Светлая ночь

14

Поезд метро ехал через реку Ханган. Я смотрела в окно, слушая мерный стук колес. Солнце было в самом зените, его лучи ослепительно сияли, отражаясь от воды. Юная девушка в свитшоте абрикосового цвета заснула, уронив голову мне на плечо. Она спала крепким сном, слегка приоткрыв рот.

Эта картина напомнила мне те времена, когда я сама в двадцать лет ездила из дома в университет на метро и дорога туда-обратно занимала не меньше трех часов. Я всегда была страшно уставшей и по большей части дремала в метро. Бывало, что, заснув слишком крепко, я случайно наклонялась в сторону человека, сидящего рядом со мной. «Девушка, просто кладите голову сюда», — иногда говорили мне женщины средних лет и подставляли свое плечо. Тогда я не придавала этому значения.

Уже во время замужества я тоже ездила на работу на метро. Отработав целый день в лаборатории при университете, на обратном пути я представляла себе, что поезд, в котором я еду, везет меня не домой, а куда-то в другое место. Вернувшись в квартиру, где царила токсичная атмосфера, мне приходилось тратить последние остатки эмоциональных сил на мужа, но мои силы понемногу таяли. В какой-то момент я начинала нервничать каждый раз, когда наступало время ехать домой.

В тот день я, как обычно, сидела сгорбившись и с суровым лицом читала новости в телефоне, когда девушка, клюющая носом рядом, уронила голову мне на плечо. Меня охватил неконтролируемый гнев, и я резко дернула плечом, чтобы разбудить ее. Но ее все равно продолжало клонить в сон. Я покосилась на нее. На коленях девушки лежал огромный рюкзак, а на ногах у нее были старые, давно не стиранные кеды. Ее голова то и дело пыталась примоститься на моем плече, и я, не выдержав, возмущенно подскочила с места.

Я считала, что измена мужа и развод одномоментно сбили меня с ног. Но только ли в этом заключалась проблема? Действительно ли он был для меня настолько важным и ценным человеком, насколько я верила ему или насколько мне хотелось верить? Действительно ли я испытывала меньше боли до того, как узнала о его измене?

Выходя за него замуж, я хотела сбежать одновременно и от существующих проблем, и от вероятных. Я хотела как можно больше отдалиться от своей семьи, от невысказанных обид, от вероятности быть раненной кем-то и более всего — от настоящей любви. Я не хотела полюбить хоть кого-нибудь искренне и глубоко, чтобы потом испытать такую боль, что разрывается сердце. Я планировала полностью закрыться от вероятности подобных эмоций и спокойно жить в пресных, еле теплых отношениях. Существует ли что-то более легкое, чем самообман? Время после развода обернулось для меня такой болью не только из-за обмана мужа. Это также был результат и того, что я обманывала саму себя. Положа руку на сердце, я могу сказать, что самую сильную боль мне причинил самообман.

Все то время, пока я выбирала удобство и комфорт, я не могла расти. Словно дерево, застрявшее в бочке, я не могла свободно раскинуть свои ветви. Я была изолирована. «Какая же ты мерзкая, когда открываешь рот! Кто такую полюбит?» — говорила мне свекровь, а он равнодушно смотрел телевизор, сидя рядом. Почему ты не замечаешь, как мне больно? Он оставлял меня всю в слезах и хлопал дверью в комнату. Включал музыку и занимался спортом. Словно кто-то перекрыл в нем канал, по которому передавались его эмоции по отношению ко мне. Не было смысла даже пытаться объяснить ему, что я чувствую. Это не работало. Стоило расстаться еще тогда? Но я продолжала бежать от этой проблемы. Делала вид, что ничего не происходит. Отрицала. Я плакала, пока его не было дома, но старалась быстро успокоиться, когда он звонил. «Что у тебя с голосом?» — спрашивал он. «Ничего, только проснулась», — врала в ответ я.

Но кому я врала?

Себе, своей жизни. Потому что не хотела признавать, не хотела знать, не хотела чувствовать.

Вот откуда начиналась тьма.

Девушка на моем плече крепко спала с выражением умиротворения на лице. За окном стоял ясный день. Тяжесть на плече казалась приятной. Я подумала обо всех тех женщинах, которые подставляли свое плечо мне. Они тоже встречали других женщин, которые готовы были подставить им свое плечо. Женщин, которые думали: «Как же ты, должно быть, устала, что заснула так крепко! Поспи, пусть тебе будет хоть немного удобнее». Кажется, что в этом нет ничего особенного, но иногда такие жесты придают сил жить дальше. И той, кто опирается на плечо, и той, кто его подставляет. Подумав о том, что такое мгновение снизошло и ко мне, словно луч солнца, пробивающийся сквозь тучи, я почувствовала облегчение.

Я ехала в Национальную библиотеку Кореи. Там я собиралась посмотреть документальный фильм, который показывали в 1992 году на телеканале KBS. Бабушка сказала, что осенью 1992 года она видела Хвичжу по телевизору. И добавила, что хотела бы узнать, жива ли она. Хвичжа стабильно приходила к ней во сне раз в год, но в последнее время снилась все чаще. Бабушка думала, что если Хвичжа жива, то, возможно, она ищет ее. Она упомянула об этом вскользь, но я твердо вознамерилась найти Хвичжу. Ее жизнь после смерти тетушки Сэби не давала мне покоя.

После похорон Хвичжа приехала вместе с прабабушкой в Хвирён. Черное пальто, длинные волосы с химической завивкой и бледное лицо. Хвичжа с трудом улыбнулась бабушке. Несколько дней она проспала как убитая. Бабушка поставила у ее изголовья чайник с водой и кружку, но Хвичжа даже не притронулась к ним. Спустя несколько дней она вышла из комнаты и поела приготовленную бабушкой жидкую рисовую кашу.

— Теперь у меня нигде нет дома, онни, — сказала она, не выпуская ложку из рук.

— Не думай так. Разве мы тебе не семья? Не обижай меня такими словами.

Однако, произнося это вслух, бабушка на самом деле не была уверена, что сможет стать для Хвичжи настоящей семьей. Они не виделись уже больше десяти лет, и бабушка не могла даже представить себе, как сейчас живет старая подруга. То же самое касалось и ее. В их реальностях не было общего знаменателя. Несмотря на то что они долгие годы вели переписку, это отличалось от того ощущения близости, которое объединяло их в те времена, когда они каждый день садились за один обеденный стол и ели рис из одной кастрюли. Но бабушка все равно считала, что они с Хвичжой остаются семьей. И когда она говорила ей приезжать в Хвирён, если на сердце станет тяжко, это были не пустые слова. Поэтому слова Хвичжи о том, что у нее больше нигде нет дома, вонзились в сердце ледяной стрелой.

На следующий день после этого разговора бабушка собирала с пола обрывки ниток и обрезки ткани, когда Хвичжа открыла дверь комнаты и прошептала:

— Хочу увидеть море.

