Святой Франциск Ассизский

РАСПЯТИЕ

У дороги из Спелло, за городом, была церквушка, построенная в честь Святого Дамиана — безыскусная, с облупившейся краской и продольными трещинами на стенах. Священник, живший при ней, был так же стар, беден и одинок, как и его церковь. Однажды он сидел на церковном дворе, погруженный в раздумья и вдруг увидел, что по склону горы спускается молодой всадник — приблизившись к церкви, он выпрыгнул из седла, привязал лошадь к оливковому дереву, вошел в храм и оставался там до наступления ночи. Потом он приезжал каждый день.

«Что это опять взбрело в голову сыну Пьетро Бернардоне?» — думал добрый старик.

После того, как Франциск поцеловал прокаженного, в душе его возросла любовь к Богу, и он избрал церковь Сан Дамиано — в этих печальных стенах, с облупившейся штукатуркой, у пустовавших алтарей он чувствовал себя наедине с Богом. Покой и глубокая тишина окружали его в тени серых, как уныние, олив; позади возвышался Субазио, труднодоступный, как путь к покаянию; впереди было небо, бескрайнее, как мечта, а вдали — россыпь гор, лазурных и неуловимых, как святость, Франциск созерцал это и мысленно устремлялся к Богу, а затем становился на колени перед византийским распятием, моля Всевышнего о том, чтобы Он научил его, что делать, ибо любовь без дел ничего не стоит, словно золото без пробы. У Христа на распятии были глубоко запавшие глаза, худощавое тело и раны, алые, как вино. Он не был красив, и вначале Франциск смотрел на него с болью в сердце, но потом вера открыла ему глаза.

Он увидел Господа своего Иисуса, ради него распятого, и убедился в том, что вбившаяся в сознание идея может сделать человека способным на подвиг.

«Бог любит тебя, любит именно тебя и к тебе стремится».

И как любит! Ведь Он, Распятый, умер за него. Даже отец не мог бы так любить — для этого надо было бы изменить его силой любви, а в то время люди уже начали забывать о Боге и жили так, словно не верили в распятие.

В пустынной церквушке трепещущее сердце полнилось пылкой мольбой: «О, Господи, чего Ты хочешь от меня?»

Наконец, голос ответил: «Франциск, ты не видишь? Дом Мой рушится. Иди почини его». Он узнал этот голос. Несомнено, с ним говорил Распятый, а восстановить Он велел эту церквушку, которая вот-вот должна была рухнуть. От него, Франциска требовались деньги и труд. Он ответил: «Господи, охотно починю». И от обещаний перейдя к действию, вышел из церкви, и высыпал все из мешка в руки изумленного священника, и попросил его, чтобы перед распятием постоянно горела лампада, а потом отправился в город, чтобы добыть денег.

С того дня он больше не страдал из-за себя самого. Он страдал из-за Христа. Лишь одно мучение казалось ему достойным — ради Него, лишь одно желание было — умереть, как и Он, на кресте; и нередко, идя по дороге, он содрогался от рыданий. «Что с тобой? Тебе плохо?» — спрашивали его. «Нет, я плачу по Господу нашему, оттого не стыдно мне плакать у всех на глазах».

Изумленные неожиданным доводом, прохожие плакали вместе с ним.

ОТЕЦ И СЫН

Чтобы восстановить церковь, требовались деньги. Франциск, пользуясь опытом торговца, решил сделать для Бога то, что делал раньше ради выгоды — он взял со склада три локтя пурпурной ткани, вскочил в седло и поскакал на рынок в Фолиньо, где и продал все, даже лошадь. Вернувшись в Сан Дамиано, он радостно протянул старому священнику сумку, набитую деньгами.

— Возьмите. Это на восстановление церкви. Давайте держаться вместе, работать начнем немедленно.

Но добрый старик лишь покачал головой. Серьезно ли это? Он возразил:

— Мессер Пьетро, ваш батюшка — человек вспыльчивый. Я не хочу ссориться с ним из-за вас. Эти деньги принадлежат ему, я их не трону.

— И я тоже! — воскликнул Франциск и забросил сумку на подоконник. В тот день он не вернулся домой и остался со стариком.

Пьетро Бернардоне, узнав о новой выходке сына, разъярился. Ладно бы тратился на развлечения! Ладно бы пускался в безрассудства, свойственные юности, но эта разрушенная церквушка, отшельническая жизнь — такую глупость честный торговец простить не мог. Хорошо же он пристроил доброго коня, прекрасную ткань! Франциск не желал возвращаться домой, и как-то раз, вооружившись дубиной и прихватив с собою друзей и родственников, отец его отправился в Сан Дамиано. Но поискав там и сям, он не нашел Франциска, а увидел лишь старика-священника, который вернул ему сумку, так и пролежавшую все время у окошка, и посоветовал идти восвояси. Пьетро ругался и бранился, но ему пришлось вернуться со своими близкими в Ассизи, хорошо хоть деньги вернули. А что до сына, он рано или поздно попадет в его руки, если не хочет умереть с голоду.

