообщу вам, когда получу результаты анализа на лейкоциты.

Я долго гладила его. Пытаясь не показывать свою грусть, я старалась, чтобы мой голос звучал весело: «Потерпи еще немножко. Когда тебя вылечат, мы будем жить вместе долго-долго. Квири, ты бывал на море? Мы поедем туда вместе. Я знаю, тебе тут одиноко, но потерпи еще совсем чуть-чуть. Мы с тобой будем жить долго-долго». К тому моменту я уже давно отказалась от мысли, что отдам Квири другому хозяину.

На следующее утро мне позвонили из клиники и сообщили, что повторный анализ на парвовирус у Квири дал положительный результат. Врач сказал, что они провели повторное обследование после того, как анализ на лейкоциты показал плохие показатели, а сам Квири ничего не ест с самого утра.

Я забила в поисковик «парвовирус у собак».

«Я недавно купил двухмесячного щенка, но у него нашли парвовирус. Можно вернуть деньги?»

«Уважаемый клиент, да, разумеется. Возможен обмен или возврат».

Интернет был полон комментариев такого типа. Мне оставалось только отчаянно искать среди них упоминания о случаях, когда собаки выживали после парвовируса.

Квири таял на глазах. Всего за несколько дней он сильно похудел и уже почти не мог двигаться. Когда я спросила у ветеринара, какова вероятность выздоровления, он ответил, что не может сказать точно, но мне стоит готовиться к худшему.

На следующий день у Квири уже не получалось стоять на четырех лапках и поднимать голову. Я решила, что не могу больше оставлять его в этой темной комнатке без окон, и сказала врачу, что забираю его домой. Ветеринар предложил оставить его под наблюдением еще на сутки и, если ничего не изменится, забрать его завтра утром. В тот день я просидела с ним до самого закрытия клиники. Я старалась не плакать, но при взгляде на Квири, у которого не хватало сил даже поднять голову, слезы лились сами собой. Пес лежал, уткнувшись мордочкой в мою обувь.

— Ничего, сегодня ты в последний раз ночуешь здесь. Завтра утром я заберу тебя домой. Давай полечим тебя еще немного, и все.

Отдавая его в эту ветклинику в самом начале, я была уверена, что его вылечат. И даже в тот день я все еще надеялась, полагая, что это лучшее, что я могу сделать для Квири. Закрывая за собой дверь палаты, я видела, как он неподвижно лежит на полу.

— Чиён! — окликнула меня бабушка из беседки перед домом. Она была одета в темно-синее льняное платье без рукавов и розовые тапочки, а в руках держала веер. — Как дела у Квири?

Я зашла в беседку и села рядом.

— Плохо. Сегодня даже голову не мог поднять. Уже несколько дней ничего не ест, — выдавила я, еле сдерживая слезы. Бабушка похлопала меня по спине, пытаясь успокоить, как маленькую. — Надо было забрать его, но я понадеялась, что ему станет лучше, и оставила там… Зря я так сделала. А теперь все уже закрыто…

— Поедем завтра утром вместе и заберем его.

Я кивнула:

— Он же ничего не понимает и совсем один там, а вдруг…

— Квири будет крепко спать сегодня. Он будет крепко спать, потому что устал, а когда мы придем за ним утром, обрадуется. Сварю-ка я ему минтая. Завтра накормим его хотя бы бульоном.

Бабушка достала из черного пакета гроздь винограда.

— Это мне на работе сегодня дали. Я помыла. Ешь. Кожуру и косточки вот сюда бросай, в пакет.

Я положила в рот виноградину. Во рту разлилась такая сладость, что слегка онемел язык.

Бабушка молча обмахивала меня веером.

— Скажи, что я могу для тебя сделать?

— Ничего, все в порядке.

— А ты подумай.

Просить о помощи было для меня сложнее всего. Помогать кому-то, если мне это под силу, было гораздо легче. Помогать, если это казалось мне затруднительным, — тоже вполне посильно. Но протягивать руку, прося помощи для себя самой, — такое для меня было невыполнимо. Как бы тяжело мне ни было, я не хотела доставлять людям неудобства, приставая к ним со своим нытьем. Но в тот день все было иначе. Мне хотелось попросить бабушку о помощи.

— Расскажите мне. Что случилось после того, как вы уехали в Хвирён?

Бабушка молча посмотрела на меня и постучала веером по дереву.

