Светлая ночь

12

Аварию обнаружила местная столяр, проезжавшая мимо на грузовике. Увидев меня без сознания, она сразу вызвала скорую. Она же пробыла рядом до самого приезда врачей, не оставляя попыток привести меня в чувство. Я пришла в себя уже в отделении скорой помощи после того, как меня сильно стошнило. По сравнению с машиной, которую пришлось отправить на свалку, мне еще повезло, и я отделалась ушибами.

Когда врач спросил у меня номер опекуна, я засомневалась. Мне не хотелось звонить маме или папе. Я вписала в графу «контакты опекуна» номер телефона бабушки и указала наши родственные связи. Утром, когда врач с медсестрой вошли в палату и отодвинули шторку у моей кровати, я увидела бабушку, свернувшуюся клубком на койке для опекуна. На ее затылке торчали две розовые бигуди, которые она, похоже, второпях не успела снять.

Врач сказал, что у меня может быть сотрясение мозга, и спросил, не тошнит ли меня и не кружится ли голова. Я ответила, что меня подташнивает, кружится голова, болит в груди, в районе шеи и тяжело подниматься с кровати.

— Ваш организм в состоянии шока. Насчет шейных позвонков: придется провести дополнительное обследование, чтобы исключить смещение межпозвоночных дисков и растяжение суставов, — заключил врач.

— Сколько мне еще тут оставаться? — поинтересовалась я.

— Еще несколько дней. Отдыхайте и старайтесь ни о чем не думать.

Врач с медсестрой вышли из палаты, а бабушка поднялась с кровати и подошла ко мне. Она долго молча смотрела на меня, прежде чем заговорить:

— Всех мерзавцев, которые садятся за руль пьяными, надо переубивать.

На ее лице застыло выражение, которого я никогда не видела раньше.

— Этот негодяй чуть не убил тебя.

— Но я ведь жива, — ответила я с улыбкой, чтобы разрядить атмосферу, но бабушка нахмурилась и выбежала из палаты.

— Бабушка! — позвала я. — Бабушка!

Я крикнула чуть громче, но она не возвращалась. У меня было такое ощущение, будто кто-то накрепко привязал мое тело к кровати. Когда бабушка наконец вернулась, ее лицо выглядело гораздо спокойнее. Она осторожно положила руку мне на плечо и пересказала детали происшествия, которые выведала у врача. Водитель, выскочивший на встречную полосу, был настолько пьян, что даже не помнил о случившемся. Я уклонилась от столкновения с ним, но моя машина скатилась с откоса у обочины и воткнулась в землю. К счастью, я ехала медленно, подушки безопасности сработали и меня нашли почти сразу после аварии. Если бы столкновение было лобовым, история оказалась бы совсем с другим финалом.

— Ездить за рулем опасно. Как бы ты ни была осторожна, один раз не повезет — и вот что получается.

— Знаю. — Я попыталась выдавить из себя улыбку, но вышло плохо.

— Помочь тебе дойти до туалета?

Бабушка просунула ладонь мне под спину и помогла приподняться. Затем одной рукой взяла меня под руку, второй подхватила шнур от капельницы и осторожно подвела к двери туалета.

— Сможешь зайти сама?

Я кивнула. В зеркале я увидела свое отражение. Лицо сильно опухло, а на лбу и вокруг глаз расплывались фиолетовые гематомы. Самый огромный синяк был на левом глазу. Доктор сказал, что я еще легко отделалась.

«Всё могло быть куда хуже. Вам повезло. Обычно во время аварии тело напрягается, и это приводит к более серьезным травмам. Но ваше, похоже, расслабилось в момент падения. Однако могут быть последствия, так что мы все равно еще понаблюдаем за вами».

Почему я была расслаблена? Глядя на себя в зеркало, я медленно вернулась мыслями в момент аварии.

Медсестра принесла на обед больничную кашу для меня и опекуна. Во время еды мы с бабушкой почти не разговаривали. Наевшись, я легла и снова провалилась в сон, а бабушка тем временем лежала на своей койке, уткнувшись в телефон. Проснувшись, я обнаружила ее в той же позе. Бабушка увлеченно играла в игру-головоломку, где нужно расставлять в ряд конфетки одинакового цвета. После конфеток она перешла к пазлам с шестиугольными плитками, а затем снова вернулась к конфеткам. Ее пальцы шевелились не очень проворно, но бабушка явно была умелым геймером. Похоже, она часто играла в обе эти игры, и я с удивлением следила за ее мастерством.

— Я и не знала, что вы любите игры.

— Играю, когда есть время. А ты разве не любишь?

— Никогда особо не играла.

— Правда? А я думала все женщины в нашей семье любительницы поиграть.

Когда я училась в старшей школе, мама ходила в компьютерный зал, расположенный в одном здании с библиотекой, в которой я занималась, чтобы поиграть в «Старкрафт». Она говорила, что встречает меня, чтобы я не ходила домой одна по темноте, но чаще всего настолько увлекалась игрой, что мне приходилось самой забирать ее из компьютерного зала. Она даже как-то заняла второе место в турнире по «Старкрафту» для взрослых, который проводили в районном культурном центре. Вспомнив об этом, я улыбнулась и рассказала бабушке о маминой любви к компьютерным играм.

— Мисон и в карты хорошо играла. Мы с ней и моей мамой часто играли в го-стоп. Для го-стоп три человека — как раз самое то. Потом, когда Мисон уехала в Сеул, мы с мамой пытались играть вдвоем, но было уже неинтересно. Ужас как скучно. Я, конечно, поддавалась, чтобы быть хорошей дочерью. Теперь, когда прошло столько времени, скучаю даже по таким моментам…

Лежа на койке с задернутой шторкой и слушая бабушкин голос, я ощущала себя как никогда близко к ней. Маленький холодильник рядом с кроватью тихо загудел. С соседней койки послышались приглушенные голоса двух женщин. Внезапно мне захотелось пройтись, пусть и через силу.

— Я хочу выйти на улицу, — сказала я.

Бабушка встала, подложила одну руку мне под спину, помогла подняться, а затем протянула вторую. Ее ладонь была большой, плотной и прохладной. Мы вместе спустились вниз на лифте и вышли наружу, лицо обдало сильным порывом холодного ветра, и меня пробрала дрожь. Небо выглядело пасмурным.

— Давай посидим здесь, — предложила бабушка, указывая на пластиковые стулья рядом со входом. Мы молча сидели и разглядывали очертания холмов вдали, трех курящих мужчин в одежде для похода в горы и с грохотом проносящийся мимо грузовик. Тем временем небо затянули свинцовые тучи, и на улице резко потемнело. Ветер становился все сильнее.

— Когда я разговариваю с тобой, меня охватывает сожаление, — нарушила молчание бабушка.

— Почему?

— Просто. Начинаю думать о том, как бы все было, если бы мы виделись хотя бы изредка. От таких мыслей я начинаю жалеть об ушедшем времени, а еще я понимаю, что и этот момент скоро пролетит, и я уже жалею об этом.

Для тридцатилетней меня и почти восьмидесятилетней бабушки время шло по-разному, как по-разному течет оно для человека и собаки. Сверкнула молния, и прогремели раскаты грома.

— В это же время в прошлом году я и представить себе не могла, что буду жить в Хвирёне. Что разведусь с мужем и останусь одна. И уже тем более не подозревала, что буду сидеть тут рядом с вами, — с этими словами я посмотрела на бабушку и улыбнулась. — Врач сказал, что мне повезло, что люди редко выбираются из таких аварий почти без травм. Не могу этого отрицать. Мне действительно повезло. Мне всегда везло. Вот только я никогда не умела наслаждаться этим. У меня нет таких трепетных моментов, в которых я хотела бы задержаться или вернуть. Наверное, я полагала, что для меня все такие моменты остались в прошлом.

Я поежилась от холодного ветра.

— В твоем возрасте я тоже была такой. У меня не было никаких надежд. Если б только могла, вычерпала бы все оставшееся мне время и выбросила бы прочь…

Снова сверкнула молния, и бабушка обняла себя за плечи обеими руками. Вскоре полил дождь, и нам пришлось переместиться в больничную комнату отдыха. Бабушка сказала, что сходит в палату, а я осталась смотреть телевизор. На экране повар показывал, как готовить блюдо, полезное для здоровья печени. Когда я в последний раз покупала продукты, чтобы приготовить что-то самой?.. Готовка была одним из немногих моих хобби. В то утро я тоже промыла рис, включила рисоварку, поставила разогреваться отвар из-под риса, чтобы приготовить суп, сварила очищенного осьминога и накрыла стол, чтобы позавтракать вместе с мужем. С тех пор как я узнала, что после того завтрака он отправился в мотель с любовницей, моя страсть к готовке умерла. Чистить продукты, мыть, добавлять приправы, жарить, запекать, кипятить… Весь этот процесс, в который я погружалась со всей душой, теперь вызывал лишь усмешку. И зачем я так старалась готовить ради того, кто в это время изменял мне? До тех пор я не знала, каково это — презирать то, что прежде любила всем сердцем. Что-то теплое опустилось на мои плечи, отвлекая от воспоминаний. Обернувшись, я обнаружила, что мои плечи накрывает сиреневая шаль. От нее исходил слабый запах нафталина.

— Она из шерсти. Накрываешься — и сразу становится теплее.

Бабушка оказалась права. Объемная шаль с каждой минутой все больше обволакивала меня теплом.

— Это вы связали?

— Я связала ее для мамы, но иногда пользуюсь ей сама. В ней ты еще больше на нее похожа. Я до сих пор каждый раз удивляюсь, когда смотрю на тебя. Как будто мама снова стала молодой.

Бабушка видела в моем лице черты своей матери. Сколько бы ни прошло времени, я никак не могла привыкнуть к этому факту.

— Получается, вы знаете, как я буду выглядеть, когда постарею?

Бабушка кивнула:

— Не только твое лицо, но и взгляд и выражение точь-в-точь как у нее. Если кто-то пытается уничтожить тебя, ты им не позволяешь. Но это причиняет тебе боль. Я права?