Отец и сын больше не понимали друг друга: один шел по мирскому пути, другой — по Божьему. Но мать, бедная мать, понимала сына, и тайно отправляла в Сан Дамиано слуг с посылками и весточками. Пусть уж старый священник получше укроет ее любимца! Франциск провел месяц в слезах и молитвах, он жил в пещере, но потом такая жалкая жизнь возмутила его: «Что же ты боишься, рыцарь Христов?»

Враг на этот раз не был изгнан, он пребывал не в людях, которые угрожали ему, но в его сердце, куда закрался страх перед насмешками и побоями.

«Вперед, вперед, во имя Христа! Не вооружен ли ты оружием Господа твоего?» Однажды он выбежал из пещеры и помчался в Ассизи, думая: «В первой же битве я пойму, стою ли я чего-нибудь. Если я должен проявить храбрость, лучше умереть, как верный долгу рыцарь, чем жить, как низкий трус».

Впервые показался он в Ассизи после того, как в нем произошла перемена, о которой говорил весь город. Он ушел, с товаром в мешке, а возвращался босой, в пыли, длинноволосый, отощавший, с покрасневшими глазами и спутанной бородой.

— Безмозглый! Сумасшедший! И он еще собирался в Апулию, побеждать баронов! — заверещали мальчишки, лишь только он появился. — Поглядите на мессера Франциска, он с ума спятил!

От самых ворот его сопровождали крики, свистки, грязь и гнилые яблоки. Но рыцарь Христов шел сквозь галдящую толпу словно глухонемой, благодаря Бога, ибо оружием его стали Его терпение и смирение. Когда Пьетро Бернардоне узнал, что причина шума — его сын, его Франциск, цвет юношей и король пиров, которым еще вчера он гордился, а сегодня тот покрыл его позором, он потерял самообладание, бросился в толпу — она расступилась, предвкушая, как столкнутся отец с сыном — схватил Франциска. Осыпая тумаками, он втащил его в дом и запер в каморке, потолок которой был столь низок, что там можно было только сидеть, или стоять на коленях.

Пьетро не был отпетым злодеем, но сердце его оставалось в кошельке с деньгами, в сердце же обитали самолюбие и тщеславие. Поэтому его и взбесило, что из-за сына и над ним, и над домом его смеются — для самолюбивого мужлана нет ничего страшнее бесчестья. Но то, что приводило в ярость отца, подчеркивало стойкость сына, он ведь тоже хотел выделиться и тоже боялся выставить себя в дурном свете. В этой борьбе Франциск победил самую уязвимую часть своего «я», и он уже не страшился прослыть сумасшедшим, испытал свое мужество и теперь ему нечего было страшиться, даже смерти.

МАТЬ

Немало дней просидел он на хлебе и воде, осыпаемый побоями и упреками, в кладовой для угля, под лестницей, пока, наконец, отец не отлучился из дому по делам. Тогда на него обрушилась новая напасть — любящее сердце. Противник не нападал на него, но ласкал, не гневался, но умолял. Франциск с ранних лет понял, как сильно хрупкая женщина страдала от грубости мужа — ведь у него было столь же пылкое и нежное сердце, как у его матери — и оттого ему было труднее сопротивляться ей, чем отцу. Но борьба оказалась недолгой, и закончилась тем, что никак не могло произойти между отцом и сыном: мать и сын примирились друг с другом. Мать мечтала о том, чтобы сын ее сделался господином в заморской стране, как бывало со многими крестоносцами из Суассона. Она мечтала, что к сыну ее придет слава Рамбаута ди Векерас, что у него будет самая прекрасная невеста на свете. Что ж, теперь она могла успокоиться — Франциск объяснил ей, что эти мечты сбудутся. Он станет принцем в царстве Христа, трубадуром при дворе Всевышнего, и самым счастливым на свете женихом госпожи его, Бедности. Пика поняла: если она любит его, она должна быть ему матерью в духе, как она была матерью по плоти. Потрясенная до глубины души, она высвободила сына, позволила ему взять денег, чтобы отстроить церковь Сан Дамиано, и отпустила его на путь долга.

Когда Франциск вышел за порог, она скорбно вернулась в дом. Она не сомневалась, что сын больше не войдет в него. Зато вернется Пьетро и обнаружит, что пленник сбежал, и обрушит на жену град проклятий и побоев. Мадонна Пика была ко всему готова и молчала, полагая, что этим поможет Франциску выполнить его чудесный замысел. «Мой Франциск, — мысленно произнося эти слова, она почувствовала, как сжалось ее сердце; именно это испытывает мать, когда сын уходит из дому, избрав для себя жену или новую жизнь: — Нет, он больше не мой».