Бабушка оставила маму с прабабушкой и вместе с Хвичжой отправилась на Черепаший пляж. Холодный зимний ветер был настолько пронзительным, что ломило виски, волны угрожающе бушевали. Хвичжа упала на колени на пляже и руками в перчатках принялась пересыпать песок. Бабушка долго наблюдала за ней со стороны, а потом подошла, опустилась на колени и крепко обняла ее со спины. Наверное, она осмелилась сделать это, потому что в этот момент их окружали только завывания ветра и шум бьющихся волн. Бабушка не привыкла к таким проявлениям чувств.

С тех самых пор, как она сама только научилась ходить, бабушка помнила Хвичжу, следовавшую за ней везде, словно тень. Помнила, как эта девчушка трещала без умолку и дрожала от страха, боясь, что бабушка позабудет малейшую деталь из их общего прошлого. Как она прыгала на скакалке в переулке, одетая в истрепанную юбку, из-под которой торчали ее тощие голени. Как она постоянно щурила глаза от близорукости, вытянув шею вперед. Как они прощались на автовокзале и Хвичжа сказала ей: «Кушай хорошо, онни. Увидимся, еще увидимся». Бабушка долго обнимала Хвичжу, зарывшись лицом в ее волосы. Пока голова не заболела от ледяного ветра, пока руки в перчатках не свело от боли.

От долгого сидения на холоде у обеих затекли конечности, и бабушка с Хвичжой вышли с пляжа, неуклюже пошатываясь, словно в танце. Глядя друг на друга, они покатились со смеху.

По пути домой бабушка рассказала Хвичже, как тетушка Сэби веселилась на этом пляже до тех пор, пока ее юбка не вымокла насквозь. Тогда она еще казалась бодрее и здоровее, чем кто бы то ни было.

— Мы играли в мяч.

— Какой мяч? — поинтересовалась Хвичжа, плотнее прижимаясь к бабушке.

— Маленький резиновый мячик размером с кулак. Тетушка привезла его из Тэгу в подарок для Мисон.

— А что вы еще делали?

Бабушка рассказала обо всем, что делала тетушка Сэби с момента прибытия в Хвирён и вплоть до ее отъезда, стараясь не упускать ни малейших деталей.

— А матушка… говорила что-нибудь про меня? — спросила Хвичжа, прикусив губу.

— Она говорила, что иногда ты снишься ей в облике птицы. Очень красивой птицы, которая сидит на высокой ветке. У тетушки перехватывало дыхание, и она звала тебя: «Птичка, спускайся вниз!» — но птица отталкивалась от ветки и взмывала высоко в небеса. Тетушка говорила, что это одновременно вызывало и грусть, и огромную радость. У нее даже слезы на глазах выступали от радости.

— Откуда ей было знать, что эта птица — я?.. — выдавила Хвичжа осипшим голосом.

— Это же тетушка Сэби. Она узнала бы тебя, стань ты хоть птицей, хоть кротом, хоть даже хурмой. И сказала бы: «Это ты, моя красавица, моя красавица Хвичжа».

— Да, так бы и было.

Хвичжа сняла очки и разрыдалась, закрыв лицо двумя руками.

Через неделю Хвичжа вернулась в Сеул. Она писала бабушке письма чаще, чем когда-либо. Когда начались летние каникулы, Хвичжа приехала в Хвирён со всеми вещами и все лето провела, присматривая за маленькой мамой и занимаясь репетиторством с местными ребятишками. Они с бабушкой часто брали сдувшийся резиновый мяч и играли вдвоем до самого заката солнца. С тех пор Хвичжа регулярно начала приезжать в Хвирён.

Бабушка радовалась визитам подруги, но это общение приносило не только комфорт и успокоение. Даже наедине с подругой Хвичжа теперь разговаривала совсем как сеульчанка, напрочь забыв о северокорейском диалекте. Эта прохладная манера речи расстраивала бабушку, она обижалась по мелочам, сама не понимая причины. Однажды Хвичжа мимоходом обронила, что подумывает бросить учебу в университете, и эти слова глубоко вонзились в сердце бабушки. Неужели она не понимает, как ей повезло? Как она может так легко бросаться подобными словами, когда в мире столько людей не может себе позволить даже нормальную еду? Сама бабушка выбивалась из сил, стараясь прокормить семью из трех человек. Она не хотела быть жестокой к Хвичже, оставшейся одной на всем белом свете, но удерживать в такие минуты приветливое выражение лица было нелегко.

Когда Хвичжа расторгла помолвку с женихом и собралась на учебу в Германию, бабушка не смогла искренне поддержать ее. «Ты ведь женщина, неужели у тебя совсем нет страха? Как ты проживешь одна в чужой стране?» Она сказала это, потому что беспокоилась о подруге, но Хвичжа разозлилась, не получив ожидаемой поддержки, а сама бабушка не смогла скрыть своей злости. Их отношения дали трещину, которая так и не срослась к тому времени, когда Хвичжа уехала в Германию.

Документальная программа «Зарубежные соотечественники, прославившие Родину» выходила с лета 1988 года до лета 1993-го. Выпуск под названием «Доктор наук Ким Хвичжа, криптограф» показывали по телевизору двадцать восьмого сентября 1992 года.

У нее прямые темные волосы до плеч и круглые черные очки в роговой оправе. Она одета в рубашку лавандового цвета, темно-коричневые слаксы, на ногах оксфорды. Эпизод начинается со сцены, где она сидит за столиком во дворе кофейни и пишет что-то в блокноте. В нижней части экрана появляется надпись: «Доктор наук Ким Хвичжа, криптограф, 50 лет». В следующем кадре она стоит перед огромным мигающим прибором в окружении коллег и общается с ними на немецком. Мужчина с темными волосами говорит: «Она сыграла ключевую роль в создании специализированных систем безопасности для нескольких крупных корпораций. Доктор Ким создала собственную систему контроля доступа к информации».

Рассказчик переходит к ее достижениям. Зрителю рассказывают о том, как она уехала в Германию, выиграв государственную стипендию, получила магистерскую и докторскую степени по математике, а затем стала востребованным криптографом, работающим в Германии и США. Далее следуют интервью коллег с благоприятными отзывами вперемешку с кадрами, где показывают ее за работой, затем действие перемещается в ее дом. В небольшой квартире почти нет мебели, на стенах не висит ни одной картины.

«Для дома известного ученого жилище довольно скромное. Маленькая кухня, гостиная и спальня, вот и все. Здесь даже нет отдельного кабинета».

Крупный план. Она сидит на диване горчичного цвета с чашкой чая в руках.

«Я привыкла постоянно быть в разъездах, поэтому не покупаю много вещей. Иначе сложно будет держать их в порядке. Работаю я за обеденным столом. Это моя привычка еще со школьных времен».

Пока она говорит, камера отдаляется и захватывает в кадр окружающую обстановку. Появляется диван, на котором она сидит, рядом с ним торшер и тумбочка. На тумбочке фотография в скромной рамке. Я нажала на паузу и присмотрелась к снимку. Это фотография тетушки Сэби и прабабушки в Хвирёне. Та же самая, что хранится у бабушки.

Я снова включила видео. Ведущий спрашивает у нее о детстве и родине, и камера снова берет ее крупным планом.