В Хвирёне бабушка впервые увидела море. В школе учитель объяснял детям, что такое море, но его рассказы оказались бесполезными; не прониклась она рассказами о море и в Тэгу, после просмотра черно-белых снимков. Только оказавшись на море вживую, она осознала, что оно особенное, его невозможно представить, не увидев вблизи. Бабушка никогда еще не видела чего-то настолько огромного. Поначалу эти масштабы пугали ее, но спустя некоторое время она полюбила маленькие детали, связанные с морем. Запах на побережье на следующий день после дождя; шум волн, налетающих на песочный берег; белоснежную пену; ощущение мягкости, когда прикасаешься к тонкой раковине моллюска изнутри; кучки водорослей, которые выносит на берег волной; ощущения, когда бредешь по мягкому песку; небо над горизонтом, меняющее свои оттенки на закате… Временами бабушка думала, что, если когда-нибудь ей удастся полюбоваться этим пейзажем вместе с тетушкой Сэби, Хвичжой и тетушкой Мёнсук, ей нечего будет больше желать в этой жизни. Она забывала обо всем, пока наблюдала за тем, как солнце опускается за горизонт, и возвращалась домой затемно, за что часто получала нагоняй от матери.

Прадедушка рыскал по городу в поисках родителей, но так и не смог найти их следов. Хвирён был небольшим городком. Спустя три месяца после приезда бабушка с прабабушкой приняли тот факт, что семьи прадедушки в Хвирёне нет. Смириться с этим не мог только один человек — он сам. Бабушка не видела причин, почему они должны оставаться в Хвирёне. Изо дня в день, приходя к морю, она ощущала, как в душе растет тоска, и боялась, что вскоре это чувство захватит ее целиком.

Бабушка писала письма каждый день. Прабабушка тоже исправно писала тетушке Сэби раз в неделю, и по понедельникам бабушка ходила на почту, чтобы отправить послания. У нее не было большей радости, чем когда к ним домой приходил почтальон с письмами из Тэгу. Вдыхая аромат бумаги, бабушка без конца читала и перечитывала весточки от Хвичжи.

Пролетело время. В тот год, когда бабушке исполнилось двадцать, Хвичжа написала, что поступила в самую известную в Тэгу старшую школу для девочек. Начиная с первого класса, Хвичжа каждый год занимала первое место по успеваемости во всей школе. У бабушки саднило сердце, когда она сравнивала свою жизнь швеи с успехами Хвичжи, которая, нарядившись в опрятную форму с матросским воротничком, ходила в лучшую школу города.

«Хвичже суждено улететь в далекий огромный мир, который недоступен мне. В конце концов она забудет меня». Письма стали приходить все реже, и бабушке казалось, что она понемногу теряет подругу. «Когда-нибудь я стану для нее никем. Я слишком долго прожила, тоскуя по Кэсону и Тэгу. Но в моей жизни больше нет ни того ни другого. Есть только Хвирён. Я должна жить здесь и сейчас». Убеждая себя таким образом, бабушка старалась отделить себя от Хвичжи, тетушки Сэби и тетушки Мёнсук. Она хотела доказать, что не только подруга переходит на новую ступень — бабушкина жизнь тоже не стоит на месте. Зимой того же года бабушка вышла замуж за молодого человека, который был родом из тех же мест, что и ее семья.

Его звали Киль Намсон. После Третьей Сеульской операции[35] он в одиночку сбежал из Кэсона в Хвирён и продержался в военное время, работая то на рыболовецком судне, то на рынке. Остальные члены семьи должны были последовать за ним в Хвирён, но он так и не дождался от них вестей. Ему было двадцать семь, когда он женился на бабушке.

В тот период Намсон работал на самом крупном рынке морепродуктов в Хвирёне. Прадедушка познакомился с ним, когда занимался доставкой товаров, и молодой человек пришелся ему по душе, поскольку у них было много общего: оба бежали из Кэсона и не могли найти своих близких. Несмотря на довольно большую разницу в возрасте, Намсон обращался к прадедушке как к старшему брату и частенько заглядывал, чтобы вместе выпить.

Мужчины усаживались в комнате и, дымя сигаретами, беседовали на разные темы, хотя чаще всего разговоры заходили о политике. Пока прадедушка с Намсоном вели полемику, прабабушка с бабушкой должны были готовить им закуску к выпивке и ходить в лавку за рисовой брагой макколли. В то время Намсон был одним из немногих приятелей прадедушки по выпивке. Он не говорил ничего, что резало бы слух бабушке, и учтиво вел себя с ее матерью, но прабабушке все равно он не нравился.

Однажды бабушка шла домой мимо рынка, когда кто-то окликнул ее по имени. Обернувшись, она увидела Намсона. Он был одет в темно-синюю рабочую форму и стоял с сигаретой у входа на рынок.

— Мы сегодня условились встретиться с твоим батюшкой. Пойдем вместе, — сказал он и, затушив сигарету, подошел к бабушке.