Он больше не принадлежал ей, не принадлежал и миру, он принадлежал только Богу. Мадонне Пике оставалось только одно — угасать в молчании. Такова участь едва ли не всех женщин, которых Провидение призвало разделить судьбу великих людей.

ЕПИСКОП ГВИДО

Выместив гнев на жене, Пьетро решил законным путем лишить сына наследства. Он заявил на Франциска городским консулам и официально потребовал, чтобы тот возместил деньги, которые унес из дома, посягнув на отцовское добро. Пьетро Бернардоне был одним из старейшин коммуны, и сделал для нее много добрых дел. Увидив, как силен его гнев, консулы призвали Франциска, который работал и молился в Сан Дамиано, но Франциск ответил гонцу: «Благодаря Господу Богу я теперь свободен, а консулам ничем более не обязан, ибо служу лишь Всевышнему». Другими словами, он заявил, что, посвятив себя вере, больше не зависит от гражданского законодательства.

Консулы опасались Пьетро но не смогли заполучить Франциска, да и знали, что к нему уже расположены горожане. «Видите ли, — сказали они, — раз он начал служить Богу, он не может подчиняться нам». Тогда Пьетро обратился с жалобой к епископу Ассизи.

По счастью, епископ Гвидо хорошо знал Франциска и даже исповедовал его, когда в его жизни стали происходить чудесные изменения. Франциск всегда повиновался лишь Божьему голосу, но чувствовал, что ступает на неизведанный путь и потому желал подтверждения своего вдохновения церковным авторитетом. Благодаря своему сану епископ Гвидо умел отыскать родник святости там, где обычно видели росток безумия; к тому же ему нравился необыкновенный юноша, и хотя он смягчал всегда и во всем дух борьбы, на сей раз он приветствовал попытку восстать против всех на защиту своего идеала. Поэтому жалоба отца никак не могла воодушевить его, но он ее принял, чтобы разрешить разногласие, которое взбудоражило весь город, и призвал Франциска предстать перед судом.

— К монсиньору епископу я пойду, — сказал Франциск посланнику, — ибо он отец и повелитель душ.

Гвидо принял его с искренней радостью и решил защищать. Епископ бывал раздражителен, но в нем сочеталось то, что сочетается в Церкви — здравый смысл и сверхъестественная вера.

БРАКОСОЧЕТАНИЕ С ГОСПОЖЕЙ БЕДНОСТЬЮ

Было апрельское утро 1207 года. Зал аудиенций заполнили любопытные жители Ассизи. Перед величественным Гвидо, облаченным в лиловые одежды, предстал Пьетро Бернардоне со свитой друзей и двадцатипятилетний, дерзкий, одинокий Франциск. Отец повторил свое обвинение, но сын и виду не подал, что будет защищаться, и тогда взял слово епископ. «Франциск, — сказал он, — твой отец тобою обеспокоен. Если ты хочешь служить Богу, верни отцу деньги, которые ты взял у него, и тогда гнев его смягчится». По залу пробежал шепот: «Епископ оправдал падрона Пьетро!»

Лицо у Пьетро просветлело; а епископ продолжал: «Может быть, твой отец добыл эти деньги нечестным путем или грехами, и Господь не хочет, чтобы они пошли на восстановление Его храма». Пьетро изменился в лице, а епископ продолжал: «Сын мой, имей веру в Господа, будь мужествен и бесстрашен, ибо Господь тебе помощник, и с избытком предоставит тебе все необходимое для восстановления церкви».

«Монсиньор, — в радости воскликнул Франциск, — не только деньги, но и платье я ему охотно верну!»

С присущей ему порывистостью он скрылся в соседней комнате, через минуту появился обнаженный, с одной лишь повязкой вокруг бедер, и сложил между отцом и епископом одежду, а поверх нее — горсть монет. Затем, обернувшись к изумленной публике, он торжественно объявил:

— Слушайте, слушайте и внемлите! До сего дня я называл отцом Пьетро Бернардоне, но я дал обет служить Богу, и возвращаю ему деньги, о которых он так тревожился, а также и всю одежду, которую от него получил, и обретаю право сказать: «Отче наш — Сущий на небесах», ибо не отец мне Пьетро Бернардоне!