«Я родилась в 1942 году в Кэсоне. Во время войны мы бежали в Тэгу к моей двоюродной бабушке, и я прожила там до поступления в университет. В 1961 году я поступила в Женский университет Ихва на математический факультет», — отвечает она на устаревшем сеульском диалекте.

«У вас, должно быть, очень богатая семья, если вы смогли поступить в университет в те времена?»

Она горько усмехается и качает головой.

«Я училась лучше всех в школе. Поступила, потому что мне выделили стипендию».

«Вашим родителям, наверное, было нелегко отпустить дочь на чужбину».

«Мой отец умер рано, и мать воспитывала меня одна. Она всегда твердила мне, что я должна хорошо учиться и улететь как можно дальше. Это может прозвучать высокомерно, но я родилась довольно умной. И мама знала это. Она родилась во времена японского колониализма. В те времена люди считали, что судьба женщины определяется тем, за кого она выйдет замуж, в это верили безоговорочно. Но в этом смысле моя мама была человеком неверующим… Я так думаю», — со смехом говорит она.

«Вы, должно быть, сильно скучали по матери, пока учились за границей».

Ее веки слегка дрожат. Она делает глоток чая и жестом дает понять ведущему переходить к следующему вопросу.

«Не сложно ли было вам изучать математику, будучи женщиной?»

Она не отвечает и не улыбается. Изображение нечеткое, но мне кажется, я чувствую через экран ее гнев.

«Вы удивительная. Вот что я имел в виду. Юная девушка в одиночку уехала за границу. Могу я спросить, почему вы до сих пор не замужем?»

«Я была слишком занята учебой и работой, чтобы находить время на отношения. Да и в целом мужчины меня не интересуют».

Ведущий громко смеется после ее ответа. Он явно принял ее слова за шутку, но она смотрит на него с недоумением: ее ответ был искренним.

«Когда вы планируете приехать в Корею?»

«Не знаю. Я очень занята».

«Но ведь у вас, наверное, есть там семья, которая ждет вас».

«Не уверена, что там найдется кто-то, кто по мне скучает», — с этими словами она шутливо пожимает плечами и улыбается.

Ведущий переходит к рассказу о ее карьере криптографа.

Что чувствовала бабушка, когда смотрела эту передачу? Доктор наук Ким Хвичжа по сей день жила в Германии. Найти адрес ее электронной почты на сайте университета, где она работала, было несложно. Я написала ей длинное письмо. Но прошло несколько дней, а ответа все не было.

Мы с бабушкой часто встречались, чтобы поужинать или попить чай вместе, но я не говорила ей, что нашла программу с участием доктора наук Ким Хвичжи. И о том, что написала ей письмо. И уж точно не упоминала о том, какие сложные противоречивые чувства я испытывала, когда искала информацию о ней в интернете. Бабушка тоже больше не рассказывала мне о Хвичже. Она только добавила, что после окончания университета, в двадцать шесть лет, та уехала на учебу в Германию и на этом все закончилось. Вспоминая бабушкины истории, я раздумывала о том, почему доктор Ким Хвичжа не ответила на мое письмо. Быть может, время, самая могучая сила на земле, заставило поблекнуть воспоминания о моей бабушке в ее памяти.

Наступила зима, но бабушка так и продолжала работать. Она начиняла капусту приправами на фабрике по производству кимчи и занималась общественными работами при мэрии. Пронаблюдав за бабушкой целый год, я заметила, что у нее никогда ничего не пропадает впустую. Она катила свою тележку на рынок и, закупившись там овощами, готовила закуски ровно на неделю, чтобы потом съесть их без остатка. Бабушка редко покупала вещи. Исключением были только ежемесячные встречи в «клубе взаимопомощи»: в эти дни бабушка надевала самую нарядную одежду и делала прическу ради встречи с друзьями. В этом клубе старушки в складчину копили деньги по нескольку лет, чтобы потом вместе поехать отдыхать на Чеджудо или еще куда-нибудь.

Бабушка рассказывает мне истории; бабушка хохочет во весь голос; бабушка с азартом режется в карты; бабушка садится в грузовичок, чтобы поехать на ферму; бабушка сидит в беседке и внимательно слушает своих друзей; бабушка толкает свою тележку по пригорку; бабушка читает что-то с лупой… Среди всех этих сцен чаще всего мне вспоминается та, где бабушка сидит за столом с чашкой чая в одной руке, но ее сознание витает где-то в другом месте. Иногда она словно забывала, что находится здесь и сейчас, даже во время разговоров со мной. Она покидала это измерение на несколько секунд или на одну-две минуты. В такие моменты я просто ждала, пока она вернется обратно. Ждала, пока она придет в сознание, сделает глоток чая и снова обретет способность воспринимать ту реальность, в которой находится. Стоило немного подождать, как бабушка возвращалась, неторопливо выныривая из своего мира, словно профессиональный дайвер после глубокого погружения.

Я не смогла рассказать бабушке, что меня приняли на работу в лабораторию в Тэджоне. У меня не хватало смелости сообщить ей, что весной я уеду из Хвирёна. Мы с бабушкой играли в карты, готовили ттокпокки, изучали поверхность Луны через телескоп, ходили вместе за покупками и играли в снежки на обратном пути, но я не решалась сказать ей про отъезд.

Я все выбирала момент, когда однажды ночью мне приснился сон. Я должна была отвести зебру в безопасное место, но была середина зимы, и на улице лил проливной дождь. Зонта у меня не было, и мы с зеброй медленно брели, пока по нам хлестали капли ледяного дождя. Не в силах больше терпеть, я резко открыла глаза и обнаружила, что в спальне очень холодно. Поднявшись, я обошла всю квартиру и осознала, что отопление не работает.

К четырем часам утра я убедилась, что бойлер, который до этого часто барахлил, окончательно вышел из строя. Дома было нестерпимо холодно даже под двумя одеялами и пледом. После недолгих сомнений я написала бабушке. Я писала, что у меня сломался бойлер и я беспокоюсь, не случилось ли того же в ее квартире, но на самом деле это была просьба о помощи. Вскоре раздался звонок. Бабушка сказала, что в ее квартире очень тепло, и пригласила переночевать у себя.

Она ждала меня на кухне с включенным светом. Войдя в ее квартиру, я почувствовала, как меня обволакивает тепло. Я легла на матрац, который бабушка постелила мне рядом со своей постелью, и накрылась одеялом. Тело понемногу начало оттаивать, кожа на животе и в ногах зудела. Бабушка выключила свет на кухне и в темноте села, опершись спиной о стену.

— Я вас разбудила?

Бабушка покачала головой.

— Я уснула сразу после ужина и проснулась как раз незадолго до твоего сообщения. В последнее время глаза сами собой открываются перед рассветом, и сон потом не идет. Я пыталась ложиться попозже, но и это не помогает.

— А что вы делаете, когда просыпаетесь среди ночи?

— По-разному. Играю в телефоне, смотрю телевизор, уборку делаю или рис готовлю. А когда начинает светать, смотрю в окно на рассвет. Мне никогда не надоедает наблюдать за восходом солнца. Ну все, тебе пора спать, завтра ведь на работу.