По пути к дому он держался на небольшом расстоянии от нее и бесконечно что-то рассказывал. О том, какой великий человек ее отец, как тяжело ему самому работать на рынке, как он чувствовал себя, когда пришлось бежать с Севера. Эти рассказы влетали бабушке в одно ухо и вылетали из другого. У нее был тяжелый день и не было сил выслушивать чужие перипетии. Уже почти перед домом Намсон вдруг приблизился к ней вплотную и сказал:

— Ёнок, тут такое дело…

В этот момент бабушка почувствовала, как на нее навалилась невероятная усталость.

— Тебя уже посватали? У родителей есть кто на примете?

— А вам зачем? Спросите лучше у батюшки.

Больше Намсон не пытался с ней заговорить. Бабушка так и не поняла, хочет ли он познакомить ее с кем-то другим или интересуется ею сам.

Примерно через полгода после того разговора Намсон попросил ее руки у прадедушки. В тот день прадедушка был в стельку пьян. Услышав вопрос Намсона, он страшно обрадовался и тут же согласился.

С самого детства прадедушка в шутку говорил дочери: «Ёнок, вот появится у тебя ухажер, который попросит твоей руки, — отец будет только рад. Кто бы это ни был, я возражать не стану».

Слова отца глубоко запали в сердце бабушки. «Если какой-то мужчина захочет меня, я должна буду непременно принять его», — считала она, не воспринимая слова прадедушки как шутку. Когда Намсон, поддавшись пьяному порыву, попросил у прадедушки ее руки, тот принялся без конца благодарить парня и упрашивать поскорее забрать дочь из его дома.

— Такой жених, как Намсон, для тебя большая удача, — заявил бабушке отец на следующее утро за завтраком. — Тебе уже двадцать. Ты старая дева, так что принимай его предложение с благодарностью, если не хочешь стать кому-нибудь второй женой.

Прадедушка похвалил Намсона, сказав, что тот не похож на современную молодежь, потому что трудолюбив и уважительно относится к старшим, и молодые смогут хорошо жить, полагаясь друг на друга во всем, поскольку они оба родом из одних мест. Бабушка молча ела, не произнося ни слова. Прабабушка выглядела мрачной.

Когда бабушка вышла на кухню, помогая матери убрать со стола, та вдруг остановила ее:

— Не слушай, что тебе говорит твой батюшка.

— Что же мне тогда делать?

Прабабушка посмотрела на дочь с усталым выражением лица.

— Я не собиралась тебе этого говорить, но… — Она тяжело вздохнула, прежде чем продолжить: — Намсон похож на твоего отца. Если бы не я, ты бы тоже думала, что он хороший и обходительный. Но это не так… Он не станет хорошо относиться к тебе.

— А вы откуда знаете, матушка?

— А ты понаблюдай за ним во время еды. Рыба на столе или мясо, он всегда хватает самые сочные куски. Делал бы он так, если бы тобой дорожил? Конечно, язык у него подвешен. Это и я признаю. Но что-то я не видела, чтобы он хоть раз послушал, что ты говоришь.

— Все мужчины такие.

— Ёнок, не знаю, как насчет всего остального, но мне бы хотелось, чтобы ты не врала самой себе.

— А в чем я вру?

— Вспомни дядюшку Сэби.

Слова матери вонзились бабушке прямо в сердце. Длинная шея дядюшки Сэби, его улыбчивое лицо, теплый взгляд и манера речи, когда он обращался к тетушке Сэби, мягкий голос, которым он звал ее по имени. «Дядюшка, вы как солнышко. Я как солнышко увижу, сразу про вас вспоминаю». — «Ты погляди. А ты у нас никак поэтессой будешь. Ёнок, ты ведь у нас такая живенькая, и кушаешь хорошо, и смеешься громко, и мяч пинать умеешь, и бегаешь вон как быстро. Еще и с Хвичжой дружишь. И рассказываешь интересно». Бабушка не хотела вспоминать прошлую себя.

— Это давняя история. Я уже ничего не помню.

— Не ври.

— Матушка, давайте не будем жить, цепляясь за прошлое. Я уже позабыла все, что было в Кэсоне.

Так бабушка согласилась выйти замуж за Намсона, потому что он нравился прадедушке.

Отец всю свою жизнь был недоволен бабушкой. Она понимала, что никогда не сможет оправдать его надежд, потому что родилась не сыном, но все равно всегда пыталась порадовать его. Всю свою жизнь она смотрела на него снизу вверх, надеясь заслужить хотя бы кроху его одобрения. Она думала, что, если выйдет замуж за Намсона, сможет хотя бы косвенно, через мужа получить наконец благосклонность отца.