Торговец ожидал чего угодно, только не такой выходки. Он схватил все в охапку и в гневе выбежал вон под шутки публики, возмущенной тем, что он не оставил сыну и рубашки. Епископ же распахнул руки, обнял дрожащего юношу, укрыл его своей мантией, благоговея перед тайной Божьей, и все ощутили тайну в этом чудесном действии, которое навсегда прервало связь между Франциском и мирской жизнью. В словах его были и вызов негодования, брошенный отцу земному, и всплеск любви к Отцу небесному, Которому он отдал себя. Платье и деньги принадлежали отцу, ему он их и вернул, тело же и душа принадлежали Богу. Нагим Всевышний послал его в этот мир, нагим возвращался к Нему Франциск, словно рождался вторично. В первый раз он был рожден, сам того не желая, в соответствии с веленьем природы. Теперь же он родился сознательно, благодатью Божьей, ибо только так можно родиться духом. Епископ Гвидо ощущал, но не сознавал того, что способно прояснить лишь время, — что сама Церковь приняла в объятия заново рожденного, признавая в нем своего сына.

А Франциск в облачении Адама обезумел от радости. Он радовался не столько своему вторичному рождению — в этом он еще не отдавал себе отчета — сколько тому, что наконец ощутил себя бедным, как Христос. Теперь он вполне законно, перед Богом и перед людьми, и с одобрения и Церкви и народа, отрывался от своей семьи, дабы обручиться с Нищетой, и обнажив себя так, что между душой его и Богом осталась лишь пелена плоти, он стал нагим, как Распятый. Не доставало лишь пяти ран, но будут и они.

ГЛАШАТАЙ ВЕЛИКОГО ЦАРЯ

Франциску нужна была одежда. Огородник епископа, простодушный добряк, отдал Франциску свой плащ, тот набросил его на плечи, но прежде нарисовал на нем крест, для несведущих означавший, что он принадлежит Богу, и удалился прочь, в горы. В жизни его началась величайшая пора, когда любой человек раздражает, ибо нужно остаться наедине со своей любовью, наедине с Нищетой. Франциск пел деревьям, ветру, облакам и звездам на языке своей матери, который еще оставался для него языком любви.

Однажды из-за кустов выглянули два разбойника. «Ты кто?» — спросили они, надеясь ограбить оборванца. — «Глашатай великого Царя, — громко ответил Франциск, — а что вам нужно?» — Грабители расхохотались: «Хорош глашатай! И оружие каково! Ну что ж, полежи, вестник Божий». Они накинулись на него, побили и столкнули в ров, где оставалось много снега. Люди почти всегда поступают так с Божьим посланником; но Франциск, стряхнув с себя снег, продолжал свой путь, напевая веселее прежнего, — ведь он был истинным глашатаем Божьим. В словах этих крылась тайна. Кого называл Франциск Царем? Что он провозглашал?

Но одним лишь воздухом и песнями сыт не будешь. Франциск шел и шел через горы и вдруг почувствовал реальное зло нищеты, страшный голод. Наконец он пришел в бенедиктинский монастырь и попросил у монахов немного хлеба и изношенную рясу в обмен на услужение. Монахи приняли его за странника, дали ему рубашку и послали на кухню, помощником повара — но и там он страдал от голода, да так сильно, что мечтал хотя бы о чашечке бульона.

Монахи и разбойники обращались с ним одинаково плохо, и ликуя от своей неимоверной любви, Франциск понял, что это и есть настоящие объятия нищеты, истинные знаки того, что он избранник Божий. Он не мог больше жить в монастыре, и отправился в Губбио, там был у него друг, который подарил ему отшельническую одежду. Некоторое время он провел в Губбио, преданно ухаживая за прокаженными. Но голос Распятия из Сан Дамиано взывал к нему: «Франциск, почини Мой дом, он рушится».

Хорошо не слышать ассизских сплетен, но еще лучше повиноваться Всевышнему, лишив себя радостной и одинокой жизни в Нищете. И он вернулся в Сан Дамиано.

КАМНИ

За время первого путешествия с госпожей Бедностью Франциск почувствовал разницу между обычным постом и нищенским голодом; он понял, как отличаются друг от друга добро, которое делаешь сам, и добро, которое совершаешь чужими силами. Чтобы восстановить Сан Дамиано нужны были камни, известь, инструменты, каменщики, словом — деньги, свои же деньги он презрел. Кто смог бы помочь ему? Вот и первые последствия нищенской жизни в нищете — надо работать не для себя, но для добра, отдавая все и предав себя в руки провидения.

Однажды утром жители Ассизи увидели, что Франциск, словно менестрель, поет на площади — не песни о великих людях Франции и Британии, но гимны Всевышнему. И не случайно преобразование народной песни в духовную пошло именно от Франциска, который в свое время воспевал мирские радости. Окончив пение, он, как истинный менестрель, обошел людей, прося подать на восстановление церквушки: «Кто подаст мне камень, получит вознаграждение, кто подаст два — будет вознагражден вдвойне, кто подаст три — еще больше будет вознагражден».