— Завтра воскресенье. Я так замерзла, что весь сон пропал.

— Все равно надо отдохнуть. Полежи с закрытыми глазами, и заснешь.

Я послушно закрыла глаза и попыталась уснуть, но меня преследовали мысли о том, что скоро мне придется уезжать из Хвирёна и когда-нибудь этот момент станет для меня далеким прошлым. И бабушки уже не будет рядом. Время, проведенное вместе, останется лишь моим воспоминанием. Все еще лежа с закрытыми глазами, я прошептала:

— Несколько месяцев назад я сказала маме кое-что плохое, и с тех пор она мне не звонит.

— Что ты ей сказала?

— Что мама сделала так, будто сестры никогда не было на свете. Что она никогда даже имени ее не произносила… Я сказала ей, что это ненормально.

Бабушка долго молчала. Я с волнением ждала ее ответа. Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем она наконец заговорила:

— Мисон считала, что это она виновата в том, что случилось с Чонён. Хотя это вовсе не так. Может, она и сейчас так думает… Мисон считает, что ты права, и ненавидит саму себя. Она ненавидит себя, а не тебя.

Каждое слово бабушки шипами впивалось в мое сердце.

— Я не знаю, как попросить у нее прощения.

— Но ты же не я. Ты ее дочь. Простить свою дочь матери проще простого.

Бабушка тихо, но отчетливо начала свой рассказ.

В детстве мама тихо занималась своими делами, даже когда бабушка, заваленная заказами, не находила времени, чтобы поднять на нее глаза. Она ни разу не устраивала истерик, свойственных маленьким детям. Мама любила читать и, принося книги из школьной библиотеки, делилась ими с бабушкой. Благодаря маме бабушке тоже иногда удавалось читать любимые романы. Они читали одну и ту же книгу то уходя вперед, то отставая, и это было одним из немногих способов выражения любви в их отношениях.

После отъезда в Сокчо Киль Намсон ни разу не подал весточки о себе. Однако по документам мама была дочерью не бабушки, а биологического отца, которого совершенно не помнила, и его первой жены. Киль Намсон, похоже, считал, что исполнил свой отцовский долг перед дочерью тем, что не позволил ей считаться внебрачным ребенком. Может, он думал, что ей не придется столкнуться с общественным осуждением, поскольку на бумаге у нее есть полноценная семья?

Бабушка не хотела, чтобы мама ненавидела своего отца. Поэтому она прикрыла его позорное поведение ложью: «Твой отец был уверен, что вся его семья погибла во время войны. Он честно рассказал мне обо всем, и я знала о его первом браке. Он думал, что потерял свою семью, и, когда они нашли его, у него не оставалось иного выбора, кроме как уехать с ними. Он настаивал на том, что заберет тебя с собой, но я не позволила ему. Это я велела ему никогда не возвращаться назад. Я боялась, что тебе будет больно, если твой отец приедет сюда». Мама молча кивала в ответ. Тогда она училась в четвертом классе.

У мамы и бабушки не случалось ссор, присущих отношениям матери и дочери. Если бабушка бранила ее за что-то, мама спокойно извинялась. Бабушка часто называла ее «бездушной девчонкой». Мама не отрицала. Она всегда была послушной, воспитанной девочкой, неплохо училась и никогда не доставляла проблем. В какой-то момент она начала обращаться к бабушке на «вы». Бабушка завидовала матерям, чьи дети хоть и спорили с ними и влезали в неприятности, но без стеснения липли к ним с криками: «Мамочка, мамуля!»

Бабушка понимала, что мама намеренно старается держать дистанцию, но пыталась убедить себя, что ее дочь просто слишком зрелая и сдержанная по сравнению с другими детьми. Она думала, что со временем это изменится. Но сразу после окончания старшей школы мама уехала в Сеул, устроилась на работу и пустила там корни. Она окончательно отдалилась от бабушки и прабабушки, оставшихся в Хвирёне. Словно наказывая бабушку. Словно демонстрируя, что у нее есть весомая причина для того, чтобы наказывать ее. Мамино поведение ранило бабушку, но она не готова была признать этого и вымещала гнев постоянными нападками на маму.

— Однажды Мисон позвонила мне и сказала, что выходит замуж. И приехала в Хвирён вместе с твоим отцом. Если честно, он пришелся мне совсем не по душе. Но что я могла сказать, если Мисон любила его? Они переночевали у меня, а наутро твой отец заявил мне, что он слышал о ситуации с отцом Мисон, но постарается убедить своих родителей. «Так, значит, твоя семья еще не одобрила Мисон?» — спросила я, и он склонил голову. Я тогда четко сказала ему, что не хочу отдавать свою дочь в семью, где ей не рады. Но что толку! Сыграли свадьбу. На первой встрече со сватами мне пришлось низко кланяться будущим родственникам и благодарить их за то, что приняли мою недостойную дочь, — равнодушно поделилась бабушка. — Такое было время. Не зря же была поговорка, что та грешница, кто дочь родила. Не было смысла пререкаться. Они и так попрекали Мисон ситуацией с отцом, и я не хотела ставить ее в еще более затруднительное положение. Думала, что уступить — значит выиграть. Я сказала то, что они хотят услышать. Я считала, что делаю это ради блага Мисон.

«Если будешь бороться, тебя ударят и два, и три раза, и все равно ты не сможешь победить. Так не лучше ли просто получить один удар и закончить на этом?» Я вспомнила выражение лица мамы, когда она произносила эти слова. «Уступить — значит выиграть. Если дашь обидчику сдачи, сама станешь такой же. Просто откажись от своих желаний». Ничего не скажешь, вот уж точно фраза со вкусом поражения. Чувство, когда сдаешься заранее, потому что знаешь, что все равно не выйдешь победителем из битвы. Как же сильно я презирала такое поведение! Как упорно билась, чтобы оно не заразило меня! Я ненавидела маму за то, что она принуждала меня к подобному образу мыслей. Я не хотела для себя такого унизительного существования и потому сопротивлялась изо всех сил. Но почему мой гнев всегда был направлен именно на маму? Почему не на тех людей, которые заставили ее выбрать жизнь, полную унижения? Если бы я росла в тех же обстоятельствах, что и она, смогла бы ли я сделать другой выбор? Смогла бы стать такой же смелой и решительной, как мне кажется? Я попыталась поставить себя на мамино место и не смогла ответить себе на эти вопросы.

— Я вела себя покорно на встрече со сватами, но на самом деле была против. Вернувшись домой, я позвонила Мисон. «Чего тебе так недостает, что ты должна лебезить перед этими людьми еще до свадьбы? Ты должна выйти замуж за того, кто будет уважать тебя и заставит свою семью относиться к тебе с уважением, разве нет? Ты же готовишься к свадьбе, так почему на тебе лица нет и ты таешь день ото дня?» Так я и сказала. И добавила, что желаю ей счастья.

«Счастья?» — переспросила мама пьяным голосом и нервно засмеялась. Этот смех встревожил бабушку.

«Я тоже хочу жить как обычный человек. Это моя мечта. Мне приходится изо всех сил добиваться того, что другим достается просто так».