Бабушка была права. Это было в моем характере. Я могла сколько угодно подстраиваться и менять себя ради партнера, но, если он пытался растоптать меня, я не могла сдержаться.

— А как поступила прабабушка? Когда узнала, что ваш брак оказался ложью?

Бабушка глубоко задумалась, прежде чем ответить:

— К тому моменту, как мама узнала, он уже уехал в Сокчо. И записал Мисон в свой семейный реестр. Зарегистрировал ее как свою дочь от первой жены.

— Но тогда вы…

Бабушка молчала, перебирая пальцами сиреневую шаль на моих плечах.

— Всю жизнь я не была матерью Мисон по закону. Не смогла даже открыть сберкнижку на ее имя. Потому что мы не были матерью и дочерью по документам.

Бабушкино лицо застыло.

— Такова была сделка. Они позволили мне оставить Мисон у себя, но взамен записали ее в свой семейный реестр.

— А вы не могли записать ее своей дочерью?

— Такой раньше был закон. Если отец желал записать ребенка в свой семейный реестр, у матери не было никаких прав.

Вскоре после того, как Киль Намсон уехал в Сокчо, пришло письмо от Хвичжи. Это стало неожиданностью, учитывая, что и без того редкая переписка давно прервалась. Подруга сообщала, что сдала выпускные экзамены на высший балл и поступила в знаменитый Женский университет Ихва в Сеуле. Она получила стипендию за отличную успеваемость и могла теперь не беспокоиться о плате за учебу, к тому же ей выделили место в общежитии. Бабушка перечитала письмо несколько раз. До того дня она ни разу в жизни не слышала, чтобы женщина смогла поступить в университет. Не говоря уже о стипендии и бесплатном обучении. Бабушка даже представить себе не могла, каких успехов добилась Хвичжа.

Бабушка гордилась своей подругой, но где-то в уголке ее души поселилась уверенность в том, что теперь они окончательно отдалятся друг от друга. «Хвичжа станет большим человеком и забудет меня. Кто я для нее?» Бабушка написала ответ. Она как никогда старалась, чтобы почерк вышел красивым. Бабушка так восхищалась аккуратным легким почерком подруги, что, сама того не замечая, писала, подражая ей. «Хвичжа, поздравляю тебя», — написала она одну строчку, и сердце дрогнуло от волнения. «Хвичжа, скоро ты забудешь меня», — написала бабушка и стерла эту строку ластиком. Она решила, что ни за что не станет сообщать подруге, как закончилась ее недолгая семейная жизнь. Ей не хотелось расстраивать Хвичжу, но еще больше не хотелось вызывать сочувствие. Хвичжа не должна была узнать, насколько ничтожна ее жизнь. Бабушка сшила из самой лучшей ткани блузку и юбку и отправила в Тэгу посылку вместе с письмом.

Посадив дочь на спину, бабушка обходила весь район в поисках работы. В основном ее просили починить одежду, но иногда случались и заказы на индивидуальный пошив. Понемногу слухи о ее мастерстве разлетелись по округе, и ей приходилось спать все меньше, засиживаясь за работой допоздна. Она считала, что это и есть ее способ выжить.

Иногда клиенты интересовались, куда подевался ее муж. Бабушка отвечала честно. У него оказалась первая жена на Севере, и он решил жить с ней. «А что насчет семейного реестра?» — сразу же спрашивали люди. Она поясняла, что муж записал дочь в свой семейный реестр, и женщины тяжело вздыхали. «И все же вы удивительная, мама Мисон», — замечали клиентки, и на этом разговор заканчивался. Поначалу бабушке было тяжело говорить о случившемся, но через какое-то время она перестала ощущать хоть какие-то эмоции. Как будто речь шла не о ней и не о ее жизни, а о ком-то другом.

Встречались и те, кто открыто обвинял бабушку, считая, что мужчина не мог так просто обдурить ее. Наверняка она сама пошла замуж, прекрасно зная, что у него есть первая жена, которая прошла с ним все трудности и невзгоды. Баба сама виновата. Бабушка знала, что именно таково мнение большинства. Ведь люди всегда говорили именно так. Если муж бьет жену, значит, она сама напросилась, если ходит налево — сама виновата. В основе такого мнения лежала убежденность в том, что женщины всегда сами провоцируют мужчин на подобные действия.

К тому времени вернулся прадедушка, который отсутствовал в Хвирёне несколько месяцев, доставляя куда-то груз. Когда отец пришел к дочери с визитом, она по одному звуку его дыхания поняла, что он винит во всем ее. Бабушка, заболев, лежала в постели, а отец стоял над ней и громогласно возмущался, упрекая в том, что она не сумела удержать мужа подле себя.

— Не смогла мужика удержать — вот его и отняли у тебя, это ж надо быть такой бестолочью!

Она выслушивала обвинения отца с закрытыми глазами.

— А ну повтори это еще раз, — вдруг тихо произнесла прабабушка. Она поднялась со стула и подошла к мужу вплотную. — Если еще раз скажешь такое, для меня ты умер. Если собираешься говорить такое Ёнок, лучше пропади с моих глаз.

— Да как ты смеешь так со мной разговаривать? Да если бы не я, ты…

— Да, если бы не ты, я бы не выжила. И я была тебе благодарна. Жила же я все эти годы в твоей тени. А ты обращался со мной как с должницей. Будто я тебе задолжала на всю жизнь.

— Да как ты смеешь! Родному мужу!

— Я тебя просила бежать со мной? Просила бросить родителей и жениться на мне? Так почему ты всю жизнь затыкаешь мне рот? В чем я провинилась? Если моя вина в том, что я родилась дочерью мясника, так вини меня! Но если ты собрался срывать злость на моей Ёнок, если собрался третировать ее прямо на моих глазах, лучше бы ты оставил меня тогда в Самчхоне! Оставил бы меня, чтобы мне никогда не пришлось иметь с тобой дела!

— Я хоть за словом в карман не полезу, но зато в жизни на тебя руки не поднимал!

— И что? Гордишься этим?

Прадедушка поднял с пола книгу и замахнулся на жену. В тот момент, когда мать прикрыла голову двумя руками, защищаясь, бабушка шевельнула пересохшими губами:

— Лучше бы вы умерли, батюшка. Умерли, не попадаясь нам на глаза.

Услышав эти слова, прадедушка выронил книгу. Прабабушка молча перевела взгляд на дочь. Опухшими, словно от вздутых волдырей, глазами она уставилась на отца.

— Я не пролью ни слезинки, даже если вы умрете. Не приду на вашу могилу и вообще забуду о вашем существовании. Так что уходите, батюшка. Я хочу, чтобы вы ушли и умерли там, где мы вас больше не увидим.

В тот момент она действительно имела в виду то, что сказала. Прежде она ни разу в жизни не допускала такой мысли, уважение к отцу было для нее непреложным законом, как заповедь «не убий», но бабушка нарушила этот закон. Она сделала это не потому, что разозлилась на прадедушку, и не потому, что хотела оскорбить его. Эти слова вырвались у нее от отчаяния.

Спустя несколько месяцев прадедушку сбил автобус где-то на обочине дороги в городе Сокчо.

Свидетели говорили, что автобус ехал на большой скорости, но прадедушка словно нарочно неторопливо переходил дорогу. Водитель ударил по тормозам, но было уже поздно. Когда водитель выбежал на проезжую часть, прадедушка уже был мертв.

Похороны устроили в доме родителей в Хвирёне. Прадедушка давно потерял связь со своей семьей, выступить в качестве распорядителя траурной церемонии было некому, но старший брат дядюшки Сэби, который жил недалеко от Хвирёна, услышал печальные новости и приехал, чтобы взять на себя эту роль. «Вот поэтому в доме и должен быть мужчина…» — шептались люди, пришедшие отдать покойному последнюю дань уважения.

«Я сказала батюшке умереть — и он умер».

На похоронах бабушка стояла, уставившись в пустоту, и бесконечно прокручивала в голове эту мысль.

Бабушка замолчала и потерла глаза руками.

— Вы не виноваты, он умер не из-за ваших слов, — сказала я.

Бабушка поежилась.

— Мама тоже тогда говорила, как ты. Говорила, чтобы я и в мыслях такого не допускала. Но бывают такие моменты… Когда хочешь наказать себя. Хочешь обвинить себя во всем. В такие моменты я часто думала о случившемся. Что же я натворила? Ведь это были мои последние слова, сказанные отцу. Даже если ненавидишь человека, но последние слова… Они имеют значение.

— Он выдал вас замуж за человека, который уже был женат на другой. Мало того, он еще и обвинил вас в том, что тот вас бросил. Не кто-то другой, а ваш родной отец.

— Знаю.

— Нельзя винить человека за слова, которые вырвались у него, потому что ему было слишком больно.

— Знаю. Я все понимаю. Просто говорю, что бывает такое. Мои чувства оборачиваются против меня самой. И все же я так благодарна тебе, Чиён.

— Мне? За что?..

— За то, что слушаешь меня. Правда, спасибо тебе за то, что выслушала.

Бабушка с грустью улыбнулась.

Глядя на нее, я задумалась о таком состоянии, когда остается только закричать на человека и пожелать смерти. Так и не добившись от бывшего мужа извинений, я тоже однажды крикнула ему: «Сдохни!» До этого я уже осыпала его целым потоком ужасных ругательств, о которых раньше не могла и помыслить, но именно это слово словно обухом ударило мне по голове. Потому что он выглядел так, будто его это совершенно не задело. Слетевшее с моего языка проклятие отскочило от его гладкой непроницаемой брони и ударило по мне самой.

Это не видно человеческому глазу, но в нашем мире существует целая страна людей, которым не удалось услышать искренних извинений. Это люди, которые твердят: «Я ведь не прошу многого, я лишь хочу, чтобы передо мной извинились, чтобы признали свою вину»; жалкие люди, которые согласны даже на то, чтобы обидчики хотя бы сделали вид, что им стыдно; люди, которые оставили надежду и убедили себя, что если бы обидчик был способен на искреннее раскаяние, то он и не нанес бы им такой раны; люди, которые больше не могут спать спокойно, как раньше; люди, которым приходится слышать от окружающих: «Почему ты не можешь управлять своими эмоциями и выставляешь их напоказ?»; люди, которые сталкиваются со стеной непонимания; люди, которые внезапно ударяются в слезы во время веселой вечеринки и приводят всех в замешательство… Такими людьми населена эта страна.