Прошло много времени, прежде чем бабушка смогла признать, что обманывала саму себя. Признать, что и сама видела в Намсоне те отрицательные черты, о которых ее предупреждала мать. Она обманывала себя, выходя замуж за мужчину, к которому не испытывала ни капли любви, потому что не хотела оставаться старой девой, потому что хотела жить так, как все. Ее сердце все понимало, но она игнорировала его призывы, потому что считала, что Намсон станет для нее достойным мужем. В ее голове всегда звучал голос прадедушки: «В тебе нет ничего особенного, девчонка».

После того как бабушка дала свое согласие, дело пошло как по накатанной. Мать больше не отговаривала ее. Бабушка уселась за стол и принялась писать письма:

Вскоре Хвичжа прислала ответное письмо:

Еще через несколько дней из Тэгу прибыла посылка. Внутри оказались зимнее платье темно-синего цвета, сшитое тетушкой Мёнсук, две пары серебряных ложек и письмо:

Так закончилась бабушкина юность.

Поскольку у Намсона не было семьи, свадьбу отпраздновали скромно. Бабушка надела темно-синее платье, сшитое тетушкой Мёнсук. «Свадьба» — слишком громкое слово, потому что на деле родители пригласили всего около двадцати гостей на обед в китайском ресторане. После застолья бабушка отправилась в фотостудию и, надев взятое там напрокат скромное свадебное платье, с букетом в руках сфотографировалась вместе с молодым мужем. Было начало ноября, и на улице еще не похолодало.

Молодожены сняли в аренду дом с крошечным двориком, и бабушка продолжила заниматься ремонтом одежды на новом месте.

Намсон имел хорошую репутацию в округе. На рынке и во всем районе молва говорила о нем только как о вежливом и добродушном молодом человеке. «Вот уж свезло тебе, такого парня охомутала!» — бабушка сбилась со счету, сколько раз ей говорили подобное. «Да, мой муж хороший человек», — отвечала она с горькой усмешкой. Он и был таким человеком. Из тех, что на общем застолье вызывается заплатить за всех. А еще таким, что все эти расходы оплачивает из кармана жены. Позднее он и вовсе делал подсчеты заранее и просил ее приготовить ему определенную сумму. Он никогда ничего не давал взамен. Скупился даже на минимальное проявление чувств. Подобная сухость была уже слишком хорошо знакома бабушке из ее отношений с отцом. Прабабушка была права. Муж оказался во многом похож на него.

На бабушкиной памяти отец ни разу не подарил ей ни одного подарка. Даже когда они бежали из Кэсона в Тэгу, в пути прадедушка всегда занимал самое удобное место для сна и никогда ничего не уступал дочери. У него и в мыслях не возникало снять свою куртку, когда дочь дрожала от холода в своем ветхом пальтишке. Бабушка настолько привыкла к подобному отношению отца, что даже не обижалась. И ее отношения с мужем стали возможны только благодаря тому, что она была уже привычна к такому. Она не могла представить своим супругом мужчину, который заботился бы о ней, мужчину, который не подсчитывал бы выгоду и ущерб от отношений с женой. Вместо того чтобы надеяться на что-то, а потом пребывать в разочаровании, она решила опустить руки и смириться. Потому что так было легче. Жизнь стала казаться ей вполне терпимой после того, как она отбросила все надежды на мужа и отказалась от всех мечтаний.

Хвичжа иногда писала ей, но бабушка почти не отвечала. Когда она начинала писать подруге, ее охватывало ощущение, что в ее жизни что-то идет не так; чем честнее она становилась сама с собой, тем тяжелее было вынести это. Мысли и чувства, которые смутными образами жили где-то на задворках ее сознания, становились четче, когда она изливала слова на бумагу, и это угрожало привычному укладу ее жизни.

На письма тетушки Мёнсук бабушка не отвечала вовсе. Она не могла вынести того, сколько любви содержалось в этих строках. Читая письма тетушки Мёнсук, бабушка вспоминала о том, что тоже хочет, чтобы ее любили. Ей приходилось признавать, что она отчаянно и срочно нуждается в чьей-то любви. Она сколько угодно могла сносить жестокие слова мужа. Но ее сердце разрывалось от боли, когда она читала письма тетушки Мёнсук. Любовь заставляла бабушку плакать. Она задевала ее душу, которую не могли потревожить даже ругательства и обиды.

Весной того года бабушка узнала о своей беременности.

В то время Намсон часто приводил домой друзей, которые без конца курили и устраивали пылкие дебаты о президенте, правительстве, политических партиях и о том, как устроен мир. Рассуждая о том, какие действия необходимо предпринять для того, чтобы люди по всему миру меньше страдали и жили лучше, муж совершенно не обращал внимания на то, как сильно у бабушки опухли ноги, какой жуткий страх охватывал ее, когда живот временами сводил от боли. Он разглагольствовал о правах рабочих и при этом без зазрения совести забирал все деньги, с таким трудом заработанные бабушкой. Наблюдая за мужем, она чувствовала, как из самой глубины ее души зарождается смех. Горький смех, смешанный с яростью.