В маминых словах бабушка услышала упрек. «Но я ведь так намучилась, пока растила тебя. Думаешь, легко женщине в одиночку воспитать ребенка?» — подумала она в тот момент.

«Если бы меня не было, вам бы не было так тяжело, мама. Лучше бы вы отдали меня отцу. Так нам обеим было бы проще», — сказала мама, словно прочитав ее мысли.

Уже выпаливая эту фразу, мама осознала свою ошибку и последние слова произнесла почти шепотом.

— Я знала, что она говорит это неискренне. Но мне все равно было больно. Тем более что такое было совсем не в ее характере. Положив трубку, я долго плакала. Плакала и думала. Мисон ведь никогда не показывала, как ей тяжело, — так насколько же она устала, что напилась и выплеснула все это наружу? Кто вывернул ей душу до такой степени? Неужели это я тому виной… Мы не разговаривали до самого дня ее свадьбы. Я только отправила ей деньги, сказав, чтобы купила одеяла и прочее для хорошего приданого. В день свадьбы, как только мы с твоей прабабушкой вошли в комнату невесты, Мисон разрыдалась, как маленькая. Я подошла к ней, а она мне сквозь слезы: «Мамочка, простите! Я такие ужасные вещи сказала!» Конечно, я сразу ее простила.

Я вспомнила о фотографиях, которые мама хранила в своем фотоальбоме. Несмотря на тяжелый макияж, на свадебных снимках были отчетливо видны ее опухшее от слез лицо и покрасневшие глаза. Что она чувствовала в тот день? В том же альбоме были фотографии с медового месяца и начала совместной жизни с папой. На них мама выглядела счастливой, но теперь было не понять: то ли это молодость, то ли удачно пойманный кадр, а может, она действительно была счастлива в тот период. Однако снимки ясно говорили о том, что в те мгновения мама сияла.

— После свадьбы видеться с Мисон стало еще сложнее. Семья твоего отца жила рядом с молодоженами, поэтому вырваться ей было тяжело. Она не могла больше приезжать и по праздникам. Зять ведь старший сын в семье, да и родственников у него куча. Поэтому, если Мисон изредка удавалось приехать в Хвирён, для меня это был целый праздник. Она наведывалась раз в год, а то и реже. А малышка так быстро росла… — На этой фразе голос бабушки затих.

— Какой… она была? — осторожно спросила я, набравшись смелости после недолгого молчания.

— Я звала ее чертенком.

Я тихо улыбнулась.

— Чертенком?

— Ага, чертенком. Она так всему восторгалась. Увидит маленькую лягушку и кричит: «Ух ты!», потом большую раковину углядит, и опять: «Ух ты!» Целыми днями только и делала, что удивлялась. И ты тоже, кстати. Хотя, может, просто за ней повторяла. Или вы обе пошли в мою маму. Вы так радовались мелочам, что я всегда думала, какая же полная жизнь ждет вас впереди. Думала, вы будете жить и восклицать по любому хорошему поводу: «Ух ты!» По крайней мере, я на это надеялась.

Мне казалось, что, если я открою рот, тут же разрыдаюсь, поэтому я слушала бабушку, плотно сомкнув губы. Откуда-то послышался звук льющейся воды в душе. Вода включилась, выключилась и полилась снова. Бабушка продолжила говорить после того, как звук воды затих:

— А еще она любила петь. Сама придумывала песни. Когда я думаю о Чонён, первым делом вспоминаю, как она стояла посреди двора с шаловливой мордочкой и горланила во весь голос. Ей так нравилось внимание, что нам с прабабушкой приходилось хлопать в ладоши и кричать: «Еще, еще!» Да, были времена.

В углу маленькой комнаты стопкой были сложены одеяла. Чонён забиралась поверх них, складывала руки вместе и пела. Она громко распевала и когда мы бегали на улице, за что часто получала нагоняй от соседей. Я помню все это как сейчас. Говорят, люди не могут иметь четких воспоминаний с такого раннего возраста. Но если сила, что стирает детские воспоминания, так велика, то, возможно, я упорно сопротивлялась ей. Я отчаянно цеплялась за эти моменты.

— Ты обожала сестру, Чиён. Гордилась ею. Все говорят, что ты ничего не понимала, потому что была слишком маленькой… Но я так не думаю.

Сама того не осознавая, я долгие годы ждала именно этих слов.

— Чонён ведь была копией Мисон. И внешне, и по манере речи, даже ела точно так же, как она.

Это точно. Сестра была как две капли воды похожа на маму. Ее глаза тоже превращались в полумесяцы, когда она улыбалась, и ее лоб был таким же узким, как у мамы. Я ясно помнила каждую черточку лица Чонён.

— Я представить себе не могу, через что прошла Мисон. И никто не может, кроме нее самой. Но я неосторожно сказала ей… — бабушка замолчала, подбирая слова, — сказала, что она ничего не могла сделать, что все было предрешено на небесах. Мисон продолжала винить себя, и я хотела сказать, что это не ее вина…

Увидев лицо мамы после этих слов, бабушка сразу поняла. Дочь больше никогда ее не простит, и она сама оттолкнула руку, которая та протянула ей с просьбой о помощи.

— С тех пор я больше ничего не говорила. Впрочем, ты и сама знаешь.

Мама и бабушка постепенно отдалились друг от друга. Но однажды, спустя пять лет мама приехала в Хвирён вместе со мной. С того момента и начинаются мои воспоминания о Хвирёне. Бабушка страшно обрадовалась и решила, что получила еще один шанс наладить отношения с мамой. Однако, когда я уснула, мама сказала, что утром уедет.

— Присмотрите за ней, пожалуйста. Это только на десять дней. Муж думает, что я в Хвирёне вместе с Чиён.

— Я ничего не понимаю. Куда ты уезжаешь? — испуганно спросила бабушка.

Мама вырвала из блокнота листок, что-то написала и протянула бабушке. На бумаге были написаны адрес и телефон гостиницы в городе Кёнджу. Мама сказала, что остановится там на некоторое время. Бабушку охватило недоброе предчувствие.

— Что ты там собралась делать?

Повисла тишина.

— Мне нужно время, чтобы подумать в одиночестве, — наконец ответила мама.

— О чем можно думать целых десять дней?

— Я больше не могу так жить, я…

Мама оборвала фразу на полуслове. Бабушка услышала сразу несколько вариантов развития событий в этом коротком предложении, но промолчала.

— Можешь ехать, поступай как знаешь. Но через десять дней ты должна вернуться в полном здравии. Пообещай мне.

— Спасибо, мама. Я сама скажу Чиён.

Мама достала из сумки мои лекарства на экстренный случай, лосьон и одежду, по ходу поясняя бабушке, что к чему. Затем протянула ей записку с указаниями насчет меня. «Она не любит мясо, так что не заставляйте ее. Если накормить насильно, ее стошнит. У нее слабый желудок, так что следите, чтобы она не спала на животе. Она двигается медленно, но с ней все в порядке, не торопите ее. У Чиён сильный стресс. Если у нее вдруг случится приступ эпилепсии, немедленно вызывайте скорую. Если возникнут проблемы, сразу звоните мне в гостиницу».