Прабабушка не проронила и слезинки ни во время обряда погребения на третий день, ни когда гроб опускали в могилу и засыпали землей. В те времена традиция требовала, чтобы не только семья, но и все присутствующие напоказ рыдали по усопшему, но прабабушка поразила всех, нарушив все правила приличия. Старший брат дядюшки Сэби настоятельно просил ее как следует оплакать погибшего, с полагающимися по традиции причитаниями во весь голос, но прабабушка его не послушала.

Спустя неделю после похорон прабабушка вместе с бабушкой и мамой отправилась в церковь. Она заказала молитву за упокой души прадедушки и впервые после бегства из Кэсона посидела на мессе. Это было последнее, что она могла сделать для мужа, который истово верил в Господа. Он рассказывал ей о своих предках. О том, как их выволокли на Сэнамто связанными и казнили. Эта история была самой необычной и поразительной из всех, что прабабушке приходилось слышать.

Он говорил, что все люди равны перед Господом и никто на земле не рождается более благородным или презренным, чем другой. Благородство и презренность зависят от выбора человека и проявляются в результате поступков. Его слова были похожи на воздушные замки, такие же пустые и бессмысленные, как похлебка из голого рисового отвара. Прабабушке было одновременно смешно и приятно слушать их. Голос прадедушки долетал до нее, словно крик утки, отбившейся от своей стаи; словно звуки ливня, бьющегося о поверхность спокойного озера; словно порыв ветра в молодой листве; словно доносящийся издалека гудок паровоза. Прабабушка жила памятью о тех временах.

Вскоре после похорон прадедушки в Хвирён приехала тетушка Сэби.

В тот период она работала в одной небольшой типографии в Тэгу, и ей часто приходилось выходить на смены в выходные и праздничные дни. И все же она выкроила время, чтобы приехать в Хвирён. Прабабушка, бабушка и мама вместе отправились встречать ее на автовокзал. Стоял такой душный влажный день, что вся одежда насквозь вымокла от пота.

Тетушка Сэби вышла из автобуса, одетая в белую блузку, черные рабочие брюки и резиновые калоши. Она водрузила на голову огромный узел с вещами, завязанный розовым платком, и радостно помахала встречающим одной рукой. Прабабушка подбежала к подруге и крепко обняла ее. Тетушка Сэби обеими руками удержала узел у себя на голове. Женщины долго обнимались, стоя у входа в автовокзал, в котором смешались запахи общественного туалета, людского пота и сигарет.

— Давайте я возьму ваши вещи, — предложила бабушка, и тетушка Сэби, освободившись от ноши, наконец обняла прабабушку обеими руками.

Наблюдая за тем, как она ласково похлопывает мать по спине, бабушка думала о том, что тетушка Сэби так постарела, что выглядит как совершенно другой человек. Ее лицо избороздили глубокие морщины, а руки покрылись темными пигментными пятнами. Она сильно похудела и будто уменьшилась в росте. Как же так вышло? Бабушка не могла отвести удивленного взгляда от тетушки Сэби.

Прабабушка долго стояла, крепко сжимая старую подругу в объятиях, но затем отодвинулась и положила руку ей на плечо.

— Сэби, это ты?

— Да, это я.

— Сколько же времени прошло. Как Хвичжа?

— Все у нее хорошо. А ты, Самчхон, настрадалась со всеми этими делами.

— Нет, нет. Это ты намучилась, пока ехала в такую даль.

Прабабушка ничего не сказала насчет изменившегося облика подруги. Но бабушка успела заметить, как на лице матери мелькнуло замешательство.

— А это Мисон? Какая красавица!

Тетушка Сэби тепло улыбнулась трехлетней маме.

— Мисон, я тоже твоя бабушка. А ну-ка скажи: бабуля!

Мама спряталась за бабушкину юбку.

— Ты, должно быть, устала с дороги. Пойдем домой, Сэби.

По дороге до дома тетушка Сэби рассказала, что из окна автобуса впервые в жизни увидела море. Она ненадолго задремала, а открыв глаза, увидела много воды и поначалу даже не поняла, что это и есть море.

— Тетушка, мы сводим вас на пляж. А еще угостим тушеным осьминогом и свежей жареной камбалой. Такое можно попробовать только здесь…

— Не стоит так утруждаться, Ёнок. Твой батюшка только скончался, не время тебе обо мне думать.

— Не говорите так, тетушка, а то я обижусь.

— Хорошо, Ёнок, хорошо.

Добравшись до дома, тетушка Сэби первым делом развязала свой огромный узел. Оттуда высыпалось множество вещей. Большие круглые конфеты, сушеные ростки папоротника, молотый перец, сушеная хурма, пакетик с кедровыми орехами, пачка простых карандашей, книга «Джейн Эйр», черный резиновый мяч, десять пар носков, пара белых кроссовок, баночка питательного крема, игрушечный мягкий кролик, три бруска мыла, два шерстяных свитера, две пары зимних брюк, две пары нижнего белья, пара детских перчаток, детская стеганая куртка, японская кастрюля из нержавеющей стали… Мама восхищенно вздыхала при появлении каждой новой вещи и радостно прыгала вокруг, держа в руках своего кролика и новую куртку. Однако лицо прабабушки сделалось мрачным.

— Откуда у тебя деньги на это все?

— Просто собирала понемногу. Мы же так долго не виделись, неужто я не собрала бы по мелочам?

— Тетушка, ну это чересчур! Это же все так дорого… — сказала бабушка, вертя в руках блестящую кастрюлю.

— Ёнок, что ты мне недавно сказала? Не говорить так, а то обидишься? Так это мне впору обижаться теперь. Я ничего тебе не прислала ни на свадьбу, ни когда ребеночек родился. Хочется мне так, разве я не могу?

— И все же, тетушка…

— Ёнок, послушай меня. Просто притворись, что исполняешь мое желание, и прими подарки.

Бабушке оставалось только послушно кивнуть.

— Книгу и кролика Хвичжа купила в Сеуле.

Тетушка Сэби осторожно поделилась новостями о Хвичже. Она была немногословна, потому что не хотела хвастаться успехами дочери, тогда как семью бабушки в последнее время преследовали только разного рода несчастья. Глядя на выражение лица тетушки Сэби, бабушка поняла, что это не просто гордость за дочь. Непривычным было не только то, что Хвичже удалось поступить в университет в те времена, когда об этом нельзя было даже мечтать, но и то, что Сэби зарабатывала деньги в одиночку, чтобы позволить дочери спокойно учиться в Сеуле, — она совершила настоящий подвиг.

Бабушка старалась отбросить такие мысли, но, слушая рассказы о Хвичже, она ощущала себя жалкой. Она слишком легко отказалась от учебы, ни о чем не мечтала, пыталась прикрыть это ненужным браком, ни разу не старалась изо всех сил ни ради работы, ни ради какого-то человека. Все это заставляло бабушку испытывать стыд. И неважно, что каждый этот выбор в свое время казался ей оправданным и разумным.

Бабушка с особым усердием накрыла на стол. Потушила осьминога, купленного утром на рынке, обваляла в муке камбалу и обжарила ее до золотистой корочки. С горкой наложила в тарелку маринованное кимчи и приготовила свежий рис с ячменем. Тетушка Сэби, обливаясь пóтом, с удовольствием поглощала бабушкину еду. Она без конца хвалила ее за старания. Таким уж она была человеком. Всегда замечала чужие усилия и утешала измученные сердца. Если бабушка стирала одежду в зимний день, тетушка Сэби всегда спрашивала, не замерзли ли у нее руки, если Ёнок ходила на рынок, Сэби беспокоилась, не тяжело ли ей было нести продукты. От заботы тетушки Сэби, совсем как раньше, бабушке всё время хотелось расплакаться.

С наступлением ночи четыре женщины расстелили одеяла в большой комнате и улеглись рядом. Маленькая мама сразу заснула, но к остальным сон не шел.

— Сэби, можно у тебя кое-что спросить? — прошептала прабабушка.

— Конечно, что угодно.

— Ты хорошо питаешься?

— А то, исправно ем. Ты разве не видела, как я только что наворачивала за ужином?

Прабабушка немного помолчала, прежде чем снова сказать:

— Просто очень уж ты исхудала, вот и спрашиваю.

— Опять ты по пустякам волнуешься, Самчхон. Дом у меня на самой вершине холма, пока дойдешь — утомишься, да и хозяин типографии гоняет меня, как собаку… Сколько бы ни ела, от такой беготни только худею, потолстеешь тут разве…

— Сэби!

— Чего?

— Мне так жалко.

— Чего жалко?

— Нашего времени с тобой — оно слишком быстро летит.

Тетушка Сэби долго молчала.

— Если жалеть обо всем, только сердцу лишние страдания. Надо просто жить, радуясь тому, что есть. Ты не можешь просто порадоваться тому, что мы с тобой вместе сейчас? Разве этого недостаточно?

Прабабушка молчала.

— Я не хочу, чтобы ты страдала, жалея обо всем на свете, Самчхон.

Прабабушка ничего не возразила, но и не согласилась с этими словами.

Сфотографироваться вместе предложила тетушка Сэби. Она сказала, что хотела бы иметь снимок, на который будет смотреть, когда соскучится по любимым лицам. Прабабушка и тетушка Сэби нарядились в белые чогори и черные юбки и вместе с бабушкой и мамой направились в фотостудию.

Бабушка до сих пор помнила образ своей матери, растерянно поправляющей прическу перед зеркалом. И то, как они с тетушкой Сэби неловко сидели, глядя в камеру. «Улыбочку», — скомандовал фотограф, и обе женщины смущенно улыбнулись. «Так, а теперь еще раз!» — сказал фотограф, и тетушка Сэби положила свою ладонь на руку прабабушки. Сверкнула вспышка, и обе зажмурились, как маленькие девочки.