Быть может, именно тогда по площади проходили две девушки в сопровождении пожилой дамы, и меньшая сказала: «Дадим и мы ему камень». У старшей из-под расшитого жемчугом чепца выбились кудри, и она не ответив, положила несколько монет возле горстки камней.

— И мы тоже получим большое вознаграждение? — спросила младшая.

И тогда Франциск с воодушевлением воскликнул:

— Придите мне на помощь, восстановим Сан Дамиано — будущий монастырь для женщин. Молвой об их жизни прославятся Церковь и Отец наш небесный.

— Что он говорит этот человек?

— Не обращай внимания, мадонна Клара, он сумасшедший.

Но девушки, как завороженные, смотрели на сумасшедшего, не ведая, что именно они станут самыми драгоценными камнями этого храма.

МИСКА

По вечерам Франциск спускался в Сан Дамиано под тяжестью груза слишком большого для него. На небе зажигались звезды, на изгородях — светлячки, в долинах дрожали дальние огоньки селений, вершины гор постепенно таяли в темноте, а новый поэт пел дивную песню, радуясь, что исполнил свой труд. Когда Франциску хватало материала, он целый день клал стену, а ночью молился. Ремесло это было для него не внове — он обучился ему, когда строил ассизскую крепостную стену. Правда, теперь он относился к работе по-иному, она была послушанием, и он подражал труженику Христу. Смиренно создавая своими руками простые, нужные вещи, он узнал мудрость и покой; чтобы постигнуть землю, нужно проникнуть в ее недра.

В каждом камне Франциск оставлял частицу сердца, и каждый камень его сердце преобразовывал. Покинув то, что зовется миром, хотя это лишь малая часть мира, он возвращался к людям ради того, что созидает сообщества — ради труда, освященного верой.

Он разгружал камни, бил по ним молотом, молился и постился, а священник Сан Дамиано отказывал себе во всем — опасаясь за здоровье Франциска, он припасал для него яйца, молоко и другую провизию. Добрый старик заменял ему мать, но Франциск, ощутив это, сказал себе: «Так нельзя! Найдется ли позже священник, который отнесется к тебе столь сердечно? Та ли это жизнь в нищете, которую ты избрал? То, что бедняку приходится делать из нужды, ты должен делать ради любви к Христу, ибо Он беднее тебя».

Думая так, он взял однажды миску и сделал то, чего никогда еще не делал в Ассизи — пошел от одной двери к другой, прося милостыню. Городские кумушки выглядывали из окон, слишком хорошо зная, в какой роскоши он жил прежде; кто дал ему поварешку супа, кто — немного соуса, кто — сливал из кастрюли помои. Одна женщина протянула ему кусочек мяса и засомневалась, бросать ли его в месиво. Франциск ответил ей: «Бросайте. Господь вознаградит Вас».

Когда он сидел на ступенях церкви с миской на коленях и ел, на глаза его вдруг навернулись слезы, желудок пронзила боль. В прежние времена он не съел бы эту бурду, его затошнило бы от одного ее вида. Но внутренний голос сказал: «Рыцарь Христов, ты не держишь слова?» Он вспомнил, что дали пить Распятому, зажмурился и съел все. Что ж, не так уж плохо! Голод, раскаяние, победа над собой придали зверскому пойлу привкус радости. И Франциск возблагодарил Бога за то, что Он обратил в сладкое горечь, которую он проглотил из любви к Нему.

Пьетро Бернардоне, узнав о новом подвиге сыне, не мог этого снести: «Хоть бы подальше унес свой позор, да и наш заодно! А то сидит в Ассизи, да измывается над нами, мерзавец!» Он злился, его терзало унижение — до чего же дошел его сын, подражая Распятому! И всякий раз, встречаясь с Франциском, осыпал его проклятиями: «Будь проклят тот день, когда ты родился!»

Сердце Франциска сжималось от боли, когда он слышал эти слова, ведь в нем текла кровь человеческая, но ему приходилось прятаться от отца, ибо он свято верил в Отца Небесного и думал лишь о Нем одном, а потому отрекся от отца земного.

Чтобы воплотить отречение в действие, он заключил соглашение с одним нищим. «Когда ты услышишь, — сказал он, — что отец мой меня проклинает, благослови меня и перекрести вместо него».

Теперь Франциск мог отвечать падрону Пьетро в полном спокойствии: «Видишь, Бог послал мне отца, который услышал твои проклятия и благословляет меня!» Этот урок пошел на пользу Пьетро Бернардоне, забывшему о том, что сыновья — не собственность родителей, ибо предназначены для участи, которую готовит им Провидение.