Бабушка так и поступила. Она сводила меня в долину, в буддийский храм и на пляж, устроила танцы, созвав своих друзей, и показала мне рынок. Но ее сердце оставалось с мамой, уехавшей в Кёнджу. «Я больше не могу так жить…» — произнося эти слова, мама выглядела спокойной. Словно находилась не в процессе решения проблемы, а уже почти решила ее. Бабушка терялась в догадках. Что же случилось с ее дочерью, которая всегда либо избегала проблем, либо заставляла себя привыкать, если даже она решила, что больше не может так жить?

Спустя десять дней мама вернулась в Хвирён, как и было обещано. Сидя за накрытым столом, она спрашивала у меня, сделала ли я домашнее задание, не забывала ли вести дневник, и пробормотала: «Осталось десять дней до начала учебного года…» Бабушке оставалось только с грустью наблюдать за дочерью, которая решила снова вернуться туда, откуда хотела сбежать.

— Можешь вернуться сюда, когда захочешь, — сказала бабушка, и мама молча кивнула в ответ.

Она через силу улыбалась, слушая, как я восторженно рассказываю о том, как провела эти десять дней, боясь упустить малейшую деталь. Больше мама не появлялась в Хвирёне.

— Я думала, что больше никогда тебя не увижу, — тихо сказала бабушка.

— Я тоже. Если бы я не приехала в Хвирён…

— Мы бы так и жили, не зная друг друга.

Мое озябшее тело полностью согрелось. За разговором время пролетело, и на улице уже светало. Я решила, что не смогу признаться при свете дня…

— Я давно хотела вам сказать, но не могла решиться, — произнесла я.

— Что такое?

— Меня приняли на работу в лабораторию в Тэджоне. Уезжаю в марте.

— Тэджон? Вот и славно. Это же большой город, и молодежи много, ты отлично там устроишься, — к моему удивлению, радостно отозвалась бабушка.

— Спасибо.

— Поздравляю! Я так и знала, что у тебя все получится.

— Я буду навещать вас.

— Конечно. Приезжай, когда захочешь.

За окном занимался рассвет, и я провалилась в сон, убаюканная бабушкиным голосом. Я уезжаю из Хвирёна и от вас… Я с трудом выживала в этом месте и мечтала скорее уехать отсюда, но это расставание, похоже, давалось мне труднее, чем бабушке.

15

Мама написала мне вскоре после ночи, проведенной у бабушки. Родителям не удалось продлить договор на аренду квартиры, и в следующем месяце они переезжали в соседний район. Однажды я предлагала маме купить дом за пределами Сеула, чтобы провести в нем старость, но она отказалась, сказав, что не хочет уезжать из привычного района.

— Во время переезда хочу избавиться от вещей по максимуму. Приезжай, сама переберешь свои вещи, чтобы я знала, что можно выбросить. И купи, пожалуйста, фотоальбом. Я зашла в канцелярский около дома, но там их больше не продают.

Я ответила, что скоро приеду, и заодно сообщила, что нашла работу в Тэджоне и весной уеду из Хвирёна.

— Твой отец очень рад. Поздравляю.

В следующую субботу я поехала в Сеул. Папа отправился в поход вместе с членами клуба любителей альпинизма. Сидя на диване, я разглядывала тумбу под телевизором и потолочные молдинги, выкрашенные в бирюзовый цвет. Может, двадцать с лишним лет назад, когда строили этот дом, бирюзовый был в моде? Родители заселились в эту квартиру восемь лет назад и с тех пор три раза продляли договор аренды. Я до сих пор помнила, как с меня ручьями лился пот в первый год жизни в этой плохо проветриваемой квартире без кондиционера. И как я испугалась, увидев сетки от насекомых на окнах. Они выглядели так, словно их не меняли с момента застройки, — настолько пыльные, что сквозь них не проникал воздух. Я предложила попросить хозяйку заменить сетки, но мама сказала, что не хочет действовать человеку на нервы, и собственноручно очистила их от пыли, брызгая водой из пульверизатора.

В этом доме мама благословила дочь на свадьбу, мечтала о внуках, заболела раком, узнала об измене зятя, молилась о том, чтобы дочь не разводилась, наблюдала за тем, как она разводится и переезжает в Хвирён, сделала операцию после рецидива, почти каждый день ходила гулять на Гору с маяком, занимала первые места в мобильных играх и играла в «Варкрафт».

— Хозяйка сказала, что планирует заехать сюда сама, — пояснила мама, протягивая мне стакан воды.

— А, та бабуля?

— Ну да.

— Вот. — Я протянула маме фотоальбом. — Какие фотографии ты хочешь разобрать?

— Сейчас, подожди.

Мама вышла из спальни, держа в руках коробку из-под старых кроссовок. Она положила обе руки на крышку коробки, будто скрывая что-то ценное, и посмотрела на меня. Словно показывая, что мне нельзя прикасаться к ней.

— Я хотела забыть и выбросила почти все… но на это рука не поднялась.

Я потянулась к коробке, но мама крепко прижала ее к себе.

— После ссоры с тобой в прошлый раз я все думала о твоих словах. И решила, что не могу их выбросить.

С этими словами она медленно открыла коробку. На меня смотрели две маленькие девочки. Я сразу поняла, что это мы с сестрой. Мама придвинула коробку ко мне. Прикоснувшись к снимкам, я почувствовала одновременно страх и прилив тоски.

— Разложим их в хронологическом порядке? — предложила я.

— Нет, давай просто так.

— Ладно.

Я взяла самую верхнюю фотографию. Четырехлетняя Чонён стояла перед фонтаном в желтых штанишках с подтяжками и недовольно хмурилась. Я поднесла снимок поближе к лицу, чтобы рассмотреть получше.

— Мы ездили за город с коллегами твоего отца. Она заснула в автобусе и недовольна, что ее разбудили.

Мама вытащила следующее фото. Малышка Чонён, укутанная в оранжевое детское одеялко, широко открыла глаза и вытянула губки вперед. Помимо этого, нашлось еще несколько снимков сестры в младенческом возрасте. Чонён сидит на маминой спине, Чонён ползает, Чонён бегает в ходунках, Чонён сидит верхом на игрушечной лошади, Чонён дует на одуванчик… Я аккуратно складывала фотографии в альбом одну за другой.

Были и снимки, на которых нас запечатлели вместе. Мы с сестрой бегаем в переулке перед домом; из-за разницы в росте неловко обнимаем друг друга за плечи; сидим рядом на лавочке и жуем шоколадку; мы с мамой и Чонён на ее первой школьной линейке… Мама сидит на корточках и обеими руками прижимает к себе нас с сестрой. На этой фотографии мама жизнерадостно улыбается и выглядит совсем юной. Мы с сестрой стоим по обе стороны от нее, хмуримся и закрываем глаза от солнца. У обеих густые челки, длинные волосы заплетены в косу.