После фотостудии вся компания отправилась на Черепаший пляж. День стоял жаркий, но с моря доносился прохладный бриз. Тетушка Сэби рухнула на колени в песок, не в силах отвести взгляда от водной глади, а потом сняла калоши с носками, задрала юбку до колена и зашагала к воде. Большая волна накрыла ее ноги до щиколоток, и женщина пронзительно взвизгнула и расхохоталась. Она снова зашла поглубже и с радостным визгом принялась убегать от волны, совсем как ребенок. Тетушка Сэби помахала рукой прабабушке, бабушке и маме, наблюдающим за ней с берега, и еще долго игралась с морем.

«В тот день тетушка Сэби играла с морем». Воспоминания бабушки о том дне уместились в одном предложении. В том дне были и тетушка Сэби, и море, и игры. Все любимые бабушкины слова. Поэтому она до сих пор не могла забыть тот день.

Прошло много времени, прежде чем тетушка Сэби наконец выбралась из воды, на ходу отжимая насквозь вымокшую юбку. Бабушка кинула ей черный резиновый мяч. Тетушка Сэби подхватила мяч, приземлившийся у ее ног, и бросила его прабабушке. Та попятилась назад, чтобы поймать мяч, и проворно передала его бабушке. Бабушка снова сделала пас тетушке Сэби. Так, три женщины долго бегали по пляжу, увлекшись игрой с мячом. Они то и дело заливались смехом, глядя на неуклюжие движения друг друга.

В тот день море в Хвирёне было не таким, каким его знала бабушка. Это было не то море, у которого юная бабушка чувствовала себя как в клетке, тоскуя по тетушке Мёнсук, тетушке Сэби и Хвичже, и не то море, что равнодушно плескалось, когда дрожащая бабушка бежала в клинику, прижимая к себе маму, горящую от высокой температуры. В тот день бабушка хохотала и кричала во все горло, не обращая внимания ни на что вокруг.

Тетушка Сэби осталась еще на одну ночь, а на следующее утро вернулась обратно в Тэгу. Она строго-настрого наказала, чтобы прабабушка отправила фотографию по почте сразу, как только получит ее, и позвала всех их в гости к себе в Тэгу. После целого дня, проведенного на пляже, ее бледное лицо покрылось красным загаром. Она села в автобус, придерживая на голове розовый узел. На этот раз в нем лежали сушеный осьминог и мидии, сушеные водоросли и ламинария, анчоусы и минтай. Бабушка знала, что на эти подарки мать потратила деньги, которые копила годами. Прабабушка махала рукой вслед автобусу до тех пор, пока он окончательно не скрылся из виду. В тот день все расстались с улыбками на лицах.

Вернувшись домой, бабушка после недолгих сомнений взяла в руки карандаш и начала писать письмо.

Бабушка отправила письмо и вскоре получила на него ответ.

Читая это письмо, бабушка вспоминала лицо тетушки Сэби, каким видела его в последний раз. Бабушка поделилась своим беспокойством с матерью и рассказала о письме Хвичжи.

— Где это видано, чтобы больной человек ел с таким аппетитом и носился как угорелый? Я вот такого не видала.

— Но Хвичжа тоже переживает.

— Вы с Хвичжой обе не знаете Сэби. Не говорите такое, пока беду не накликали. Сэби здорова.

С этими словами прабабушка достала из шкафчика маленький бумажный конверт.

— Вот, получила фотографии. Оберни одну из них бумагой и отправь Сэби.

Снимок был размером с небольшую открытку. На черно-белом фото ладонь тетушки Сэби лежала на руке прабабушки. Бабушка отправила снимок вместе с коротким письмом. Вскоре пришел ответ. Тетушка Сэби писала, что сварила вкусный суп из водорослей, которые привезла из Хвирёна, и никак не может забыть о том дне, когда они вместе играли в мяч на пляже. Письма приходили, как обычно, с интервалами, и тетушка Сэби охотно рассказывала в них о своей жизни. О женитьбе коллеги из типографии, о прекрасной золотой листве на горе Пхальгонсан, о том, как она жарила картошку вместе с коллегой, которой сдала комнату дочери… Казалось, все в ее жизни течет по-прежнему.

Хвичжа присылала письма чаще, чем когда жила в Тэгу.

Написала она однажды и вложила в конверт фотографию с выпускного из старшей школы. На снимке Хвичжа в толстых очках с черной оправой слегка улыбалась. Бабушка спрятала фотографию в кошелек и вынимала ее каждый раз, когда думала о подруге. У самой бабушки не было подходящего снимка, который она могла бы отправить Хвичже. Вместо этого она писала ей обо всем, что с ней случилось за это время, не упуская ни малейшей детали. О предательстве мужа, о последних словах, сказанных отцу, что больше походили на проклятие… Уложив ребенка, бабушка садилась за обеденный стол, сочиняя очередное письмо, и чувствовала на сердце необъяснимую легкость. Было приятно без утайки поделиться с кем-то всем наболевшим, и тот факт, что она не виделась с собеседницей уже больше десяти лет, казался даже удобным.

Бабушка ушла домой, и, оставшись одна в больничной палате, я достала телефон и открыла фотографию прабабушки и тетушки Сэби. Лицо тетушки Сэби выглядело не таким уж старым, как описывала бабушка. Хотя из-за болезненной худобы на ее лбу и в уголках губ действительно виднелись глубокие морщины. Я встретилась взглядом с тетушкой Сэби на снимке. Ее глаза сияли. В этот момент она казалась мне более живой, чем кто-либо из живущих на свете.

Мама сказала, что приедет в Хвирён ухаживать за мной, но я ответила, что не стоит беспокоиться. Мне не хотелось добавлять ей забот, но еще сильнее я боялась оставаться с ней наедине в замкнутом пространстве. Боялась, что мы снова будем на нервах и все закончится обидами, как в прошлый раз. Так я и сказала ей. Мама сама переживала за меня и одновременно отчитывала за то, что я попала в аварию. А затем сухо бросила: «Понятно, как хочешь» — и бросила трубку. Но не прошло и часа, как от нее пришло сообщение:

Потом добавила, что папа уехал в путешествие и ничего не знает о произошедшем со мной.

Я сообщила новости Чиу. Маме я подала сокращенную версию случившегося, но подруге рассказала все как есть. Сначала она потеряла дар речи, потом разразилась ругательствами в адрес пьяного водителя. Чиу долго возмущалась, но потом успокоилась и добавила, что рада тому, что я так легко отделалась. Подруга пыталась не показывать страха, но я слышала, что ее голос слегка дрожит. На следующий день она села на междугородний автобус и приехала в больницу. Раньше я бы извинилась за то, что ей пришлось ехать в такую даль. Но сегодня я не стала говорить ничего такого. Только поблагодарила. И честно рассказала, что у меня болит. Я надеялась, что если с ней случится нечто подобное, то она тоже не будет притворяться сильной и скрывать боль.

Прошло время, и я наконец снова обрела способность передвигаться без чужой помощи. Не считая боли в шее, я чувствовала себя вполне сносно. В основном я спала как убитая: засыпала после завтрака, снова вырубалась после обеда и даже после долгого дневного сна потом крепко спала всю ночь. Я проваливалась в сон независимо от своей воли, словно кто-то выключал кнопку питания на моей спине.

После нескольких дней такого сна однажды утром я проснулась с небывалой ясностью в голове. Глядя, как за окном занимается рассвет, я думала о том, что со мной произошло. О том, что сказала мне сестра. Я знала, что это был не сон и не иллюзия, и твердо решила никогда в жизни никому об этом не рассказывать. Я знала. Знала, что я так долго ждала именно этого момента, и еще — что больше он никогда не повторится.

Потому что этого достаточно. Потому что больше мне нечего желать.

В мою последнюю ночь в больнице бабушка решила переночевать вместе со мной. Она уже заснула, лежа на койке для опекуна, когда пришло сообщение. Мама писала, что приедет утром на первом автобусе, чтобы помочь мне с выпиской. Я ответила, что справлюсь сама, но она настояла, заявив, что все равно приедет, несмотря на все мои отговорки. Как бы я ни отнекивалась, толку не было, так что я сдалась и просто ответила: «Хорошо».

Утром я сообщила бабушке, что скоро приедет мама, и та тут же собрала свои вещи и направилась к выходу. Я смотрела из окна, как бабушка выходит из главного входа, когда к нему подъехало такси. Мама вышла из машины, одетая в кардиган цвета слоновой кости и длинную юбку такого же оттенка. Увидев маму, бабушка застыла. Мама тоже замерла на месте, заметив ее. Обе стояли как вкопанные, не сводя глаз друг с друга, но потом медленно пошли навстречу. Мама что-то сказала бабушке и, кивая, выслушала ее ответную реплику.

Бабушка повернула голову и ткнула пальцем в сторону моей палаты. От стекла отражался солнечный свет, они не могли видеть, что я стою у окна. Мама с бабушкой снова вернулись к беседе. Даже издалека я видела, что выражение лица мамы смягчилось. Бабушкиного лица не было видно, но атмосфера явно была хорошей. Что же произошло между ними? Что за разлад? Если бы они встретили друг друга холодно, с напряженными лицами, я бы расстроилась, но хотя бы поняла. Однако я не понимала, как они могут так спокойно общаться, хотя до этого не виделись годами.

Наблюдая за их разговором, я подумала, что они могут подняться ко мне вместе. Но они просто поговорили, держась на определенной дистанции, и вскоре разошлись. Бабушка помахала маме рукой, а мама слегка склонила голову на прощание и не оглядываясь вошла в лобби больницы.

— Что это с твоим лицом… — испуганно выдохнула мама, глядя, как я заправляю кровать. Припухлость уже спала, но на лбу и под глазами еще оставались большие сине-фиолетовые синяки, а левый глаз до сих пор не открывался.