МАСЛО

Франциск хотел, чтобы в его церкви всегда горели лампады, но недоставало масла. Однажды он отправился в город, чтобы раздобыть масла там, и, проходя мимо одного дома, услыхал, что оттуда доносятся голоса его прежних друзей, собравшихся на обычную для них вечеринку. Что же, униженно предстать перед ними, протянуть руку тем, кто знал его ранее, а ныне считает безумцем? Франциск живо представил себе те шутки, которые ему предстояло услышать, и отшатнулся. Он, не испугавшийся, когда его забрасывали камнями на площади, повернул назад, убоявшись за обретенный покой души. Но внутренний голос спросил его: «Ты боишься?» И тогда, словно убегая от себя самого, он вернулся в дом, где шла оживленная игра, и признался былым друзьям, что стыдился попросить у них милостыню. По-французски, на благородном языке своей матери, попросил он масла для церковных светильников.

Словно пророк явился в веселой компании; но пророк обвиняет и грозит, Франциск же обвинял и унижал себя одного, и это разило сердца сильнее проклятия. Прервав игру и беседу, все слушали бедного чудака, который вчера был их вожаком, сверкал великолепием, а теперь встал выше их в мудрости своей и отваге. Когда он ушел, бывшие друзья толковали о нем, и никто не смеялся. Некоторые бросили игру, а один сказал: «Он разумнее нас».

ПОРЦИУНКОЛА

С помощью нескольких крестьян и батраков Франциск починил церковь Сан Дамиано, и решил восстановить еще одну сельскую церквушку, построенную в честь апостола Петра, а затем и еще одну, затерянную в лесах, которыми поросла горная долина. Она была особенно дорога ему, ибо построили ее в честь Божьей Матери и Матери человечества, называлась она Санта Мария дельи Анджели, и, хотя была заброшена, принадлежала в то время бенедиктинскому монастырю, расположенному на склоне Субазио. Церковь эта была очень мала, надел земли вокруг нее — тоже невелик, и люди прозвали ее Порциункола[8].

Как-то февральским утром Франциск позвал старого священника, и тот спустился из Сан Дамиано и отслужил в Порциунколе мессу. Глубоко задумавшись Франциск прислуживал ему, моля Господа наставить его на путь истинный.

Какой храм восстанавливать ему теперь, когда отстроена Санта Мария дельи Анджели? Был ли этот труд великим подвигом, к которому призвал его Господь во сне? Всю ли жизнь ему заниматься этим? О, Господи ответь же!

Ответ ему дало Евангелие 24 февраля 1209 года, в день святого Матфия. Священник произносил вполголоса священные слова, и они становились будто алмазы в сердце того, кто внимал им: «…Приблизилось Царствие Небесное. Даром получили, даром давайте. Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха. Ибо трудящийся достоин пропитания. В какой бы город или селение ни вошли вы, наведывайтесь, кто в нем достоин, и там оставайтесь, пока не выйдете»[9].

Франциск просто запрыгал от радости. Иисус Христос ясно говорил с тем, кто желал следовать Ему. Итак, вот его предназначение — проповедовать Царствие и ходить с этим из одного селения в другое, из одного города в другой. Но какую жизнь вести ему? Еще более тяжкую, чем та, которую он вел, обручившись с госпожой Бедностью? Тогда он одевался, как отшельник, носил кожаный пояс, сандалии, сумку и посох. Нет, это слишком богато! Лишь только закончилась месса, он, не доверяя себе, попросил священника растолковать ему Евангелие того дня, и тот подтвердил: да, Иисус хотел, чтобы верные ему проповедовали в нищете.

Одним порывом, словно ручей, нашедший правильное русло, он скинул с себя сандалии, выбросил посох, оставив себе лишь поношенную рубаху, да плащ с капюшоном, какие носят умбрские крестьяне, подпоясался веревкой и, окрыленный Евангельской мыслью, стал проповедовать покаяние.

В жизни его Порциункола ознаменовала третий призыв Божий, после Сполето и Сан Дамиано. После первого призыва Франциск удалился от мира, после второго — обратился к труду, после третьего — к проповеди. Это не было бы возможно без двух первых, ибо Евангелие не проникает в сердце человека, не изучившего его, и невозможно быть святым в миру, сперва не удалившись от мира. Франциску уже не придется строить дома из камня, теперь он будет строить в душе человеческой, открывать не храмы, а религиозные Ордена, восстанавливать не церкви, а Церковь Божию. Но для того, чтобы достигнуть вершины, необходимо начать путь так, как начал он — в уединенном раскаянии и тяжком труде.

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ГОСПОЖА МОЯ БЕДНОСТЬ!