На одной фотографии мы вместе плещемся в ванной. На стене сзади наклеены стикеры с семьей львов. Мама-львица, папа-лев и малыш-львенок. Моя с сестрой головы над раковиной, мама попеременно изображала голосом всю львиную семейку. Мама-львица говорит: «Наша Чиён такая умница, она любит мыть голову. Малыш-львенок, ты же тоже так сможешь?» Малыш-львенок отвечает: «Я боюсь мыть голову». Мама-львица говорит нашей маме: «Повезло же вам, ваша Чиён совсем не боится мыть голову». Мама придумывала истории, разговаривая разными голосами за маму-львицу и малыша-львенка, и я думала, что она волшебница. Я знала, что это говорит моя мама, но верила, что наклейки на стене живые. Что львиная семья просыпается благодаря маминому голосу.

— О, львиная семья! — обрадовалась я, показывая фотографию маме, но она лишь мельком бросила на нее взгляд и ничего не сказала.

После того, что случилось с сестрой, мы переехали в другой район, но семья львов не последовала за нами. Мама продолжала мыть мне голову, но я чувствовала кожей, что теперь для нее это лишь рутинная задача, с которой хочется поскорее расправиться.

— Не хочешь поставить какую-нибудь фотографию в рамку? — спросила я.

Мамины веки задрожали. Похоже, она даже не задумывалась о том, что фотографию сестры можно не прятать в альбоме, а поставить где-нибудь и видеть каждый день.

— Давай выберем одну и оформим в рамку.

Я знала, что перехожу границы своим предложением. Потому что, поставив фото сестры в рамку, мама тем самым провозгласит, что больше не собирается скрывать ее существования. После долгого молчания она покачала головой. Я принялась складывать в альбом оставшиеся снимки, притворяясь, что ничего не произошло. Про себя думая, что понадобилось много времени, чтобы прийти к этому моменту, и она уже проявила огромную храбрость, просто решившись показать мне эти фото.

На самом дне коробки лежал слегка размытый снимок. Несколько женщин сидят во дворе. Молодая мама в голубом платье на бретельках, рядом с ней, широко зевая, стою я со стрижкой под горшок. Сестра с двумя косичками смотрит на меня. Около нее, вольготно вытянув ноги вперед и слегка наклонившись в ее сторону, сидит молодая бабушка. А рядом с мамой, почти вплотную к ней, — пожилая женщина в белом льняном наряде с широкой улыбкой на лице. Я узнала ее с первого взгляда.

— Это прабабушка?

Мама кивнула.

— Да. Это сделано на одноразовую камеру, поэтому снимки размытые. Плохо получились, — с сожалением заметила мама, отбирая фотографии, сделанные в Хвирёне.

Все фотографии были размытыми, у некоторых были помяты уголки, другие оказались засвечены так, что была видна только половина кадра. На паре снимков лица людей вышли темными и размытыми, вместо них в фокус четко попало дерево. И все же мама хранила эти фотокарточки.

— Не клади эту в альбом.

Мама показывала на фотографию, где мы все вместе стоим на Черепашьем пляже. На снимке не было только самой мамы — наверное, она фотографировала. Слева стояла прабабушка в рубашке от традиционного костюма, посередине мы с сестрой, а справа бабушка. Мы держались за руки и смеялись, белая пена от волн набегала на наши ноги. Надев очки, мама нахмурила переносицу и долго разглядывала эту фотографию с легкой улыбкой. А затем убрала ее отдельно в блокнот.

Я попросила маму отдать мне фото, где мы все вместе сидим в бабушкином дворе. Остальные снимки я старательно сфотографировала на телефон и сохранила в галерее.

Мама убрала альбом на книжную полку и начала разбирать шкаф с одеждой. Она вела себя так, будто разбор фото был просто очередным делом, с которым нужно было покончить, но для меня ее поведение было доказательством того, что мама решилась на такой великий поступок, что нельзя описать словами. Она больше тридцати лет втайне от всех хранила эти фотографии. При каждом переезде сомневаясь, выбросить их или нет.

Мама тщательно выбирала, от какой одежды избавиться, а какую оставить. На мой взгляд, все выглядело одинаково, но мама строго разделяла их на две кучи по одному ей известному принципу. Та куча, что предполагалась на выброс, росла намного быстрее.

— Все равно я ношу одно и то же. Лишний груз, — сказала мама, глядя на большую кучу одежды.

Мы собрали вещи с пола и вышли на улицу, чтобы вынести их в мусорный контейнер. На обратном пути мама рассказала мне о том, как сразу после окончания старшей школы приехала в Сеул. Она жила с соседкой в общежитии, экономя каждую вону. Благодаря бабушке мама хотя бы не испытывала нехватки в одежде, но ее соседке, приехавшей из Кимчхона, было нечего носить, и зимой она постоянно ходила, дрожа от холода. Прабабушка, приехавшая навестить маму, увидела эту картину и тут же вручила соседке свой свитер. Рассказывая об этом, мама облизнула пересохшие губы.

— Бабушка сто раз поблагодарила соседку за то, что позволила ей остановиться у нас на несколько дней, и подарила ей свой свитер. Все приговаривала, что в большом долгу у нее. Такой уж она была. После ее смерти почти не осталось вещей, которые нужно было разбирать.

По маминому лицу было видно, как сильно она любила прабабушку.

— Недавно она мне приснилась, — продолжала мама.

Во сне прабабушка посреди ночной тьмы сидела на крыше деревенского дома и любовалась на светлую луну. «Бабушка!» — позвала ее мама, но прабабушка, не обращая на нее внимания, продолжала смотреть вверх. Мама топнула ногой и снова закричала: «Бабушка! Бабушка, это же я, Мисон!» Она снова стала ребенком, разговаривающим со взрослыми на «ты». «Бабушка, ну бабуля, посмотри на меня!» — умоляла мама, и прабабушка наконец перевела взгляд на нее. Ее лицо ярко сияло в лунном свете. «Бабуля, ты меня ненавидишь?» — спросила мама, и прабабушка улыбнулась, словно услышала что-то забавное. «Ты точно меня ненавидишь», — всхлипнула мама, и прабабушка наконец открыла рот. В этот момент мама проснулась. «Что бабушка собиралась мне сказать?»

Мама думала о последней сцене из сна весь день: за завтраком, пока смотрела телевизор и шла по улице. А затем вспомнила, как прабабушка приходила забирать маленькую маму с пляжа, на котором она часто сидела до самого захода солнца.

Некоторым учителям нравилось издеваться над детьми, которых не могли защитить родители. Мама инстинктивно понимала, что должна изо всех сил стараться не давать повода для упреков, что это единственный способ выживания для ребенка, которого выбрали мишенью для издевательств. Ей приходилось держаться настороже каждую секунду своего существования, и при мысли об этом маме казалось, что она одна противостоит всему свету. «Пора идти домой, надо идти», — думала она, но ноги ее не слушались, и мама часто проводила целые дни в одиночку на Черепашьем пляже. И тогда прабабушка приходила искать ее. Мама помнила, как прабабушка ходила по берегу в потемках и звала ее по имени. Она помнила, что в такие моменты ее переполняла радость, с сердца падал тяжелый груз, и оно шептало: «Вот видишь, у тебя тоже кто-то есть». Этот шепот продолжал жить внутри мамы даже после того, как она стала взрослой, а прабабушка покинула этот мир.