— Ты мне соврала? Ты же сказала, что это было просто небольшое столкновение. Это ведь неправда!

— Я не сказала, потому что знала, что ты так отреагируешь. Не о чем беспокоиться. Все уже прошло, я в порядке.

У мамы подкосились колени, и она рухнула на койку для опекуна.

— Ты точно в порядке? Насколько серьезная была авария?

— Уже прошло больше недели. Мне сделали КТ, сказали, что никаких отклонений нет.

Мама смотрела на меня исподлобья с таким лицом, будто вот-вот расплачется.

— Буду на амбулаторном лечении, и понемногу все пройдет.

Я в общих чертах рассказала маме об аварии. Она долго сидела молча, безучастно глядя в одну точку.

— Как?.. Как с тобой могло случиться такое? — спросила она упавшим голосом. Как будто я могла ответить ей на этот вопрос.

После выписки мы отправились пообедать в кафе на набережной. Мама все еще выглядела потерянной. Пообедав, мы вышли на парковку со стаканчиками растворимого кофе. Перед нами раскинулась набережная, в конце которой виднелся маяк. Я достала телефон, чтобы вызвать такси, но мама предложила, указывая на маяк:

— Давай пройдемся? Заодно и еда уляжется.

Я отрицательно помотала головой.

— Ты слишком долго лежала, пора бы и пройтись. Ну пойдем. Тут рукой подать.

— Мам, ты же сюда не развлекаться приехала.

Я снова уткнулась в телефон.

— Тебе так сложно выполнить одно мое желание? — вдруг закричала она, и все, кто был на парковке, оглянулись на нас.

Ее руки дрожали. Швырнув в урну стаканчик, в котором еще оставался кофе, она опустилась на корточки и обеими руками схватилась за голову. Подол ее длинной юбки попал в лужу на асфальте, и грязная вода мгновенно впиталась в светлую ткань.

— Женщина, отойдите! Мне нужно выехать, — сказал какой-то мужчина средних лет.

Я подняла маму и отвела к клумбе на краю парковки. Она села на бордюр и долго плакала, закрыв лицо руками. Я впервые видела, чтобы она так плакала. И чтобы проявляла такие сильные эмоции на глазах у окружающих. Мама не была настолько импульсивным человеком. Я достала из сумки салфетки, протянула ей и молча ждала, пока она успокоится.

— Пойдем прогуляемся к маяку, мам. Ты права, мне надо развеяться, да и пища уляжется.

— Не надо. Зря я заупрямилась.

— Да нет, пойдем.

Мама медленно побрела вперед, слегка опершись на меня. Но спустя несколько шагов отодвинулась и обогнала меня. Ее шаг был быстрым. Она неслась вперед, обхватив себя обеими руками. Ее короткие волосы разлетались на ветру. Морской ветер был свежим и прохладным.

Волны с силой бились о пирс, и брызги воды попадали нам на ноги. Мама стрелой пронеслась по пирсу до самого маяка и прислонилась к нему спиной.

— Тебя сфотографировать? — предложила я, но мама покачала головой, словно я ляпнула какую-то глупость.

Вокруг ее ног копошились черные жуки, похожие на тараканов. Таких часто можно увидеть в районе набережной и прибрежных скал. Я с отвращением отошла и встала поодаль, а она присела на корточки и принялась разглядывать жуков. На ее лице появилась едва заметная улыбка. Она долго сидела, наблюдая за насекомыми, прежде чем подняться и подойти ко мне.

— Это морская мокрица, — сообщила она с шутливым выражением лица.

— Мокрица?

— Ну да, насекомое, которого ты так боишься с детства.

— Они же такие мерзкие, как их не бояться?

— А мне они нравятся, — серьезно сказала мама, словно для нее это было очень важно. — Они живут в трещинах скал или вдоль берега и чистят береговую линию.

Она так оживилась, будто представляла мне близкого друга:

— В детстве я часто одна играла на пляже, и мне нравилось наблюдать, как прилежно трудятся морские мокрицы. Я даже придумала потешку: «Мокричка, мокричка! Ты ведь не делаешь ничего плохого, а люди морщатся и называют тебя мерзкой».

Мама посмотрела на меня опухшими от слез глазами. Они казались более запавшими, чем раньше. На ненакрашенном лице четко проступали родинки и пигментные пятна. На макушке виднелись седые пряди. Мамины короткие волосы разлетались на морском ветру.

Когда мы направлялись к маяку, ветер дул в спину, но на обратном пути приходилось встречать его всем телом. Ветер был прохладным, и мы шагали, крепко держа друг друга под руку.

В такси мама прислонилась головой к боковому стеклу. Казалось, она задумалась о чем-то. По стеклу струились капли слабого дождя. Ветер кружил в воздухе разномастный мусор. Одинокий черный пакет взмыл высоко в небеса.

В тот день мы легли спать рано. Задернув плотные шторы, я легла и прислушалась к звуку маминого дыхания. Похоже, она тоже не могла сразу заснуть.

— Не спится? — спросила мама.

— Просто мне нужно время, чтобы заснуть.

— А в детстве ты засыпала, не успев голову до подушки донести.

— Я часто притворялась, что сплю.

— Правда?

Я любила, когда мама садилась рядом со мной и шептала: «Моя доченька уснула, Чиён спит». Даже с закрытыми глазами я ощущала на себе мягкость ее взгляда, когда она любовалась мною, думая, что я сплю.

— В Мексике ты часто мне снилась.

— Правда?

— Угу, и мама тоже.

— Бабушка?

— Да, — ответила мама и надолго замолчала.

После паузы я произнесла:

— Бабушка мне рассказала про дедушку. Она не знала, что ты мне не рассказывала.

Мама ответила после длинной паузы:

— У тебя тоже есть право знать. Ведь ты часть этой истории.

Мама говорила, что дедушка умер вскоре после ее рождения. И эти слова не были ложью. Ведь для мамы он ни единого мгновения не был живым человеком. Роль родителя для нее всегда исполняла лишь бабушка.

Мама утверждала, что наилучшая жизнь — это когда живешь «обычно». Она была рада тому, что, выйдя замуж за папу, смогла обрести обычную семью. Раньше я не понимала маму, которая любила повторять эти слова как заведенная. Я мысленно нарисовала кружочек и написала внутри него слово «обычно». Жизнь, которая не отличается от жизни других людей; жизнь, которая ничем не выделяется; жизнь, не бросающаяся в глаза и оттого не вызывающая пересудов, не подвергающаяся критике и порицанию, не делающая тебя изгоем. Слушая мерное дыхание спящей мамы, я думала о том, что она, должно быть, действительно верила, что не должна выходить за рамки этого круга, каким бы узким и болезненным он ни был.

13

Пока я проходила амбулаторное лечение, осень понемногу вступила в свои права. А к тому моменту, как я получила приглашение на свадьбу Хечжин, моей двоюродной сестры, на улице и вовсе похолодало. Мама позвонила мне накануне свадьбы и сказала, что, если мне неудобно встречаться с родственниками, я могу не приезжать. «Они еще не знают о твоей ситуации», — добавила она.

Слово «еще» в этом предложении было лишним. Год — это не короткий срок, и за это время было много праздников и поводов для семейных встреч, на которых можно было рассказать родным обо мне. «Еще» здесь, скорее, означало: мы не планируем рассказывать об этом «никогда». Родители и не думали скрывать от меня, что им стыдно сообщать близким о моем разводе. Я решила, что если они отказываются говорить об этом, то заинтересованной стороне остается только вмешаться самой.

Свадьба проводилась в отеле с видом на озеро Чхунчжу. Это был фешенебельный комплекс, состоящий из нескольких отдельных коттеджей с бассейном. Родители жениха арендовали весь отель на двое суток и сообщили гостям, что в первый день состоится праздничный банкет, а на следующее утро — сама свадебная церемония.

Хечжин была младшей дочерью папиного младшего брата. Сразу после окончания университета она устроилась на работу в банк и там же встретила своего будущего мужа. На пригласительной открытке Хечжин в свадебном платье в русалочьем стиле сидела с огромной тиарой на голове и игриво улыбалась.

В семье Хечжин всегда было много смеха и улыбок. Я часто как завороженная наблюдала за тем, как тетя усаживает маленькую Хечжин на колени и целует в пухлые щечки. Помню, как однажды нас пригласили в гости и мои родители покраснели от растерянности, увидев, как дядя в кухонном фартуке беззаботно готовит ужин. Рядом с отцом постоянно маячила Хечжин. «Пап, папуль!» — она обращалась к нему как к другу и свободно болтала о том, как прошел ее день. Возвращаясь домой после похода к ним в гости, я мечтала о том, чтобы кто-нибудь обнял меня хотя бы на несколько секунд. Хотя тогда я еще даже не знала слова «одиночество».

Банкет проходил на открытом воздухе. Жених и невеста сидели спиной к озеру за длинным столом, а гости, расположившись за круглыми столиками, наслаждались едой и шампанским. Следуя указаниям ведущего, гости по очереди группками выходили вперед с поздравлениями и песнями. Я сидела рядом с родителями и наблюдала за происходящим.

Понемногу стало смеркаться, перед наступлением полной темноты включились круглые лампочки размером с мяч для пинг-понга, развешанные гирляндами по всей территории. Прибывший примерно к этому времени дядя подошел к нашему столу. Он натянуто улыбался, словно чувствуя себя неловко в подобной ситуации. Я всегда нервничала, когда папа и его младший брат находились рядом. Казалось, они не могут вытерпеть ни секунды в присутствии друг друга. В моем детстве эти двое часто ссорились или разговаривали на повышенных тонах. Папа считал, что двое его младших братьев смогли отучиться в университете только благодаря тому, что он принес себя в жертву, отказавшись от поступления. И это было правдой. Проблема заключалась в том, что, в отличие от самого младшего брата, который часто благодарил отца за его жертву, средний брат так не считал. Он, наоборот, относился к папе нетерпимо, поскольку был уверен, что мать выделяла и любила лишь старшего сына, а его при этом игнорировала. Враждебность дяди по отношению к отцу часто проявлялась в эмоциональной травле меня, однако папа, решительно настроенный игнорировать все нападки брата, упорно делал вид, что не замечает его издевок надо мной, мама же просто наблюдала за всем со стороны.