Третий призыв означал, что многое Франциск должен познать глубже, многое — начать сначала. Глубже познать он должен был нищету, и начать заново жизнь, теперь уже жизнь проповедника. Совместить это нелегко, ибо одинокая жизнь в нищете вполне возможна, а вот мирская жизнь, в которой все подчинено деньгам и удовольствиям, едва ли может сочетаться с нищетой, это показалось бы людям безумием. Но для того, чтобы обратить людей в свою веру, необходимо жить среди них и действовать на них большею силой, чем все деньги на земле — любовью. Кто поверил бы ему, если бы он жил, как все?

Итак, он лишил себя имущества, отказавшись даже от подушки — однажды ему подарили подушку, и ему пришлось выбросить ее, чтобы спать как и раньше, на камнях, ибо ему казалось, что в подушке кроется соблазн, а всякий соблазн — от лукавого. Он добывал себе пропитание трудом, если ему не удавалось заработать, просил милостыню, а если и тут слышал отказ или бранные слова, то радовался. Презрение людей предназначалось ему, грешному человеку, и лишь одному Богу — слава. Из своего словаря он исключил притяжательные местоимения. Однажды кто-то сказал ему: «Я приду в твою келью», и Франциск удивился: «В мою? У меня ничего нет».

Он говорил, что обручился с Бедностью, и стал ей преданным, ревнивым мужем. Он любил нищих и говорил, что они носят одежду Христа, но и завидовал им, ибо ему казалось, что состязание в бедности он проигрывает — не мог он вытерпеть, если кто-то был бедней него. Плащи, которые ему дарили, ненадолго задерживались на его плечах — он раздаривал их первым встречным нищим, взамен получая возможность окоченеть от холода; если же у него не было плаща, он отвязывал капюшон, отрывал кусок ткани от рясы или снимал рубаху, а когда у него ничего не оставалось, он просил богатых подать бедным, говоря с присущей ему учтивостью: «Прошу вас, не ждите, что вам вернут подарки».

Одаривая бедняков, он был любезен и не только не ждал, что получит вознаграждение, но даже чувствовал некоторую вину, подобно человеку, уплачивающему долг или возмещающему недостачу. Однажды в Риети он через друга послал одной нищенке свой плащ и двенадцать хлебцев, сопроводив посылку таким сообщением: «Бедняк, которому ты отдала свой плащ, благодарит тебя за услугу и возвращает твое тебе».

Нищая подумала, что над ней смеются и решила прогнать посланника, но, увидев, что дело серьезное, приняла неожиданный дар и скрылась, опасаясь новой выходки.

Однажды Франциск шел из Риети в Сиену, чтобы вылечить глаза, и на дороге встретил трех девушек, похожих друг на друга лицом и одеждой. Склонив перед ним головы, они смиренно и кротко сказали: «Добро пожаловать, госпожа наша Бедность!»

Франциск возрадовался, словно рыцарь, который услышал, что его приветствуют именем его дамы, и попросил сопровождавшего его врача подать странницам милостыню. Они продолжали свой путь, но, сделав несколько шагов, обернулись; трех загадочных девушек не было, они увидели лишь белую дорогу и изгороди по сторонам. Кем же были эти странницы? Быть может, это три добродетели, которые всегда жили в сердце Франциска — Нищета, Чистота и Набожность? Из них троих он служил лишь своей избраннице, и потому у всех троих был ее облик.

ЧЕМ МИЛА ЖЕНА

Однажды святой Франциск вместе с собратом своим, Массео, долго странствовал и, проповедуя в апостольском духе Евангелие, зашел в небольшой городок. Оба были утомлены и голодны, а наступил час обеда, и братья решили разойтись, чтобы по разным улицам ходить от одной двери к другой просить милостыню. Франциск был хрупким и неказистым, он просил застенчиво, и чтобы почувствовать к нему расположение, нужно было смотреть ему прямо в глаза; а брат Массео был статен и красив, и столь красноречив, что слова его проникали в сердце.

Братья встретились за городскими воротами, чтобы поесть вместе — рядом протекал чистый ручей, на берегу лежал огромный гладкий камень, и каждый выложил на него то, что ему удалось выпросить: Франциск — горсть засохшей еды и несколько заплесневелых краюшек, а брат Массео — ломти свежего хлеба, ибо люди дают больше не тому, кто того заслуживает, но тому, кто умеет выставить себя и понравиться. «Смотри-ка, — словно бы говорил брат Массео, — смотри, каков я!»