Те, кому довелось познакомиться с бабушкой в том возрасте, считали ее циничной. Потому что, когда случалось что-то плохое, вместо злости, грусти или жалости она отвечала насмешкой или безразличием. Мало кто знал, что за этой циничной маской скрывается девушка, которая не хочет испытывать боли, не хочет больше плакать.

Только в середине беременности бабушка написала письма Хвичже, тетушке Сэби и тетушке Мёнсук.

Вскоре бабушка получила посылку. Внутри обнаружились детские пеленки и распашонки, заботливо сшитые из дорогой ткани, шапочки и носочки, мягкие полотенца.

В сентябре 1959 года бабушка родила мою маму. Для этого ей пришлось пережить пятнадцать часов родовых схваток.

Стоял теплый солнечный день. Бабушка подметала двор.

— Госпожа Пак Ёнок?

Почтальон протянул бабушке посылку. В руки ей выпала знакомая книга. «Робинзон Крузо» в красном переплете. Бабушка поставила метлу в угол, присела на крыльцо и распечатала письмо, которое пришло вместе с посылкой.

Бабушка раскрыла обложку, затертую от частых прикосновений. На первой странице обнаружилось послание, написанное острым убористым почерком.

Перед глазами бабушки стояло лицо тетушки Мёнсук, которая спокойно слушала все ее детские россказни, озаряясь легкой улыбкой. Как она подсаживалась поближе, когда бабушка читала «Робинзона Крузо», и внимательно слушала, время от времени кивала и спрашивала: «Ёнок, это ты?» — когда бабушка открывала калитку, возвращаясь домой. Тетушка Мёнсук держалась холодно и невозмутимо, но бабушка знала, что старая женщина рада ее присутствию.

Хвичжа писала, что тетушка Мёнсук ждала ее письма.

«Мы тебя не виним», — говорилось в письме.

Но бабушка читала между строк иное.

«Ты не заслуживаешь того, чтобы мы тебя винили. Я больше не надеюсь на тебя. Ты не заслуживаешь даже того, чтобы на тебя надеялись. Я не хочу пытаться понять причины твоей жестокости после того, как ты ни разу не удосужилась ответить на письма тетушки Мёнсук».

Слезы не останавливались. Зачем тетушка Сэби сказала ей те слова на прощание? Зачем сказала, что они встретятся снова? Если бы бабушка могла повернуть время вспять, она бы отправилась в тот день, когда они покидали Тэгу, и обняла бы на прощание тетушку Мёнсук. Хоть на одно короткое мгновение.

Только спустя годы бабушка поняла, почему тетушка Мёнсук не смогла тепло попрощаться с ней. Ей оставалось лишь вечно сожалеть о том, что, поддавшись минутному страху быть отвергнутой, она не обняла старую женщину на прощание и повернулась к ней спиной. «Спасибо, что обучили меня шитью, тетушка, у вас слабое горло, пейте побольше теплой воды…» Она должна была сказать ей хотя бы это.

Однако бабушка понимала, что есть вещи, которые уже нельзя исправить. Она отдалилась от семьи в Тэгу не только из-за времени и расстояния. Какая-то сила отталкивала их друг от друга с того самого момента, как они с родителями покинули Тэгу. Как бы она ни старалась приблизиться к ним, что-то каждый день отбрасывало ее все дальше и дальше от прошлого.

Бабушка не ответила Хвичже.

Она отдала всю себя заботе о дочери. Чем сильнее она погружалась в хлопоты о ребенке, тем слабее становились воспоминания о тетушке Сэби, Хвичже и тетушке Мёнсук. Бабушка считала, что она из тех людей, кто сосредоточен на настоящем вместо того, чтобы цепляться за прошлое. Меняя ребенку пеленки, кормя ее грудью, купая и играя с малышкой, она создавала для себя маленький мирок, в котором могла спокойно существовать.

Дочь отпраздновала свой первый день рождения, наступил следующий год.

Однажды Намсон сказал, что занят на работе, и не приходил домой двое суток. Бабушка, как обычно, подметала двор утром, привязав ребенка к спине, когда в калитку вошли две женщины в традиционных ханбоках, с аккуратными пучками на головах. Одна женщина выглядела ровесницей бабушки, а вторая была примерно возраста ее матери.

— Кто вы?.. — растерянно спросила бабушка, но посетительницы лишь молча прожигали взглядами ребенка у нее за спиной.