— Давно не виделись, Чиён. Что-то твоего мужа не видно, — обратился ко мне дядя.

— Надо было мне сообщить вам заранее. Дело в том, что мы развелись. Уже год прошел.

— Мисон, что твоя дочь говорит? Развод? Уже год прошел, а ты молчала?

Он посмотрел на маму, словно не веря своим ушам, и громко расхохотался. Мама, закусив губу, молча смотрела в тарелку.

— Я настояла, что сама расскажу вам, дядя. Развод — дело непростое. Много с чем нужно было разобраться, так что год пролетел незаметно. — Я налила в бокал шампанского и продолжила: — И еще прошу с мамой общаться повежливее — она жена вашего старшего брата.

Лицо дяди перекосилось, отец ударил кулаками по столу. Палочки для еды и вилка упали на пол.

— Что ты сейчас сказала? Опозорила родителей на весь свет — ну как, полегчало теперь? Черт возьми! Развод тебе что, повод для гордости? И вообще, ты кто такая, чтобы поучать взрослых? — пьяным голосом прогремел отец.

Пытаясь успокоить его, сбежались родственники, и он низко опустил голову. Дядя перевел взгляд с меня на отца и обратно, и его губы растянулись в ехидной усмешке. Я никогда не могла понять, как такой человек может быть писателем и преподавать литературу в университете. Испытывал ли он сочувствие к чужой боли хотя бы раз в жизни?

Я сидела на углу кровати в комнате с выключенным светом и смотрела в окно. Не разувшись и не переодевшись. Официанты уже убрали все со столов после банкета и выключили гирлянды во дворе. Все погрузилось в темноту. На улице виднелись только маленькие огоньки от домов на противоположной стороне озера. От волнения я выпила слишком много шампанского, теперь у меня болела голова и пересохло в горле. Сидя в одиночестве в темном номере, я чувствовала себя еще более пьяной, чем во время самого банкета.

Я добилась своего, рассказала родственникам о разводе при родителях, но не ощущала ни ожидаемого облегчения, ни удовлетворения. Я всего лишь хотела показать им, что не сделала ничего постыдного, но добилась только очередного подтверждения того, как сильно родители стыдятся моего развода. Этого стоило ожидать, но, увидев их поведение своими глазами, я ощутила такую боль, будто мое сердце переехали асфальтовым катком.

Когда глаза привыкли к темноте, я обвела взглядом номер. Стул, холодильник, стеклянные стаканы и одноразовые тапочки. Нужно было включить свет и помыться, но тело меня не слушалось.

В дверь постучали.

Я притворилась, что меня нет в номере. Свет был выключен, и я была уверена, что, если не отвечать, незваный гость уйдет.

Снова послышался стук.

— Чиён, это мама. Открой дверь.

Я легла поперек кровати.

— Я знаю, что ты там. Я ненадолго, открой, пожалуйста.

Раздался дверной звонок. Мне пришлось встать с кровати. Мама обладала несгибаемым упрямством. Было ясно, что она будет звонить в дверь до тех пор, пока я ее не впущу. Не успела я открыть дверь, как мама шагнула в номер, даже не глядя на меня. Она была в праздничном наряде и на каблуках — видно, в номер еще тоже не заходила.

— Ты ушла, пока я ненадолго отлучилась в туалет. А я тебя там жду. Кто же знал, что ты уйдешь в номер, ничего не сказав, — произнесла она, опустившись в кресло у окна.

«Я злюсь, потому что ты ушла не попрощавшись». Мама пришла, чтобы завуалированно передать мне это сообщение. Я легла на кровать и уставилась в потолок.

— Ты ради этого приехала? Я же сказала, что ты можешь не приезжать.

— Точнее, ты велела не приезжать. Потому что тебе неудобно.

— Я не это имела в виду. Я о твоем поведении сегодня, — перешла на шепот мама, словно боясь, что кто-то подслушает.

— А что не так с моим поведением? — в моем голосе звучал вызов. Сердце стучало все быстрее. Я была готова к ссоре и точно знала, что ни за что не пойду на попятную.

— Тебе обязательно было так разговаривать с дядей? Какая разница, как он ко мне обращается, разве можно поучать взрослых? Если уж заикнулась о разводе, так нужно вежливо выслушать, что тебе на это скажут старшие. А ты еще и голову прямо держала, нет чтобы скромно потупиться и промолчать.

— Голову и нужно держать прямо, мам. Чем я так провинилась, что должна склонять голову перед ним?

Мама сняла пиджак, положила его на стол и открыла окно. В комнату ворвался холодный ветер.

— Ты ведь не была такой раньше. Ты умела вести себя вежливо со старшими.

— Какая такая вежливость? А, это когда ты слышишь полный бред, но молча сидишь, прикусив язык? Это называется вежливостью? В таком случае невежливо себя ведет как раз папина семейка. Очнись, мам! Какая разница, как он к тебе обращается? А ты сама не в курсе? Как дядя относился к тебе все эти годы? И тебе все равно?

— Следи за языком.

— Тебе стоило сказать это не мне, а своим свекрови и деверю.

Мама усмехнулась в темноте.

— Ты изменилась с тех пор, как переехала в Хвирён. Не знаю, какое влияние на тебя оказывает твоя бабушка, но ты стала обращаться со мной, словно я тебе враг.

— Неправда.

Боль в висках усилилась, и при каждом слове в голове начинало звенеть.

— Нельзя бороться со всеми по любому поводу, Чиён. Ты просто выбьешься из сил. Это житейская мудрость.

— Но я всегда избегала и уклонялась, мам. И посмотри, что из этого вышло. Я сама не знаю, что я чувствую. Слезы текут, но в груди так пусто, что я ничего не чувствую.

— Не понимаю, о чем ты. Избегать — значит защищать себя.

— Если тебя бьют, подставь другую щеку? Это называется защищать себя?

— Если будешь бороться, тебя ударят и два, и три раза, и все равно ты не сможешь победить. Так не лучше ли просто получить один удар и закончить на этом?

— Откуда ты знаешь, смогу я победить или нет?

Мама ничего не ответила.

— Веди себя хорошо, следи за языком, не плачь, не возражай, не злись, не спорь. Я столько раз это слышала, что теперь чувствую себя виноватой, если просто злюсь или грущу. Мои эмоции не находят выхода, и я бросаю их себе в душу, как ненужные отходы. Я не могу вовремя выплеснуть их, и моя душа становится мусоркой. Она грязная, вонючая и доверху набита хламом, от которого я не могу избавиться! Я больше не хочу так жить… Я тоже человек. У меня тоже есть чувства.

Слезы покатились из уголков глаз по вискам. Я тихо всхлипнула. «Вот как. Понимаю. Оказывается, тебе тоже больно…» Ждала ли я, что мама произнесет эти простые слова, посочувствует мне?

— Ты, похоже, слишком много выпила. Поспи, увидимся завтра.

Послышался шорох надеваемого пиджака. Ну разумеется, мама не стала бы оставаться со мной, пока я страдаю или грущу. Ни на одно мгновение. Я ощутила знакомый порыв гнева. Я села на кровати и уставилась на маму, мысленно выбирая, какими жестокими словами уколоть ее побольнее.

— Я терпеть не могла, когда ты приезжала в Хвирён. Просто ненавидела.

Это была полнейшая ложь.

— Могла бы просто сказать мне не приезжать.

Подлые намерения толкнули меня еще дальше.

— Не знаю, наверное, мне просто было жаль тебя.

Глазами, привыкшими к темноте, я видела мамино лицо за мгновение до того, как оно исказилось от боли.

— Ты же спрашивала, почему я выбрала именно Хвирён? Сказать честно? Потому что ты бы никогда не поехала туда. Вот почему.

Мама провела рукой по лицу и спросила, глядя мне прямо в глаза:

— Чего ты от меня хочешь?

— Чтобы ты заплакала, накричала на меня или разозлилась. Если есть что сказать, скажи прямо. Я устала быть мишенью твоих завуалированных нападок.

— Не понимаю, о чем ты.

— Нет, мам, все ты понимаешь.

Она встала и посмотрела на меня сверху вниз.

— Можно ведь просто оставить все как есть? — устало сказала она и развернулась, чтобы уйти.

Но я знала, какие слова заставят ее остановиться.

— А знаешь что, мам? Это ведь ты сделала так, словно моей сестры вообще не существовало на свете.

Мама застыла на месте.

— Ты никогда не говоришь о Чонён. Даже имя ее ни разу не произносила. Как будто ее и не было никогда… Считаешь, это нормально?

Все еще держась за дверную ручку, мама опустилась на корточки и заплакала. Я наблюдала за ней без капли жалости, упиваясь своей жестокостью. Было ли это чувство свободы от того, что запретные слова наконец вырвались наружу? Или радость от точно нанесенного удара мести? Однако оно продлилось не больше мгновения. Придя в себя, я тут же испугалась: сможет ли она простить меня после этого? Не решаясь подойти, я просто наблюдала за ней со стороны. После долгих рыданий мама успокоилась, вытерла лицо и вышла из моего номера. Дверь за ней захлопнулась сама.

В тот год, когда я пошла в школу, мама устроилась оператором в справочную службу. Когда я возвращалась домой после уроков, там никого не было, и я занимала себя всевозможными играми в ожидании ее. А если становилось совсем уж невмоготу, я поднимала телефонную трубку и набирала номер справочной.

«Информационно-справочная служба, слушаю. Чей номер вам нужен?»

Я изо всех сил прислушивалась к голосу оператора. Надеясь, что, если продолжу звонить, когда-нибудь мне ответит моя мама.

«Чей номер вам нужен?»

Я так ни разу и не попала на маму.

«Агентство недвижимости „Кымдонсон“».