На этих словах мама остановилась и низко опустила голову.

— Мам, — позвала я ее, тихо стоя рядом и не осмеливаясь прикоснуться к ней.

16

Пока я перечитывала письмо от доктора наук Ким Хвичжи, Хёнми[37] запрыгнула мне на плечо. Она уже солидная взрослая кошка, но, похоже, все еще считает себя маленьким котенком. Я нашла ее на парковке перед магазином незадолго до переезда из Хвирёна. Стоял ужасно холодный день, а она дрожала, свернувшись в комочек, в углу парковки. Судя по шерстке и мордочке, она родилась совсем недавно и еще даже не сумела полностью открыть глазки. Я немного подождала на всякий случай, но вскоре пошел дождь, а мама-кошка так и не появилась, так что я завернула котенка в шарф и забрала домой.

После смерти Квири ветеринар сказал мне, что когда-нибудь я снова спасу животное, оказавшееся на грани смерти. Я не поверила его словам, но, закапывая тело щенка в землю, невольно думала: если действительно случится так, как сказал врач, я сделаю для того животного все, что не смогла сделать для Квири. Несмотря на то, что до него я вообще не интересовалась животными и подумать не могла, что заведу себе кого-то. Квири изменил меня, и теперь, глядя, как Хёнми трется мордочкой о мое лицо, я ощущала незнакомое мне раньше теплое чувство привязанности.

Прошло четыре месяца с тех пор, как мы с Хёнми переехали в Тэджон. Понемногу, в своем темпе я привыкала к жизни здесь. У некоторых коллег тоже были кошки, и мы обменивались информацией и присматривали за питомцами друг друга, если кому-то нужно было уехать.

Чиу приехала ко мне в гости и, разглядывая фотографию в рамке на книжной полке, поинтересовалась:

— С двумя косичками — это ты?

— Нет, это моя сестра. Я со стрижкой под горшок.

— Ой, и правда. А это твоя мама?

— Ага. Она тут моложе, чем я сейчас.

— Да, выглядит совсем юной. А кто это рядом с твоей сестрой?

— Бабушка.

— Так, а это, значит, твоя прабабушка? У нее улыбка точь-в-точь как у тебя. Так странно.

— Знаю, — улыбнулась я.

Чиу перевела взгляд с фотографии на меня и обратно и восхитилась:

— Ты только посмотри. Копия!

Я часто думала о словах тетушки Сэби, которые она любила повторять дочери: «Лети так далеко, насколько это возможно». Эти слова говорили не просто о физическом расстоянии. Тетушка Сэби мечтала о том, чтобы ее дочь отправилась в другое измерение. Туда, где не работает сила притяжения ее собственной реальности, туда, где дочь сможет стать более легкой, более свободной.

Самый удаленный от Земли летательный аппарат, «Вояджер-1», был запущен в сентябре 1977 года. Покинув Землю, в марте 1979 года он пролетел мимо Юпитера, в ноябре 1980-го — мимо Сатурна, а в декабре 2004 года достиг самого конца Солнечной системы — окраины гелиосферы. В 2012 году «Вояджер-1» вышел за пределы Солнечной системы в межзвездную среду. Он и сейчас по инерции скользит в космическом пространстве, где почти нет ни гравитации, ни силы трения.

На борту «Вояджера-1» закреплена золотая пластинка диаметром около тридцати сантиметров. Она хранит в себе сто пятьдесят снятых на Земле изображений и множество звуков, закодированных в аналоговой форме. Пение китов, звук ветра, лай собаки, стук человеческого сердца, плач ребенка, первые два такта струнного квартета Бетховена, приветствия на ста пятидесяти языках…

А что, если создать пластинку, на которой будет храниться вся жизнь одного человека? Если записать на нее все от момента его рождения: детский плач, выпадение молочных зубов, первую злость, список любимых вещей, мечты и ночные кошмары, любовь и старость — вплоть до последней секунды перед смертью? Что, если бы существовала запись, способная с помощью всех пяти чувств зафиксировать каждое мгновение жизни человека и вместить в себя его бесчисленные мысли и чувства? Была бы эта запись размером с жизнь человека?

Я думаю, что нет. Подобно тому как невозможно постичь, насколько велика и необъятна наша Вселенная, так и в жизни одного человека всегда остается область, неподвластная измерению. Эта истина раскрылась мне сама собой, когда я встретила бабушку и услышала ее историю.

Я сейчас — это одновременно трехлетняя я и я же в возрасте семнадцати лет. Та версия меня, от которой я отказалась, никуда не исчезла и остается внутри меня. Она ждет, желая внимания не от кого-то другого, а от меня, мечтая получить утешение не от других, а от меня самой.

Закрывая глаза, я часто вижу себя и сестру в детстве. Эти девочки держатся за руки, сидят на лавочке на детской площадке на закате солнца и болтают. Я подхожу к себе десятилетней, собирающейся в школу в пустом доме; к себе-школьнице, сдерживающей слезы, висящей на турнике вниз головой; к себе двадцатилетней, отчаянно сражающейся с желанием навредить себе; к себе, позволяющей мужу вытирать об меня ноги и винящей во всем себя. Я прислушиваюсь. Привет, это я. Я слушаю тебя. Скажи мне то, что давно хотела.

После моего переезда в Тэджон бабушка научилась пользоваться мессенджером и иногда отправляла мне фотографии. Часто снимки приходили сразу по нескольку штук, без всякой подписи. В ответ я тоже присылала фото Хёнми, цветов или деревьев и интересовалась у бабушки, как у нее дела. Бабушка сказала, что в ожидании приезда Хвичжи купила себе красивые кроссовки. Я заказала в интернете голубое платье и отправила его на бабушкин адрес.

По мере приближения к Хвирёну хмурое небо понемногу прояснялось. Я ехала увидеться с доктором наук Ким Хвичжой, которую с некоторых пор тоже называла бабушкой. Бабушка Хвичжа должна была сесть на автобус в Сеуле, а мы с моей бабушкой решили вместе встретить ее на автовокзале.

Бабушка встретила меня с распростертыми объятиями в том самом голубом платье. Она похвасталась новой дверцей кухонного гарнитура, которую поменяла в ожидании визита Хвичжи. Вся квартира была наполнена запахом имбиря, который бабушка явно чистила перед моим приходом. Я вспомнила, что здесь пахло точно так же во время моего первого визита, и тот день показался мне одновременно близким и далеким.

— Иди присядь вон там. Поешь что-нибудь перед выходом.

Сидя на бабушкином диване впервые за долгое время, я осмотрелась по сторонам. На тумбочке под телевизором стояла рамка с фотографией, которой не было здесь раньше.

Я подошла поближе и присмотрелась. На фотографии в рамке я, сестра, бабушка и прабабушка стояли на Черепашьем пляже, держались за руки и смеялись.

— Бабушка!

Я показала снимок бабушке, которая обернулась ко мне, стоя у раковины.

Она улыбнулась и молча кивнула, словно заранее знала, что́ я собираюсь сказать.