— Это и есть Мисон? — поинтересовалась молодая женщина, указывая на малышку. Щеки у нее были красными от долгой ходьбы.

— Но кто вы…

Пожилая женщина строго посмотрела на бабушку и сказала:

— Я мать Намсона.

Ее взгляд снова переместился на ребенка.

— Что вы имеете в виду…

— А это жена Намсона.

От растерянности бабушка засмеялась.

— О чем вы… Это я его жена.

— Ветер холодный. Может, зайдем в дом? — предложила молодая женщина.

Не понимая, что происходит, бабушка медленно кивнула. Ее почему-то била дрожь. Гостьи уселись около печки и уставились на бабушку снизу вверх.

— Намсон женился на этой женщине, когда ему было семнадцать. Когда началась война, ему пришлось бежать одному, а потом связь прервалась… Мы все это время были в Сокчо. Только недавно услышали, что Намсон в Хвирёне, и приехали сюда. Уже решено, что он едет с нами в Сокчо.

Бабушка слушала взрослую женщину, не произнося ни слова. Оказывается, на Севере у Намсона уже был сын, он страшно обрадовался, когда мать с первой женой нашли его в Хвирёне, пообещал, что поедет с ними в Сокчо, и, сообщив им адрес, попросил объяснить сложившуюся ситуацию женщине по имени Пак Ёнок.

— Если хотите, ребенка можете оставить себе, — великодушно заявила женщина, представившаяся женой Намсона.

— Был бы это сын — разговор бы был другой, — добавила старшая.

— Так чего вы хотите? — тихо поинтересовалась бабушка.

— Даже не думай больше видеться с Намсоном, — ответила старшая, на что бабушка тихо рассмеялась в ответ.

Гостьи удивленно переглянулись.

— Если вы все сказали, то уходите.

Бабушка открыла дверь и указала женщинам на выход. Родственницы Намсона ожидали, что она будет умолять их и кричать, что не может расстаться с мужем. Ну или хотя бы сделает испуганные, как у кролика, глаза при виде «законной жены». Проводив их со двора, бабушка осознала, что брак с Намсоном больше не имеет для нее никакого значения. Она не имела ни малейшего желания соперничать с ними за своего супруга. В ее душе царил лишь холод. В тот момент она даже почти не чувствовала гнева на человека, который женился на ней обманом, скрыв, что у него уже есть жена и ребенок.

Бабушка закутала дочь в теплые одежки и отправилась на рынок, где работал Намсон. Он переставлял картонные коробки и резко остановился, увидев бабушку. Подойдя к нему ближе, она ощутила привычный запах мужского тела, смешанный с запахом табака.

— Если есть что сказать, говори, — выпалила бабушка.

— Если бы я знал, что мать Чусона на Юге, ничего бы не случилось. Я думал, она осталась на Севере. Честно. Стал бы я заново жениться, если бы знал, что жена здесь?

— Мой батюшка тоже знал?

— Да… Он сказал, это не проблема.

— Так, значит, вы сговорились, чтобы обмануть меня?

— Успокойся. — Намсон смущенно огляделся по сторонам. — Жена всю войну в одиночку ухаживала за моей матерью и больным отцом, да еще и сына растила. Я должен ехать в Сокчо к отцу.

— Мне нет никакого дела до того, куда ты собрался.

От этих слов в его глазах зажегся огонек презрения.

— И что ты предлагаешь мне делать?

Отправляясь на встречу с Намсоном, бабушка ожидала, что он как минимум испугается или удивится при виде нее. Думала, он упадет на колени и станет просить прощения. Но муж всего лишь пояснил, что у его поведения имелись свои причины. Она не могла отыскать в его глазах ни проблеска сожаления. Он не испытывал ни малейшего чувства вины за то, что обманул ее. Бабушка сказала, что до сих пор до конца не понимает, как он мог так поступить, но вывод напрашивался только один: он поступил так просто потому, что мог.

— Через два дня я уезжаю в Сокчо.

— Отлично, поезжай. Но Мисон ты не заберешь.

— Кажется, ты чего-то недопонимаешь, но ты не сможешь всю жизнь оставаться ее матерью. Таков закон. Думаешь, кто-то позволит бабе без мужа записать ребенка в семейный реестр?

— Ну нет так нет. Но я не позволю такому ублюдку, как ты, забрать у меня дочь!

Это был первый и последний раз в жизни бабушки, когда она так громко кричала на кого-то. Она сказала, что не сопротивлялась бы настолько сильно, даже если бы кто-то пытался отнять ее жизнь. Намсон вытер руки о фартук и вернулся к работе, сделав вид, что не слышал ее.

Он так никогда и не извинился перед ней.