Я говорила любое название, которое придет в голову, и слушала ответ оператора. Я набирала номер справочной службы только в те моменты, когда совсем не могла вынести одиночества. А вдруг мама возьмет трубку? Мне казалось, что все мои мечты исполнятся, если я услышу ее голос хотя бы на одну секунду. Я представляла себе детей, которые звонят в справочную с таким же чувством. Детей, которые набирают номер, зная, что им не ответят. И, воображая их, на несколько минут я переставала чувствовать себя бесконечно одинокой.

«Информационно-справочная служба, слушаю. Чей номер вам нужен?»

«Мам, это я, Чиён!»

В детстве чувство одиночества струилось по моему телу, как электричество, и любой, кто прикоснулся бы ко мне, заразился бы им от меня. Я думала, что, возможно, в этом и кроется причина того, почему мама больше не обнимает меня, не трогает и избегает моих прикосновений. Такие фантазии помогали мне грустить чуть меньше.

Маленькой мне приходилось сдерживать себя, чтобы не прикасаться к маме, и вместо этого я кружила вокруг нее, как неприкаянный щенок, и наблюдала за ней издалека. Когда мама дремала, сидя на диване, я осторожно подкрадывалась и вдыхала запах ее тепла. Я до слез скучала по ней, даже когда она находилась так близко, что я могла дотянуться до нее. Единственный момент за день, когда мама прикасалась ко мне, — это когда она заплетала мне волосы. Я просыпалась спозаранку, хватала расческу и ждала, пока встанет мама. Она и понятия не имела, с каким мучительным нетерпением я ждала этих моментов.

Я до сих пор не могу забыть этого.

На следующее утро началась свадебная церемония. Мама сидела в ханбоке, который покупала на мою свадьбу, за одним столом со мной. Временами она как ни в чем не бывало бросала мне фразы вроде: «А маленькие свадьбы тоже неплохи» или «Хорошо, что погода не подвела». Я отвечала: «И то верно», «Действительно». Мама опять притворялась, что ничего не понимает. Как обычно, делала вид, что ничего не произошло. Иногда я даже задавалась вопросом: а не страдает ли она избирательной амнезией? Всякий раз, когда случалось что-то неприятное, она просто замалчивала это и убеждала себя, что ничего не произошло. И я тоже следовала этой линии. Всегда молчать и делать вид, будто ничего не случилось.

После окончания церемонии я вышла на парковку, когда мама вдруг догнала меня.

— Еще раз заговоришь со мной в подобном тоне, и я тоже терпеть не стану, — прошипела она, дрожа от ярости.

Что-то незнакомое в мамином облике заставило меня дрогнуть, но с языка сорвалось совсем другое.

— Если ты притворяешься, что ее не было, это не значит, что так и есть. У меня тоже есть право говорить о ней, — тихо пробормотала я, не осмеливаясь повысить голос.

— Это все уже в прошлом. Она не оживет и не вернется к нам просто от твоих слов, — ответила мама, избегая моего взгляда.

— Мам!

Я шагнула к ней, но она попятилась назад.

— Что ты там говорила? Твой дядя презирает меня? Как бы не так, если кто меня и презирает больше всех, так это ты, а не кто-то другой! Ты всегда обесценивала мою жизнь! — мама почти перешла на крик.

Люди на противоположной стороне парковки наблюдали за нами и перешептывались. Мама поправила прическу и ринулась прочь широкими шагами. Полы темно-синего ханбока развевались на ветру, открывая белую нижнюю юбку. Я спокойно наблюдала за ней до тех пор, пока она не скрылась за зданием.

Мама осуждала женщин, которые ругались с мужьями или детьми в общественных местах, женщин, которые всхлипывали и лили слезы в автобусах, женщин, которые громко кричали в телефон посреди улицы, называя их бесстыжими. Она считала, что такое пошлое невежественное поведение подрывает их собственную ценность. Но сегодня она явила мне именно тот облик, которого старательно избегала всю свою жизнь. Хотя упреки больно вонзались мне в сердце, благодаря ее беззастенчивой вспышке гнева я вдруг почувствовала странное освобождение.

После свадьбы мама ни разу не позвонила мне. Время от времени я невольно вспоминала все, что сказала ей тогда. О застарелой боли, которая всплыла в тот вечер в темном номере. Тогда я была уверена, что придумала это просто из вредности, чтобы побольнее ранить ее. Однако со временем осознала, что обвинения, которые я кинула ей в лицо, чтобы обидеть, на самом деле не были стопроцентной ложью. Ведь я действительно уехала в Хвирён в какой-то степени для того, чтобы отдалиться от мамы, причинившей мне боль после развода. Слова о том, что она специально делала вид, будто сестры вовсе не существовало в этом мире, тоже были частью моего подсознания. Хотя я не могла признаться даже себе самой в этом и потому не могла осознать и прожить эту утрату до конца.

Мама сказала, что я презираю ее. Поначалу я была уверена, что это бред, но после долгих размышлений пришла к тому, что в моем отношении к ней всегда присутствовала некая доля презрения. Может, это потому, что подсознательно я понимала, что такое поведение — самый эффективный способ атаковать ее? Или таким образом хотела заставить маму хоть немного воспринять меня всерьез? А может, я хотела любым способом добиться хоть какой-то реакции от мамы, которая всегда оставалась неприступной, как бы я ни жаждала, ни плакала, ни молила и ни упрекала ее? Я несколько раз писала и стирала сообщения, но в итоге так ничего и не отправила. С одной стороны, я не могла подобрать слов, чтобы попросить у нее прощения, но с другой — не могла избавиться от страха, что она просто не захочет меня прощать.

Я подолгу не виделась с бабушкой за исключением тех случаев, когда мы случайно сталкивались у баков для сортировки мусора. У меня было много работы в лаборатории, но и бабушка не отставала, будучи все время занятой на поденной работе во фруктовом саду и на фермах. При виде того, как она каждый день садится в грузовик на рассвете и возвращается домой только поздно вечером, меня так и подмывало сказать ей, чтобы она прекратила работать и отдохнула. В тот день, когда мы в очередной раз столкнулись перед мусорными баками, бабушка с загоревшим дотемна лицом заявила, что сейчас должна принимать как можно больше заказов, поскольку зимой работы не будет. Она также похвасталась, что никогда не пропускает звонков от хозяев ферм и фруктовых садов, которые ценят ее за сноровку несмотря на то, что она уже не так ловка, как семидесятилетняя молодежь. Слушая ее радостный щебет, я задумалась, есть ли у нее нормальная страховка и хоть какие-то сбережения. Мне казалось, что работа на ферме — слишком тяжелый труд для человека, который в следующем году будет отмечать восьмидесятилетний юбилей.

Так наступила поздняя осень. Я уезжала на работу и возвращалась домой в темноте, холодный ветер временами пробирал до дрожи. Примерно в тот период появилась вакансия в лаборатории в Тэджоне. Работа там была моей давней мечтой. Некоторое время я была очень занята подготовкой документов. Только после того, как отправила резюме в лабораторию, я смогла наконец найти время, чтобы навестить бабушку.

Я достала из холодильника персики, местами размякшие от долгого хранения, и простерилизовала в кипятке стеклянную банку. Положив фрукты в кастрюлю и засыпав их сахаром, я поставила их на медленный огонь и сварила персиковое варенье. Сложив в бумажный пакет купленный в булочной белый хлеб и взбитые сливки, я заварила кофе из дрип-пакетов, налила его в термос и отправилась в гости к бабушке. Мне хотелось угостить ее чем-нибудь вкусным в благодарность за заботу, которую она проявила, пока я лежала в больнице.

Вскоре после выписки я попыталась дать бабушке конверт с деньгами, чем поставила нас обеих в неловкую ситуацию. При виде конверта на ее лице на мгновение мелькнула обида, но она тут же взяла себя в руки. Натянув на лицо беспечную улыбку, бабушка заявила, что у нее много денег, и велела убрать конверт. Лучше бы она просто продолжала смотреть на меня с обидой. Потому что мой поступок явно обидел ее настолько же сильно, насколько она пыталась это скрыть. Той осенью я часто вспоминала бабушкино лицо, помрачневшее на одно мгновение, а затем снова озарившееся улыбкой как ни в чем не бывало.

— Это варенье из персиков, которыми вы меня угостили.

Я намазала кусочек хлеба вареньем и взбитыми сливками и протянула бабушке. Затем налила в кружку кофе из термоса и поставила на стол. Она откусила кусочек хлеба и запила его глотком кофе.

— У тебя шея болит, а ты стояла и варила варенье?

— Уже почти не болит. А варить варенье интересно.

— С черным кофе хорошо сочетается. Вообще-то я не люблю кофе без сахара, но вместе со сладким, оказывается, вкусно. А ты чего просто смотришь? Давай тоже налетай.

Я послушно откусила кусочек хлеба. Уже было начало второго, а это был мой первый прием пищи. Глоток горячего кофе согрел меня изнутри.

— Я помню, как вы угощали меня консервированными персиками, когда я приезжала в Хвирён в детстве. Вы клали персики в глубокую миску и мелко крошили лед. Получалось не сладко и очень вкусно.

Бабушка хотела было что-то сказать, но внезапно передумала и молча отпила кофе. А затем снова посмотрела на меня.

— Я очень берегла те персики. И угощала ими любимых людей, когда они приезжали в гости.

— Мама обожает персики. Она рассказывала, что постоянно ела их, когда была беременна мной.

— Мисон приезжала пожить в Хвирён, когда носила тебя. Вместе с Чонён. Помню, как мы все вместе сидели и ели персики.

Бабушка впервые произнесла имя моей сестры. До этого она только мимоходом называла ее «твоя сестра». Я уже давно не слышала, чтобы кто-то произносил имя Чонён вслух. За балконом виднелся кусочек моря. Оно сверкало, как белая целлофановая пленка, отражая солнечные лучи.

В январе 1963 года пришла телеграмма из Тэгу. Отправителем значилась Хвичжа.

Бабушка тоже засобиралась ехать, но мать остановила ее. Сказала, что ехать на автобусе с маленьким ребенком — дело нелегкое, да и к тому же ей нужно закончить в срок большой заказ на пошив костюмов. Бабушка понимала, что мать права, но упрямилась как маленькая.