Франциск искренне радовался тому, что товарищ превзошел его. «О, брат Массео, мы недостойны столь великого сокровища, — все повторял он, — не достойны великого сокровища». Слово «сокровище» не пришлось по душе доброму брату Массео, и он возразил: «Дражайший отец мой, как можно называть сокровищем то, в чем видится одна лишь бедность? Ведь здесь нет ни скатерти, ни ножа, ни разделочных досок, ни тарелок, нет ни дома, ни стола, ни слуги, ни прислужницы». — «Да, именно это я и называю сокровищем, — отвечал Франциск, — ведь ничто не приготовлено здесь руками человека, лишь Провидение позаботилось о нас. Мы выпросили стол — из чудесного камня, пьем мы из чистого источника. Попросим же у Бога, чтобы Он научил нас всем сердцем любить сокровища святой Нищеты, великой его прислужницы».

Брат Массео, наделенный мирским разумом, называл сокровищем то, что приобретают за деньги, и в глубине души тосковал о богато накрытых столах и дорогих обедах. Франциск же был поэтом, и видел красоту в камне, источнике и хлебе, в обеде, который подали им милосердие и смирение, на чистом воздухе, под небом Божьим. Святой понимал, что у богатых в услужении люди, а бедным подает Бог, оберегая их, посылая простые, нужные вещи, доставляя радость тем, кто никогда не бывает сыт.

Они пошли дальше, и Франциск предложил брату Массео идти в Рим: «Пойдем к апостолам, Петру и Павлу, помолимся им, чтобы они помогли нам постичь бесценное сокровище святейшей Нищеты, ибо она заслоняет земные, преходящие радости, и потому царит надо всем. Именно эта добродетель устраняет всякое препятствие, которое может стать перед душой человеческой на ее пути к Вечному Богу, это она сопровождала Христа и на Голгофе, она уготовила Ему грубый крест, ржавые обломанные гвозди, питье из желчи, гробницу, плащаницу и благовония, принесенные милосердными людьми».

Так пришли они в Рим и вошли в собор св. Петра. Франциск пошел молиться в один угол, а брат Массео — в другой. Святые апостолы Петр и Павел, слышавшие в раю моления о любой милости, только не о бедности, не замедлили явиться единственному молящему об этом и сказали ему: «Господь наш, Иисус Христос послал нас сообщить тебе, что молитва твоя услышана и Он дарует тебе и твоим последователям сокровище святейшей Нищеты. Кроме того, Он велел нам сказать тебе, что всякий, кто впредь последует твоему примеру в стремлении своем к этому совершенству, обретет вечное блаженство».

С КАЖДЫМ ДНЕМ ОН ЛЮБИЛ ВСЕ БОЛЬШЕ

Позже у Франциска появился знаменитый покровитель, кардинал Уголино, епископ Остии, почтенный старец, в будущем избранный папой. Он любил Франциска, помогал ему советом, защищал, ибо был человек практичный, а Франциск — святой, да еще и поэт — практичным не был. Кардинал Уголино по мере возможности звал Франциска к себе и сажал его за стол, рядом с собой. Но для обрученного с Нищетой кардинальская трапеза была слишком роскошной.

Однажды, как раз в час обеда, Франциск отправился просить милостыню, и вошел в зал, когда кардинал, духовные лица и знать уже сидели за столом. Святой вынул посеревшие куски хлеба, которые он выпросил, и кардиналу стало не по себе — оттого ли, что тот пошел просить милостыню в то время, когда он ждал его у себя, или оттого, что Франциск выложил все это на стол — но он смолчал под взглядом гостей.

Поев немного, Франциск поднялся и именем Божьим поделил оставшийся хлеб между рыцарями, капелланами, прелатами, а те принимали его с радостью и благоговением, сняв капюшон или берет, словно перед невиданной святыней. В поступке Божьего человека, раздававшего богатым хлеб бедняков, было то, что в мирской жизни называют иронией, но для их души это было и предостережением, и благословением.

Увидив, как знатные гости в раскаянии едят этот хлеб, или бережно откладывают его, словно реликвию, кардинал возрадовался, но затем, удалившись с Франциском в свои покои, не смог удержаться и сказал: «Почему, добрейший мой брат, ты пришел с милостыней в мой дом, ведь это дом твоих братьев?»

Тогда святой объяснил ему, что он удостоен величайшей чести — прославлять Господа, который возлюбил Нищету, разделив между богатыми хлеб, полученный им в знак братской любви, и показав своим собственным примером, как хорошо просить и подавать Христа ради. Потом он искренне признался: «Сам я предпочитаю бедный стол богатому, уставленному таким множеством блюд, что сосчитать невозможно».

Кардинал Уголино понял, что святые пренебрегают приличиями, ибо взгляд их на все это выше обыденного, и за их кажущейся странностью скрывается глубокая мудрость, которую поймут разумные, справедливые люди. И потому, раскрыв руки для объятия, он сказал Франциску: «Сын мой, делай так, как ты считаешь нужным, ибо сам Бог с тобой и ты с Ним».