— Мой муж тоже не извинился передо мной, — внезапно вырвалось у меня. — Он обманывал меня, встречаясь с другой женщиной, но, когда я узнала, обвинил в этом меня.

Бабушка промолчала.

— Сказал, что давно разлюбил меня и в этом виновата я. Что если бы мы расстались раньше, то ему не пришлось бы изменять.

Горло сдавило рыданиями, и я осеклась.

— Он только крикнул мне однажды: «Ну прости, довольна?» — и назвал это извинениями. Но, бабушка, я лишь хотела, чтобы он искренне попросил у меня прощения.

— Знаю, знаю.

— Я не могла продолжать жить с ним.

— Конечно, ты же моя внучка. Ты ушла, ни разу не обернувшись.

— Как я могла жить с ним дальше, бабушка? Как можно делать вид, что ничего не случилось, после такого?

Не в силах сдерживаться, я уронила лицо в ладони и разрыдалась.

— Придет день, когда это перестанет иметь значение. Ты можешь не верить мне сейчас… но это правда, — утешающе произнесла бабушка.

На следующее утро мне позвонили из ветеринарной клиники. Ночью Квири умер. Врач, не скрывая замешательства, сообщил, что не ожидал, что это случится так скоро. Я могла думать только о том, что, возможно, мне бы не было так больно, если бы я забрала его тем вечером, если бы проводила Квири в иной мир, закутав его в любимый плед в клеточку. Что, если бы ему не пришлось так страдать, не подбери я его на улице, если бы он, постепенно ослабев, просто умер во сне? Я знала, что это бесполезные мысли, но никак не могла прогнать их из головы. Я думала, что спасла Квири, но в итоге только принесла ему еще больше боли.

Квири лежал на боку на одноразовой пеленке. Открывая дверь, я надеялась, что он будет выглядеть умиротворенным, словно просто заснул, но страдания отпечатались даже на его бездыханном теле. Потемневшая мордочка, зубы и язык, виднеющиеся из бессильно приоткрытой пасти… Он был холодным. Я долго гладила тельце Квири, в котором его больше не было. Если бы я знала, что так выйдет, ни за что не оставила бы его в больнице или, по крайней мере, забрала бы домой вчера… «Прости меня, — прошептала я вслух, — прости, прости».

Положив Квири в картонную коробку, я пошла оплачивать счет за лечение. Даже стоя перед врачом, я не могла перестать плакать.

— Он уже был болен, когда вы его нашли. Думайте о том, что благодаря вам он смог получить лечение и хотя бы недолго, но прожил в любви.

— Где он заразился? Как так вышло, что он такой исхудавший оказался под клумбой в моем дворе? — накинулась я на ветеринара, не понимая, что говорю.

Врач смутился. Мои вопросы не имели смысла, и он был не обязан отвечать на них. Я низко опустила голову и вышла из клиники. Слезы не останавливались, но в сердце было тихо, и я методично планировала дальнейшие действия. Я собиралась завернуть Квири в его любимый клетчатый плед и похоронить рядом с обсерваторией. Вернувшись домой, я поставила коробку в гостиной и долго смотрела на нее.

В телефоне обнаружилось несколько пропущенных звонков от бабушки. Только тогда я вспомнила, что мы договорились пойти в клинику вместе. Я перезвонила ей, и вскоре бабушка спустилась ко мне, держа в руках садовую лопатку.

Она долго без слов смотрела на лежащего в коробке Квири. Я пожаловалась ей, что перед смертью Квири, должно быть, чувствовал себя одиноко в темной палате и думал, что его бросили, потому что никто не приходил.

— Возможно. Но это не точно. Ведь говорят, что собаки не хотят, чтобы любимые люди видели их больными, вот и убегают из дома перед смертью… Так что мы не можем знать наверняка. Не думай, что он чувствовал себя одиноко, когда умирал. — Бабушка протянула мне лопатку и спросила: — Пойти с тобой хоронить его?

Я покачала головой:

— Не надо, я хочу пойти одна.

— Хорошо, проводи его и возвращайся.

Я ненадолго прилегла рядом с Квири. Прошлой ночью я почти не спала, а сегодня слишком много плакала, от усталости меня сморило. Проснувшись, я обнаружила, что уже разгар дня. Я завернула Квири в клетчатый плед и положила обратно в коробку. Захватив с собой его любимого мягкого кролика и собачьи лакомства, я села в машину.

Что, если мой бывший муж прав и время — это замерзшая река, а прошлое, настоящее и будущее предопределены заранее? Неужели еще до встречи со мной Квири было «предопределено» попасть в ветеринарную клинику и умереть там? Я понимала, что мне может стать легче, если я буду думать именно так, но не могла заставить себя в это поверить.