— Я же говорила вам, что тетушка Сэби выглядит больной! А вы хоть попытались выслушать меня тогда, матушка? Все в порядке, с Сэби все в порядке… Вот что вы мне твердили. Почему вы всегда так себе ведете, матушка? Почему не слушаете, что я вам говорю?

Прабабушка, торопливо собиравшая вещи, остановилась и холодно посмотрела на дочь.

— Думаешь, я не знала? Моя Сэби до смерти ненавидит, когда люди беспокоятся о ней и жалеют ее. Такая уж она есть. Если Сэби захотела дожить сколько ей осталось по-своему, что я могла сделать, скажи на милость?.. Если она хотела, чтобы я притворялась, что ничего не происходит, как бы тяжело мне ни было… Я так и сделала.

Прабабушка вытерла слезы и продолжила собирать вещи.

Да, матушка не могла не знать. Если даже я это заметила, матушка уж точно все знала. Бабушка молча наблюдала за тем, как мать берет вещи и встает.

— Бабуль, ты куда? — спросила проснувшаяся вдруг мама.

— Мне надо ненадолго съездить повидать подругу.

— А ты там будешь ночевать?

— Да, буду.

— Одну ночь?

— Нет, десять ночей.

Услышав этот ответ, мама ударилась в слезы, а прабабушка молча открыла дверь и вышла из дома.

Тетушка Сэби еще оставалась в слабом сознании. Она лежала на одеяле и слегка подмигивала, когда прабабушка пыталась заговорить с ней.

Взгляд тетушки Сэби проникал в ее тело, проходил сквозь сердце и достигал того самого укромного места, что люди зовут душой. Там маленькая прабабушка, которой не было еще и пяти лет, сидела и держала в кулачке нагревшийся на солнце камешек и шептала ему: «Дружок, мой дружочек!» Она отчаянно мечтала получить хотя бы частичку тепла, но ужасно боялась людей. Прабабушка сидела, сжавшись в комочек, в уголке двора и смотрела на свою тень.

По глазам подруги прабабушка поняла, что тем человеком, которого она так отчаянно звала в детстве, еще не зная его, была именно тетушка Сэби. «Ты слышала мой голос. Ты ела еду, приготовленную мной, и нахваливала ее. Ты называла меня Самчхон. Сэби, ты звала меня своей Самчхон».

— Сэби.

Тетушка Сэби моргнула.

— Это я, Самчхон.

Прабабушке показалось, что на лице подруги на мгновение мелькнула слабая улыбка. Вскоре тетушка Сэби закрыла глаза и заснула.

Комнату Хвичжи снимала коллега тетушки Сэби из типографии, женщина по имени Кёнсун. Именно она заметила, что состояние тетушки Сэби резко ухудшилось, вызвала врача и отправила телеграмму Хвичже. Кёнсун выглядела на двадцать с небольшим, у нее была короткая стрижка, одета она была в вельветовые брюки и собственноручно связанный черный свитер. Она сидела нахохлившись в уголке двора и курила сигарету.

— Врач не знает, что это за болезнь, — какое уж тут лечение! Я думаю, дело может быть в ранней менопаузе. Матушка Хвичжи говорила, что месячные у нее перестали приходить лет после тридцати, это ведь странно? — сказала Кёнсун, исподлобья глядя на прабабушку.

Та слышала об этом впервые в жизни.

— И давно она так лежит?..

— Когда я отбивала телеграмму, она еще могла сама ходить в туалет. А с тех пор, как Хвичжа приехала, и того не может… Сама велела ни в коем случае не сообщать дочери, а как та приехала, страшно обрадовалась. Я понимаю, что она не хотела, чтобы Хвичжа видела ее больной, но ведь девочке это как нож в самое сердце…

— А где она сейчас?

— Пошла на рынок еды купить.

Женщины долго сидели в тишине, съежившись от холода и глядя в разные стороны.

— Ох, я же забыла представиться. Я мать Ёнок.

— Знаю. Матушка Хвичжи много о вас рассказывала.

Кёнсун посмотрела на прабабушку красными от усталости глазами. Вскоре открылась калитка и во двор вошла Хвичжа. Ее щеки раскраснелись от мороза, а глаза выглядели опухшими.

— Тетушка, сколько же времени прошло! — голос Хвичжи сел от долгих рыданий.

— Хвичжа!

— Вы, должно быть, утомились с дороги. Не стойте на морозе, пойдемте скорее в тепло.

— Хорошо, хорошо.

Прабабушка, Хвичжа и Кёнсун зашли в дом и, накрывшись одним одеялом, принялись наблюдать за тетушкой Сэби.

— Она уже второй день ничего не ест, — прошептала Хвичжа.

Хотя в печи горел огонь, сквозь щели в глиняных стенах задувал сквозняк, и нос щипало от холода.

— Если честно, я обижена на всех. И на матушку, и на вас, тетушка, и на тебя, Кёнсун. Если бы хоть кто-нибудь из вас сказал мне правду, я ведь могла приехать раньше и повидаться с ней. Могла бы поговорить с матушкой, пока она еще была в сознании.

— Говори тише. Ты ее разбудишь, — укорила Хвичжу Кёнсун.

— А я и хочу, чтобы матушка услышала. Как она могла так со мной поступить? Она ведь всегда твердила мне, что нельзя обманывать, так как она могла обмануть меня? Если бы я знала, что так выйдет, не поехала бы ни в какой Сеул! Зачем мне учиться в университете, если ему и не место было в моей судьбе? Чтобы хорошо устроиться в одиночку? Она бросает меня одну-одинешеньку на целом свете! И как я должна жить дальше?

— Хвичжа, тише-тише. — Прабабушка погладила девушку по голове.

— Что мне теперь делать?..

— Хвичжа, твоя мать все слышит, — тихо утешала ее Кёнсун.

— Сэби понимает все, что у тебя на душе. Ты говори дальше, Хвичжа. Говори все, что хочешь сказать ей. Сэби бы не хотела, чтобы ты держала это в себе. Так что можешь говорить все как есть, — наставляла прабабушка.

— Матушка, неужели вы пришли пешком из самого Сэби, держа меня за руку, в разгар войны, чтобы вот так просто все закончить? Вы так настрадались, чтобы отправить меня в Сеул, а теперь решили сдаться? Матушка, ну кто так поступает? Неужели вы думали, что я похвалю вас, если вы будете терпеть и скрывать все от меня? Нет, матушка, нет! Нисколечко я вас не хвалю! — выкрикнула Хвичжа и уронила голову.

Она была права. Если Сэби умрет, Хвичжа останется одна-одинешенька на всем белом свете. Прабабушка не знала, как утешить девушку, и просто молча смотрела в стену перед собой. По щекам без конца катились слезы.

Прабабушка, Хвичжа и Кёнсун решили спать по очереди. Пока двое спали в маленькой комнатке, одна присматривала за тетушкой Сэби в ее спальне. Когда Кёнсун уходила на работу, прабабушка и Хвичжа сменяли друг друга. Состояние тетушки Сэби становилось хуже день ото дня. Она больше не реагировала на звуки и дышала так тихо, что приходилось прислушиваться, чтобы понять, дышит ли она вовсе.

Это была четвертая ночь, которую прабабушка проводила в Тэгу. Она легла рядом с Сэби. Придвинувшись так близко, что их носы почти касались друг друга, прабабушка обняла подругу. Сквозь ее тонкую кожу прощупывались острые, как металлические звенья, позвонки. Прабабушка прикоснулась пальцами к лицу подруги. Ее щеки на ощупь казались прохладными и гладкими, как шелк. Тетушка Сэби задрала подбородок и слегка приоткрыла рот. Прабабушка поднесла руку к ее носу. Пальцев коснулось теплое слабое дыхание, как у ребенка. «Ты не можешь просто порадоваться тому, что мы с тобой вместе сейчас? Разве этого недостаточно?» Прабабушке казалось, что она как наяву слышит ласковый голос тетушки Сэби, как в ту ночь, когда они вместе лежали в доме Самчхон в Хвирёне.

— Хорошо, Сэби. Я сделаю по-твоему, не переживай, — прошептала прабабушка, глядя в лицо тетушки Сэби.

Ставни застучали на ветру.

— Сэби… Твоя подруга Самчхон всю жизнь только и думала о том, как бы выжить, как бы не умереть. Как зверь, как насекомое, копошащееся в грязи… Я всю жизнь только и делала, что старалась выжить. Да я ведь матушку свою бросила, спасая свою шкуру… — Прабабушка замолчала, прислушиваясь к дыханию тетушки Сэби. — Когда я убежала в Кэсон, оставив матушку… Когда в тот холодный день позволила тебе одной пойти в Тэгу… Я твердила себе, что ничего не поделать, что так надо, но сердцем понимала: так нельзя.

Из дома напротив послышались радостные мужские голоса, но вскоре гомон отдалился и стих.

— Сэби… Мне кажется, после смерти мне не увидеть тебя снова. Хоть и говорят, что все слеплены из одного теста, но слишком уж мы с тобой разные… Когда я умру, не встретить мне ни тебя, ни мою матушку. Потому что мы попадем в разные миры. Ни за что не пустят меня туда, где будешь ты, Сэби. Так что здесь наши пути расходятся. Это конец…

Прабабушка двумя руками погладила лицо подруги.

— Моя Сэби, отправляйся туда, где тебе больше не придется страдать ни от холода, ни от голода, где тебе не будет тяжело, не о чем будет больше волноваться, где ты встретишь тех, по кому ты так тосковала.

Вскоре тело тетушки Сэби затрясло мелкой дрожью, и она начала задыхаться. Кёнсун ушла на ночную смену, а Хвичжа спала в соседней комнате. Прабабушка сходила и разбудила ее. Тело тетушки Сэби менялось на глазах. Постепенно ее грудь перестала вздыматься, остановилась дрожь. Тетушка Сэби испустила последний вздох. Прабабушка и Хвичжа упали на нее, сотрясаясь в рыданиях. На часах было пять часов утра.