Я отправилась к бабушкиному старому дому. Мне почему-то хотелось показать Квири это место. Я долго стояла перед пустырем, прижимая к себе коробку и наблюдая, как солнце садится за горизонт. Я собрала букет из диких астр, густо растущих на пустыре.

Я медленно вела машину в сторону обсерватории. Затем оставила автомобиль на парковке и побрела к дереву, которое возвышалось в отдалении и не бросалось людям в глаза. Днем прошел дождь, и лопатка легко входила в землю. Я вытащила пару камней размером с кулак и выкопала довольно просторную ямку. Опустив в нее завернутого в плед Квири, я положила сверху кролика и вкусняшки и засыпала его землей. Немного потоптавшись сверху, я убедилась, что поверхность стала ровной, и водрузила поверх могилки букет, собранный на пустыре.

Тихо сидя под деревом, я думала о том, что, когда утром ветеринар позвонил мне сообщить о смерти Квири, я испытала не только грусть. Я почувствовала облегчение. Часть меня почувствовала облегчение. От того, что страдания Квири закончились, и еще от того, что мне больше не придется мучиться, наблюдая за его болью. Я не могла отрицать этих эгоистичных мыслей.

Отряхнув с рук землю, я поднялась и побрела на парковку. На медленной скорости моя машина выкатилась на ночную горную дорогу. Примерно на середине спуска меня ослепили фары встречного автомобиля, несущегося на огромной скорости. Уже совсем вблизи я с запозданием заметила, что водитель пересек разделительную полосу и несется прямо на меня. Я стремительно выкрутила руль вправо. На долю секунды перед глазами мелькнула яркая вспышка. Я ведь попала в аварию, но почему совсем не чувствую боли? Подул мягкий ветерок, и я распахнула глаза. Авария произошла посреди ночи, но сейчас было светло.

Бабушка стоит во дворе и, набирая воды́ в ковш из шланга, умывает лицо сестре. Мы в ее старом доме. Бабушка прикладывает пальцы к крошечному носику сестры и заставляет ее высморкаться. Глядя на эту картину, я чувствую умиротворение. Откуда-то доносится смех маленького ребенка, и, оглянувшись, я вижу себя на спине у мамы. Я пытаюсь присмотреться к своему лицу, как вдруг все вокруг резко погружается во тьму.

Мы с сестрой летим на велосипеде по склону холма. Сестра крутит педали, а я крепко обнимаю ее со спины. Сестра пахнет клубничной жвачкой. Я чувствую себя так спокойно, словно в жизни не знала печали и страданий. Не уходи! Я кричу изо всех сил, чтобы удержать это мгновение. Не покидай меня, онни!

Мир внезапно переворачивается вверх ногами, и я вижу себя, висящую вниз головой на турнике в школьном дворе. Эта девочка тянет время, чтобы как можно дольше не возвращаться домой. Я могу прочитать ее чувства, словно они отпечатаны на листе бумаги. Эта девочка думает, что ее друзья стыдятся дружить с ней. Она шепчет себе. Я слишком страшная, поэтому никто меня не любит. «Нет, это неправда», — хочу закричать я, но что-то тянет меня назад.

Когда я снова открываю глаза, на улице глубокая ночь. Я еду в ночном автобусе, а рядом со мной сидит любимый человек. Мне двадцать два, и я изнываю от любви к нему, но скоро он откроет рот и скажет, что уходит от меня. Он произносит эти слова. Знаю, я уже знаю. Я давно знала, что ты скажешь это. «Знаю, знаю, — продолжаю шептать я даже после того, как он выходит из автобуса. — Знаю, я знаю… В конце концов все от меня уходят…» Я хочу проснуться. Изо всех сил жму на кнопку остановки, но автобус не тормозит. Я отчаянно зову водителя и стучу кулаками по двери, но автобус продолжает нестись вперед. Никто не смотрит в мою сторону.

У меня за спиной со стуком закрывается дверь. Я знаю, что это муж захлопнул ее за собой, уходя от меня. Я думала, что хотя бы ты… из всех людей, хотя бы ты меня не оставишь. Я падаю на пол и рыдаю, дрожа всем телом.

— Чиён.

Во рту восьмилетней сестры зияют две дырки от выпавших зубов, она стучит меня по спине.

— Чиён, эй, Чиён!

Сестра зовет меня по имени, и мир вокруг становится светлее.

— Кажется, солнце встает.

Я мгновенно забываю, что только что горько рыдала, и говорю сестре:

— Так ярко, что глаза слепит. Почему так светло?

Стоя в ярком свете, сестра смотрит на меня, словно я сказала что-то смешное, и громко смеется.

— Дурочка, — говорит она, — дурочка, я никогда тебя не оставляла.